Фантастика : Социальная фантастика : У Вечной реки. Лирическая фантастика : Елена Сенявская

на главную страницу  Контакты  ФоРуМ  Случайная книга


страницы книги:
 0  1  2  3  4  5  6  7  8  9

вы читаете книгу

Российское Университетское Издательство, как известно, публикует исторические монографии и первоиздания источников. Это издательство ученых для ученых. Однако российские историки пишут не только научные труды. В их творческой лаборатории временами рождаются шедевры иных жанров.

Путешествия во времени, контакты с иным разумом, а также волшебные истории о любви, дружбе, благородных рыцарях и Прекрасной Даме ждут избранного читателя на страницах этой книги.

Ее автор Елена Сенявская — кандидат исторических наук, старший научный сотрудник Института российской истории Российской Академии Наук, член Союза Литераторов России.

Тает воск. Оплывает свеча. На ресницы спускается сон. На седой рукояти меча — То ли пыль, то ли память времен. То ли ветер стучится в окно, То ли души ушедших во тьму. И мелодий, забытых давно, Не услышать уже никому. Перед Вечностью жизнь коротка, Но наступит полуночный час — И к руке прикоснется рука Сквозь века, разлучившие нас. И природе самой вопреки, На короткий, но сладостный миг, Состоится у Вечной реки Невозможная встреча двоих…

У ВЕЧНОЙ РЕКИ

Лирическая фантастика

Новелла первая

У ВЕЧНОЙ РЕКИ


Тает воск. Оплывает свеча.
На ресницы спускается сон.
На седой рукояти меча —
То ли пыль, то ли память времен.

То ли ветер стучится в окно,
То ли души ушедших во тьму.
И мелодий, забытых давно,
Не услышать уже никому.

Перед Вечностью жизнь коротка,
Но наступит полуночный час —
И к руке прикоснется рука
Сквозь века, разлучившие нас.

И природе самой вопреки,
На короткий, но сладостный миг,
Состоится у Вечной реки
Невозможная встреча двоих…
* * *

«Здравствуй, Ника, фантазерка неисправимая!

Все, что ты написала, слишком невероятно, чтобы можно было поверить. Красиво придумано — этого у тебя не отнять. Ну, не дуйся! Я же тебя знаю. Вечные твои сказки и романтические истории. Пора взрослеть, девочка. И где они нынче — принцы и рыцари?! Смотри, всю жизнь прождешь… Бери пример с меня. Ну, пока. Целую.

Ирина.»
* * *

Забравшись с ногами на диван и до подбородка кутаясь в одеяло, Ника всхлипывала от жалости к себе. Конечно, если парень пригласил в кино не тебя, а подругу, это еще не смертельно. И не стоит весь вечер смотреть на родителей так, словно они перед тобой виноваты. Но все равно обидно. И можно поплакать тайком в подушку…

Часы на стене пробили двенадцать. Мигнула и погасла лампа в ночнике. Стало темно.

— Тебе грустно? — незнакомый голос прозвучал совсем рядом и Ника едва не закричала, но всхлипывать перестала сразу.

— Не пугайся, сейчас будет светлее, — успокоил голос, и комната в самом деле осветилась мягким золотистым мерцанием зажженных свечей.

Ника сжалась, закусив губу: возле дивана присел на стул незнакомец. Серый вязанный свитер, узкие черные брюки — ничего необычного не было в этом его костюме, но сидел он как-то неловко, будто с чужого плеча. И глаза — темные, глубокие — поразили Нику.

— Кто вы? — не спросила, выдохнула она. — Что вам нужно?

Он улыбнулся — уголками губ:

— Я путник… Ты плакала — я услышал. От твоих слез потускнели звезды. Не плачь больше, — попросил с печальной серьезностью.

— Не буду, — согласилась она. И в распахнутых детских глазах теперь не было страха — одно изумление и ожидание чуда. — Кто ты? — повторила с мольбой и надеждой.

Он не ответил. Поднялся:

— Мне пора.

— Уходишь? Уже?! — голос Ники дрогнул.

— Я появляюсь в полночь и только на три минуты, — сказал виновато. — Ты позволишь прийти завтра?

Она кивнула. Он улыбнулся — снова одними губами. Прощальный жест рукой. Свечи погасли. Опять темнота. И сам собой зажегся ночник.

Ника сидела, зажмурившись, пытаясь понять, что это было — просто сон?!

* * *

Какой далекой и нелепой казалась теперь обида. И парень, выбравший подругу, — таким чужим. Стоит ли он слез, от которых «тускнеют звезды»?

Весь день лихорадочное возбуждение не покидало Нику. Она не знала, как убить время. После школы пошла в планетарий и, глядя на искусственное небо, гадала, с какой звезды явился таинственный гость.

Но вот наступил вечер, и она притихла, затаилась, как мышонок, в своей комнате, не отрывая глаз от циферблата. Смотрела на стрелки с тревогой и нетерпением. Ждала — и пугалась веры своей в невозможное. И вздрогнула, когда ударили часы. Зажмурилась невольно. А когда разлепила веки, он сидел рядом и смотрел на нее — будто издалека.

— Ты здесь, — прошептала, чтобы что-то сказать.

Он улыбнулся — немного мягче, чем раньше. Тихий свет замерцал в глубине зрачков.

— Скажи, откуда ты? — Ника опустила ресницы, смутившись под странным взглядом.

— Мой дом на другом берегу, — отвечал он.

— Мне кажется, я встречала тебя… Когда-то давно… Не помню… — она улыбнулась застенчиво.

Он кивнул:

— В иной жизни, быть может…

— Или в другом мире, — подхватила радостно. — Как ты нашел меня?

Он ответил не сразу.

— Долго искал, — он помолчал немного. — Против течения — трудный путь… Я должен идти.

— Так скоро, — шепнула Ника и глянула в темную глубину, будто в омут бросилась. — А завтра?..

— Да, — коротко ответил он.

Она не успела заметить миг, когда он исчез. И долго не засыпала, стараясь понять каждое слово, произнесенное им.

Пустым и тусклым делался мир, если ЕГО не было в нем. Полночь и три минуты… Она ждала их жадно, веря и не веря в происходящее. Это было, как наваждение. Как глоток вина…

* * *

— Здравствуй! — она шагнула навстречу первой. — Ты не устал в дороге?

— Нет, — он был серьезен. — Ведь ты ждала.

Ника засмеялась — тихо и радостно.

— Долгим ли был твой путь?

— Все относительно. И Вечность бывает мгновением, — отвечал он.

— Почему ты приходишь ко мне? — этот главный вопрос стоил Нике усилий. — Разве там, у вас, мало таких, как я?

— Ты одна, — сказал он. — Таких нет больше…

«Для меня ты одна во Вселенной», — говорили его глаза.

— Как мне называть тебя? — прошептала она, коснувшись его руки, — мягкой и теплой была ладонь.

— У меня много имен. Но нет в них меня…

— Я буду звать тебя Кин, — она и сама не знала, почему сказала так.

— Зови, — согласился он и улыбнулся, прощаясь: — Время…

Она кивнула печально. И снова — одна. Но еще ощущали пальцы тепло его руки.

«Кто ты? Откуда? Какой ты? И где искать тебя?..»

* * *

В субботу всем классом пошли в Пушкинский музей на выставку из Дрезденской галереи. Отстояли длинную очередь и разбрелись по залам, разглядывая шедевры великих мастеров. Красиво, но скучновато.

А Ника как застыла возле одной картины, так и смотрела, не отрываясь. Ван Дейк. «Портрет воина в латах с алой повязкой на руке». Она узнала ЕГО сразу. Взгляд, обращенный к ней, прожигал насквозь. Он смотрел из прошлого. И Ника поняла, на КАКОМ берегу его дом… Где ты, милый призрак? Вот почему казалась чужой его одежда. Не Млечный Путь лежит между ними, а Время — бездна, моста над которой нет… Но он нашел дорогу сюда. Значит, и Ника отыщет к нему дорогу.

* * *

Как смириться с тем, что его уже нет и прах истлел много веков назад? Кто же приходит к ней каждую полночь — сказать несколько слов, заглянуть в глаза?..

«Тепло, а не холод смерти хранит твоя рука. Разве могу я поверить в гибель твою?!» — думала Ника, а стрелки словно примерзли и не было конца ожиданию.

Но вот, наконец, он снова стоит перед ней.

— В жизни ты лучше, чем у Ван Дейка, — сказала тихо, вместо приветствия.

— В жизни все немного другие, — согласился он — спокойно, без удивления.

Она растерялась от этой невозмутимости. Взмолилась:

— Хоть что-нибудь объясни!

Он улыбнулся печально:

— Ты приснилась мне… Я поверил сну. Искал — и не находил. И тогда в полуночный час пришел к Вечной реке, и паромщик переправил меня…

— И ждет возвращения?!

— И торопит сердито. Опаздывать мне нельзя…

— Почему ты не можешь остаться? — Ника смотрела так, будто сейчас заплачет.

— Это чужой мир, — глухо выдавил он. — Но если я не вернусь, порвется звено в цепи. И ты исчезнешь в нем…

— Пусть! — шепнула она. — Не хочу, чтобы ты уходил…

Он коснулся губами ее щеки.

— Не хочу, чтобы ты исчезала…

Будто ветер задул свечу. Комната опустела. Ника смахнула слезы с ресниц. Он считает ее ребенком. И тайну свою даже ей не смеет открыть.

…Полночь и три минуты. И так каждую ночь… Где ты, Кин?!

* * *

И снова сидят они рядом, держась за руки.

— Ты не обиделась на меня вчера? — голос звучит виновато.

— Нет, что ты! — она улыбнулась. — Но как все это странно: не может быть, а есть. Какой смысл в наших встречах? Но без них не будет и нас…

Он опустил глаза.

— Мудрецы и безумцы — одинаково странные люди. Кто мы — безумцы или мудрецы? Ты знаешь, в чем мудрость и где безумие?

— Я знаю, что не хочу разлучаться с тобой. В этом безумном желании — вся моя мудрость, — ответила Ника, и он смутился.

— Пойми, что есть Вечность, которая сильнее нас! — воскликнул, будто просил о пощаде.

— Понимаю. И все же… — она замолчала. Но спросила неожиданно весело: — Ты был у меня в гостях, а я не была ни разу. Пустишь меня в свой мир? В свой старый сказочный замок?

Он кивнул, соглашаясь с внезапной легкостью:

— Завтра, как ударят часы — закрой глаза…

— Так просто? — удивленно промолвила Ника.

— Если в это поверить, — тихо добавил он.

* * *

Этой ночи она ждала с восторгом и нетерпением, не испытывая сомнений и ничуть не колеблясь. Она уже привыкла к чуду, и трезвые мысли были забыты.

