Фантастика : Социальная фантастика : Глава 12. Бело-голубые кони Халы. : Константин Щемелинин

на главную страницу  Контакты  Разм.статью


страницы книги:
 0  1  2  3  4  5  6  7  8  9  10  11  12  13  14

вы читаете книгу




Глава 12.

Бело-голубые кони Халы.

Мы стояли втроем под невысоким деревом, неподалеку от нас росли две группы невысоких кустов, а дальше, до самого горизонта, расстилалась бесконечная зеленая степь с яркими полосами цветов, растущих в тех ложбинах, в которых чаще всего застаивается вода после дождя. Покрытое серыми рваными тучами небо над нашими головами светилось изнутри светом спрятавшегося за облаками солнца этого мира – солнца Халы. Мы были одеты в красивые спортивные костюмы, однако обуви у нас на ногах не было.

Едва осмотревшись, обе женщины засыпали меня вопросами и о когтях на пальцах ног, и об ударных буграх, и о шестом пальце на руке. Я объяснил им, что мы не люди, а халане, поэтому-то и выглядим соответственно. Они спросили меня о невероятных цветах и оттенках, видимых нами, о странных звуках и неведомых запахах. Я объяснил им, что теперь мы видим, кроме обычных красок, также в инфракрасной и ультрафиолетовой области, еще мы можем слышать те звуки, которые недоступны человеческому уху; ну а нюх у нас теперь лучше, чем у земной собаки.

Когда я объяснял им все это, во мне росло и крепло странное чувство, что это уже было со мной раньше. Сначала Хозяева Миров показывали мне мир Халы, а я был гостем в нем; я все спрашивал их и спрашивал, и все удивлялся и удивлялся – теперь же я сам показываю своим гостям все тот же мир Халы, и они задают мне те же самые вопросы и удивляются тому же, чему раньше удивлялся и я. Это спираль развития – я сделал полный виток и теперь нахожусь в том же месте, но на более высоком уровне.

Я говорил с ними, удивлялся вместе с ними, а в душе у меня была легкая грусть. Щемящее чувство тоски сжало мое сердце, и комок подкатил к горлу – хотелось плакать. О, Хала, прекрасная Хала, я снова с тобой, но теперь уже не как гость, а как твой господин!

Я отошел от собеседниц и положил руку на ствол дерева. Он был шершавый и неровный. Я гладил его и грустил о прошедших временах, смотрел на дерево и не видел его. Солнце бросало золотые блики мне на руку, и от этого становилось еще печальнее. Ах, Хала, Хала… Почему ты не Земля?

У меня в душе два мира – мир Земли, где я вырос, и мир Халы, где я перестал быть человеком.

Я вдохнул полную грудь воздуха – резкий запах фтора защекотал мне ноздри – в нем я различил привкус фторида кислорода, он был слабый, но он тоже бодрил. Всех этих запахов не было в мире Земли, а здесь они были… Земля похожа на Халу, как черно-белый рисунок похож на цветную картину, – и все же я любил оба эти мира, и мне хватало любви в сердце как для Земли, так и для Халы.

Но постепенно Хала делала свое дело: горячий озон входил в мою грудь и растекался живительными соками по всему телу, растворяя грусть и печаль, – и они уходили от меня; они оставили свой след в моей душе и ушли тихо и оттого незаметно – прекрасная Хала вновь вступила в свои права.

– Кстати, а знаете ли вы, что ваша одежда проживет здесь недолго? – обратился я к своим спутницам.

– А в чем же дело? – удивились они.

– Костюмы-то наши родом из мира Земли, а здесь, на Хале, такая агрессивная атмосфера…

– И что же будет? – забеспокоились женщины.

– Да «сгорят» они, рассыпятся в прах; но я думаю, что к тому времени, когда это произойдет, вы уже привыкните к жизни здесь и сможете легко перейти на местную одежду из шкур и, по желанию, из листьев.

– А с нами ничего не произойдет?

– Что же с нами может произойти? – ответил я им. – Ничего не произойдет – ведь мы – халане, это – наш мир и мы приспособлены к жизни в нем.

Мы помолчали.

– А здесь есть люди? – поинтересовалась одна из них.

– Конечно, есть. Пойдем, посмотрим.

Встреча с людьми входила в мои планы, поэтому место нашего появления в мире Халы было расположено неподалеку от людей. Мы двинулись через степь, прошли через гряду холмов и вышли к речной долине. Солнце уже начинало клониться к вечеру, но день был еще силен – краски на нашей одежде уже поблекли, но не намного – атмосфера планеты уже принялась за свою работу. Мы перешли реку, прошли через колючий кустарник с красными ягодами и поднялись на холм.

Перед нами расстилалась большая поляна. Ее ограничивали деревья, растущие перед нами, а с трех других сторон ее границей служили кусты. Мы спрятались под кустом с длинными синими листьями так, чтобы работавшие на поляне люди не заметили нас. Эти кусты были высокие, они росли между двумя деревьями, поднимая свои аспидно-черные ветви прямо внутрь их кроны, образуя надежный забор.

А людей было шестеро. Они были одеты в блестящие скафандры и среди цветущих трав выглядели инопланетянами – а они и были ими!

Пришельцы прибыли сюда на двух машинах. Одна из них была небольшая, четырехместная, выкрашенная в красный цвет, другая же была огромным серебристым грузовозом. Люди уже частично разгрузили его и приступили к установке привезенных им конструкций. Там было несколько среднего размера домиков со шлюзами и еще какие-то непонятные блоки. Транспортные роботы помогали людям монтировать конструкции и оборудование, а два охранных робота медленно перемещались вдоль границы поляны. Стражи наверняка заметили нас, но мы не предпринимали попыток проникнуть к людям, поэтому они и не тронули нас. Скорее всего, роботы считали нас какими-то обычными, в меру любопытными представителями местной фауны. Они уничтожили бы нас, попытайся мы перейти заданную людьми невидимую границу, окружавшую лагерь, ну а за границей мы (так как в их представлении мы были животными) могли вести себя как нам было угодно.

Я спрятался сам и спрятал своих спутниц не от роботов, а от людей – ведь если бы люди увидели нас, то они наверняка проявили бы к нам излишне сильный интерес, попытавшись поймать нас или убить, чтобы потом можно было бы исследовать этот новый человекоподобный халанский вид.

А пока мы просто лежали и смотрели на людей, изредка обмениваясь замечаниями. Я знал, что люди делают здесь временный лагерь, и сообщил об этом своим дамам. Задумавшись, я вскоре прекратил разговор с ними, поэтому мои спутницы стали общаться только друг с другом.

Я смотрел на людей глазами халанина. Они, люди, были совершенно чуждыми для этого мира. Скафандры, медленные и неуклюжие движения, их боязнь свежего воздуха Халы – да, конечно, они были чужаками. Люди пришли сюда из мира Земли, пришли непрошеные и нежданные. Здесь, на планете Хала, было много препятствий, которые затрудняли их работу, но не было ничего, что могло бы их остановить. Человек привык справляться с трудностями, с большими и с маленькими, поэтому он справляется и справится с проблемами и этого мира тоже.

Я смотрел и на людей, и одновременно внутрь себя и видел, как раздражение на непрошеных пришельцев растет у меня в груди. Я лежал на траве, без скафандра, дышал воздухом моей Родины – я был частью этого мира, а они – нет. Пришельцы мешали мне, причем мешали сильно. Я был не столько против их деятельности, сколько был против их самих.

Люди пришли в мой мир, пришли не как враждебная сила, но все-таки пришли, как представители чужого (а значит, враждебного) мира; и, соответственно, сами они стали врагами моего мира, то есть стали моими врагами. Они не мешают мне жить, мне мешает само их наличие. Они должны или умереть, или безвозвратно уйти – только в этом случае я, быть может, не буду так сильно ненавидеть их.

