Фантастика : Социальная фантастика : Завещание каменного века : Дмитрий Сергеев

на главную страницу  Контакты  Разм.статью


страницы книги:
 0  1

вы читаете книгу




За пропастью веков

У нас была мелкомасштабная карта для туристов: рельеф на ней ие обозначен, нанесены только речки и охотничьи тропы. Позади зубчатых стенок кара мы рассчитывали увидеть пологий спуск, а очутились на краю пропасти. Возвращаться,не захотели-жаль было потерянного времени, решили обойти кар поверху. По скалистому лезвию, вонзенному в небо! На одной стороне его прилепился снежный намет – многотонный голубовато-белый карниз, висящий над бездной.

…Странным было мое последнее ощущение: я напрасно пытался цепляться за огрубевшую корку снежного наста – руки не слушались, под ними не стало твердой опоры. От сильного грохота и свиста мгновенно заложило уши. Испытывая непривычное состояние невесомости, я утратил чувство реальности. Страха я не испытал. Даже спустя немного, кувыркаясь и захлебываясь в снежной пурге, окутавшей меня, не управляя собственным телом, я все еще воспринимал этот полет как забавное и веселое приключение. И только когда вихрь ненадолго рассеялся и внизу, подо мной, обнажились сланцевые зубцы н глыбы, я сообразил, что нахожусь в центре снежного обвала. Хотел крикнуть, но захлебнулся снегом…


***

Должно быть, с тех пор прошла вечность, возможно, даже не одна – вот было мое первое впечатление, когда сознание начало пробуждаться. Горы снега сдавили и заморозили тело. Попытался открыть веки, но они тоже смерзлись. От резкой и сильной боли в глазном яблоке я провалился в небытие.

…На этот раз я открывал веки медленно-медленно. Вспышка – зажмурился. Еще одна вспышка. Я вытерпел световой удар. И, спустя долгое время, сквозь наплывы многоцветных кругов различил замкнутое пространство, оградившее меня. Повел зрачками в стороны, вверх, вниз, сколько удалось – и ничего не увидел. Я лежал в просторной капсуле, наполненной рассеянным светом и тишиной – будто внутри мыльного пузыря.

"Значит, он все-таки есть – тот свет, – спокойно и равнодушно подумалось мне. – Не удивительно, что я не ощущаю тела – осталась одна бессмертная душа".

По тут же вспомнил про веки и про боль в глазном яблоке. Почему же больно, если нет плоти? Я прищурился и различил смутный гребешок собственных ресниц. Зачем бессмертной душе понадобились ресницы?

…Потом еще одна явь. Па этот раз мне удалось скосить глаза н увидеть нос. Он был таким же, как и при жизни, – немного роюватым. Я начал ощущать и свое тело – колодину из цельного куска, ни рук, ни ног в отдельности. В монотонной тишине разносились четкие и ровные удары. Я не сразу сообразил, что это бьется мое сердце.

Послышался человеческий голос. Слов разобрать невозможно: говорили на незнакомом языке.

Надо мной склонилось лицо. Пожалуй, это было мужское лицо. Полностью я не уверен, что мужское. Может быть, ангел?

Рядом возникло второе лицо, ничем не отличимое от первого. Я зажмурился, а когда снова раскрыл глаза, ангелов стало три. Один из них что-то произнес. Я отчетливо слышал звуки, но слова были незнакомы. Я даже приблизительно не мог сказать, на каком языке он говорит, но тем не менее понял все.

– Как вы себя чувствуете? Испытываете ли желание жить?

"Чувствую неопределенно. Жить? Не знаю", – хотел сказать я, но не мог пошевелить ни губами, ни языком.

И все же тот, кто спрашивал, понял меня.

– Постепенно все возвратится.

– Где я? На том свете?

– Вы находитесь в реальном мире.

– Живы ли мои товарищи? Кто меня спас? Где я?

– Вам нельзя волноваться.

Я не слышал шагов, когда они уходили. Вокруг осталась неразличимая зыбь стен и свода. Похоже, они сделаны из ничего!