И вот, наконец, полночь. Ника зажмурилась — и ничего не почувствовала. С обидой и недоумением открыла она глаза…

Пышный зал старинного замка ослепил ее множеством свечей. Кавалеры и дамы чопорно и надменно поглядывали с портретов. А в огромном зеркале увидела она девушку в белом воздушном платье, с жемчугом в волосах. И с трудом узнала себя в этой светской красавице.

Распахнулась дверь, и Кин возник на пороге — в сером бархатном камзоле, с локонами до плеч. И этот наряд не казался на нем маскарадным, как тот, другой, — в ином мире, таком далеком сейчас…

— Здравствуй, — голос его звучал гулко в пустом зале.

— Здесь красиво, — заметила Ника в ответ.

— Но холодно и тоскливо — без тебя, — возразил Кин, целуя ей руку. — Я тень в зеркалах. И никто обо мне не вспомнит, даже глядя на полотна Ван Дейка. «Портрет неизвестного». Стертое имя с надгробья…

— Мне нравится здесь! — с вызовом сказала она и заглянула ему в глаза.

Он улыбнулся — беспомощно и печально.

— Я хотел бы сказать: «Останься», но законы природы мне не подвластны…

— Так не может продолжаться вечно! — она задохнулась от слез и гнева. — Три минуты и ни секунды больше!.. Зачем же ты приходил?..

— Я не могу без тебя, — шепнул он.

Голова закружилась у Ники — поцелуй опьянил ее.

— Я тоже… — голос ее дрогнул. — Не гони меня…

— У нас еще полминуты, — грустно ответил он. И она очнулась — сон рассеялся.

— Неужели ничего нельзя изменить? — взмолилась, ломая пальцы. — И мы разлучены навеки? И никогда не будем вместе?! Не верю! Я люблю тебя…

Но закружилась звездная карусель, надвинулся сизый мрак…

…Ника стояла в своей комнате в пестром домашнем халатике, и поцелуй Кина горел на ее губах.

* * *

— Наблюдатель Z! Кто позволил вам использовать темпоральный переход во время паузы?! Немедленно сдайте вахту! За нарушение инструкции вы отстраняетесь от участия в эксперименте, — лицо заведующего лабораторией расплылось на экране пульта. Связь отключилась.

«Ну вот и все, малышка, — с горечью подумал Кин. — Я больше никогда тебя не увижу. Ты обо мне забудешь, поверишь, что все это было сном, что ты сама придумала наши встречи. А я не смогу даже проститься с тобой… Как жаль, что эта сказка так скоро кончилась…»

Он вышел из операторской. Зеркало в тяжелой бронзовой раме скрыло тайник в стене. И мрачная роскошь средневековья вновь окружила путника, заплутавшего во Времени.

«Сейчас пришлют смену, и я навсегда покину этот унылый дом. Вернусь в институт, в лабораторию. Получу „строгача“ за внеплановые „испытания“… А Ника так и не узнает, кто являлся к ней каждую полночь — на три минуты. Мы разминулись в Вечности и встретились лишь на миг. Прости меня, девочка. Я не хотел причинить тебе боль…»

* * *

На другую ночь он не пришел. Ника ждала напрасно. Давно минуло время назначенной встречи, а она все сидела, окаменев, и смотрела на циферблат — с отчаянием и страхом.

«Разлюбил? Бросил? Забыл? Или пал на дуэли, пронзенный шпагой? Семнадцатый век, век поэтов и мушкетеров, не выпустил тебя… Оборвалась тропинка над пропастью. Время не воротится вспять… Где ты, Кин? Как мне жить без тебя?..»

* * *

Кин шел по институту, на ходу кивая коллегам, поздравлявшим его с возвращением. Для теоретиков и стажеров историк-наблюдатель был чуть ли не героем, но администрация недолюбливала эту беспокойную братию, и, конечно, после целого ряда проступков рассчитывать на снисхождение не приходилось.

— Да, старик, в прошлом ты порядком наследил, — сочувственно обронил Грем, встретив его в коридоре. — Шеф бушует. Шутка ли — угодить на полотна гения! Как тебе удалось? Знал бы Ван Дейк, кого рисует… Ну, да ладно! Спишут «за давностью лет»… А вот что ты забыл в двадцатом веке, хотел бы я знать? Ведь это не твой профиль…

Не удостоив его ответом, Кин круто повернулся и проследовал в кабинет директора — «на ковер».

* * *

Ника обегала всю Москву, пока в одном из «Букинистов» не отыскала репродукцию «Воина в латах…». Теперь он стоял у нее на столе, в рамке под стеклом, и вызывал недоумение у мамы, вытиравшей в комнате пыль.

А Нике все чаще приходила в голову горькая мысль: «Да было ли все это? Начиталась на ночь фантастики — и вот результат…» А Кин смотрел на нее с портрета насмешливо и гордо. И казался теперь неприступно-чужим и далеким…

* * *

«Ника… Милая, доверчивая… О чем ты плакала тогда? Не знаю… Но я услышал твою боль и поспешил на зов — потому что печаль легла на сердце. Трудно казаться своим в чужом мире. Но быть чужим в своем — самая горькая участь. Что изменилось в нас? Мне неведомо, что чувствуешь ты без меня. Но моя жизнь опустела, если тебя в ней нет… А были только мгновения, улыбки, слова… И один поцелуй… Зачем я тебя не послушал?! Мы могли бы остаться там, вдвоем… Кто посмел бы судить нас? А теперь впереди одиночество. И нельзя ничего изменить… Или все-таки можно?..»

Кин откинулся в кресле, раздраженно поглядывая на серый экран пульта. Он позволил себе увлечься той, кого давно уже нет. Смешно, безрассудно… Но нет ее только здесь. А там, за этим экраном, она живет, дышит, ждет… И другие, забытые души. Может ли тот, кто там побывал, смотреть на них, как на прошлое? Жестокую шутку играет с людьми Время. И разум не в ладах с сердцем… Легко тебе, Ника. Ты шагнула вперед, не колеблясь, поверив, что призраки оживают. И не было страха в тебе… А как поступить ему, отягощенному знанием? Что выбрать — тебя или целый мир? Твоя любовь дорого стоит… Но стоит ли Кин этой любви?..

* * *

Дежурство кончилось. Сдав вахту, он слонялся по пустым коридорам института, надеясь все же проникнуть в заветную лабораторию. Но она для него теперь — запретная зона. Колодец Времени закрыт наглухо. Таким, как Кин, нарушителям порядка, нет туда дороги…

Убедившись, что все напрасно, он вышел на улицу и долго бродил по ночному парку под вечными звездами, которые светили когда-то Нике — точно так же, как ему сейчас. И было пусто и холодно на душе. И хотелось вернуться в тот давний мир, где не знали электронных чудес и наивные люди были счастливы в своем беззаботном невежестве… В глубине веков, вдали от космической эры, писали свои полотна Рубенс и Ван Дейк. И там осталась бессмертная тень Кина — на потемневшем от времени старом холсте. А он никогда не позировал великому живописцу, потому хотя бы, что никогда его не встречал…

Эта мысль мелькнула, как молния. И вспыхнула надежда, как свеча во мраке, и свет зажегся в глазах… И понял Кин, что не все потеряно, ибо в прошлом свершилось нечто, в чем он не принял пока участия, но что без него не могло бы свершиться. И он вернется туда, чтобы закончить то, что судьба определила ему. Иначе нарушится ход истории и человечество лишится шедевра, на котором запечатлен юноша, рожденный спустя века. Но чтобы портрет, созданный в семнадцатом веке, был написан и дошел до потомков, модель должна вернуться назад и встретить художника и заказать ему эту картину. Таков парадокс времени. Но спасибо ему за это — ибо он дарит последний, единственный шанс…

Голова закружилась и, забыв обо всем, Кин бросился домой, в библиотеку — искать альбом по искусству.

Как же раньше не замечал он эту странность, когда говорили ему о «Воине в латах…»? Похож, ну и ладно. Мало ли совпадений… Нравилось всех дурачить, гордясь неожиданным сходством. Даже когда начальство устроило разнос, ни в чем не признался и объяснительную писать не стал. И задумался только теперь, когда все для себя решил и выбрал — вопреки логике, наперекор судьбе…

* * *

Он листал книгу — торопливо, будто в ознобе. И вздрогнул, увидев себя. Бледность покрыла лицо — с соседней страницы глянули светлые глаза… Ника, чуть печальная, с просто убранными волосами, в мягком свете золотистых тонов… Знакомая — и чужая. В иной эпохе все мы немного другие… Тень жизни — в тяжелой раме. Тихое чудо, победившее время…

Дыхание замерло в груди Кина — не один, а два портрета, созданные одной кистью. Это ли не подтверждение тому, что возвращение будет успешным, что он встретит свою Нику и «похитит» ее, чтобы больше не разлучаться!

* * *

А Ника в тоске и отчаянии писала письмо подруге. С кем еще могла она поделиться своим оборвавшимся сном, несбывшимся чудом? Мама ей не поверит и будет права. Отец просто не станет слушать «девчоночьи бредни». А Ирина… Она старше всего на два года, но успела выйти замуж и уехать в дальний гарнизон со своим лейтенантом. Почти на край света… Неужели и она не поймет? Тогда и сама Ника должна убедить себя, что не было ничего, кроме грез… Ничего! Иначе как жить дальше?!

Накинув пальто, она вышла на улицу, бросила конверт в почтовый ящик и вернулась домой — в двухкомнатную квартиру на седьмом этаже. Поужинала вместе с родителями, подготовилась к контрольной по физике. В половине десятого включила телевизор. Но вот фильм кончился и Ника ушла к себе, в маленькую комнату со старинными часами, где никто не мешал ей грустить в одиночестве, беззвучно глотая слезы, от которых «тускнеют звезды».

Пора было укладываться спать. Стрелки дрогнули, приближаясь к двенадцати. Маятник качнулся и замер на какую-то долю мгновения.

…Горячая рука Кина сжала ее ладонь.

— Я за тобой… — голос его прерывался. Серебристый комбинезон был порван в нескольких местах.

— Я готова, — выдохнула она, не успев ни обрадоваться, ни испугаться.

— Подумай, — выдавил он глухо. — Это навсегда. Возврата не будет. Я заблокирую колодец Времени и мы останемся там…

— И нас никогда не найдут, — прошептала Ника, впервые поняв, ОТКУДА явился Кин и КУДА он ее зовет. — А здесь нам нельзя? — подняла на него глаза с мольбой и надеждой.

Он качнул головой — отчаянно и виновато.

— И даже с моими проститься? — в ее голосе была безнадежность.