Я, халанин, ненавижу людей за то, что они есть. Если бы они узнали о моем существовании, то также ненавидели бы меня за то, что я есть. Это называется органическая ненависть – ненависть миров, ненависть разумных цивилизаций друг к другу.

Ярость поднималась во мне тяжелыми красно-черными волнами, она жгла мне душу и заливала мозг. Будь я прирожденным халанином, а не тем, кем являюсь сейчас, то я бы приложил все свои силы для того, чтобы убить этих людей, – при этом риск самому погибнуть для меня был не столь уж и важным. Но я был почти Хозяином Миров, а еще раньше я был человеком, – именно поэтому, несмотря на бушующую во мне ярость, я сохранил ясный ум, способность рассуждать и контроль над собой.

Органическая ненависть – страшная вещь. Что бы ни делал объект такой ненависти, он не в силах прекратить ее – и, чтобы ни делал его противник, он тоже не в силах прекратить ее. Смерть, и только она одна, может прекратить эту ненависть, и это по-настоящему страшно.

Земляне и халане – две цивилизации, испытывающие друг к другу органическую ненависть, обусловленную колоссальными различиями обоих миров, – и в этом случае от отдельной личности не зависит ничего!

Что бы ни делал разумный индивидуум, на каком бы уровне культурного развития он ни стоял, какими бы знаниями он бы ни обладал – все равно – он не может ни регулировать силу, ни управлять направлением своей органической ненависти; он может только исполнить свой долг – это повеление мира, откуда он родом – он должен осуществить программу, заложенную в нем его биологической конституцией.

Разумная цивилизация неразрывно связана со своим миром, и из-за глобальных противоречий между мирами возникает органическая ненависть между цивилизациями. Органическая ненависть требует одного: «Любой ценой убей чужого!», и это не пустые слова. Для разума нет ничего более ужасного и величественного, чем война разумных цивилизаций, чем смертельная схватка разумов без проигравшего, ибо проигрыш означает тотальное уничтожение. Тогда, на Хале, я постиг эту истину и понял, насколько это действительно важно.

Земля и Хала – такие разные и одновременно такие похожие миры!

А моя злость на людей осталась со мной, с халанином.

А моя злость на халан осталась со мной, с человеком.

И мой полет над проблемами этих миров остался со мной, с почти Хозяином Миров. Нас было трое – и в моей душе мы все жили в мире.

…Мы долго смотрели на людей, и когда, наконец, мне это надоело, мы ушли. Мы прошли сквозь кустарник в сторону от людей, и вышли в открытую лесостепь. Заночевали мы прямо посреди равнины, чувствуя себя защищенными от хищников своими острыми чувствами и мощными ударными буграми. На ужин я накопал съедобных кореньев, набрал ягод и сочных мясистых листьев.

После заката солнце оставило этот мир, и звезды вступили на черное небо – пришла ночь. Нас не тревожили опасные ночные звери – они были далеко, и лишь только изредка громкие звуки будили нас в серебристо-черной тишине – то были ночные птицы и разные мелкие степные существа, которые жили своей жизнью со своими тревогами и радостями, мелкими и крупными удачами и поражениями, а до нас долетали только отзвуки ее, этой неприметной ночной жизни.

Встало солнце, разгоняя ночную прохладу, и легкий утренний ветерок зашелестел в траве. Хала просыпалась – до нас уже донесся откуда-то из далекого далека приглушенный рев какого-то хищного монстра. Я насобирал на завтрак съедобных плодов, и мы плотно поели. Солнце поднималось все выше и выше, а мы лежали и, отдыхая, лениво переговаривались после вкусной еды. Наконец, я отдохнул и решил осуществить давно задуманную идею.

– Вставайте, сейчас будет самое лучшее время в вашей жизни, – сказал я, – ее пик.

– А что сейчас будет? – спросили меня женщины, поднимаясь и отряхиваясь.

– Кони, просто кони.

Я приказал трем коням прибыть ко мне, и они поскакали к нам. Лошади были совершенно дикие, они только недавно узнали о моем существовании, но, тем не менее, не могли противиться моим мысленным приказаниям. Так я и буду управлять ими на протяжении всей поездки – молча, качественно и выверено, ибо я вижу их самочувствие, и поэтому мои команды будут вполне согласованы с ним, а значит, и результат моих распоряжений будет хороший.

Мы ждали их недолго. Из тени деревьев прямо к нам выскочили три бело-голубых коня. Они были белые, чисто белые, без единого темного пятнышка. Как белые облака скользили они к нам из разноцветного мира! Когда они двигались, на белой шкуре у них в такт движениям бежали голубоватые отблески, похожие на голубые волны в безбрежном белом океане. И грива у этих лошадей тоже была белая, и она тоже отбрасывала голубое сияние.

Прекрасные кони! Кони – светлая мечта детства! Именно на таких конях ездят герои сказок, и блеск их голубых волн уносит детское сердце в далекую и прекрасную страну счастья. Кони добра, белые кони Халы, бежали к нам, и их гривы трепетали по ветру как флаги. При виде таких чудесных созданий ребенок тянет свои ручки к их лебединым шеям, и малыш весь улыбается, освещая мир своим счастьем. Ожившая мечта радостного детства – бело-голубые кони Халы – воплощение красоты и доброты этого мира! Белые кони бежали к нам, а когда добежали, то остановились и смотрели на нас своими большими, по-человечески добрыми и умными глазами.

– Да они в тысячу раз лучше, чем в фильмах! – с восхищением сказала одна из моих спутниц. – Они просто прелестны!

– Да, это лошади богов, – добавила вторая.

Я подошел к коням и стал надевать на них седла. Я стоял спиной к своим спутницам и сердцем чувствовал их удивленные взгляды – они поразились моей манере брать нужные мне вещи прямо из воздуха.

– Мы будем на них кататься? – спросили меня.

– Кататься… – можно сказать и так, – ответил я и продолжил рассуждать вслух, – но все же я думаю, что в нашем языке – языке людей, трудно будет найти верное слово для описания того, что с нами произойдет в дальнейшем. Прогулка с препятствиями… – быть может, но, скорее всего нечто большее, чем просто прогулка. Мой вам совет: смотрите по сторонам, но не забывайте смотреть внутрь себя и слишком сильно не пугайтесь – только в этом случае вы сможете попытаться постигнуть мир и себя в этом мире.

Я надел седла и сказал:

– Садитесь.

– А где же уздечка? – удивились они.

– Она вам не нужна, – пояснил я им. – Изредка вы можете держаться за гриву, а в основном просто сидите. Вы не люди – вам это удастся легко. Поехали.

Мы сели на коней и пустились в путь. Лошадки сначала бежали легко, делая примерно сто километров в час. Мы мчались по степи широкой группой, веером, а не след в след. Я постарался устроиться поудобнее и освоиться с ритмичными толчками при скачке. Прошло немного времени, а я с моими спутницами уже смотрели на окружающие нас пейзажи, почти не отвлекаясь на то, чтобы удержаться в седле. Мы не разговаривали: на скаку это было затруднительно – можно было прикусить губу или язык, и, к тому же, мешала тряска и пыль. Постепенно мы все погрузились в раздумья, которые время от времени прерывались встречей с чем-нибудь интересным. На душе было хорошо, а со временем становилось все лучше и лучше: глупые мелкие проблемы уходили прочь – осталась только дорога, и мы на ней. Вокруг нас расстилалась лесостепь – типичный пейзаж из разноцветных трав и кустарников, а также небольших групп деревьев.

Наши кони стали бежать еще быстрее. Ветер стал жестким и хлестким, а сама скачка лошадей – более направленной и сосредоточенной – мы двигались со скоростью более двухсот пятидесяти километров в час. Кони все скакали и скакали, не чувствуя усталости.

