Фантастика : Социальная фантастика : Кадар : Игорь Саенко

на главную страницу  Контакты  ФоРуМ  Случайная книга


страницы книги:
 0  1  2  3

вы читаете книгу

Часть 1

Сначала было желание. Нет, не желание. Скорее, аксиома. Этакая абсолютная уверенность, будто он – некая призрачная субстанция, не определённая ни в пространстве, ни во времени, что-то вроде лёгкой дымки, медленно тающей над ровной гладью озера под жаркими лучами полуденного солнца, хотя, конечно, ни озера, ни солнца рядом с ним и в помине не было.

То, что в возникновении этой уверенности было повинно только его сознание (и ничто более), казалось ему несомненным, так как все внешние раздражители: звуки, свет, запахи и пр. – напрочь отсутствовали. Он был погружён во что-то не имевшее названия, не то во мрак, не то в пустоту, а может, и в то, и другое одновременно. Он был полностью изолирован от всего внешнего, его ничто не тревожило. Ни личной истории, ни имени у него тоже не было. Он словно бы рождался, рождался из небытия, и всё, что у него могло быть, это только неопределённое туманное будущее, которое…

Потом…

Потом счастливому равновесию наступил конец.

Разрывая зарождавшееся сознание, возникла мысль.

"Почему-то я о себе думаю – он".

Мысль эта не существовала сама по себе. Она явно на чём-то базировалась, на чём-то достаточно мощном, что тоже хотело жить и иметь будущее, причём собственное, отличное от того, что устраивала себе дымка. Это тоже было сознание, но совсем иного типа. Медитации ему были чужды, оно стремилось к активному действию. И в его глубинах зародился первый вопрос.

Кто я?

Я уже понял, что моё сознание раздвоилось, а вопрос "кто я?" должен был восстановить его цельность. Он был словно дверь, которую стоит только открыть, как в меня сразу же хлынет нужная информация. Информация, необходимая для самоидентификации.

Кто же я?

Волевой импульс, возникший в глубинах моего второго "я", с силой ударил дверь, и она распахнулась.

И…

И первое, что я ощутил, была боль. Чудовищная тяжесть расплавленного свинца давила на голову от лба до самого затылка. Воздух (если это был воздух) с трудом и хрипом протискивался сквозь забитый нос в то, что когда-то называлось лёгкими, а теперь больше походило на чёрные, полные слизи мешки. Тело (если это можно было назвать телом) держало на себе, казалось, десятки тонн зловонной воды.

О, Небо!

Вместе с болью пришло и осознавание, что я человек и что зовут меня Корд.

Именно – Корд.

И это хорошо. Теперь, главное, не терять достигнутых позиций. Пусть полученная информация поможет мне стать активным.

Итак, где я?

Я исторг из себя ещё один волевой импульс и с трудом разлепил набухшие веки. Воды не было, расплавленного свинца – тоже. Был полумрак, был тяжёлый влажный воздух и была низкая крона мохнатого дерева. Его ветки, словно длинные, причудливо изогнутые щупальца, сплетались в тугой тёмно-зелёный комок, совершенно непроницаемый для моего взора. Несколько щупалец свисали из него, почти касаясь моего лица. На одном из них я увидел дрожащую розовую каплю, готовую вот-вот сорваться. И она в какой-то момент сорвалась-таки, упав мне на щёку. Я даже не вздрогнул. Инстинкт (а может, глубоко запрятанное знание) подсказал: капля не опасна.

Всё это воспринималось мной как внешние раздражители визуального толка. Но были и другие. К примеру, непрерывный шелест, слагавшийся из звуков каплющей то там, то здесь воды, далёкий свист ветра, невнятные, едва уловимые шорохи – не то вздохи, не то стоны, одуряющие запахи, частое импульсивное биение плоскости, на которой я находился, и многое, многое другое, вплетавшееся в ткань удивительного бытия, что меня сейчас окружало.

Потом я попробовал шевельнуть глазными яблоками, и они подчинились. Я увидел множество деревьев, окружавших меня. Их фиолетовые бутылкообразные стволы обступали меня со всех сторон, а их кроны, смыкаясь в единую непроницаемую для света крышу, занимали едва ли не всё воздушное пространство.

Кругом – дурман ядовито-приторных испарений, духота, жара и ни на секунду не прекращающееся движение, движение зелёных щупалец, растущей чуть ли не на глазах травы, пульсирующих почвы и стволов окружающих деревьев.

И ещё раз духота.

И ещё раз жара.

И ещё трижды дурман ядовито-приторных испарений, от которых сознание не то отключалось, не то переходило в иную форму существования.

Я словно бы находился внутри огромного существа, как бы в чреве гигантского левиафана, жаждущего пожрать меня со всеми потрохами.

Но я уже знал, что это – не левиафан.

Это – лес.

Да, лес. Самое, какое только можно представить, неподходящее для человека место. Даже если его зовут Корд.

Но как же меня сюда занесло?

Что со мной?

Я снова попытался прислушаться к себе. И был потрясён. Непривычная слабость в теле и тяжесть в голове почти парализовали меня. Двигаться, действовать не хотелось совсем. Хотелось снова закрыть глаза, отключиться, вернуться в прежнее блаженное состояние – не то небытия, не то некоей нарождающейся личности. И пусть оно всё…

А что, собственно, всё?

Я ведь так и не выяснил, почему я здесь?

И если не сделаю этого сейчас, то уже не сделаю никогда. Ещё час-другой, и я перестану существовать как личность, стану частью леса.