Он не ответил, закрыв лицо ладонью. Ника тихо заплакала, уткнувшись ему в плечо…

Часы бесстрастно отсчитывали отпущенные мгновения. Полночь и три минуты…

* * *

Комната опустела. На столе, раскрытый на середине, лежал альбом репродукций Ван Дейка. Листок бумаги был вложен между страниц:

«Милые! Простите… Прощайте… Не надо искать. В то, что со мной случилось, никто не поверит. Эта книга — на память вам. Она все объяснит. Вы должны понять! Так хочется быть счастливой. И победить время, которое против нас…»

Последний, странный подарок.

Год издания поразил родителей не меньше, чем бегство дочери. Так же, как и время написания картины, с которой смотрела на них Ника, — нежно и грустно, сквозь века…

Но тайна осталась тайной. И милиция сбилась с ног, разыскивая пропавшую девочку. Какой же нормальный человек поверит в то, во что нельзя поверить?!

* * *

«Здравствуй, Ника, фантазерка неисправимая…», — Ирина писала письмо, еще не зная о загадочном исчезновении девятиклассницы Ники Амелиной.

Новелла вторая

ДЕМОН


Где ты, Демон? Приди, отзовись,
Унеси от постылого света
В лучезарную звездную высь,
Где блуждают мечты и кометы…

Что мне Ангел у нас на пути
И ревнивого Бога проклятья?!
За минувшую робость прости
И прими в ледяные объятья…

Я смятенную душу мою
Принесу тебе в качестве дара…
Без тебя задыхаюсь в Раю!
Где ты, Демон? Я тоже — Тамара…
* * *

«Дельфин» возвращался. Путь был долог, но все тяготы и усталость отступали теперь перед одной мыслью: «Впереди — дом, Земля…» И каждые сутки вахты — приближение к ней, предчувствие и ожидание встречи.

* * *

В тот день, как обычно, в рубке управления дежурил один Капитан. Экраны приборов привычно и мягко светились. Зеленая лампа над пультом убеждала в исправности всех систем корабля. Экипаж спал, погруженный в анабиоз, и Главный Кибермозг настойчиво советовал Капитану последовать примеру остальных: обратный маршрут был застрахован от всяких неожиданностей, и машины вполне могли обойтись без людей. В случае неординарной ситуации весь экипаж будет немедленно поднят по тревоге — с гарантией мгновенного пробуждения. Но «старый космический волк» предпочитал вести звездолет сам. И такое недоверие, несомненно, обидело бы Кибермозг, — если бы он умел обижаться. Упрямство Капитана было, по меньшей мере, необосновано. Унылое однообразие полета выматывало куда сильнее, чем полная риска и ежесекундного напряжения разведка дальних планет. Поэтому пилотирование корабля в знакомой зоне полностью перекладывалось на автоматику. Но Капитан был верен себе. И хотя слыл он в Звездном Флоте личностью легендарной, многие посмеивались над его чудачеством. «Самый безотказный механизм в Галактике» — называли его в шутку стажеры. А он всерьез «отрабатывал» свое свинцовое прозвище, менее всего заботясь о том, что еще станут о нем болтать…

И сегодня он не ждал от Зоны сюрпризов. Просто привык все делать сам и выполнял любую работу спокойно, обыденно, без раздражения и недовольства, считая себя ответственным за точность и слаженность каждого винтика на корабле. И был, пожалуй, раздосадован, когда на одном из экранов пульта внезапно обозначилось неясное пятно. Оно двигалось справа по борту звездолета в одном с ним направлении. Случайный метеорит? Обломок астероида?.. Не дожидаясь команды, Кибермозг включил защитное поле и начал сближение с объектом.

Расстояние сокращалось с поразительной быстротой. И вот, наконец, оставив в покое экраны, Капитан приник к иллюминатору.

…В полусотне метрах от корабля медленно плыла прозрачная вытянутая капсула, внутри которой отчетливо различались контуры человеческого тела.

Капитан невольно зажмурился, не веря глазам. Что это? Спасательный аппарат? А может быть, саркофаг неведомого скитальца?.. Он растерялся. Встреча оказалась слишком неожиданной даже для него, у которого вся жизнь прошла в Космосе. А может, именно для него, за долгие годы успевшего растерять веру в возможность чуда?..

Разбуженный по тревоге экипаж в полном составе столпился в дверях рубки, спросонок еще не успев разобраться в происходящем. Впрочем, и «вечно бодрствующий» Капитан не сразу оправился от шока. Решения принимал Кибермозг, в сложной обстановке не терявший «присутствие духа»: подцепленная металлическими захватами, капсула была втянута внутрь корабля и помещена в свободную камеру грузового отсека.

Впервые в истории космонавтики на борт звездолета был принят Чужак. Земляне стояли на пороге Контакта.

* * *

Тело незнакомца казалось впаянным в кусок стекла. Сквозь прозрачную оболочку капсулы обступившие ее люди во всех деталях могли рассмотреть лицо и костюм Чужака: матово-черный комбинезон, плотно обтягивающий мускулистую фигуру, волнистые волосы над высоким лбом, черты тонкие, как у античной статуи, скорбная складка у рта, под глазами — длинные тени ресниц… Он был даже красив, хотя и весьма далек от классических канонов, к каким привыкли земляне. И казался совсем юным, но возраст его никто не решался определить.

Капитан вглядывался в это лицо в надежде уловить хоть какие-то признаки жизни, но ледяная его неподвижность дыханием не тревожилась. Жив ли он? Или судьба свела экипаж «Дельфина» с его «последним приютом»? У каждого народа — свой погребальный обряд. Среди звезд — и такой возможен. Но как узнать, какая догадка верна? Как спасти, если теплится жизнь, и не осквернить прах, если помощь бессильна?.. Это тупик — потому еще, что вскрыть капсулу слишком опасно — для людей и самого чужака, — если он, конечно, не мертв. Состав воздуха, температура, бактерии… Да мало ли чем могут различаться их условия жизни, даже при всем сходстве обитателей двух миров!

Эти мысли мучили не одного Капитана. Но никто из стоявших рядом не замечал, что поверхность капсулы становится все тоньше, испаряется слой за слоем, как таящий на солнце кусок льда. И только Тамара, биолог и единственная женщина на корабле, тихо вскрикнула. Тогда это увидели все. И оцепенели.

Врач опомнился первым.

— Немедленно покинуть отсек! — хрипло выдохнул он, а сам, не двигаясь с места, смотрел на освобождающееся из прозрачного «кокона» тело.

Никто не шевельнулся. Потребовался новый окрик, чтобы люди нехотя потянулись к выходу. Возможная опасность никого не пугала. Каждый пришел к логичному выводу: капсула «тает», потому что попала в условия, пригодные для жизни незнакомца. Следовательно, все параметры совпадают. Риск становится минимальным. А кого он остановит, если речь идет о Контакте?!

Двери сомкнулись. В камере остались трое: Врач, Капитан и Биолог. Заметив, что командир не выказывает намерений удалиться, Врач прошипел раздраженно:

— Уходите! Обойдемся без вас! — но ответа не получил.

«Старик» проглотил дерзость молча. Может быть, просто не заметил ее. Конечно, медицина не по его части, но если Чужак очнется, он обязан быть рядом. И никуда отсюда не уйдет, хотя понимает, чему злятся корабельные «эскулапы». Он и сам не терпит вмешательств в чужие дела. Но сегодня — случай особый, приходится отступить от правил.

Капсула, наконец, растворилась, не оставив даже следов недавнего существования. Распростертое тело Гостя лежало теперь на плитах грузового отсека. Тамара первой коснулась его руки, чуткие пальцы уловили биение пульса.

— Жив… — голос сорвался до шепота. — Нужно перенести в медблок… Скорее! — она почти закричала.

И Капитан, подчиняясь невольно отчаянному «приказу», не мог оторвать взгляд от ее вспыхнувшего лица. И когда, пыхтя и отдуваясь, они несли Чужака по длинным коридорам «Дельфина» (сгоряча не догадались позвать на помощь ребят), губы Тамары дрожали — вот-вот заплачет. Первый рейс. Девчонка, пацанка… Двадцать два — не семьдесят пять. Кто осудит, что сдали нервы? Но держится молодцом. И обидишь смертельно, если прикажешь уйти. Да и зачем приказывать? Кибермозг не заменит заботливых женских рук…

* * *

Едва двери медицинского отсека закрылись за их спиной и Чужак был уложен на госпитальную койку, Капитан и его спутники задумались над вопросом, который до сих пор не приходил им в голову: «Как быть дальше?» Гость жив, но следует ли ждать, пока он проснется сам, или попытаться разбудить его? И какие неожиданности ждут экипаж «Дельфина» после его пробуждения? Ситуация непредсказуемая для простой человеческой логики. А им придется столкнуться с логикой нечеловеческой… Хочется верить, что он такой, как они сами. А в глубине души ждешь необычного, хотя не желаешь признаться себе в этом…

— Док, Капитан… Вам пока лучше уйти. Я подежурю здесь, — решительно сказала Тамара, выводя товарищей из минутного замешательства.

— Ты не можешь остаться одна! — вырвалась у Врача невольная фраза.

Девушка чуть улыбнулась побелевшими губами.

— Вы тоже боитесь нашего Гостя, Капитан? — спросила не без иронии, хотя при всем своем бесстрашии чувствовала сильный озноб.

«Старик» не ответил. Тамара ставила его в тупик. Конечно, на корабле безопасность каждого контролирует Кибермозг, и даже, если… Впрочем, к черту глупые мысли! И все-таки оставить девчонку один на один с Чужаком как-то не по-мужски. Но и сидеть всем вместе возле его койки — бессмысленно и нелепо. В этом она права: ждать, возможно, придется долго. Нужно назначить дежурство. По очереди. А когда он придет в сознание, немедленно собрать весь экипаж.

— Ладно, — коротко сказал Капитан. — Тамара дежурит первой. Через два часа тебя сменит Док.

— Подключи хотя бы приборы, — хмуро посоветовал Врач. — Нужно же знать, в каком он состоянии…

— Не стоит вторгаться в область, о которой понятия не имеем. Как бы не повредить, — мягко возразила она.

— Бездействие еще никого не спасало, — сквозь зубы заметил Док.

— Зачем прикрывать заботой чрезмерное любопытство? — отпарировала Тамара. — Ты похож на ребенка, который разбирает игрушку, чтобы понять, как она устроена. Сумеешь ли собрать? — и шепнула миролюбиво, заметив, что Врач побледнел от ярости: — Не сердись! Он просто спит и должен проснуться сам, не потревоженный нашим вмешательством. Если с ним станет неладно, я почувствую. И приму меры. Тебя позову… Но сейчас все в норме!

— Как же, у нее интуиция!.. — проворчал Док, неохотно выходя из бокса и направляясь в кают-компанию.

Капитан немного задержался.

— Смотри, дочка, без фокусов! Когда очнется, сразу же дай знать. Контакт — это не шутка. И… поосторожнее, — он нахмурился: оставлять ее не хотелось.