Я решил, что нам пора познать этих дивных коней поближе, и приказал лошадям двигаться еще быстрее. Ноги животных замелькали в траве, спины лошадей стали похожи на ожившие камни, воздух стал твердым, хоть ножом режь. Пейзаж мчался назад с фантастической быстротой, сидеть стало очень неуютно – мы делали свыше четырехсот километров в час. На такой скорости пятидесяти – и стометровые прыжки казались чем-то обыденным; речки, кусты и ложбины пролетали под нами в буквальном смысле этого слова – а чем же еще, как не небольшим полетом можно назвать стометровый прыжок?!

Я не стал загонять коней – и они уменьшили скорость своего бега до крейсерской – примерно до трехсот километров в час. Солнце поднималось к зениту, становилось все теплее и теплее. Лошади иногда притормаживали возле речек и ручьев, быстро пили воду, а затем вновь мчались все дальше и дальше. Кони пили часто, но понемногу.

Пришел полдень – яростные лучи солнца горячили кровь, доводя ее до бешеного кипения. Лошади тоже почувствовали ее, поэтому мчались к темнеющим вдали лесам, делая почти четыреста километров в час. Жаркое и яркое послеполуденное время! Весь мир полыхал в лучах солнца, и Хала, блистая в его лучах, казалась еще прекрасней, чем на рассвете.

Все живое двигалось, притом двигалось резко и быстро. Мы мчались вперед, а нас провожали взгляды различных зверей: высоких и низких, с рогами и без, разноцветных и однотонных, двуногих, четырехногих и многоногих. Их было много, и все они были такие разные: мирные травоядные животные провожали нашу группу с интересом и тревогой, но, увидев, что нас никто не преследует, успокаивались; хищные взгляды тоже внимательно осматривали нашу группу – обладатели могучих клыков, крепких когтей и сокрушительных рогов смотрели на нас, оценивая наши силы. Но кони мчались настолько мощно и уверенно, что плотоядным зверям становилось ясно: кони пышут силой и здоровьем, они – не больные и поэтому не являются их потенциальной добычей.

Вскоре впереди нас в разрывах кустарника блеснула гладь широкой реки. Присутствие этой большой реки чувствовалось уже давно – воздух становился все влажнее, достаточно сильно смягчая полуденный жар. Над рекой висел легкий туман; тот берег, по которому мы приближались к воде, был значительно выше противоположного, более полого берега, поэтому наши лошади и решились на прыжок.

Мы вылетели к обрыву и увидели переливчатое, похожее на радугу образование, играющее красками над белесым туманом, а тем временем, кони разогнались почти до четырехсот пятидесяти километров в час и великолепным километровым прыжком пролетели над водой! Такому прыжку позавидовали бы сами боги! Это не Земля, это – Хала: голубая вода в отблесках солнца и белые кони, как невесомые белые птицы, летящие над ней. Мы не останавливались, а мчались все дальше и дальше. Душа цвела и пела – было дивно!

Кони не чувствовали усталости, и мы, их наездники, тоже. Они привыкли к нам, а мы привыкли к ним. Белые лошади Халы бежали со своей обычной скоростью, и красное солнце сбоку от них освещало облака в теплые краски заката. Деревья становились все выше и выше, их кроны смыкались, тропа сужалась, и вот мы уже мчались по лесу, теперь уже один за другим. Розовыми красками догорал день – в лесу он догорал быстрее, чем в степи, но мы все равно двигались вперед. Я взглянул на себя – моя одежда, как и на спутницах, потемнела и побурела – воздух Халы сжигал ткань прямо на мне.

Кони скакали все также быстро, как и раньше, практически не замедляя свой бег, но потом уменьшили свою скорость до ста-двухсот километров в час: на тропе стало тесно, появились корни и упавшие сучья, дорога прихотливо изгибалась, не давая возможности разогнаться во всю силу. Ночь вступила в свои права, но мы, как и кони, прекрасно ориентировались в темноте, используя свою возможность видеть в инфракрасных лучах. Нам то и дело приходилось нагибаться, чтобы не быть выбитыми из седла низко расположенной веткой, но мы двигались вперед, пугая лесных обитателей громким стуком копыт, и разбуженный в лесу переполох еще долго не затихал где-то позади.

Лес становился все более высокоствольным, деревья у земли достигали десятков метров в окружности – такие леса не растут в мире Земли – там нет деревьев полукилометровой высоты.

Мы скакали долго, почти всю ночь. Журчащие ручьи пели нам свои песни, чьи-то шорохи окружали нас, и звуки, полные тайн, будили тишину леса. Дробь копыт да наше дыхание – мы мчались сквозь лес.

Ближе к рассвету мы попали в полосу предгорий: подъем – спуск, то вверх, то вниз. Солнце уже заливало серым светом окружающий нас предрассветный мир, когда мы, наконец, увидели горы.

Я остановил коней возле родника на полянке. Лошади пили воду, вздрагивая всем телом, и мы пили вместе с ними. Там, перед ними, выше самых высоких деревьев, уходя за облака, стояли горы. Их было много. Горы до облаков были разноцветные, не такие однообразные зелено-коричневые, как на Земле; выше же облаков их цвет скрывался туманом. Они нависали над миром, все в клочьях туч, блистая льдом, неприступные и грозные и своем величии.

Они стояли и молчали, и смотрели на нас, а мы смотрели на них.

Кони двинулись дальше, прямо к этим горам. Мы еще недолго проскакали по предгорья, и вот, наконец, они кончились – мы углубились в горы. Мы двигались то веером на безопасных участках, то один за другим на более опасных местах, а то и след в след на очень рискованных отрезках пути. Лошади постоянно меняли свое положение в группе – то вела одна, то другая, то третья. Кони мчались по горным склонам со скоростью сто пятьдесят-двести километров в час, то замедляясь на крутых участках, то ускоряясь перед прыжками через расщелины.

День вступил в свои права. Мы уже миновали полосу разноцветной растительности и углубились в облака. Деревья остались внизу. Там, в белом тумане дул уже очень сильный ветер, и когда он дул в полную силу, тогда высокогорные травы, растущие вертикально, лежали на земле плашмя. Среди облаков было очень трудно ориентироваться, поэтому кони бежали совсем медленно, делая меньше ста километров в час. Копыта лошадей звучали как-то приглушенно и немного таинственно – становилось страшновато; но когда же, наконец, мы поднялись выше облаков, тогда на душе сразу стало спокойнее, а прозрачный морозный воздух обострил чувства и улучшил восприятие.

Мы скакали над облаками, и они плыли под нами, такие белые и многообразные по форме. Появились первые ледники и уплотненные ветрами участки снежных надувов. Копыта лошадей без устали топтали и снег, и лед, и дерн, и камень. Ледяной ветер дул все время, становясь все холоднее и резче по мере подъема, но мы не чувствовали холода – мы только лишь чаще дышали. Это Хала – возможности у ее живых существ таковы, что неблагоприятные горные условия выдерживаются ими с легкостью, – им всего лишь приходится чаще дышать, чтобы увеличить поступление озона и чаще (или больше) есть, чтобы покрыть возросшие по сравнению с существованием на равнине затраты энергии.

На пятикилометровой высоте пропали последние разноцветные растения – пустыня изо льда и промерзшего камня окружала нас. Кони мчались, обходя туманы, и низкое небо висело над нашими головами. Серо-ледяной мир с фиолетовым оттенком окружал нас в полупрозрачной дымке горизонта. На мое удивление ветер стих, и мы смогли наслаждаться тишиной первозданного мира, нарушаемого лишь шумным дыханием лошадей да звонким стуком их копыт. Сероватые и коричневатые краски не печалили душу, а наоборот, радовали ее бледной светлой грустью. Было так хорошо, что невозможно словами описать это состояние, – я и мои спутницы почувствовали его, и нам хотелось, чтобы оно как можно дольше не проходило.

Лошади преодолели перевал, лежащий на более чем семикилометровой высоте. За перевалом поднялся свирепый ветер со снегом, он хлестал так безжалостно, что казалось, вся кожа на лице, руках и ногах состоит из одних уколов иголками. Запах охлажденного фтора, казалось, утратил свою резкость и стал как-то спокойнее и мягче. Мы задыхались в разреженном воздухе, нам было тяжело, а каково было нашим коням, которые несли нас на этой головокружительной высоте! Крутые склоны, пропасти и ледники ждали их, и они преодолевали их!