Нет, в лесе нельзя, ни в коем случае нельзя быть пассивным, здесь можно быть только активным, деятельным, только это помогает остаться самим собой.

Но смогу ли я сейчас?

Не упустил ли я момент, после которого уже нет возврата?

Накатил страх – тяжёлой, но спасительной волной. Судорожно забилось сердце. Тело, всего минуту назад казавшееся ни на что не годным, вдруг сжалось в плотный упругий комок. Я стиснул зубы и попробовал приподнять голову. Это мне не удалось. Затылок словно бы приклеился к почве, не желая отрываться. Тогда я стиснул зубы ещё сильнее и попробовал сесть. С этим у меня получилось лучше. Я сел. При этом от затылка до самой поясницы прокатилась волна мелких, но чрезвычайно болезненных уколов. Словно бы покрытый смолой валик прокатили по моей спине, вырывая всю кожную растительность. В голове у меня помутилось, к горлу прихлынула тошнота, темнота, налившаяся в глаза, скрыла окружающие деревья. Чуть ли не до безумия захотелось лечь обратно на землю, смежить веки и… будь что будет… пусть оно всё… надоело… спать… спать…

Не-ет!!!

О, Небо! Неужели… Неужели это я кричал? Неужели это мой голос? Этот хрип, этот стон.

Да, пожалуй, это мой голос.

Пожалуй, я жив.

И моя личность, пожалуй, ещё не торопится стать частью какого-то там леса.

Постепенно слабость прошла. Деревья выступили из мрака. Я огляделся. Обе мои ладони упирались в почву. Я осторожно потянул их на себя, но что-то их держало. Они не сдвинулись даже на миллиметр, словно приклеенные. Тогда, догадываясь, что будет больно, я рванул их что было силы, сначала одну, потом другую. Обе ладони пронзила острая боль. Словно тысячи иголок вонзились вдруг в них. Обе они были покрыты кровью, а на тех местах, где они только что лежали, торчала щетина белых извивающихся ростков. То же самое было и позади. Там, где минутой раньше лежали голова и спина, была такая же щетина белых извивающихся ростков. Какое счастье, что я проснулся именно сейчас, а не часом позже, когда трава вросла бы в меня столь глубоко, что подняться я бы уже не смог. Тогда уже ничто бы меня не спасло.

Я продолжил осмотр тела.

Я посмотрел на ноги. С левой всё вроде было в полном порядке, я ощутил её до самых кончиков пальцев и даже подвигал ею слегка, а вот с правой… Ярко-красный, в синюю и зелёную крапинку чулок плотно, до самого паха облегал её, и моим командам она не подчинялась. Я пробовал ею двигать – и так, и сяк, но она лишь колыхалась слегка, будто упакованный в плёнку студень.

Вот оно!

Вот они, сюрпризы гораздого на выдумки леса.

Но ничего. Это ещё не самое страшное. Тем более что я уже вспомнил, что я – Корд. И я уже знал, что мне сейчас делать.

Я пошарил вокруг глазами и увидел справа, в метре от себя, брезентовую сумку. Я потянул её за ремешок, и раздался треск вросшей в неё травы. Вот она у меня в руках. Непривычно тяжелая, набухшая от влаги и какая-то словно бы чужая. Словно бы и не я её сюда принёс, а кто-то чужой, враждебный. Принёс и бросил, спрятав в ней какую-нибудь каверзу, какой-нибудь капкан для легковерного идиота вроде меня…

Фу, ну что за наваждение!

Что за глупые помыслы! Откуда?

Как же всё-таки у меня расшатались нервы. Собственная сумка наводит на меня ужас. Тьфу!

Я решительно взялся за ремешки и снова остановился. Пожалуй, не только сумка тревожила меня сейчас. Что-то ещё, какой-то червячок, копошась в уголке моего сознания, напоминал о себе.

Ах да!

Я же так и не выяснил, почему оказался здесь, в этих дебрях, в этом хаосе, где твёрдая рука человека давно уже не наводила порядок, где каждое дерево, каждый куст, каждая травинка таят в себе смертельную опасность, где через час от прошедшего отряда в тысячу человек не найдёшь и следа, где…

И тут я вспомнил.

Да, вспомнил, но…

Лучше бы и не вспоминал.

Ибо память принесла одну только боль. Настолько мучительную, что всё, что было до этого, показалось лишь жалкой прелюдией.


Я – УБИЛ!


Вот он – червячок, терзавший меня всё последнее время.


Я – УБИЛ!


Но странное дело. Прошла минута-другая, и мне стало легче. Боль отступила в глубину, хотя и не исчезла совсем.

Да, я убил. Так что же?

Я убивал не в первый раз. И не во второй, и не в третий, и не в десятый, и даже не в тридцатый. Я убивал бесконечное количество раз. И было это легко и просто – как дыхание, как голод, как сон. Как норма устоявшейся жизни, в которой все поступали одинаково, все, как и я, убивали, и никто, никто не называл это преступлением, а лишь "Ликвидацией к Возрождению". Это было общепринято. Это был образ жизни, её часть.

А задумывался ли кто-нибудь над этим самым образом жизни? Вряд ли. Это не было общепринятым. Если кто-то и находился такой, то его сейчас же подвергали "Ликвидации к Возрождению", чтобы спасти для будущей жизни, чистой и счастливой. И всех это устраивало. И все были довольны. И я… я тоже был доволен.

Да.

Но тогда почему, почему я не испытываю ничего подобного сейчас? Уж чего-чего, а радости во мне сейчас ни на копейку. Одна только гнетущая душу тоска. Разве в окружающем мире что-то изменилось? Да вроде бы нет. Всё по-прежнему. Мир всё тот же – странный, настырный, агрессивный, только и ждущий, чтобы отхватить у человека плохо лежащий кусок. И это уже давно, давно перестало быть интересным.