— Не волнуйтесь, Капитан. Я думаю, мы поладим, — озорной огонек блеснул в глазах.

Со смутной тревогой и настороженностью «старик» скрылся за дверью.

* * *

Экипаж ждал в кают-компании. Когда возбуждение немного улеглось, Капитан взял слово.

— Ну что ж, — тихо начал он. — Нам выпала редкая удача. Это — Контакт. И мы — первые. Но я не знаю, как поступить…

— Не понимаю вопроса, командир, — перебил Старший Навигатор. — О чем здесь думать? Он проснется — и все решится само собой.

— Я не об этом, — поморщился Капитан. — Вероятно, корабль Чужака погиб. Мы подобрали его и теперь должны помочь вернуться домой. Но не можем менять курс — горючего хватит лишь до Земли.

— У нас нет выбора, — пожал плечами Штурман. — Он отправится с нами на Землю, а там создадут новую экспедицию.

— На это уйдут годы, — хмуро заметил Врач. — А пока он останется пленником — сначала на «Дельфине», затем — на Земле.

— Гостем, — поправил его Штурман. — Не надо усложнять.

— Упрощать тоже не следует, — отрезал Док. — Гость, который не может покинуть радушного хозяина, — пленник. Одиночество всегда угнетает. Он был и останется чужим среди нас…

— Ты можешь что-нибудь предложить? — спросил Капитан, жестом остановив уже готовое прорваться у людей раздражение.

— Ничего, — Врач усмехнулся с горечью. — Мы лишены возможности выбирать. Где бы ни была его планета, запас горючего слишком мал. Изменив маршрут, мы потеряем надежду на возвращение и ничего не добьемся. Станем «блуждающими звездами»…

— Тогда о чем мы все говорим? — тихо заметил Пилот. — Не лучше ли подождать, пока Контакт состоится? Ведь мы ничего не знаем о НЕМ.

А про себя подумал, что Врач прав. Какую тоску и боль должен испытать незнакомец, очнувшись на чужом корабле и осознав, что остался один. Навсегда. Потому что на возвращение не хватит жизни. И никто не сумеет помочь — ведь люди не научились еще побеждать Время. У Вселенной — свои законы…

* * *

Тамара всматривалась в бледное лицо спящего и ловила себя на странной мысли, — что все это уже было когда-то и она видела эти выразительные черты. Хотелось провести ладонью по мягким темным кудрям, заглянуть в глаза — какого они цвета?.. Но глаза были закрыты, а коснуться волос Гостя она не посмела. Так и сидела, пока не истекли положенные часы дежурства. А потом пришел Врач, и она отправилась в свою каюту, не без сожаления покинув пост.

Там, поудобнее устроившись в кресле, потянулась за книгой, без особой надежды отвлечься от смутных дум. Томик Лермонтова попал под руку. И тогда, забыв обо всем, она отдалась грустному очарованию его стихов.


«Печальный Демон, дух изгнанья,
Летал над грешною землей…» —

плавно, как мелодия, текли строки. Тамара не заметила, как задремала. Но и во сне кружились вокруг нее призрачные образы, навеянные древней поэмой. И казалось, что это она парит в сияющей бездне, и черные крылья Демона все дальше уносят ее. Как сильны и нежны объятия… А голос, печальный и мудрый, шепчет пугливой душе:


«Тебя я, вольный сын эфира,
Возьму в надзвездные края,
И будешь ты царицей мира,
Подруга вечная моя…»

А мимо проплывают Галактики, россыпи звезд и алмазов устилают путь… И Время течет в стороне, не властное над Бессмертием…

Очнулась Тамара. Но не было в теле прилива сил. Скорее, усталость, как будто и в самом деле вернулась из долгого странствия. И было такое чувство, когда сон сливается с явью, и не хочется расставаться с таинственным миром грез…

Стряхнув с себя остатки сна, девушка поднялась и вышла в коридор, собираясь заглянуть в медблок — узнать, кто принял дежурство у Дока и все ли там по-прежнему. В эту минуту сигнал тревоги прокатился по кораблю — Чужак открыл глаза.

* * *

Они стояли перед ним — растерянные, разочарованные, не зная, как теперь быть… Гость смотрел на людей холодно, без малейшего интереса, и столько ледяной отчужденности было в его взгляде, что экипажу ничего другого не оставалось, как отложить «знакомство» и освободить медицинский отсек от своего присутствия.

Капитан вышел подавленный и злой. Вместо благодарности за спасение — полное равнодушие! Есть от чего обижаться. Но с другой стороны, — легко осуждать, не умея, не пытаясь понять… Кто знает, что случилось с Чужаком? Почему он должен вести себя, как привычно землянам?! Что мы знаем о нем, о его планете, о его народе?.. Нужно искать ключ к пониманию. Без него — невозможен Контакт. Понадеялись на внешнее сходство… Но не так-то просто начать разговор. Чужая душа — потемки. Чужой язык — иероглифы. Но кто-то должен первым сказать: «Здравствуй!» И улыбнуться. И протянуть руку: «В моей ладони нет камня…»

* * *

Никто не видел, что Тамара осталась в медблоке. Одна, лицом к лицу с настороженным Гостем. Осталась, заметив, как чуть потеплели глаза Чужака, встретившись с ее взглядом. На какой-то миг, — но его хватило, чтобы угадать под каменной маской горечь и одиночество. И пожалеть — просто, по-женски, с той чуткостью, на какую не способны мужчины… И мягким жестом взять в руки его холодные пальцы. И спросить глазами: «Тебе плохо? Чем я могу помочь?..» И услышать в ответ чужую мысль — так легко и ясно, словно всю жизнь говорила, не разжимая губ: «Я так долго искал тебя… Как прекрасно, что ты есть во Вселенной…»

И все. Он откинулся назад, опустил ресницы… Ниточка оборвалась. И Тамара уже не знала, слышала эти слова, или ей почудилось только… А Гость в самом деле уснул или давал понять, что его лучше оставить в покое?

Со смятением в сердце вышла она из каюты и решила никому не рассказывать о том, что было. Полно, было ли?! Она и сама не уверена в этом…

* * *

Долго думала в одиночестве «звездная странница» и не могла в себе разобраться. И улыбалась — непонятно чему… А во сне опять распахнулась бездна и вспыхивали перед глазами космические протуберанцы, и влюбленный Демон нашептывал искренне и серьезно:


«Что без тебя мне эта вечность?
Моих владений бесконечность?
Пустые звучные слова,
Обширный храм — без божества!»

И просыпалась Тамара в странном волнении, не зная, что происходит, — почему она и боится, и ждет этих тревожных снов, так похожих на сказку, но приносящих одно смятение… И хранила в себе предчувствия и догадки, и тянулась к заветной двери, за которой Гость из Неведомого встречал леденящим взглядом всех, кроме нее… И вслух повторяла слова старинной поэмы, к НЕЙ обращенные сквозь века и пространства:


«В душе моей с начала мира
Твой образ был запечатлен…» —

звучала тихая музыка. Может быть, в самом деле Судьба существует и не бывает в этом мире случайных встреч? И в иных мирах — не бывает…

«Полно, ведь ты не Демон», — хотелось сказать непонятному Гостю. И слышалось неизменно в ответ: «Но разве ты — не Тамара?..»

А «Дельфин» продолжал свой путь, и Кибермозгу были недоступны сомнения и чувства людей, но и он ощущал, что в его программы вторгается чужая, непонятная сила, подчиняться которой он не имеет права — и которой не может не подчиниться…

* * *

Меньше суток прошло с той минуты, когда Чужак был принят на борт корабля. Внешне мало что изменилось, хотя экипаж бодрствовал, нес дежурства и вахты и думать забыл об анабиозе: все желали принять участие в Контакте, хотя первая попытка не удалась и немного охладила нетерпеливый пыл астронавтов.

Но Капитан, на словах не терявший оптимизма, чувствовал смутное беспокойство, в чем после некоторых колебаний и признался Врачу:

— Знаешь, Док, с тех пор, как ОН на «Дельфине», мне кажется, будто кто-то все время стоит за спиной, и каждое движение, каждое слово, даже мысли — мне больше не принадлежат. ОН знает их, ОН их диктует…

— Успокойся, Кэп. Это нервы. Все мы сейчас возбуждены до предела — естественная реакция организма на незапланированные «чудеса», — сказал Психолог, не слишком уверенный в собственной правоте, но видя свой долг в том, чтобы поддерживать нормальное состояние членов экипажа в самых неожиданных обстоятельствах.

— Ты думаешь? — Капитан недоверчиво улыбнулся. — Мне бы очень хотелось, чтобы все было именно так. Даже если по прибытии домой меня отправят в психушку…

Он медленно вышел, и дверь бесшумно задвинулась за ним.

Док встал и несколько раз прошелся по тесной каюте.

«А ведь, возможно, Гость в самом деле изучает нас, — не без страха подумал он. — Вторгается в чужое сознание, а сам остается „закрытым“ для всех. Тайком, без ведома партнера, совершать „психологический обыск“ — вне всяких этических норм. Но что мы знаем об их морали?! Быть может, там это в порядке вещей… А если так, — он невольно поежился, — лучше не думать, к чему может привести такое „знакомство“…»

* * *

Нельзя сказать, чтобы кто-то из команды испытывал особое желание снова «пообщаться» с Чужаком, но пускать дело на самотек было рискованно. Гостя нужно чем-то кормить. Не воздухом же он питается, в самом деле! Но эта «бытовая» проблема была не по зубам Кибермозгу, который пока не собрал достаточно данных о его биологической природе. Не смог собрать! Что-то его смущало. Что-то не укладывалось ни в одну известную схему. Что-то опровергало очевидную истину, что Чужак — человек. И это что-то ускользало от его понимания…

Когда Кибермозг — всевидящий и безгрешный — доложил о своем бессилии Капитану, «старик» забеспокоился не на шутку. И — все равно терять нечего! — решился на новую попытку войти в контакт с Гостем. Однако, приблизившись к двери медблока и распахнув ее, обнаружил с величайшим недоумением, что не может переступить порог. Путь преграждало защитное поле, сквозь которое было отчетливо видно, как Чужак неподвижно стоит у иллюминатора и смотрит на звезды. И таким ледяным спокойствием повеяло от этой фигуры, что Капитан буквально вышел из себя. На его «Дельфине» кто-то осмелился вести себя так, будто был здесь хозяином, и не впустил к себе Капитана!.. Одним словом, «старик» был взбешен наглостью Чужака не меньше, чем напуган его могуществом. Кибермозг тут же получил выговор за то, что допустил на борту подобное безобразие, и приказ немедленно снять защитный экран. Какова же была растерянность Капитана, когда машина ответила, что не может этого сделать, — механизм действия установленного поля абсолютно ей незнаком, вмешательство бесполезно, да ведь и людям ничто не угрожает… Выслушав подобные рассуждения, командир корабля не сдержался и употребил выражение, которое не хранилось в машинной памяти и потому осталось непонятым.