И снова горы, горы без конца и края – вверх-вниз, вверх-вниз и снова вверх-вниз. Солнца мы не видели уже давно: последний раз оно глянуло на нас в разрывах туч на высоте более шести километров. Вершины гор нависали над этим миром, миром, где, казалось, мы единственные существа, еще осмеливающиеся двигаться.

Порой наши кони преодолевали пропасти одним прыжком, иногда же обходили по таким узким, кривым, обледенелым и неровным тропинкам, что казалось, там пройти было невозможно, но наши кони проходили их на скорости, из-за этого не успевая поскользнуться.

И вот перед нами протянулось горное ущелье, со дна которого поднимался туман. Мы остановились – пропасть была слишком широка для нас, а обходной путь был очень долог – он терялся где-то вдалеке туманов. Кони устали, они хватали губами снег, и пар шел от их мощного дыхания. Склон, на котором мы остановились, был слишком крутым для лошадей, но вполне проходимым для нас. Я приказал всем спешиться. Ледяной камень, едва прикрытый снегом, совершенно не холодил мои подошвы – их тепло, пока мы там стояли, и я размышлял, что же нам делать дальше, начало растапливать окружающий снег, образовав лужицу воды вокруг каждой стопы.

Наконец, я принял решение, и мы полезли вниз, все трое, а наши кони остались наверху. Я цеплялся за выступы камней своими ладонями, находя выемки когтями ног, царапал ими камень, нащупывая надежное место для ног и понимал, что без когтей мне было бы гораздо труднее обойтись. Я радовался своей предусмотрительности, ведь я не взял сам и не дал свои спутницам никакой обуви, – и сейчас нам это пригодилось. Мы спускались вниз, склон постепенно становился все более отвесным, но трещин в камнях было много, поэтому он был пока еще проходимым. Остается надеяться, что склон останется таким же и до самого низа пропасти.

Тот склон, на котором мы все находились, был гораздо выше противоположного, и я учитывал этот факт в своих расчетах. По-моему мнению, кони могут перепрыгнуть пропасть, поэтому, когда они отдохнули, я приказал им сделать это. А потом мы увидели чудо, как на почти четырехкилометровой высоте бело-голубые кони Халы одним чудовищным, фантастическим, просто невероятным прыжком, преодолели эту пропасть! Мы видели их снизу, мы видели их как безмолвных белых ангелов, летящих на фоне серого неба. Почти два с половиной километра пролетели по воздуху эти кони – о, нет! – их скорее можно было бы назвать птицами! Хоть я и не видел глазами, но я видел сердцем, как подогнулись у них ноги от сильнейшего удара о землю при приземлении, и как осколки льда брызнули из-под них во все стороны. Мы услышали три громких глухих удара, когда копыта лошадей врезались в обледеневший камень, а потом с чувством глубокой радости уловили далекий дробный перестук – значит, наши кони живы и не переломали себе ноги при приземлении.

Мы спускались все ниже и ниже, держась руками и цепляясь когтями ног, а на противоположном склоне по удобной тропинке к нам легко бежали все три лошади, и ни на одной из них не было заметно ни единого повреждения.

Мы спускались все ниже и смотрели на наших дивных коней до тех пор, пока туман на дне ущелья не скрыл их от нас.

Мы спустились вниз, а там, внизу, нас поджидали три бело-голубые туманные создания – наши кони, а потом мы сели на них и поскакали дальше. Толчки седел и дробь копыт как-то странно подействовали на нас: что-то родное, хорошо знакомое, родом из детства, что-то неуловимо прекрасное повеяло на нас и так ладно и согласованно легло на сердце, что нам всем стало настолько хорошо, что захотелось творить добро и поделиться переполнявшим сердце счастьем с другими. Мы стали частью этого мира, он вошел в наши души, он стал частью нас.

А наши дивные кони несли нас все дальше и дальше, горы становились все ниже и ниже, появились растения, которых росло все больше и больше, и ближе к полудню мы спустились к предгорьям по другую сторону хребта, распрощавшись с его каменными исполинами.

Мы знали, что нас ждет дальше, ведь, еще спускаясь с заоблачных высот, мы видели, как степь, начинающаяся за предгорьями, постепенно переходит в пустыню. Полоса всхолмленной степи была такой узкой, что ее можно было считать за предгорья, только уже безводные и обожженные солнцем.

Мы остановились у родника, на нас веяло жаром полудня вместе с пеклом близкой пустыни, а лошади все пили и пили, и им все было мало. Мы спешились и тоже напились из холодного горного ключа вместе с ними, и вода казалась нам вкуснее самого вкусного напитка. Нас ждала пустыня, и солнце на высоте безоблачного голубого небосвода, казалось, предупреждало нас не бросаться в это пекло.

Мы легко преодолели двухсоткилометровую полосу степей и поскакали параллельно пустыне. Кони не углублялись в пески – на них очень трудно развить хорошую скорость, а пустыню нужно было преодолевать быстро. Прошел полдень, когда, наконец, вместо песков началась каменистая полупустыня. Лошади углубились в чахлый кустарник, нашли родничок, попили воды и пустились в путь через пустыню. Полупустыня кончилась очень быстро – исчезли кусты, поредели жалкие пучки травы – и началась самая настоящая пустыня: ее гладкие и пологие холмы были невысоки и состояли из морской гальки, видимо, когда-то на этом месте плескалось мелководное море или же было большое озеро.

Кони легко скакали по обожженной столетиями гальке, они мчались со скоростью свыше четырехсот километров в час. Клубы пыли оставались за нами – мы неслись веером, чтобы не пылить в глаза друг другу. Солнце аж дрожало от собственной ярости, камни раскалились, жар воздуха сводил с ума – если бы сейчас брызнуть водой на эти камни, то вода вскипит на них и с шипением превратится в пар.

Пейзаж, проносящийся назад, не был однообразным: сначала шла галечная равнина черно-белого цвета, утрамбованная дующими в течение столетий ураганными ветрами, затем пошли пологие красновато-белые холмы, сложенные растрескавшимися от солнца горными породами, после чего мы миновали песчаное русло давно высохшей большой реки, за которой начались невысокие горы: красно-желтые ущелья с примесью коричневых полос, скалы и утесы того же цвета, только более светлые в свете яростного солнца; и, наконец, уже к концу пути, пустыня изменилась вновь: теперь она до самого горизонта раскинулась широкой волнистой равниной из красно-зелено-черного песка. Пустыня поражала обилием сухой пыли, застилающей глаза и затрудняющей дыхание; она обжигала светом, льющимся с высоты бесконечно высокого неба, и свет этот был столь силен, что от него начинали болеть глаза – он делал окружающий мир настолько ярко-контрасным, что голова утомлялась, и я периодически на пару мгновений терял ориентацию. Нагретый камнями воздух полупрозрачными потоками струился вверх, а миражи, сливаясь с реальностью, задавали загадки и путали мысли, раскрашивая океан небесного огня в причудливые фантастические узоры. Вначале, когда мы только вступили в пустыню, пить практически не хотелось, но потом пламя ослепительно-белого солнца сделало свое дело, и жажда стала все сильнее и сильнее мучить нас, однако мы крепились.

Наши кони не были выкованы из стали – они были прочнее – вперед, все с той же скоростью неслись они вперед и вперед. Душное послеполуденное пекло, кровь кипит огнем, а кругом пустыня и лишь убогая растительность виднеется кое-где. Секунда уходила за секундой, складываясь в минуты, а минуты складывались в часы… – и ни единого облачка на высоком небе – только солнце, жар воздуха и света, бешеная скорость скачки – и больше ничего!