Итак, дело не в мире.

Но тогда в чём? Во мне?

Быть может, изменился не мир, а я. Но как?

Я совершенно и категорически ничего не чувствую. Совершенно и категорически. Только тоска и слабость, да ещё… озабоченность. Озабоченность и… и ещё какая-то боль. Да, точно, боль.

Что же это за боль?

Ах да!

Я убил. Но не просто убил. Я убил лучшего своего друга, моего весёлого верного Кипа. Я… я убил его… своими собственными руками.

Однако…

Хотя я нашёл в себе силы это сделать, но… растворить его тело в резервуаре биогенератора… Это было уже свыше моих сил. Одна только мысль об этом вызывала у меня омерзение. Всё что угодно, но только не это. И потому я принёс его сюда, в лес (он ведь так его любил), чтобы похоронить, отдав тем самым последние почести. Его тело должно быть где-то рядом. Вот откуда давешняя озабоченность, озабоченность телом, за которое я был ответственен.

Я завертел во все стороны головой и слева, в трёх метрах от себя, увидел сшитый из двух простыней мешок. Я успокоился. Тело было на месте.

Эх, если бы только в городе узнали, что я сегодня сделал… Лишил хранилище – ни много, ни мало – нескольких десятков килограммов биомассы… Меня самого за это сейчас же "ликвидировали" бы… Но я их перехитрил… Они все – там, а я уже здесь. И дело своё доведу до конца. И плевать, что ручной индикатор степени Одушевления у моего безымянного Покровителя раскалился, наверное, до бела.

Что ж, пусть рыщет. Покровитель. Успеет ещё кровушки моей насосаться.

Как смешно. Я хотел рассмеяться, но хотел только разумом, не чувством. И потому – даже не улыбнулся.

Время же, однако, шло. И чулок на моей ноге не дремал.

Надо было спешить.

Я расстегнул ремешки и заглянул в сумку. И испытал облегчение. Ничего опасного в ней не было. Инструменты ровными рядами лежали в гнёздах, на самом дне из-под колец мягкой гофрированной трубки поблёскивал металлический бок контейнера с биомассой.

Прежде всего я проглотил большую белую таблетку тонизирующего. Почти сразу же слабость отступила, головокружение и тяжесть исчезли. Тело наполнила лёгкость, близкая к эйфории. Мятущиеся мысли поутихли, и даже тоска, гнетущая, изводящая душу тоска, отступила на второй план. Отступила, но не исчезла.

Я вынул из сумки нож – длинный, широкий, попробовал ногтем лезвие – острый, как бритва, и снова поглядел на ногу.

Первым делом нужно удалить верхний, наиболее плотный слой "чулка". Я сделал прямо по границе между здоровой и поражённой тканями круговой разрез, и из него тотчас выступила желтоватая жидкость, зловонная и отвратительная, как гной. Лотом я сделал ещё один надрез, но уже вдоль всей ноги. Снять после этого "чулок" не составило труда. Теперь передо мной был только мутно-жёлтый студенистый брус, лишь отдалённо напоминавший человеческую ногу. Смотреть на него можно было хоть до самого вечера, но пользы это никакой бы не принесло.

Я продолжил работу.

Очищать от слизи весь костный скелет смысла не имело, и я ограничился верхней частью бедра, зоной, достаточной для ампутации.

Я взял в руки электропилу. Сверкающий диск в мгновение ока срезал кость. Тело моё пронзила острая боль, но сознания я не потерял.

Теперь вместо ноги у меня был кровоточащий торец бедра с торчащей из него сантиметра на три костью. Я аккуратно очистил его от остатков слизи и только после этого снова полез в сумку. Я извлёк из неё широкий резиновый раструб, гофрированной трубкой соединявшийся с биогенератором, натянул его на торец бедра и, включив прибор, набрал на пульте нужную комбинацию. Биогенератор сейчас же загудел, раструб, выплёвывая порции биомассы, зачмокал, а я, заложив руки за голову, опять лёг на спину. За полчаса, а именно столько времени потребуется, чтобы полностью регенерировать ногу, трава вряд ли успеет врасти в меня снова, так что можно спокойно отдохнуть, не утруждая особо мозги.

А наивный ты всё-таки человек, Корд.

Решил не утруждать себе мозги, хотя уже и сам понимаешь, что обречён. Обречён мыслить, мыслить до тех пор, пока твой Покровитель не всадит в тебя причитающуюся порцию свинца.

Всадит, свершая акт Милосердия. Акт "Ликвидации к Возрождению".

Эх, провалиться бы ему…

Ведь сердце чувствует…

Стоп!

Я подумал "сердце чувствует", но откуда, откуда такая глупая никчемная мысль? Разве какое-то там сердце может что-то чувствовать? Разве может чувствовать водяной насос?

Нет или все-таки да?

Вот давешняя тоска снова заполняет моё естество, ввергая меня в покинутый было ад. Откуда-то она пришла. Не из сердца ли?

Мне кажется, что я скоро умру.

Похоже, степень Одушевления моего тела перевалила за критическую отметку. Покровитель, ты где? Ау!

Я вздохнул.

Трава подо мной шевелилась, выискивая прорехи в рубашке, чтобы добраться до вожделенной биомассы. Было щекотно и противно. Но что поделаешь. Во время регенерации нужно сохранять неподвижность. Малейшее движение может нарушить процесс, и тогда… возможен любой дефект. Хромота, например, или ещё что.