* * *

И снова по сигналу тревоги был поднят весь экипаж. Нужно же было что-то предпринимать в этой запутанной ситуации… Думали и спорили довольно долго. Но вот в ходе обсуждения прозвучала мысль, сильно задевшая самолюбие Капитана: «Быть может, Чужак не желает видеть именно его и соизволит впустить других членов команды?» При всей своей абсурдности, эта гипотеза, по крайней мере, давала повод к действию, и астронавты гурьбой устремились к медблоку, в котором обосновался капризный Гость.

…Потыкавшись раз-другой и ничего не добившись, люди обиженно и растерянно переглянулись, не зная, как поступить. Впрочем, попытку войти в отсек сделали не все. Тамара стояла, прислонившись к стене коридора, и задумчиво наблюдала за суетливыми движениями друзей. В руке ее был зажат все тот же растрепанный томик, за чтением которого застал ее сигнал экстренного сбора. По рассеянности захватив из каюты книгу, она не знала, куда бы теперь ее положить.

Когда, наконец, последний неудачник отошел от неприступной двери, Тамара решительно тряхнула головой, рассыпав темные волосы, и шагнула к порогу:

— Теперь попробую я…

Мужчины взглянули на нее с иронией, но отговаривать не стали. Только Капитан почувствовал беспокойство, но высказаться не успел: с неожиданной легкостью она преодолела препятствие, и защитный экран из прозрачного тотчас стал матовым, скрыв от глаз экипажа все, происходящее внутри.

Невольный страх сковал людей — Тамара была отрезана от них, и они ничем не могли помочь. Они даже не знали, что с ней происходит…

* * *

Почувствовав за спиной чье-то присутствие, Чужак повернулся лицом к двери — с мягкой и приветливой улыбкой. Было ясно, кого он ждал… А Тамара, оказавшись в каюте и не особенно удивленная этим, сразу же перешла в наступление, засыпав его градом возмущенных вопросов:

— Что это значит? Почему ты никого не впускаешь? Почему ты не хочешь говорить с нами? — от волнения она забыла, что с Гостем можно общаться мысленно, и высказалась вслух.

— Но ты же вошла… Я хочу с тобой говорить, — прозвучал неожиданно его голос, и Тамара на миг обмерла. Когда он успел воспринять их язык? Какие еще чудеса готовит людям?

— Кто ты? — со скрытым испугом вырвалось у нее.

— «Печальный Демон, дух изгнанья…» — он улыбнулся. Сердце оледенело от этой странной улыбки.

— Ты шутишь… — она не хотела верить.

— Нет, — он качнул головой. — В любой легенде есть доля истины, — и кивнул на томик стихов, стиснутый ее побелевшими пальцами.

Легкий сквозняк шевельнул страницу. Глаза Тамары скользнули по строчкам — без умысла, наугад.


«Брожу один среди миров
Несчетное число столетий…» —

прочитала растерянно, и дрогнула книга в руке…

— Кто ты? — повторила с тоской.

— Скиталец… Путник на Млечном Пути. И не ведаю, где конец, и не помню его начала… И люблю — тебя одну…

— В самом деле? — спросила тихо, не поднимая глаз. Хотела с иронией, а получилось иначе…

Он не ответил. А она задумалась о странных своих сновидениях и всерьез испугалась: «А если это не сон?..»

— Не сон, — кивнул он в ответ ее мыслям. — Мы видели вместе гибель Галактик и рождение новых звезд. Я хотел показать тебе Вселенную, — сказал и смутился внезапно: — Прости… Я забыл спросить, хочешь ли этого ты…

Она не заметила, как оказалась в его объятиях. Поцелуй опьянил, закружилась вдруг голова… Хотела закричать, вырваться — и почему-то не стала. Он выпустил сам. Но продолжал держать в руке ее дрожащие пальцы.

— Мне кажется, что все это уже было… Не со мной, но с кем-то другим. Может быть, с ТОЙ Тамарой? — как в тумане звучал ее голос.

— Ведь ты и была ею. Разве не помнишь? — тихо спросил он, любуясь растерянным милым лицом.

— Вспоминаю, — она по-детски наморщила лоб. — Но трудно. Что-то мешает…

— Это Время, — откликнулся он печально. — Оно всегда встает между нами… Мы встречаемся вновь чужими, не помня, не узнавая, даже если в иной жизни — верили и любили. И вечно искали друг друга среди созвездий, и звали, надеясь на чудо; умирали — и рождались вновь — для разлуки… Я проклял свое бессмертие, чтобы снова увидеть тебя…

— Я знала, что когда-нибудь это со мной случится, но не думала, что полюблю Демона, — шепнула Тамара, прижимаясь щекой к его ладони. — А теперь мне кажется, что я бесконечно долго тебя ждала. И к звездам полетела лишь потому, что хотела тебя отыскать. Как все странно… Ведь этого не может быть. Неужели ты действительно Демон?..

— Меня называют так, потому что не знают, откуда моя сила. Боятся, не понимая. И ненавидят, боясь.


— «Не выжимай из груди стон,
Не отгоняй меня укором:
Несправедливым приговором
Я на изгнанье осужден», —

тихо прочитала она лермонтовские стихи, и он улыбнулся горько. Бережно взял книгу из рук Тамары:


— «И слишком горд я, чтоб просить
У Бога вашего прощенья:
Я полюбил мои мученья
И не могу их разлюбить…»

Все так, девочка. И все намного сложнее. Люди еще дети, чтобы это понять. Они превращают трагедии в сказки, а сами потом не верят в них… Тебе пора. Иди, — он усмехнулся одними глазами, — Капитан сходит с ума, что ты здесь одна — с чудовищем…

— Ты нас всех напугал немного, — сказала она, чувствуя себя виноватой.

— Я хотел видеть тебя. Только тебя, — прозвучал ответ. — Не говори им об этом.

— Они догадаются сами. Уже догадались, — тихо засмеялась она и оглянулась — у самой двери: — Меня спросят… Что я должна сказать?

— Что Контакт состоялся и я готов говорить с Капитаном…

* * *

Астронавты со всех сторон обступили Тамару, благополучно вырвавшуюся из «клетки льва». Радость и облегчение были написаны на их лицах. И любопытство, которое они проявляли с нетерпением, вполне простительным в таких обстоятельствах. Может быть, теперь, наконец, все выяснится: кто такой Чужак и почему он вел себя так странно, и отчего именно Тамару выбрал на роль посредника…

Но Тамара не успела сообщить командиру итоги встречи. Звук сирены прокатился по кораблю — Кибермозг включил сигнал тревоги.

Капитан, Штурман, Пилот метнулись к рубке управления. Туда же поспешили все остальные, не представляя, что еще могло случиться в пределах изученной Зоны. Уже у самого входа в командный отсек они почувствовали, как возросли перегрузки.

Над экранами пульта вспыхивал красный огонь — опасность была, по-видимому, серьезной, иначе машина не позволила бы себе до предела увеличить скорость без ведома экипажа.

Командир еще не успел разобраться в обстановке, но уже понял, что «Дельфин» от кого-то удирает. Очень скоро астронавты смогли увидеть своего преследователя. За кораблем гналась — именно гналась, вытягивая вперед многочисленные щупальца, — бесформенная масса живой, агрессивной материи, и скоростью не уступала предельным возможностям мощного звездолета.

Разные формы жизни встречаются во Вселенной, Одна пожирает другую, сильная — слабую. Это закон. Люди поняли, что они слабее. Чем они могли обороняться от настигающего их монстра? Противометеоритные пушки давно ушли в прошлое, их заменило защитное поле. Но когда невероятных размеров махина норовит проглотить корабль, она, пожалуй, «переварит» его вместе с системой защиты. В такой ситуации астронавты уже не могли вмешаться в работу Кибермозга, который выбивался из сил, пытаясь вырваться из зоны ее притяжения. Казалось, катастрофа неизбежна, «Дельфин» обречен.

Оцепеневшие, растерянные люди не слышали, как за спиной раздвинулись двери. Чужак — напряженный, бледный — ворвался в рубку, стремительно шагнул к Капитану, отодвинул его плечом и занял место перед экраном. Никто не успел понять, что он задумал. Руки его ни на миг не коснулись клавиш управления, но «Дельфин» резко снизил скорость и развернулся «лицом к противнику».

Вздох пронесся в воздухе, и снова все замерли, ошеломленные, будто со стороны наблюдая за невиданным поединком.

Студенистая масса, пульсируя и извиваясь, наплывала на беззащитный корабль, а у пульта, вцепившись в спинку кресла побелевшими от напряжения пальцами, стоял Чужак и смотрел на сгусток странного вещества — пристально, не мигая, расширив до предела зрачки. Видеть его таким было не менее страшно, чем это чудовище, готовое пожрать звездолет. Люди ничего не понимали…

Но вот «медуза» стала корчиться и отползать, а затем синяя вспышка заслонила экран и «гидры» не стало. На месте взрыва расплывалось густое дымное облако…

Чужак разжал пальцы, пошатнулся и рухнул на пол рубки — с помертвевшим белым лицом.

Никто не шевелился — были в глубоком шоке. И только стонущий крик Тамары метнулся перед темным экраном.

— Десмонд!..

Это имя вырвалось невольно, изнутри. И замерло на губах…

«Неужели конец? А как же твое бессмертие?!»

Будто во сне склонилась над неподвижным телом, дотронулась до запястья… Но не было больше жизни в его еще теплой руке. Остекленели глаза, минуту назад — живые. Заряд биоэнергии испепелил врага, но истощенный мозг восстановиться не смог — не осталось на это сил…

* * *

Пустынно и тихо было на корабле. Все разошлись по каютам. Каждый со своей тоской.

Плакала Тамара, зарывшись лицом в подушку. По-ребячьи, навзрыд… О чем? О погибшей сказке? О Демоне? О своей придуманной любви?.. Все кончено. Опустел мир. А звезды холодны и безмятежны…

— Тамара, — прозвучал в сознании, окликнул знакомый голос; она похолодела. — Обернись…

Подняла голову, боясь и не смея верить. В каюте стоял Чужак и смотрел на нее.

— Ты жив…

— Я проклял свое бессмертие, а оно настигло меня, — улыбка тронула губы. — Телесная оболочка тяжела Звездному Страннику…

— И ты — не человек больше? — догадка поразила ее.

— «Я царь познанья и свободы…» — улыбнулся он горько. — Сгусток энергии, Вечный Разум… Ты видишь то, чем я хочу казаться. Я мертв — для других. Но для тебя — не могу исчезнуть бесследно.