Хала дарила нам ощущение дикой, первобытной, беспредельной и чудовищной силы, помноженной на свирепую ярость жизни, и ничего не просила взамен. Ради этого ощущения стоит жить! Моя жизнь пропитывалась силой и мощью, свирепостью и яростью, жестокостью и несгибаемой волей.

Мир – вокруг меня, а я – в центре него – великий, могучий и великодушный!

Я – главный, я – Хозяин, я – Властелин!

Слава Хале, давшей мне все это, слава!

Мы преодолели пустыню и остановились, когда уже началась степь; краски окружающего мира утратили свой режущий глаз блеск и контрастность, став привычными и естественными. Больше пяти часов понадобилось нашим коням, чтобы сделать это – чтобы пробежать больше двух тысяч километров по пустыне в самое жаркое время дня! Лошади нашли родник и припали к нему, а мы сидели на их спинах, а они все пили и пили, и заходящее солнце над деревьями уже не казалось нам столь безжалостным; а потом мы слезли с их натруженных спин, напились водой сами и умывшись, обмыли водой посеревшие от пыли и пота бывшие раньше белыми тела наших коней. Вода после пустыни – это все…

А затем была ночь, и снова день, и опять ночь, а кони все мчались и мчались. Степи и леса, реки и озера, холмы и равнины оставались позади нас, но лошади ничего не ели на протяжении всей этой бешеной гонки – они только пили воду. Мы тоже время от времени пили – ни нам, ни нашим лошадям есть не хотелось – гонка вытеснила из сознания все мелочи, оставив только скорость и только ее одну. Все мы держались исключительно на использовании внутренних ресурсов наших организмов, и, хотя такие гонки для Халы не являются обычным делом (столь длинные миграции животные вроде наших коней обычно осуществляют за более длительное время), но все же ни мы, ни наши лошади не выложились полностью – у нас еще оставались кое-какие, правда, незначительные резервы.

А к утру мы были уже на берегу моря. Кони припали к его волнам и жадно пили соленую воду океана. Длинные валы волн накатывались на берег и с шелестом уходили в прибрежный песок. Было приятно вдыхать свежий ветер моря – соленый йодный запах гниющих водорослей, выброшенных на берег и влажный воздух, насыщенный светом и свежестью. По песчаному пляжу важно расхаживали птицы и ползали ящерицы, копаясь в водорослях и выискивая там себя пропитание. Какое-то существо, похожее на краба или рака, увидев нас, поспешно кинулось к воде. Я отпустил коней, снял с них седла и они ушли от нас прочь, но не насовсем, а для отдыха и питания. На их спинах были ясно видны отпечатки седел – они заслужили свой отдых.

За трое суток лошади пронесли нас на себе больше шестнадцати тысяч километров: по горам, по лесам, по пустыне, через пропасти и реки сюда, к морю. Теперь я точно знаю на каких конях ездят боги – они ездят на бело-голубых лошадях Халы. Самому быстрому, как мысль, крылатому Пегасу можно состязаться с этими чудесными белыми созданиями, и я не знаю, кто из них выйдет победителем! Очень может быть, что Пегасу не помогут даже его крылья…

Я стоял и полной грудью вдыхал свежий воздух моря и не мог насладиться им: мои легкие еще помнили и морозный воздух гор, бедный озоном и фтором, помнили они и пряный нагретый ветер степей, полный звона, но бедный влагой; моя грудь еще помнила густой мягкий воздух лесов, в меру влажный и теплый, насыщенный избыточным озоном и фтором, напоенный мягкими и резкими запахами цветов и плодов; она еще сохранила воспоминания и о воздухе пустыни – сухом, горячем, пыльном и жестком, с раскаленным озоном и фтором, горячащими кровь до боли в висках, до силы урагана в кулаках, до абсолютной ясности в мозгу и до идеальной четкости мышления в голове… – да, я помнил все это, и теперь я отдыхал у моря, дышал и дышал свежайшим воздухом океана, дышал и не мог надышаться… Потом я вошел в воду и поплыл, и бодрящая соленая вода уверенно, но мягко держала меня на своей широкой груди, покачивая и раскачивая, как мама в колыбели. Я плыл, я нырял в прозрачную колеблющуюся глубину зеленоватого света, и, открывая глаза, я видел там блики солнца на камнях и на подводных растениях, колыхавшихся в волнах прибоя. Раз за разом я нырял в колеблющееся марево расплывчатых предметов и неверных расстояний, погружаясь до более холодных придонных слоев воды, и потом я выныривал на поверхность, чтобы почувствовать живительный воздух у себя в груди, и опять уходил на глубину, и стайки серебристо-черных рыбок таинственными стрелками кружились вокруг меня – как это было прекрасно! Я смыл с себя всю пыль, которая накопилась на мне за эти долгие дни скачки, почувствовал себя моложе, новее, красивее и лучше… – да, это действительно было прекрасно! А соленая вода оказалась не столь соленой, сколь горькой и с каким-то слабо уловимым привкусом – мне пришлось хлебнуть воды – а кому из людей не приходилось принудительно заглатывать ее, когда внезапная волна накрывала пловца, вынырнувшего из голубовато-зеленых глубин и истосковавшейся грудью вдыхавшего то первое и самое главное без чего принципиально невозможно существование человека – воздух.

Я плыл дальше и дальше, к горизонту, подальше от грозных волн прибоя, к спокойной воде, и когда длинные океанские валы перестали беспокоить меня, я лег на спину и увидел чистое синее небо со стадами облаков, которых небесный пастух – ветер, гнал куда-то вдаль, к своим неведомым целям; а еще я увидел солнце, солнце Халы – ближайшую звезду этого удивительного мира, летящего в бездонной пустоте Вселенной и дающего жизнь всему живому на этом маленьком сосредоточении материи; а тем временем, волны покачивали меня, периодически обдавая солеными брызгами и придавая моим чувствам свежесть и остроту, а мыслям – романтическую направленность. Душа раскрылась навстречу дивному миру, освобождаясь от защитной брони жизненного опыта, цинизма и жесткости, становясь подобной чистой душе ребенка, впервые исследующего мир и находящего в нем только прекрасное; мне казалось, что обнаженные струны моей души, вибрировали в унисон с тончайшими колебаниями мирового эфира, воспринимая самые мельчайшие детали и радуясь им.

Человек рожден для радости – и если она, радость, есть в душе, то она будет во всем: в ветре, в море, в каждом прожитом мгновении и даже в неизбежности смерти – во всем, ибо душа – это основа…

Я поплыл к берегу, выбрался из воды, вскинул руки вверх и воскликнул: «Здравствуй, мир! Здравствуй, счастье! Я пришел к вам!», а потом запрокинул голову к солнцу, и закрыл глаза, и оно стало греть меня, своего сына, как бы говоря своими лучами, что оно любит меня, и что я все сделал правильно, и что все будет хорошо… а вода стекала с меня тоненькими щекотливыми струйками. Потом я опустил руки, открыл глаза, взял из воздуха новую одежду и одел ее на себя, а старую, напоминавшую о прошлом, убрал в никуда, и только потом обернулся к своим спутницам и пошел к ним.

Мы отдыхали несколько недель. Охотился я один, а вместе мы ловили рыбу, собирали ягоды и съедобные плоды, выкапывали корнеплоды и луковицы, а потом все это жарили на костре. Вечерами мы сидели у костра под чужими звездами, которые отныне стали нам уже родными. Плеск волн и ритмичный шум моря успокаивали нас, и я чувствовал, как у меня на сердце ритмично плещутся волны. Я ощущал, как энергия приливает ко мне, как растет моя мощь, и я радовался этому.