О, Небо!

Ну почему, почему так медленно?!

Ведь это же совсем невыносимо!

Я закрыл глаза, пытаясь хоть как-то успокоиться. Отчасти мне это удалось.

Я стал думать о Цугенгштале. Я вспомнил его гибель. Как и я, он рискнул отдохнуть в лесу. Один, без товарищей. Он слишком понадеялся на собственное везение.

Но в тот роковой день оно ему изменило. В отличие от меня. Он проснулся, но слишком, слишком поздно. Когда его нашли, сделать что-либо было уже никак нельзя. Очевидно, он задремал, прислонившись к стволу дерева. Он так там и остался.

Когда его нашли, он врос в него почти наполовину. Он что-то бормотал, что-то совсем неразборчивое, смотрел на нас тоскливыми глазами и всё пытался, пытался дотянуться до нас оставшейся свободной рукой – то ли поздороваться он хотел, то ли попрощаться, а может, просто уже ничего не осознавал.

Мы не осмеливались к нему приблизиться, не осмеливались прикасаться к этой чужой уже руке. Мы стояли полукругом, за пределами его досягаемости, и только молча на него смотрели.

Помнится, кто-то, желая вызволить доктора из беды, ударил по дереву топором, но когда из образовавшейся раны хлынула красная, похожая на кровь жидкость, а сам доктор издал жуткий нечеловеческий вопль, повторить подобную попытку никто не решился.

Другой, правда, вознамерился Цугенгшталя "ликвидировать", но его вовремя остановили. Ведь степень Одушевления тела не превышала критической отметки, так что…

Лишь потом, значительно позже, у меня зародилось подозрение, что Покровитель Цугенгшталя руководствовался не целесообразностью, а, возможно, милосердием.

Тогда же меня, да и всех, кого заинтересовал этот случай, притягивало совсем другое. Мы долго, в течение целого месяца, по очереди навещали его. Мы что-то ему рассказывали, подбадривали как могли, пытались смеяться, делая вид, будто ничего не произошло, но и то, и другое, и третье получалось неискренне, фальшиво, ведь прикоснуться к нему так никто и не решился.

А он… Он с каждым пройденным днём, с каждой пройденной минутой всё глубже и глубже врастал в дерево. И было не понять, умирал ли он или переходил в новое качество. Сначала исчезли ноги, потом – руки. Чуть дольше постепенно уменьшающимся бугром сохранялось туловище. Последним сравнительно быстро ушло лицо. И только глаза, немигающие и какие-то как бы беспристрастные, долго, очень долго оставались на гладкой фиолетовой поверхности дерева. Я приходил к этим глазам чуть ли не каждый день, смотрел в них и всё силился, силился понять, что же это за новое непонятное выражение появилось вдруг в них. Не тоска, не боль, не печаль, что-то спокойное и величественное, как вселенная, что-то такое, чему я никак не мог дать название. Мне хотелось понять, что видят сейчас эти глаза, как они смотрят на мир, чем интересуются. Казалось, ещё одно маленькое усилие, и это наконец произойдёт – какая-то тайна, вожделенная и прекрасная, откроется вдруг мне, но… Дни шли за днями, недели за неделями, а тайна всё никак не хотела открываться, и каждый раз, растерянный, печальный, я уходил прочь, уходил, чтобы мыслить, уходил, чтобы чувствовать, уходил, чтобы терзаться, уходил, чтобы завтра вернуться снова…

А потом…

Потом глаза Цугенгшталя закрылись навсегда.

По молчаливой договорённости жители города, облучая по плану этот участок леса, дерево доктора обходили стороной. Ни у кого не подымалась на него рука. И дерево разрослось – и вширь, и ввысь, словно платановая роща…

В этот момент, чмокнув последний раз, стих биогенератор. Я сел и критически осмотрел ногу. Что ж, работа получилась превосходная. Даже основной биогенератор не справился бы лучше. Любуясь, я несколько раз согнул и разогнул ногу в колене. Пожалуй, обошлось без дефектов.

Я сложил инструменты обратно в сумку, оставив только нож, потом, раздвигая липнущие со всех сторон ветви-щупальца, встал. То ли действие тонизирующих таблеток ещё продолжалось, то ли силы действительно полностью вернулись ко мне, только чувствовал я себя превосходно.

Итак, подведём итог.

Я – Корд.

Я – в лесу.

Я знаю, почему я в лесу.

И я знаю, что мне сейчас делать.

Довести начатое до конца. Я должен похоронить Кипа. И не ради того, чтобы успокоить не в меру разыгравшуюся совесть. И не ради того, чтобы кому-то там, пусть даже и самому себе, что-то доказать. Нет. Просто… Просто не могу я сейчас иначе. Да, я убил своего друга, убил предательски, можно сказать – из-за угла, но… Что-то я всё-таки должен для него сделать. Нет, не ради того Кипа, что, наверное, носится сейчас по всему городку, как дебильный телёнок, не ради него, а ради вот этого, ради этого вот Кипа, что лежит сейчас неподвижной глыбой в полотняном мешке. Лежит, как укор, как немой крик, как улика, на которую невозможно смотреть.

И пусть меня проклянут мои же друзья, пусть я сам вскоре стану жертвой, пусть сожрут меня деревья, но я сделаю, сделаю то, что должен сделать. Сделаю, несмотря ни на что.

Я это сделаю, сделаю!

Ведь он так любил лес.

Я опустился на корточки и принялся ножом копать могилу.