— Значит, тело твое… — она не договорила.

— Там, где его оставили, — кивнул он, — в холодильной камере. Да оно и не было моим. Ваш Капитан угадал, подумав о хрустальной гробнице. Я «вселился» в давно умершую плоть… Не пугайся! — он заметил ее страх. — Во время «снов» ты тоже была не здесь. А потом возвращалась…

— Вернись и ты! — взмолилась с надеждой, забывая несчастного, который погиб дважды, но помня только о том, который стоял перед ней.

— Не могу. Я Демон. Мне трудно жить человеком…

— Но ты же им был! — она почти закричала.

— Чтобы встретить тебя… А теперь я должен уйти. Меня зовут… Уйдем вместе, Тамара! Это не страшно — как во сне…

— Но Земля… — сердце тоскливо сжалось. — Я так хотела домой…

— Ты сможешь бывать везде, где пожелаешь, — глаза его были печальны.

— Почему я не ушла с тобой, когда была ТОЙ Тамарой? — спросила она тихо, но он не ответил. Может быть, просто не знал?..


«Ценой жестокой искупила
Она сомнения свои…
Она страдала и любила —
И рай открылся для любви…» —

всплыли в памяти строки поэмы, и Тамара засмеялась негромко, сквозь слезы:

— Как странно… Дух сомненья верит в мою любовь. И нет рядом Ангела, чтобы нам помешать…

— Ангел здесь не при чем… Свобода выбора всегда была за Тамарой, — донеслось в ответ.

— Разве ты не владеешь моей душой? — просто спросила она.

— Демон может любить только сильную душу, свободную, как он сам…

— Ты бессмертен. Ты долго ждал. Подожди еще — пока кончится эта жизнь, и мы окажемся вместе… Клянусь, я тебя не покину, — трепеща, прошептала Тамара.

Скиталец долго молчал. А когда, наконец, ответил, грустными были его слова:

— На Земле ты встретишь другого и забудешь меня. И не вспомнишь, когда наступит время…

— Так уже было? — догадалась она. — Ты уйдешь, и мы не встретимся больше?

— В иной жизни, быть может, — он улыбнулся печально. — Я снова приду и позову за собой. И когда-нибудь ты согласишься…

— Я скажу: «Останься, мой Демон!» — и ты не сможешь мне отказать… Не исчезай! — взмолилась она вдруг. — И прости… Я боюсь умирать, даже зная, что есть Вечность…

— Прощай, — он улыбнулся в последний раз. — Мне горько. Но боль проходит. Я верю в новую встречу…

Черные крылья выросли за спиной…


«И проклял Демон побежденный
Мечты безумные свои,
И вновь остался он, надменный,
Один, как прежде, во Вселенной,
Без упованья и любви…»

— Поцелуй меня! — попросила внезапно Тамара, шагнув к нему, готовому улететь, растаять в Пустыне Мира.

Он отшатнулся невольно:

— Это — Смерть… Разве ты забыла?..

— Ты уже целовал меня, — жалобно возразила она.

— Когда был в НЕМ… Сейчас я — только Демон…

— Все равно… Я хочу… Ведь я — не та княжна. Могла ли она понять космического скитальца?! А я… люблю тебя… И мне теперь не страшно… Ну разве, только чуть-чуть…

И прежде чем уста их сомкнулись, она успела заметить слезы в его глазах…


«Поныне возле кельи той
Насквозь прожженный виден камень
Слезою жаркою, как пламень,
Нечеловеческой слезой!..»

А потом словно вихрь подхватил Тамару, и сознание устремилось ввысь, вдоль бесконечно-темного туннеля к ослепительной вспышке света…

* * *

— Что с тобой, девочка? — встревоженный Капитан тормошил ее за плечо. — Ты так стонала во сне…

Медленно приходя в себя, Тамара обвела каюту растерянным взглядом. На столе лежала раскрытая поэма. Возле двери стояли Штурман и Врач — и когда только успели?

— Значит, ничего не было? — спросила она, с трудом овладев голосом.

— Ты о чем? — не понял Капитан.

— О Чужаке…

Астронавты недоуменно переглянулись.

— Док, это по твоей части, — с улыбкой заметил Штурман. — Сеанс гипноза — и никаких галлюцинаций…

— Не обращай внимания, Тамрико, — сказал Врач, бросая на приятеля уничтожающий взгляд. — Это он после вахты такой веселый. Шутит, как Кибермозг… Может быть, снимем напряжение, малышка? А то побледнела вся…

— Спасибо… Все в порядке, друзья, — по губам скользнула вымученная улыбка. — Приснится же… — добавила виновато.

Пожелав ей спокойно заснуть, мужчины вышли из каюты.

Тамара, отгоняя бред, провела ладонью по лицу… Почти неосознанным движением взяла в руки растрепанный томик.

…Черное перо лежало между страниц.

Где ты, Демон? Откликнись, неприкаянная душа…

Новелла третья

ПАТРИЦИАНКА


Этот сон удивительно зримо
Повторяется, словно в бреду:
Я по улицам Древнего Рима
В пыльном паллии тихо иду.

Все знакомо вокруг — и забыто,
По воде разбежались круги,
Но замшелые стертые плиты
Узнают и чеканят шаги…

Я встречаю застывшие лица,
Зачарованный всполох огня…
Это статуй пустые глазницы
Провожают в дорогу меня…

Им века, что песчинка в ладони.
Что им, каменным, тысячи лет…
И проносятся римские кони,
Высекая на мраморе след…
* * *

Она брела по улицам мертвого города, и холодные камни узнавали ее, статуи поворачивали к ней слепые лица… Три тысячи лет… Сейчас она войдет в дом, тот самый, который так хотела забыть. И юная женщина с фрески глянет на нее со стены… Зачем она вернулась? Как глупо ходить среди развалин… Три тысячи лет!.. Теперь никто не вспомнит, как ее звали тогда. Ей самой стало казаться, что это — сон. И не было ничего… Только спящий Везувий смотрит в небо. И камни Помпей узнают забытые шаги…

* * *

— Ливия! — веселый голос брата как всегда поднял на ноги весь дом.

Марк Ливий Виктóр, только что вернувшись из Капуи, куда ездил по делам, желал немедленно видеть сестру. В пыльной дорожной одежде, неутомимый и шумный, он внес суету и переполох одним своим появлением. Господина нужно было помыть, приготовить ему одежду, накормить с дороги. И рабы сновали по дому с редкой для них расторопностью.

Ливии поселились в Помпеях всего полгода назад, приобрели богатый дом и загородную виллу. Жили уединенно, но при этом сорили деньгами, скупая произведения искусства и образованных рабов — художников, поэтов, музыкантов. Никто не знал, для чего Виктóру, отпрыску знатного патрицианского рода, понадобилось покидать Рим и оседать в провинции. Говорили, будто он повздорил с сыном Веспасиана, а когда сам Тит Флавий стал императором, почел за благо оставить столицу. Возможно, причиной ссоры была красавица-сестра, с холодной невозмутимостью отвергавшая блестящие предложения о замужестве. Но все эти домыслы были бездоказательны, а рабы Ливия на удивление молчаливы и неподкупны, и вскоре самые любопытные вынуждены были отказаться от мысли выведать секреты их господина.

— Ливия! — нетерпеливый Марк, не дожидаясь, пока она выйдет ему навстречу, ворвался в конклав сестры. — У меня для тебя подарок! — заявил он, прервав ее радостное приветствие, и засмеялся, довольный собой.

— В самом деле? — она улыбнулась, забавляясь его горячностью. — И что же ты приготовил на этот раз? — глаза ее излучали лукавство и плохо скрытую нежность, может быть, чуть большую, чем причитается брату.

— Отгадай! — он тряхнул головой, вызывая ее на игру, давно меж них заведенную.

— Не стоит даже пытаться. Твоя фантазия неистощима, — тотчас признала свое поражение Ливия и попросила весело: — Полно дразнить! Не томи!..

Нарочито неторопливо Марк сбросил с себя пыльный паллий и присел на скамью, покрытую розовым шелком. Молодая рабыня подхватила упавший плащ и бесшумно выскользнула из комнаты.

— Итак, — начал он, как обычно, издалека, — погода в Капуе стояла чудесная…

Далее последовал пространный рассказ о красотах города, его дворцах и храмах. Наконец, чувствуя, что переигрывает, Ливий вернулся к главному:

— Я не привез ни скульптора, ни поэта, — тихо сказал он. — Но кошелек мой почти пуст, а за дверями стоит тот, кого я снял с креста. Но не думай, что он благодарен мне за спасение. Я купил его — он остался рабом. И ненавидит меня за это. Я знаю, тебе он понравится…

— Он красив? — серьезно спросила Ливия.

— Увидишь сама.

— За что его распяли? — она казалась заинтересованной.

— За третий побег.

— Значит, неисправимый бунтарь, — пришла она к заключению.

— Его не решился купить ни один ланиста, — с усмешкой заметил Марк.

— Как же ты довез его сюда?

— Он был слишком слаб, чтобы сбежать…

— Но в дороге набрался сил, чтобы сделать это сейчас, — смеясь, закончила Ливия. — Я хочу посмотреть на него.

Марк громко щелкнул пальцами и старый раб, ждавший приказаний за дверью, появился на пороге конклава.

— Проводи сюда галла, который приехал со мной, — велел патриций.

Минуты через две Ливия уже могла лицезреть приобретение брата. Это был молодой раб, мускулистый и стройный. Белая набедренная повязка составляла всю его одежду. Загорелое тело было покрыто рубцами от ударов плетью. Выгоревшие кудри обрамляли его лицо. Серо-голубые глаза щурились презрительно и дерзко. Он был красив, но выражение ненависти искажало его черты. Он даже не пытался скрыть свое опасное чувство и, по-видимому, не испытывал страха перед возможным наказанием.

— Ну, как? — весело спросил у сестры Ливий, довольный произведенным впечатлением. — Стоит такой молодец десять тысяч сестерциев?

— Для него одного тебе придется построить новый эргастул, — хмуро отозвалась римлянка. — Ты только взгляни, как смотрит этот наглец! Пока его не посадят под замок, я не усну спокойно.

— И ты не хочешь попробовать его приручить? — наклонившись, шепнул Марк ей на ухо.

Ливия покраснела.

— Я не умею дрессировать львов, — довольно громко сказала она.

Брат засмеялся и жестом велел рабам уйти.

— Приведи его в порядок, Клеон! — крикнул вдогонку старику. — Сегодня вечером он будет мне нужен.

— Что ты задумал, Марк? — тревожно спросила Ливия. — Оставлять его в доме опасно. Дай ему свободу и пусть возвращается в Галлию…

— Родись он на двести лет раньше, славный бы воин был у Спартака, — с улыбкой заметил патриций.