Одежда наша побурела и стала разваливаться – ткань расползлась, обрывки ниток торчали изо всех дыр, но все же первые дни жизни возле океана наши спортивные костюмы еще можно было носить. Мой костюм, хотя и был новее одежды моих спутниц, из-за регулярной охоты пришел в самое плохое состояние: он покрылся пятнами запекшейся крови, грязью и крупными прорехами, поэтому буквально через неделю я выбросил его, одев привычную для Халы юбку из шкуры. Мои спутницы были более консервативны – лишь когда их одежда совсем превратилась в лохмотья, они выкинули ее и стали надевать на себя причудливые наряды из листьев и цветов – настоящие женщины! В своих пестрых, но со вкусом подобранных одеяниях, они были похожи на лесных фей с картинки, но с прическами из спутанных, давно немытых волос.

Дни шли за днями, пока наконец, я не почувствовал в себе новые силы и новое знание, которое постепенно вошло в меня вместе с морозным воздухом гор, шумом морского прибоя, запахами дивных цветов и скоростью моего коня. Для меня пришла пора применить это новое могущество, пришла пора приложить его к нашей Вселенной.

Следующим вечером я распрощался со своими спутницами, отправив их назад, в тот же самый миг, из которого мы начали наше путешествие. Я обещал им, что вернусь, хотя сам не был уверен в этом. Всю ночь я спал и утром, свежий и отдохнувший, принялся за дело.

Я подозвал к себе коня и, конечно же, это был мой конь, тот самый бело-голубой конь, который и примчал меня сюда. Он выглядел сытым и отдохнувшим; ничто не указывало на то, что больше месяца назад он пробежал столь огромное расстояние. Лошадь узнала меня и заржала, и я понял, что во время поездки давал коню правильные, соответствующие обстановке, приказания, поэтому он был доволен этой длиннейшей гонкой и был рад новой встрече со мной. Я погладил его по белой шее, и она засверкала под моей рукой голубым огнем.

Я сел на него, сел прямо на спину – ни седла, ни уздечки я не взял, – и мы поскакали к морю. Конь легко скользил сначала по берегу, а потом по воде. Там, где его копыта касались моря, по поверхности воды расходились круги; брызг не было, тряски не было тоже – я взял управление над скачкой в свои руки – и невероятное стало возможным. Ни я, ни моя лошадь, не испытывали ни малейших усилий при езде. Мир принадлежал нам.

Конь поднялся над водой и теперь скакал по воздуху, поднимаясь все выше и выше, и копыта его, ударяясь о воздух, не издавали ни стука. Соленый морской ветер и бесшумная скачка в пустоте – это было как в сказке. Мы поднялись выше облаков, и безбрежная синяя гладь раскинулась прямо под нами. Все выше и выше поднимались мы, уже показались звезды, и солнце Халы светило нам вместе с ними. Прочь, прочь от Халы удалялись мы, стремясь вперед, к неизведанным мирам, и теплый шар нашей родины становился все меньше и меньше.

Мы скакали все дальше, звезды окружали нас и пронизывали нас, а мы все летели и летели, и звенящая тишина окружала нас. Галактика становилась все меньше и меньше, а мы становились все больше и больше. Я остановил коня, и он стоял, опершись всеми четырьмя ногами на плоскость Галактики, он был чуть меньше, чем она сама. Мы с ним были полупрозрачными, как бы сотканными из тумана, но, тем не менее, материальным и живыми.

Звезды, как пыль, лежали у наших ног. Звездная пыль…

Мы двинулись дальше сквозь бездонную пустоту, и галактики окружали нас, такие маленькие и блестящие. Мы еще больше увеличились в размерах. Звездные острова пролетали мимо нас и сквозь нас, но мы не обращали на них особого внимания. Здесь, между звезд, все воспринимается по-другому, не так, как на планетах… – и все так же, как и раньше, я скакал на бело-голубом коне из мира Халы, приближаясь к своей цели – к краю Вселенной.

Край Вселенной, край Мира! Никакое существо из этого Мира не сможет покинуть его. Что там, за краем?

Вселенная бесконечна, но это для людей и других, таких же, как они.

Для муравьев планета, на которой они живут, тоже бесконечна, но для людей, живущих на ней, это не так. Ну а я, почти что Властелин Вселенных, почти Властелин, но только почти… В принципе, у меня может быть как минимум несколько таких Миров, несколько Вселенных, а значит, что я имею принципиальную возможность выйти за пределы этого Мира. Но смогу ли я сделать это? Наверное, смогу…

Я увидел его, край Вселенной, и остановил коня. Мы стояли возле него и не двигались. Конь расслабился и слегка опустил голову; звездный ветер шевелил его гриву и хвост, играя с ним, а я сидел и размышлял.

Наконец, я решился и пустил коня прямо на край Мира, намереваясь пройти его, но, приблизившись вплотную к нему, обнаружил, что уже удаляюсь от него. Я обернулся назад и вновь посмотрел на этот край, такой близкий и такой недоступный. Я не слишком огорчился из-за этой своей неудачной попытки – всему свое время, и мое время когда-нибудь настанет. Хорошо уже то, что я сам без посторонней помощи добрался сюда.

Так что же ты такое, край Мира?! Я смотрю на тебя и думаю, что, по-моему, ты похож на фонтан – двигаясь вместе с водой, я буду сначала все время удаляться и удаляться от его истоков, но затем поверну назад и вновь окажусь в самом начале пути. Капля воды, вылетающая со струей из фонтана, не сможет покинуть его – вместе с другими каплями она вновь вернется в пруд, чтобы снова попытаться покинуть его с помощью фонтана, и эти попытки изначально обречены на неудачу. Двигаясь вместе с водой по фонтану, капля не может покинуть пруд – нужно выделить себя из воды, стать паром и тогда можно будет уйти из пруда в любом месте, а не обязательно используя фонтан. Также и со мной – я должен научиться выделять себя из Вселенной, и тогда проблема выхода из нее будет решена, и мне не нужно будет добираться до тебя, край Мира!

Но все же ты загадочный, край Мира, и в чем заключается твоя разгадка, я не пойму – все, что движется к тебе, каким-то удивительным образом начинает удаляться от тебя, и это твое свойство, я думаю, является воплощением внутренней логики строения всей нашей Вселенной.

Я отвернулся от края Мира и стал смотреть прямо перед собой, на Вселенную, раскинувшуюся передо мной. Своим внутренним взором я пытался постичь все то гигантское пространство, которое для меня, и для всех живущих в нем является закрытым Миром, Миром, из которого нет выхода. Я осматривал пространство-время, добираясь до его самых глубоких и потаенных мест, а, тем временем, мой конь стоял подо мной и почти не шевелился, лишь изредка шевеля ушами и чуть вздрагивая хвостом.

Своим взглядом я проникал все глубже и глубже, добираясь до сути вещей, осматривая всю Вселенную от края до края. Именно для этого я и пришел сюда, на край Мира, чтобы увидеть Вселенную и попытаться понять ее всю целиком, без исключения, постичь ее внутреннюю логику. Для меня это было настолько важно, что я много думал об этой теме и раньше, еще только став нечеловеком. Я попытался понять ее, но не смог – ну что поделаешь…

Вечная звездная ночь окружала меня и мои мысли. Что я смог, то я и постиг, – а что не получилось понять, то так и осталось тайной. Итак, у меня не получилось покинуть свою Вселенную сегодня, и у меня не вышло постичь ее во всей ее полноте, но все же я узнал много нового – не все, конечно же, но очень многое. Я очень устал от затраченных усилий и полученного знания, печаль поселилась в моем сердце, поэтому я решил возвращаться обратно. Может быть, когда-нибудь я снова буду смотреть на Вселенную, раскинувшуюся у моих ног; может быть, когда-нибудь… И быть может, это уже будет моя Вселенная, про которую я смогу сказать: «Мир – это я».

Мы вернулись на Халу, и конь убежал к своим, а я остался размышлять о мирах и своем месте среди них. Дни текли за днями, пока я осмысливал увиденное: ночь и звезды, другие миры, планеты и живые существа – такие близкие и такие далекие… Солнце Халы сменяли звезды на черном бархате неба, а я все думал и думал, думал и думал…

Но, когда же я, наконец, устал от размышлений, тогда я вернулся назад, в тот самый дом, откуда и ушел в мир Халы. Там меня ждали обе женщины, с которыми мы путешествовали на бело-голубых конях.