Почва была мягкой, податливой, как масло или студень. Нож входил в неё легко, без всяких усилий, но толку от этого было мало. Едва я выкапывал ямку, как почва начинала густеть, липнуть к лезвию ножа комками, превращаться в вязкую клейкую слизь. Ничего у меня не получалось. Но я не сдавался. Раздирая в кровь пальцы, пытался разгребать почву руками. Матерясь, колол её ножом, и мне казалось, что я колю живую плоть.

И всё равно, я тебя одолею. Одолею, несмотря ни на что. Даже если понадобится здесь умереть. А всё потому, что некуда мне уже отступать. Я и так уже пал достаточно низко, на самое дно, когда… когда убил. А ещё потому я одолею тебя, почва, что ты – всего лишь ничто, всего лишь сыворотка, биосубстанция, лишённая способности мыслить, я же – человек, человек мыслящий, разумный, от века предуготованный тобою владеть…

Почва, однако, была со мной не согласна.

Видимо, по вопросу господства у неё имелось собственное мнение.

Я совсем выбился из сил, и прошла, казалось, целая вечность, но выкопанная мной ямка едва ли вместила б в себя даже кулак. Я выпрямился. В голове мелькнул малодушный помысел, а не слишком ли я тут усердствую. Может, бросить всё, уйти, пусть лес сам решает, принимать ему эту жертву или нет.

Но помысел этот промелькнул и исчез, не найдя пищи для роста, разбившись о мою непреклонность.

Я только крепче сжал зубы и снова наклонился над почвой. За те несколько секунд, что я отдыхал, ямка исчезла. Прелые листья, гнилые ветки, трава, прочий разнообразный мусор, стремительно теряя очертания, расплывались и краснели. Я едва успел, подхватив сумку, отскочить в сторону. Укрывшись за стволом дерева, я наблюдал за тем, что происходило сейчас на поляне. Ярко-красный, в синюю и зелёную крапинку ковёр неправильной формы с рваными неровными краями находился сейчас там. В самом его центре лежало тело несчастного Кипа. Потом по ковру прошли волны лёгкой ряби, его края стали загибаться кверху, обволакивая полотняный мешок. Вскоре там остался только крапчатый продолговатый холм.

Я перевёл дыхание.

Кажется, лес принял жертву.

Кажется, принял.

Что ж, я ведь именно этого и хотел.

Пожалуй, делать мне больше здесь нечего. Надо уходить. Прочь.

Прочь от этого места, с которым меня ничто уже не связывает… Здесь так давно уже не проводилось Облучение, а степень Одушевления окружающей материи превысила уже, наверное, все мыслимые и немыслимые пределы.

Эх, Кип…

Эх…

Я вырвал из чмокнувшего дерева кулак, который успел незаметно увязнуть, и, ссутулившись, побрёл прочь.

Прочь!

Домой!

Закрыться и попытаться заснуть. Главное, ни с кем не общаться.

О, Небо! Как же я устал.

…Спустя полчаса я выбрался наконец из леса. Передо мной, чернея покрытыми золой склонами, лежал низкий широкий холм. Кое-где зола ещё курилась синим дымком. Тянуло гарью, душными запахами спёкшейся плоти. То там, то здесь торчали обугленные стволы сожжённых деревьев. Казалось, что не человеческих рук это дело, а что сам сатана прошёл здесь, испепеляя всё и вся геенским огнём из непокорных уст.

На холме располагался наш город. Несколько сот жавшихся друг к другу домишек, обнесённых дощатым забором, из-за которого то там, то здесь торчали головки облучателей и жерла огнемётов. Выше всех над городом возвышалась исполинская башня биогенератора.

Я решительно пошёл наверх, но уже через несколько шагов не выдержал и оглянулся. Лес, конечно же, был на месте. Он стоял плотной стеной из множества однообразных фиолетовых стволов, утопавших в мясистой змееподобной зелени. Он оставался. На меня ему было ровным счётом плевать.

Я вдруг с невыразимой тоской понял, что это он, он отобрал у меня Кипа. Не то тело, что я похоронил всего полчаса назад. А того Кипа, которого он околдовал гораздо раньше, которого победил чем-то мне совершенно непонятным, которого заставил просто-таки влюбиться в себя. Да, именно влюбиться, ведь всё это происходило чуть ли не на моих глазах.

Интересно, а лес платил ли ему тем же? Любил ли он Кипа так же самозабвенно, как тот его?

Какое теперь это имеет значение? Кипа больше нет, а я… Меня тоже, наверное, скоро не будет.

Эх, лес, я не желаю тебя больше видеть. Прощай.

Прощай навсегда.

Я повернулся и по едва заметной тропинке стал подыматься наверх.

На внешнем посту всё ещё дежурил Дорз. Он сидел на раскладном стульчике, погрузившись в чтение старого захватанного журнала. Кажется, это был "Поиск наслаждения". Я хотел пройти незамеченным, но Дорз каким-то образом почувствовал моё присутствие и поднял голову. Поверх журнала на меня уставились жёсткие подозрительные глазки.

– Смерть лесу! – гаркнул он секунды три-четыре спустя.

– Смерть лесу, – откликнулся я машинально и зашагал себе дальше, чувствуя, как жёсткий внимательный взгляд по-прежнему буравит мне спину.

Не он ли мой Покровитель, подумал я невольно. Впрочем, узнать это наверняка вряд ли возможно. Обычно это становится ясно только в самую последнюю секунду, да и то не всегда.

Пожалуй, не стоит этим голову забивать.

Я выбрался на центральную улицу и остановился там, озираясь по сторонам. Куда бы пойти? Может, отставить спать да завалиться вместо этого к Мокаисе? Или, может, в Клуб лучше пойти, надраться там до бесчувствия? Пусть оно всё… А может, к Сейтру? Он, помнится, звал меня давеча…

Проклятье!