— Хотя бы имя свое он тебе назвал?

— «Пока я раб, у меня нет имени!» Как тебе нравится такой ответ?.. Я буду звать его Армат, — выдержав паузу, сказал Марк. — Это прозвище ему подходит.

— Как бы он в самом деле не возомнил себя воином. Такая возможность тебя не пугает? — спросила она не без иронии.

На какой-то миг повисло молчание.

— Ты заметила, что он красив? — вместо ответа улыбнулся Ливий.

— Заметила, — растерялась сестра.

— Он тоже не сводил с тебя глаз, — коварно шепнул Марк, наблюдая за лицом Ливии, которое мгновенно стало пунцовым.

— Мне не нравятся твои шутки, брат, — отвернувшись, очень тихо сказала она. — И потом, мы, кажется, так глубоко вошли в роль, что иногда забываем, где начинается жизнь. Я боюсь даже думать о Возвращении… Мы другие, Марк. Я поняла это сейчас, глядя на гордого галла. Я видела в нем раба, варвара, чувствуя себя патрицианкой… Воздух Рима отравил душу… — в голосе ее послышались слезы. — Мы никогда уже не будем прежними…

— Успокойся, — серьезно сказал Ливий. — Каждое время ставит свое клеймо. Пока мы здесь, подчинимся его законам. Помни о нашей миссии… Мы уйдем, и все забудется, как дурной сон.

— А что будет с твоим Арматом? — глухо спросила девушка.

Марк молчал, глядя в мозаичный пол. Он хорошо понимал, что она имеет в виду…

* * *

Из конклава сестры Ливий направился в баню, примыкавшую к дому, и приказал к своему возвращению приготовить ужин в малом триклинии. Гостей он не ждал, но хотел устроить небольшой пир, чтобы хоть как-то развлечь сестру, настроение которой было безнадежно испорчено недавней беседой…

И вот, облачившись в белые застольные одежды, Марк и Ливия возлегли на обеденное ложе у круглого мраморного стола.

Рабы в голубых туниках прислуживали им. В углу залы расположились музыканты, играя на флейтах и кифарах, юные танцовщицы скользили между колонн, изящные, как грации… Но музыка и танцы не веселили римлянку. Почти не притронулась она и к изысканным яствам. Ливий, внимательно следя за сестрой, вполголоса отдал приказание одному из рабов и тот, наклонив голову, направился к двери. Не прошло и пяти минут, — вместе с ним в триклиний вошел Армат, уже одетый, как другие рабы, в голубую тунику.

— Подойди! — властно сказал Марк, и тотчас умолкли флейты, замерли танцовщицы. В наступившей тишине были слышны только шаги галла, идущего к ложу господина.

Он остановился в нескольких шагах от Ливия — без поклона, как в прошлый раз. Смотрел прямо в глаза — настороженно, выжидающе.

— С этой минуты имя твое — Армат, — заявил патриций, столь же пристально на него глядя. — Служить ты будешь моей сестре. Но наказывать за ослушание буду я… А сейчас налей мне фалернского, — и он протянул серебряную чашу новоявленному виночерпию.

Стиснув зубы, галл взял из рук стоявшего рядом раба кувшин с вином и наполнил чашу господина.

— Теперь госпоже! — приказал Марк. И Ливия, все это время напряженно следившая за каждым движением Армата, опустила глаза, протягивая свою маленькую чашу.

Намеренно или случайно дрогнула рука галла, но золотистая струйка пролилась на белую тунику девушки. Наградив его ледяным взглядом, она заметила раздраженно:

— Ты неловок…

— Прости, госпожа, — он слегка наклонил голову, но глаза его при этом гордо блеснули.

Ливии не понравился этот блеск.

— Отведи меня в спальню, — поднявшись с ложа, сказала она рабыне и вместе с ней вышла из зала.

Марк проводил сестру долгим взглядом и с усмешкой обернулся к Армату:

— Ты не прощен, виночерпий. Придется тебя наказать. Впрочем, отложим до утра. Быть может, тучи рассеются…

Старый раб отобрал у галла кувшин и наполнил из него опустевшую чашу хозяина.

* * *

Это был странный дом. Едва Армат переступил порог, ему дали понять, что здесь не любят лишних вопросов. Он пытался узнать что-нибудь о новом своем господине, но стоило ему спросить, как рабы начали сторониться его. Он не мог понять, ради какой прихоти Ливий выкупил его, полуживого, у стражников за баснословную сумму. И каким образом он должен служить этой гордой римлянке, если привык к цепям и самой тяжелой работе, но не умеет и не желает никому угождать…

Он попал в плен еще мальчишкой, когда было подавлено галльское восстание против Рима, но десять лет, проведенные в рабстве, не научили его смирению. Марк не ошибся, давая ему прозвище. Армат был потомком племенных вождей и в жилах его текла воинственная кровь… Чего добивался он отчаянной дерзостью? С ним всегда обращались хуже, чем с другими рабами. И если любимцы хозяина иногда получали вольную, то его запирали в эргастул или нещадно били. Он бредил свободой, но не желал добывать ее, унижаясь. Он боролся за свое достоинство — и терял веру в освобождение. Тогда он бежал. Вскоре его поймали. Наказание было жестоким, но он бежал снова. И снова был схвачен… Когда, оправившись от побоев, он бежал в третий раз, то уже знал, что теперь его казнят. Смерть не пугала. По крайней мере, он не будет больше рабом…

Распятый на кресте, мог ли он знать, что будет возвращен к жизни и все начнется сначала! Рабство не отпускало его. И вдобавок ко всему, он приставлен для услуг к надменной патрицианке!.. Но, признаться, больше всего бесило Армата то, что она необыкновенно красива…

* * *

Минул месяц. Обязанности Армата оказались не слишком обременительны: прислуживать госпоже за столом, сопровождать ее на прогулках, выполнять поручения. Скрепя сердце, он делал все это. Иногда старался разозлить Ливию своей «неловкостью», но она как будто не замечала опрокинутых ваз, неубранных осколков. Обращалась к нему холодным, презрительным тоном и смотрела куда-то мимо, сквозь Армата, не желая его видеть. Он был для нее рабом, вещью… Странные чувства начал испытывать галл. Казалось, вели Ливия его наказать, он был бы счастлив — значит, она его все же заметила… Мысли о побеге не приходили ему в голову — гордая римлянка владела ими. Он ненавидел ее — и не мог оторвать глаз от мраморно-прекрасного лица. И каждый вечер испытывал страх, что утром ее не увидит…

И однажды в саду взгляд его был столь пристальным и дерзким, что Ливия, наконец, заметила это.

— Как ты смеешь смотреть на меня? — голос ее пресекся от возмущения. — Опусти глаза, раб! — жестко закончила она.

Но Армат не отвел взгляда от бледного лица госпожи.

— Накажи дерзкого… Или я стану думать, что гнев твой — одно притворство, — гордая улыбка тронула губы галла.

Мгновение — и девушка, вспыхнув, ударила его по щеке. И застыла в испуге от того, что совершила, с отвращением глядя на свою ладонь.

Отшатнувшись, Армат побледнел и стиснул до боли зубы, но тотчас пересилил себя и сказал с усмешкой:

— Благодарю… Раба так не бьют. Пощечину получил мужчина, задевший женскую гордость. Госпожа признала во мне человека…

Изумление и стыд боролись в груди Ливии, глаза метали молнии, но уста безмолвствовали.

— Поди прочь, — глухо выдавила, наконец, она, не узнавая собственный голос. — Убирайся! Или я велю засечь тебя до смерти…

Но вместо ответа он шагнул к ней и жадно приник к трепетно-послушному телу, зажал поцелуем рот… Растерянная, она не противилась его грубоватым ласкам. И чувствуя, что происходит непоправимое, не крикнула — из страха за него.

…Мягкой и влажной была трава, нетерпеливым горячее тело Армата. Она не могла разомкнуть его сильных рук. А может быть, не хотела…

Как долго продолжалось это безумие?..

Со стороны дома донеслись голоса…

— Пусти! — опомнилась, наконец, Ливия и выскользнула из объятий раба. Торопливо оделась. Застежки не слушались пальцев… Молча, не глядя, вышла из зарослей на выложенную мрамором дорожку сада.

Медленно поднялся Армат — с пылающим лицом, смущенным и торжествующим. Крест не страшил его. Минуты такого триумфа стоили жизни. Что скажет теперь надменная римлянка? Тайна, связавшая их, убийственна для обоих. Он отомщен… Но почему она не закричала?..

* * *

Стараясь ни с кем не встречаться, Ливия проскользнула в дом и скрылась в своих покоях. До позднего вечера никто из рабов не видел ее, не получал распоряжений. Она не вышла ни к обеду, ни к ужину. Встревоженный Марк направился к сестре, оставался у нее больше часа и вышел хмурый и подавленный. Тотчас велено было разыскать Армата и немедленно привести к господину.

Его нашли в глубине сада, где он провел весь день — на мраморной скамье, неподвижный, как статуя. Узнав о приказе, потеряно улыбнулся и встал, понимая, что должен выслушать приговор, готовый к худшему, но не испытывая страха или раскаяния. И только оставшись лицом к лицу с господином, слегка побледнел.

Они стояли друг против друга и молчали, скрестив ненавидящие взгляды. Ливий с трудом сдерживал ярость и желание ударить его или сразу убить. Но вместо этого швырнул в лицо галлу свиток, который держал в руке:

— Ты этого добивался, мерзавец… Убирайся! Благодари Ливию, что еще жив, — и, резко повернувшись, вышел из зала.

Когда шаги его смолкли, растерянный Армат поднял и развернул измятый папирус. Пол под ним покачнулся — это была вольная, скрепленная подписью Марка и его печатью. Вольная, на которой настояла гордая патрицианка, опозоренная рабом… Возможно ли? Он не почувствовал радости. Стоял, кусая губы от унижения и стыда. Свобода оказалась мучительной. Не такой он видел ее, не так желал получить…

— Прости, госпожа… Прикажи — и я умру… Только не гони от себя, — сорвались с губ нелепые слова, и он застонал, бессильный понять, что происходит, не зная, куда идти со своей свободой — внезапной, горькой, опустошившей душу…

Он не посмел явиться к Ливии. Вышел из дома, не поднимая глаз. Город встретил его безмолвием: вечерняя суета давно стихла, улицы обезлюдели. Мрачная тень Везувия вырисовывалась на фоне неба. Перемигивались августовские звезды…

В последний раз оглянулся Армат на дом Ливиев и зашагал прочь, унося на груди под туникой свиток, даровавший ему независимость, но отнявший нечто большее, в чем он еще не решался себе признаться…

* * *

— Он ушел? — Ливия подняла на Марка влажные глаза.