Я вернулся лишь на мгновение позже их, мы прошли в кухню, и они быстро приготовили немного поесть. Мы сели за стол, разговор не клеился – каждый из нас сидел погруженный в свои думы. Одно из блюд у них явно не получилось, но мы все равно молча съели его, и я подумал, что, наверное, половина всех кухонных рецептов произошла от ошибок поваров и от нежелания признавать и исправлять их.

Было печально. Мы чувствовали, что расстаемся, и расстаемся навсегда.

Закончив есть, мы все вместе пошли в гостиную и там продолжали тот же необязательный разговор о пустяках. Слова – не главное, главное было то, что творилось в наших душах, а в душах наших поселилась печаль. О моих дальнейших планах мои спутницы меня не спрашивали, боясь растревожить меня и приблизить момент расставания. День клонился к вечеру. Наконец, я решился и сказал:

– Ну, я пойду.

Они не удивились, они ждали этих слов. Меня не спрашивали ни «куда я пойду», ни «когда я вернусь». Это были ненужные вопросы, ибо ответ на них был ясен: «Пойду своей дорогой, и мы больше не встретимся с вами никогда».

– Кто ты? – наконец, задала мне этот выстраданный вопрос одна из них.

– Что ты хочешь – правду, полуправду или ложь? – в свою очередь, поинтересовался я.

– Говори, что хочешь – мне все равно.

– Тогда лучше оставить этот вопрос без ответа, сказал я. – Пока что я – это путь, который куда-то идет. Сегодня я один, а завтра – другой. Я догадываюсь, кто я, но однозначного ответа дать не могу.

Мы помолчали немного, а потом я пошел к выходу. Возле самой двери меня нагнала одна из собеседниц. Кто она – хозяйка дома или та, другая – этого я тебе, читатель, не скажу – пусть это будет моей маленькой тайной. Она взяла меня за руку, посмотрела мне в глаза и сказала:

– Хочу от тебя ребенка!

Я задумался. В такой ситуации нужно вести себя очень деликатно и важно понапрасну случайно не обидеть человека. Я понимал ее состояние: для нее (да и для многих других женщин тоже) я – это воплощенная мечта ее снов, настоящий герой, короче говоря, идеал человека и мужчины.

– А кого ты хочешь – мальчика или девочку? – поинтересовался я, хотя был практически уверен в ответе.

– Кого угодно, но лучше сына, и чтобы он был похож на тебя!

В который раз мир снова и снова удивляет меня!

Я так и думал, что она ответит «сына», ведь дочь была бы очень слабым напоминанием обо мне, а сын – это сын. Я понимал ее, но между нами лежали тысячелетия – я был старше ее по духу, и, кроме того, между нами лежала все углубляющаяся пропасть между человеком и почти Властелином Миров.

Разговаривать нам никто не мешал – мы были одни, быть может, в целом мире одни. Я ответил:

– Но мы же не женаты.

– Это не важно! – воскликнула она, и в глазах ее была мольба и боязнь получить отказ.

– А кто ты? Что в душе твоей, – спросил я ее и ответил сам себе, – я не знаю. Разреши мне посмотреть в твою душу, и тогда я дам тебе ответ.

– Что это такое – посмотреть в душу? – изумилась она

– Я просто увижу тебя всю, – сказал я, – без остатка – все твои мысли и чувства, поверхностные и глубинные, всю твою память от рождения и до сегодняшнего дня – это небольно, незаметно и быстро: доля секунды – и все закончится.

– Я боюсь этого, – ответила она, и, действительно, в ее глазах поселился страх.

– Я часто делал это без согласия исследуемых объектов: и людей, и животных, – ответил я ей, – но со временем, мне кажется, я становлюсь как-то мягче или вернее сказать, деликатнее. Мне и раньше была свойственна душевная чуткость, но путь, который я преодолеваю, вынуждал делать меня те поступки, которые я должен был сделать, хотя они мне и не нравились. Теперь же я снова вернулся к такому состоянию, в котором пребывал и раньше – до начала пути, – теперь я снова стал почти самим собой в духовном плане, завершив виток развития и вернувшись в исходную точку, но на другом, более высоком уровне: теперь мне не нужно принуждать себя, идя против своей природы, и делать то, что я не расположен делать. Мое колоссальное, все возрастающее могущество приглушало чужую боль в моей душе, которую я иногда причинял окружающим, и от этого она казалась мне маленькой и несущественной; теперь же я привык к нему, и эта моя практически беспредельная власть над миром стала частью меня, утратив очарование новизны и силы, а потому и понятия чужой боли и чужих переживаний вновь обрели свое первоначальное значение – то, которое и было им присуще в моем понимании до начала и в самом начале моего пути, и вот видишь, я прошу у тебя твоего согласия, хотя раньше просто заглянул бы в твою душу без твоего разрешения.

– Та-ак, значит, ты увидишь все, именно все, что есть во мне? – уточнила она.

– Да, – подтвердил я, – а дальше я сам сделаю выводы.

– Я не хочу этого! – испугалась она.

Я понимал ее: знать, что все твои мысли и чувства известны другому – это тяжелое испытание, и хорошо, что люди не могут читать мысли друг друга.

– Можно сделать, как обычные люди, – предложил я, – повстречаться, провести некоторое время вместе, чтобы получше узнать друг друга, а потом можно говорить и о ребенке.

– Я согласна, – обрадовалась женщина, – давай!

У меня свой путь, а у нее – свой; мне нет смысла связывать себя обязательствами (духовными и по времени) перед каким бы то ни было человеком, ведь куда выведет меня мой путь, я еще и сам не знаю, а значит, придется сказать ей горькую правду:

– У меня нет на это времени.

Она подняла на меня свои удивленные, готовые вот-вот разрыдаться глаза, и спросила:

– Почему ты не хочешь иметь детей?

– Почему не хочу? – переспросил я ее. —Я уже имею много внебрачных детей, но зачем они мне?

– Понимаешь, – продолжал я развивать свою мысль, – человеку нужны потомки для того, чтобы не прекратился его род, и нужны наследники, которым можно будет передать накопленное богатство; а еще дети нужны как надежда на то, что они будут жить лучше родителей, – и поэтому родители будут считать, что свою жизнь прожили не зря; и, кроме этого, папа с мамой надеются на то, что их потомки превзойдут своих родителей, – а теперь посмотри на меня: я – абсолютный максимум того, что может достичь человек – ни один человек не сможет превзойти меня ни в чем: ни в удаче, ни в делах, ни в талантах, ни в богатстве. Мой род уже не связан с людьми – не с ними я связываю свое будущее, а с другими, сверхъестественными для людей существами, поэтому мне и не нужно, чтобы не прекращался мой род среди людей. Я могу иметь денег больше, чем все остальное человечество, но зачем мне передавать это богатство кому-либо, если я не связываю своей будущее с людьми? Мне не нужна надежда, что мои дети будут жить лучше меня: я – предел, и лучше меня жить уже нельзя; и наконец, никто из моих потомков не сможет превзойти меня ни в чем – так зачем же мне дети?

Она заплакала и отошла от меня.

– Плачь, – сказал я ей, – и пусть слезы смоют твою печаль. Помни – жизнь велика, и, может быть, настанет тот миг, когда я сам буду умолять тебя о том, что ты предложила мне сегодня, – но ты все равно плачь.