Я двинулся по улице, отсутствующим взглядом окидывая окрестности. По обе стороны потянулись неказистые строения, служившие колонистам жильём. Большей частью это были сложенные из стеклянного дерева домики. Только столовая была из кирпича, да ещё приземистый, как гриб, корпус административного здания и лаборатория, стены которой были причудливо искривлены – результат прошедшего через неё четыре года назад Циклона. Страшное дело – этот Циклон. За считанные секунды степень Одушевления увеличивает в сотни, а то и в тысячи раз. Пожалуй, Извержения значительно более безобидны, хотя их, конечно, намного больше, чем Циклонов. Только на одной этой улице – несколько свидетельств их прорывов, изрытая, как экскаваторами, земля, покрытая золой, спёкшаяся местами в стеклянистые комки от чудовищной температуры.

От раздумий меня отвлекла какая-то возня. Шум какой-то раздался вдруг справа. Я повернулся и увидел двух свежаков, которые, гогоча и подшучивая друг над другом, волокли кого-то третьего, обмякшего и ни на что не реагирующего. Только окровавленная голова у того мотылялась из стороны в сторону.

Приблизившись, они бросили труп на землю и стали меня приветствовать.

– Привет, Корд! Смерть лесу!

– Смерть лесу, Корд! Ты что такой озабоченный? Мокаиса, что ли, отшила?

Они снова загоготали.

– Вам-то что за дело? Смерть лесу, – неприветливо ответил я.

– Ну, не хочешь, не отвечай. Мы ребята не обидчивые.

– Мы больше хорошую чарку любим.

– Да ещё жаркую девку.

– Хочешь, приходи сегодня к нам. Мы целый бочонок браги наварили. Придёшь?

– Не знаю. А кто это у вас там? – спросил я, приглядываясь к трупу.

Свежаки удивились.

– Не узнал?! Да это же Сейтр!

– Вот чудак! Своего друга и не узнал.

– Сейтр! – пробормотал я. Сердце у меня болезненно сжалось. – Когда это вы его? Впрочем…

Один из свежаков, не слушая меня, заливался соловьем.

– Ах, Корд, если бы ты только видел, как я его ловко срезал. Он как раз собирался расколошматить облучатель. Ещё б секунда, и – пиши-пропало, остались бы без прибора. Но я его опередил. Нет, я всегда говорил, с лесом надо держать ухо востро.

– А ещё индикатор почему-то не сработал, – добавил второй. – Испортился он, что ли? – Он приложил браслет к уху, а потом зачем-то понюхал. – Слушай, Корд, а может, заменить его, а?

– Мозги бы тебе заменить, – сказал я злобно. – Ты что, не знаешь разве, что "ликвидация" только по сигналу индикатора?

Свежак захлопал ресницами.

– Так он же это… облучатель хотел.

– Облучатель, – передразнил я. – А ты подумай головой своей садовой. Что важнее, этот твой облучатель, которых на складе ещё пруд пруди, или специалист, которому в силу ещё входить и входить?

Свежак только молча хлопал ресницами.

– Ну ладно, виноватые мы, – сказал наконец его приятель. – Что ж теперь делать-то?

– Да теперь-то уж ничего не поделаешь.

– Ну, тогда мы это… пойдём, что ли, – сказал свежак, пряча от меня глаза.

– Да ничего, – сказал другой. – Он же специалист. Возродится по высшему классу. Ещё лучше прежнего будет. Как огурчик. Чего там переживать, правда? Он ведь… – Тут он осёкся, встретившись со мной взглядом. – Ну, это я так… Мы того… пойдём, пожалуй… Эй, Шлюпор, ну чего ты встал, хватай его сейчас же.

Они суетливо подхватили труп за ноги и за руки и поволокли вдоль улицы. Метров через двадцать тот, что был сзади, вывернул голову и крикнул:

– Смерть лесу, Корд! Ну так как, придёшь сегодня к нам, на брагу-то?

Я не ответил.

Вскоре оба свежака скрылись за углом.

Я продолжил путь. В груди и в голове у меня стучало сверх всякой меры. Проклятье! Хороший же сегодня выдался денёк. Сначала Кип, теперь вот Сейтр, а ещё раньше Хью и Грант. Да. Только меня в биогенератор осталось.

Пока я так размышлял, ноги потихоньку несли меня вперёд. Вскоре улица закончилась. Прямо по курсу был только обрыв. Когда я это сообразил, то сейчас же повернул назад. Нечего мне делать там, на этом обрыве. Чего я там не видел? Я и так знаю, что там внизу лес. Лес, зелёным ковром покрывающий всю равнину чуть ли не до самого горизонта. Именно с обрыва особенно остро ощущается его всесокрушающая мощь, а также то, какая же всё-таки ничтожная по сравнению с ним песчинка, этот наш городишко. Именно с обрыва особенно остро ощущается его всесокрушающий наступательный порыв – неотвратимый, как смерть, с барабанным боем, под шелест зелёных знамён. Впрочем, о чём это я? Да разве лес наступает? Смешно даже, как я мог такое подумать? Ведь это не он, это мы на него наступаем, ведь это не он, это мы с ним воюем. Всё пытаемся что-то там отстоять. А он… Он просто живёт сам по себе, бытийствует как бы, а ещё, наверное, терпит. Терпит эту ничтожную возню ничтожных людишек вокруг себя. Сколько же ещё может так продолжаться? Может, ещё не один год, а может – даже целую вечность, но… Если когда-нибудь его терпение всё-таки истощится…

Лучше об этом не думать. Совсем.