— Да. И мы его больше не увидим. Забудь побыстрее об этом, — он ласково сжал руку девушки, чувствуя в происшедшем свою вину. Зачем привез сюда проклятого галла?!

— Скорей бы вернуться, — прошептала она, думая о своем.

— Потерпи. Осталось три дня. Всего три дня, — Ливий хотел успокоить сестру, но при этих словах тень тревоги метнулась по ее лицу.

— А он… успеет спастись? — голос Ливии дрогнул.

Марк пристально посмотрел на нее и ничего не ответил. Встал, нервно прошелся по комнате, старательно подбирая слова, чтобы смягчить горькую правду.

— Ты в самом деле думаешь, что он влюблен? Дурочка, — голос его звучал глуше обычного. — Он мстил тебе за свое рабство, считал, что, унизив тебя, сможет возвыситься сам. И ты жалеешь его?..

— Это не жалость, Марк, — тихим эхом откликнулась она. — Ты ничего не понял. Ты никого не любил…

— Ты шутишь? — голос его пресекся, воздуха не хватало. Он не сразу справился с собой.

— Нет, — качнула головой сестра. — Чужое время никому не приносит счастья. Поэтому он свободен. И торопится в Галлию. И успеет уйти… Не лишай меня этой веры, — попросила, чуть не плача.

И Марк опустил лицо, чтобы скрыть проступившую бледность.

— Конечно. Он, должно быть, уже далеко, — сказал, как мог твердо, и вышел, оставив ее одну — с надеждой.

Он знал, что судьба Армата теперь непредсказуема. Они не могут вмешаться в нее, как не могут спасти Помпеи, даже владея тайной, известной им одним. «Чужое время никому не приносит счастья», — повторил он слова Ливии и подумал, что она права, хотя имела в виду совсем другое.

* * *

Пыльная дорога уводила Армата от города. Но с каждым шагом мрачнее становилось его лицо. И мысли возвращались назад, к смятой траве сада, которая давно распрямилась… Где сейчас Ливия? Почему не отпускает от себя?.. Все дальше странный дом, а запах ее волос сводит с ума, и не спрятаться от него, не уйти… Глупец! Он думал, что торжествует… А она не билась в его руках, никого не звала на помощь… Стоило ей крикнуть — и он отступил бы, отрезвленный. И был бы схвачен — за то, чего не успел совершить… Но она не кричала… А он прощен и свободен, хотя заслужил смерть. И, кажется, понял главное: что сам ничего бы не смог, если бы она не захотела… Это не трудно понять. Труднее — поверить. И самое сложное — разобраться в себе самом…

Порыв ветра хлестнул по лицу Армата. Он вспомнил пощечину и усмехнулся с горечью, услышав собственные слова: «Раба так не бьют…»

«Подлый, трусливый раб! Как старался ты доказать, что вправе быть человеком… И надругался над ней. И ушел, не простившись. Ночью, тайком… Испугался слез на ее ресницах. Испугался себя…»

Он не звал ее Ливией, но всегда — «моя госпожа». А теперь твердил это имя, мучась и ненавидя. Он переживал чувство, подобное отчаянию, не догадываясь, что это и есть любовь…

* * *

Ливия бродила по саду, по дорожкам из белого мрамора. Последний день… Как странно, что все это будет. Проснется Везувий. Огненной лавой и пеплом накроет город, который спит, не зная своей судьбы… Двое владеют тайной и должны выбирать, кому даровать спасение, кого оставить на милость богов. И нельзя ничего изменить… Дом опустеет, но никто не станет искать ни хозяев, ни их рабов, создающих шедевры. Память о них останется под развалинами Помпей. А спасенный талант еще послужит людям. Ради этого посланцы будущего явились сюда… Но почему так болит и тоскует сердце? Прошлому нет забвения и нет возврата к нему. А жизнь в ином мире имеет горькую цену. Страшно погибнуть в огне и воскреснуть однажды — через три тысячи лет… Кто согласится покинуть время, в котором рожден, ради далекого и бесконечно чужого? Каждый из нас — дитя своего мира, и, теряя его, неизбежно теряет себя… Но те, кто скоро исчезнет из города обреченных, не могут об этом знать. Их мнения не спросит никто, вручая жизнь и свободу. И великое право — творить в часы вдохновения. Гении нужны человечеству, и оно лишает их выбора и возможности умереть…

…Под ногами шуршала трава. Задумавшись, Ливия не заметила, как оказалась на памятном месте, где недавно была с Арматом. Вздрогнула, узнавая… Кровь прилила к лицу… Он не был ни скульптором, ни поэтом, но имел величайший талант — дух бунтаря. Талант, родившийся в Риме, и вне его — невозможный. Принести его в жертву идее Ливия не могла, не хотела. И подарила Армату свободу — единственный шанс уцелеть. Молилась древним богам за его спасение, приносила дары Венере — тайком от насмешника Марка. И мучилась тем, что уже никогда не увидит дерзкого галла, который слишком многим сумел для нее стать.

— Нам пора, — встревоженный голос брата, с трудом разыскавшего ее, вернул к действительности.

Попрощавшись с садом, Ливия торопливо вошла в дом. Следом за ней в дверях показался Марк. Миновав длинную галерею, они вместе проскользнули в кабинет.

Не скрывая своего нетерпения, Ливий шагнул к стене, задрапированной пурпурным шелком, и резким движением сорвал ткань. Под ней обнаружился металлический щит пульта с кнопками в два ряда.

В эту минуту неясный подземный гул возвестил о начале извержения. Откинув со лба непослушную прядь волос, Марк натянуто улыбнулся и пожал холодные пальцы сестры. Рука привычно коснулась матовых клавиш… Миллиарды блуждающих искр внезапно наполнили дом. Люди, статуи, мебель, драгоценные вазы — все живое и неживое покрылось голубым свечением и — исчезло… И только залетевший случайно, сорванный ветром лист кружился между колоннами…

А снаружи, под черным небом, корчился в муках город. Сливались мольбы и крики, стоны и проклятия богам…

* * *

К концу третьего дня пути Армат начал выбиваться из сил. До сих пор он не чувствовал усталость и голод, хотя ночевать пришлось у дороги и не было с собой ни хлеба, ни денег, чтобы его купить… Пока одно напряжение толкало его вперед, вело все дальше на север через Италию. Натянутый, как струна, он боялся остановиться, боялся оглянуться назад — черные глаза патрицианки провожали немым укором, и он не мог избавиться от сверлящего спину взгляда. Но усталость взяла верх, и Армат опустился прямо в серую пыль. А когда повернул голову в сторону, откуда пришел, огненная корона Везувия открылась его глазам…

Дрогнули губы в беззвучном крике. Он пытался поднять с земли ослабевшее тело, но ноги не слушались его. Отсвет пламени мерцал в зрачках.

— Ливия… Как же это… Ливия!..

Армат застонал — глухо, беспомощно — и закрыл руками лицо. Что-то мокрое — почувствовал пальцами — стекало по грязным щекам.

А вулкан, как раненый зверь, невнятно выл в отдалении…

* * *

Нудный дождь моросит за окном. Желтизной тронуты листья.

Ливия хлопочет на кухне: скоро вернется Марк, будет глотать, обжигаясь, горячий кофе, расскажет смешной анекдот. Он любит поговорить. Но никогда, ни единым словом, не коснется запретной темы. Такой у них уговор.

Холодные капли стучат по стеклу. Похоже, это надолго.

А ночами повторяется сон, от которого можно сойти с ума…

* * *

…Рев Везувия. Статуи, падающие с крыш. Крики мечущихся в страхе людей… В дверь опустевшего дома вбегает Армат — в разорванной тунике, из раны на плече сочится кровь, белая прядь в спутанных волосах.

— Ливия!.. — шепчет он, потому что нет голоса. Или кричит, но его не слышно за гулом земли.

Никто не отвечает ему. Он врывается в комнаты — одну за другой. Напрасно!.. И тогда с потухшим лицом замирает Армат перед фреской огромного зала, где юная женщина, похожая на Ливию, печально смотрит мимо него. Он опускается на колени, не отрывая от портрета глаз…

И падает занавес жизни, скрывая дальнейшее.

Слой горячего пепла ложится на город, погребая его под собой…

* * *

Она уже не знает, сон это или нет. И склонясь над кроваткой сына, молит за жизнь того, кто умер три тысячи лет назад, — в тот страшный день или немного позднее — не все ли равно?..

Три тысячи лет… Но хочется оглянуться. И пройти по мертвым камням, узнающим твои шаги. И заглянуть в глаза юной женщины с фрески, которая похожа на тебя…

«Чужое время никому не приносит счастья…»

Кто придумал это?.. И зачем ты поверила этим пустым словам?!

Вместо эпилога

ПАДАЮЩАЯ ЗВЕЗДА


Когда встречались мы?
      В каких мирах туманных?
В каких веках,
      отброшенных во тьму?
Ты вечный мой мираж,
      мучительный и странный…
Но без тебя,
      мой призрак безымянный,
Тоскую я, —
      не знаю, почему…
* * *

Я держу на ладони браслет из голубого металла, какого нет на Земле, — единственное подтверждение тому, что все это мне не приснилось. А впрочем, кто знает…

* * *

Мерное постукивание ходиков на стене. За окном падают хлопья снега. И твои глаза — у самого лица. И голос, который я напрасно пытаюсь забыть…

— Я видел немало миров, по-своему прекрасных и пугающих, но покидал их без сожаления, потому что там не было тебя…

Я хочу засмеяться — и не могу. Слишком серьезно то, что мы говорим друг другу. Ведь это — в последний раз.

— Мне иногда кажется, что я тебя придумала…

— Это не сделало бы чести твоему воображению, — теперь улыбаешься ты, но горечь в твоей улыбке.

— Значит, это ты придумал меня…

— Быть может… Ты слишком похожа на мечту, — слышу в ответ и чувствую, что сейчас разревусь, потому что никогда больше тебя не увижу…

* * *

Браслет из голубого металла тускло поблескивает на руке.

Не гадайте на падающих звездах…


Содержание:
 0  вы читаете: У Вечной реки. Лирическая фантастика : Елена Сенявская  1  Новелла первая У ВЕЧНОЙ РЕКИ : Елена Сенявская
 2  Новелла вторая ДЕМОН : Елена Сенявская  3  Новелла третья ПАТРИЦИАНКА : Елена Сенявская
 4  ЭЖЕН И ЭЛИАНА Сказка для недогадливого друга : Елена Сенявская  5  Песнь первая : Елена Сенявская
 6  Песнь вторая : Елена Сенявская  7  Пролог : Елена Сенявская
 8  Песнь первая : Елена Сенявская  9  Песнь вторая : Елена Сенявская
 
Разделы
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 


электронная библиотека © rulibs.com




sitemap