– Я смотрю тебе в глаза, – продолжил я, – и вижу в них отблеск чужих для тебя звезд – звезд моих побед. Эти звезды были свидетелями моего торжества, моей силы, моей власти, моего ума, моей боли, моей печали и моих страданий. Все это не только в твоих глазах, но и у тебя в душе – я знаю, что часть меня живет в одном из уголков твоего сердца. Да будет так! Общение с великими людьми никогда не проходит бесследно – если я понадоблюсь тебе, то загляни к себе в душу, и там ты увидишь мое отражение в себе. Если тебе вдруг понадобится моя доброта или же моя жестокость, то ищи и это в себе тоже. Там, в твоей душе – и моя боль, и мой страх, и мое отчаяние вместе с тоской; но там есть и моя сила, и моя власть, и мое могущество – там нахожусь я весь, только нахожусь не сам по себе, а под постоянным управлением твоего сознания – бери от меня, что тебе нужно! – это и есть мой незримый дар тебе!

А на голове у тебя я вижу корону из тумана. Туман скрывает мои возможности – теперь они и твои тоже, хотя ты никогда не узнаешь их предела.

А на плечах у тебя плащ – плащ из бархата ночи и разноцветного блеска звезд – носи его, королева!

А под ногами у тебя земля двух миров – Земли и Халы – ходи по ней смело!

Я буду у тебя в сердце столько времени, сколько ты будешь помнить меня.

Ну а теперь… – спасибо за все и прощай.

Извини меня, но я ухожу.

Я вышел во дворик, превратился в орла, взмахнул крыльями и полетел. Я поднимался туда, где и было мое место – к облакам. Вольный ветер свободы обнимал меня, и я улетал прочь от проблем людского мира, прочь от людей.

Город уменьшался, его зеленые улицы становились все уже и уже, домики – все мельче и мельче, а люди все больше начинали походить на муравьев. Я вбирал солнечное тепло всей поверхностью тела, хвоста и крыльев – мои перья нагревались, но не сильно, ведь их обдувал ветер. Теплый воздух поддерживал мои крылья, поэтому я почти не взмахивал ими, а просто парил, как пух.

Я летел и думал о том, что людские заботы с такой высоты кажутся мелкими и достойными лишь легкого любопытства, а не пристального наблюдения и того внимания, которое уделяют им люди. Я летел – свежий воздух простора будил во мне великие силы, и я чувствовал себя великим и могучим, прекрасным и добрым. Я летел, а тем временем мир подо мною менялся: появлялись реки, леса и новые города, появлялись и уходили назад.

Я увидел город и решил посмотреть на него вблизи, поэтому начал спускаться вниз неторопливыми широкими кругами. Я опускался все ниже и ниже, осматривая город, увеличивающийся по мере моего приближения. Я никуда не спешил, я просто смотрел на дома, на людей, на машины, на всю эту суету трудового дня, смотрел спокойными глазами праздного туриста. Я решил приземлиться и для этого выбрал довольно-таки тихое место – городской парк. Когда я подлетал к нему, я обратил внимание на скульптуру человека, вокруг которой били фонтаны. Парк мне понравился: цветники там соседствовали с декоративными кустарниками, работали несколько фонтанов, но тот, в центре которого находилась скульптура, был самым большим и красивым; он притягивал меня, поэтому я опустился прямо на голову скульптуры и принялся разглядывать людей.

Мое появление не осталось незамеченным: сначала залаяли собаки, первыми услышавшие хлопанье моих могучих крыльев, а затем гуляющие увидели меня и тоже стали подходить к фонтану. Сидящие неподалеку на лавочках люди прервали свои занятия и обратили все свое внимание на меня. Собиралась толпа, люди возбужденно переговаривались и, показывая на меня, оживленно жестикулировали. Меня стали фотографировать, а я сидел на каменной голове человека, вцепившись в нее своими мощными желтыми лапами с черными когтями, сидел гордо, как всегда сидят орлы; сидел, наклонив вниз голову с крепким, фиолетово-стального цвета клювом и ярко-оранжевым надклювьем, и смотрел на людей своими пронзительными желтыми глазами.

Становилось все более шумно, люди подошли уже совсем близко ко мне, отчего они могли разглядеть переливы красноватого желто-коричневого цвета у меня на перьях. Но я – не павлин, которого рассматривают, а орел, которого уважают, которым гордятся и на которого равняются, и я не в клетке, а на свободе; поэтому, взмахнув своими широкими крыльями, под которыми легко мог бы поместиться взрослый человек, я слетел вниз и, пролетев над перепугавшимися людьми, сделал полукруг над толпой, поймал восходящий поток теплого воздуха, насыщенного запахами цветов, и заскользил вверх.

Я поднялся выше домов и дорог и летел над городом, а люди задирали вверх головы и смотрели на меня, на мой легкий полет и на мою красивую силу. Неожиданно для самого себя, мне захотелось заглянуть внутрь какого-нибудь дома. Как раз в это время я пролетал неподалеку от средних размеров квадратного здания с внутренним двориком: судя по всему, это было какое-то предприятие или же учреждение. Я подлетел к нему поближе и, сделав над ним несколько кругов, сел на подоконник открытого окна, находившегося на третьем этаже.

Я заглянул внутрь – там стояли несколько столов, за которыми работали люди. Сложившаяся ситуация меня страшно веселила, но клювом я не мог даже улыбнуться, поэтому мне пришлось смеяться про себя – молча.

Мое прибытие было встречено молчаливым удивлением со стороны людей – еще бы, такого они уж точно не ожидали! Обернувшись на шум моих крыльев, сотрудники смотрели на меня и ничего не предпринимали. Своим желтым пронзительным взором я проникал прямо с самую глубину их сердец и читал там страх, удивление, тупое безразличие, непонимание происходящего и живой бег мысли – вот и раскрылись они мне, и не надо лезть им в души – все и так видно!

Наконец, люди потихоньку заговорили между собой. Я понимал их разговор, хотя и был орлом. О, они говорили много любопытного! Один из них обратил внимание на рисунок перьев у меня на груди, на отблеск солнца у меня на клюве, спине и хвосте – настоящий орел, к тому же очень выгодно освещенный предвечерним солнцем. Я согласен с ним – я и был настоящим, шикарным, очень эффектным, орлом. Могучие когти и сильный клюв, широкие крылья и большая грудь – так меня оценили люди, и я полностью согласен с такими оценками.

Но все хорошее, как и плохое, непременно кончается.

Люди освоились с обстановкой, зашумели, стали делать более резкие движения – кто знает, что придет им в голову в дальнейшем! Они начали суетиться, а двое начали приближаться ко мне… – что ж, пора!

Я соскользнул с подоконника и, раскинув свои огромные крылья, улетел, оставив им незабываемые воспоминания о нашей встрече, а себе – хорошее настроение… Каждому – свое… Я поднимался вверх, небо темнело – вечером будет дождь, а солнце, спрятавшись за тучей, золотило ее края. Пора. Воздух влажнел. Я поднимался к облакам – пора, пора вновь идти в свой мир.


Содержание:
 0  ''Я'' : Константин Щемелинин  1  Глава 1. Знакомство. Как в Галактике люди живут. : Константин Щемелинин
 2  Глава 2. Самый важный разговор. Нечеловек. : Константин Щемелинин  3  Глава 3. Прекрасная Хала. : Константин Щемелинин
 4  Глава 4. Технология, цели и внутренняя логика Первой Галактической войны. : Константин Щемелинин  5  Глава 5. Начало Первой Галактической войны. : Константин Щемелинин
 6  Глава 6. Тайга и звезды. : Константин Щемелинин  7  Глава 7. Битвы между звезд. : Константин Щемелинин
 8  Глава 8. На планете. : Константин Щемелинин  9  Глава 9. Окончание войны. : Константин Щемелинин
 10  Глава 10. Мирная жизнь. : Константин Щемелинин  11  Глава 11. Сверхчеловек. : Константин Щемелинин
 12  вы читаете: Глава 12. Бело-голубые кони Халы. : Константин Щемелинин  13  Глава 13. Властелин Миров. : Константин Щемелинин
 14  Использовалась литература : ''Я''    



 




Всех с Новым Годом! Смотрите шоу подготовленное для ВАС!

Благослави БОГ каждого посетителя этой библиотеки! Спасибо за то что вы есть!

sitemap