Но… Но как же об этом не думать? Возможно ли?

Возможно ли не думать вообще?

Мысли, мысли – скребутся, как мыши или клопы, и нет от них никакого покоя.

В Клуб, что ли, зайти?

Я остановился подле дверей Клуба, постоял там какое-то время, раздумывая и прислушиваясь, как из крохотных окошек доносятся взрывы смеха, взвизгивания, топот ног, звон и прочие неопределённые звуки, и прошёл бы, наверное, всё-таки мимо, не покажись в конце улицы сгорбленная фигура Слямзейтора. Вот уж с кем с кем, а с этим индивидом встречаться мне бы не хотелось совсем. И я толкнул дверь и вошёл внутрь.

Как всегда, в Клубе было накурено сверх меры. Хоть топор вешай. То тут, то там чадили сальные свечи, но света от них почти не было. Как, впрочем, и от крохотных окошек по обе стороны длинного и узкого, как коридор, помещения. Потолок был низкий. В слабо двигающихся слоях табачного дыма с трудом угадывались деревянные лавки, стол, уставленный всевозможной посудой: кружками, графинами, тарелками. Десятка полтора свежаков, словно привидения, сидели там, принимая участие в какой-то игре. Кажется, это была "бутылочка". Там же, у стены, лежал и чей-то окровавленный труп. Похоже, отнести его в биогенератор сразу охотников не нашлось.

Всё увиденное напоминало в совокупности не то диковинный аквариум, не то паноптикум со сказочными персонажами.

Я прошёл к бочке, нацедил себе браги и уселся в углу, наблюдая за присутствующими.

Поглощённые игрой на меня не обратили внимания. То и дело раздавались азартные выкрики, смех, дружеские шлепки по мокрым от пота телам. Жара тут была порядочная, не меньше, наверное, чем в лесу.

За исключением Мокаисы и Шлюпора, большая часть присутствующих была мне незнакома. В этом не было ничего удивительного. Старики Клуб не посещают. Только свежаки, вылупившиеся недавно из биогенератора. Молодёжь, так сказать. Смена.

Я сделал из кружки глоток и поморщился. Брага была приторно-сладкая да к тому же ещё и тёплая. Она сразу же выступила на лбу и спине противной испариной. Впрочем, градус у неё был изрядный. Не успел я опорожнить кружку хотя бы наполовину, как уже порядочно окосел.

Впрочем, мысли меня всё равно не оставили.

Колонисты, свежаки, специалисты… Боевики… Как трудно уследить за появлением новых лиц. Когда-то я ещё пытался это делать, потом бросил. Толку всё равно никакого. Ведь период Одушевления человеческого тела редко превышает полгода, чаще же всего – это три, максимум, четыре месяца (самый короткий – две недели – у Кипа). Где уж тут завязывать тесные глубокие связи. Да и круга специалистов мне хватает для общения более чем. Специалисты – это такая особая категория лиц, как бы каста такая особая, те, в ком город нуждается особенно сильно. И потому правом полного Возрождения пользуются только они. Впрочем, количество специалистов невелико, всего восемь, так что файлов с конкретной генетической информацией тоже, соответственно, восемь. Это уже упоминавшийся мною биолог и доктор Цугенгшталь, психолог и конструктор общественных взаимоотношений Сейтр, специалист по лесу Кип, два технических инженера – Дорз и я, начальник колонии Шлепень-Шлемень, специалист по кадрам Слямзейтор и, наконец, Мокаиса, как единственная в колонии женщина, тоже в своём роде специалист. Что же касается остального люда, а это – ни много, ни мало – около пятисот человек, то на всех на них заведено всего двадцать четыре файла (больше их попросту нет), чего, впрочем, вполне достаточно, чтобы, комбинируя, получать чуть ли не безграничное разнообразие особей. Кому-то такое распределение может показаться несправедливым, но тут уж ничего не поделаешь. Специалистов не хватает катастрофически, боевиков же при необходимости можно наплодить чуть ли не в любом количестве – главное, чтобы запасов биомассы на это хватило.

Я прикончил остатки содержимого кружки и направился к бочке, чтобы набрать ещё.

В этот момент за столом раздался очередной взрыв смеха. В этот раз объектом всеобщего внимания оказалась Мокаиса. Под одобрительный гогот она, срывая с себя одежду, полезла на стол. Ну, сейчас она всем покажет.

Я отвернулся. Вид обнажённой Мокаисы, честно говоря, зрелище не для слабонервных. Низенькая, толстенькая, с россыпью висячих родинок на животе и ляжках, рыжеволосая и конопатая, как чёрт, она внушала мне одно только отвращение.

– Эй, Корд! – крикнула она вдруг, жеманно выпячивая толстые губы. – А пойдём со мной до забору.

Свежаки дружно заржали.

Помнится, месяца четыре назад, когда я только-только вылупился из биогенератора, ей-таки удалось затащить меня "до забору". Что там произошло, я вспоминаю до сих пор с содроганием. Подумать только, период её Одушевления – почти год. Хоть бы файл у неё испортился, что ли.

Тут я ощутил, как пол под моими ногами вздрогнул. Это был толчок, слабый такой толчок, незаметный, мышка хвостиком и то, наверное, сильнее бы махнула. Другой на такой пустяк и внимания не обратил бы. Свежаки, кстати, и не обратили. Продолжали, как ни в чём ни бывало, облизывать взглядами пляшущую Мокаису, не замечая больше вокруг ничего. Но я давно, давно уже не был свежаком. Весь мой четырёхмесячный опыт мгновенно во мне пробудился. Тело моё напряглось, хмель разом выветрился из головы.

И второй толчок себя ждать не заставил. Этот был значительно сильнее первого, но, кроме меня, его опять никто не заметил.

Что ж, кажется, я не ошибся.

Я спокойно поставил кружку на стол, взял сумку и направился к выходу. В дверях я оглянулся и всё так же спокойно объявил:

– Извержение!

Никто, однако, на моё предупреждение внимания не обратил.

– Извержение! – крикнул я уже громче.

Свежаки по-прежнему продолжали гоготать. И только после того, как стол от третьего толчка подпрыгнул на полметра вверх, все бросились наконец к выходу. В дверях возникла давка. Уступать не хотелось никому. В ход пошли кулаки, мат. На полу визжала упавшая Мокаиса. Она как сверзилась от толчка со стола, так и не встала, пока все по ней не пробежали.

На улицу я выскочил первым. Со всех сторон уже неслись боевики с огнемётами и облучателями в руках. Отменная выучка, подумал я мельком.

Из дверей Клуба же продолжали вылетать перепуганные насмерть свежаки. Последней, когда уже начали подрагивать стены, выбежала припадавшая чуть ли не на обе ноги Мокаиса. За ней, заполняя весь дверной проём, хлынула клокочущая бурая масса. По массе сейчас же ударили огнемёты, в считанные мгновения превратив её в бугор из чёрного пепла. Но масса валила уже не только из дверей. Она валила уже из всех возможных отверстий – из окошек, из щелей между неплотно уложенными брёвнами, потом, прорвав фундамент, хлынула из-под стен, образовав небольшое озерцо, и деревянная коробка Клуба медленно закачалась на нём, будто терпящий крушение корабль.

Огнемёты били не переставая. Гул от них стоял непрерывный, заглушавший и крики людей, и треск обугливавшейся массы, которая всё лезла и лезла, будто не было ей никакого конца, будто под землёй её был целый океан. Дым стоял столбом, от удушливо-приторных запахов почти невозможно было дышать. Время от времени из основного средоточия массы выстреливали, словно щупальца, то в одну, то в другую стороны мощные бурые потоки. Один из них, коснувшись зазевавшегося огнемётчика, мгновенно втянул его в себя, только ноги мелькнули передо мной. Ещё какое-то время из бурлящей массы торчало словно бы танцующее жерло работающего огнемёта. Перед тем, как исчезнуть, оно таки зацепило огненным языком двух свежаков, превратив их в пылающие факелы…

Извержение одолели, когда была уже глубокая ночь.

От Клуба к этому моменту ничего не осталось. Только изрытая, курящаяся бледным дымом земля, по которой, добивая остатки биосубстанции, бродили усталые боевики. Все прочие медленно разошлись по домам. Особых поводов для веселья не было. Лес забрал ещё четверых.

Чуть погодя отправился домой и я.

Мысли тяжёлой мрачной тучей снова клубились у меня в голове. В очередной раз лес продемонстрировал, кто здесь на самом деле хозяин. Когда-нибудь он нас одолеет окончательно. В этом у меня не было уже ни малейших сомнений.

Ведь на моей памяти это Извержение уже четвёртое, и бороться с ними с каждым разом становится всё труднее и труднее. Негативная тенденция налицо.

Но… Если так, если лес, в конце концов, нас всё-таки одолеет, то… может, и не стоит ему так сопротивляться.

Как там говорил Кип? Лес не убивает, он только вбирает в себя, обогащая нашу индивидуальность. Также Кип говорил, что процесс этот двухсторонний, что лес от нас тоже что-то получает.

Мы становимся лесом, лес становится нами.

Может, действительно всё так и происходит.

Ах, Кип, гениальная твоя голова. Как же мне тебя сейчас не хватает. От этих мыслей я невольно разволновался. Дыхание у меня участилось, я даже остановился. Тут впереди возникла неясная тень. Я насторожился.

– Эй! – крикнул я. – Кто там?

В ответ раздалось знакомое покашливание, и скрипучий голос Слямзейтора произнёс:

– Это я… Я… э-э… Добрый вечер.

Проклятье! – подумал я. Ну почему, почему, когда мне особенно тяжко, ты вечно попадаешься мне на пути?!

– Добрый вечер, смерть лесу, – буркнул я.

Слямзейтор приблизился. Было темно, но я и так без всякого труда представил выражение его лица. Оно у него никогда не менялось. Вечно прищуренные глазки, змеиная усмешка на тонких бескровных губах, чуть задранные, словно бы от фальшивого участия, кудлатые брови.

– Прогуливаетесь? – спросил он вкрадчиво.

– Прогуливаюсь, – сказал я.

– На звёзды смотрите?

– На звёзды смотрю. Это что, уголовно наказуемо?

– Ну что вы.

Только попробуй у меня ещё что-нибудь спросить, подумал я. Живо по мордасам схлопочешь. Но Слямзейтор, почувствовав моё настроение, молчал. И уходить он тоже не собирался. Странно это, однако. Что-то ему, видимо, от меня нужно. Только вот что?

– Ладно, – не выдержал я наконец. – Я сегодня очень устал, так что… пойду, пожалуй, домой. – И повернулся, чтобы…


Содержание:
 0  вы читаете: Кадар : Игорь Саенко  1  Часть 2 : Игорь Саенко
 2  Часть 3 : Игорь Саенко  3  ЭПИЛОГ : Игорь Саенко
 
Разделы
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 


электронная библиотека © rulibs.com




sitemap