Ко мне в палату по двое и по трое приходили все те же красавцы-близнецы, не отличимые друг от друга. Или это был один человек, а у меня в глазах двоилось и троилось?

Я по-прежиему свободно общался с ними, хоть и не понимал ни одного слова на нх языке.

– Где я нахожусь?

Мне что-то сказали – в воображении возникла пугающая бездна-пространство, от которого зашлось сердце.

– Сколько времени прошло с тех пор, как я упал в пропасть?

Они ответили, но в моем сознании ответ раздвоился:

– Никто не знает этого, – был один.

А второй… Второй не облекся ни в какие знакомые понятия – представилось нечто туманное и беспредельное до жути, до стынущей боли в глубине сердца. В воздухе перед глазами вообразилось число: четыре нуля и впереди тройка. Тридцать тысяч лет! Вся история человечества могла уложиться в этот срок.

– Где моя родина?! – закричал я, и на этот раз услышал свой отчаянный голос.

Мне сказали, и снова я ощутил холод бесконечного пространства, наполненного библейской тьмою и небытием.

Они разговаривали между собой.

– Может быть, индикатор не к той клемме подключен?

– Я проверил: прибор исправен. Сила эгоистических желаний полтора миллиона ВОПЛЕЙ.

– Возможно, это было нормой?

– Если так, непонятно: почему они все не перегрызли друг другу глотки?

– У них были суровые законы.

– Не будет ли он представлять опасности для нас?

– Т-сс! Мы не выключили воквер.

И сразу все оборвалось. Я продолжал слышать голоса, но смысла уже не понимал. Сквозь ресницы тайком наблюдал за ними. Можно подумать: сошлись двое бездельников и обсуждают, где провести субботний вечер. Решительно ничего невозможно прочитать по выражению лиц. А знать, о чем они сейчас говорили, необходимо: все сказанное касалось меня. Это у меня сила эгоистических желаний составляет полтора миллиона воплей (что за дурацкая единица измерения!), это я могу представить опасность для них.

Придется держать ухо востро: мало ли что им может взбрести на ум. Интересно все-таки, как я очутился здесь? Если это действительно реальный мир, а не тот свет, то и мое появление на Земтере (кажется, так называют они свою планету) должно объясниться без всяких чудес.

Скорее бы уже подняться на ноги да осмотреться: может быть, вовсе никакой это не Земтер, а обыкновенная психиатрическая лечебница.

"А что, если я сплю?" – подумал я.

Поражаюсь, как эта успокоительная мысль не пришла ко мне раньше. В самом деле, нет никакой лечебницы, ни ангелов, ни Земтера – все это снится. Может быть, не было и обвала? Через несколько минут Деев скомандует: "Подъем!" – я открою глаза, увижу прожженный верх палатки, услышу шум речного переката, потрескивание лиственного сушпяка в костре… Кстати, кто сегодня дежурит? Чья очередь разжигать костер?

– Моя! – обрадованно воскликнул я и приготовился проснуться.

Но сон продолжался.

В палате никого не было. Я решил немедленно бежать отсюда, пока еще не окончательно свихнулся. Мне казалось, сил у меня достаточно, но едва я попытался встать, закружилась голова. Долго лежал навзничь, не в состоянии пошевелиться.

Не слышал, когда открылась дверь, – женщина находилась уже в палате. От изумления мгновенно пришел в себя: подобного создания я сроду не видывал. Затянутая в облегающие одежды, она издали от двери улыбалась мне. Я хотел незаметно ущипнуть себя, но вовремя передумал: если это и сон, то пусть он длится.

Она внесла поднос с несколькими пиалами и блюдами – моц завтрак. Я не успел ни поблагодарить, ни ответить на ее улыбку – опомнился, когда она скрылась за дверью.

Впервые мне дали нормальную пищу, а не пилюли и порошки, как до этого. Подрумяненный бок отбивной слегка дымился паром и выглядел раздражающе аппетитно.

Мне удалось сесть на койке. С минуту я пересиливал головокружение. Должно быть, приманчивый вид обжаренного мяса помог мне справиться с тошнотой.

Я вооружился столовым ножом. Увы, делать им было нечего: то, что лежало на тарелке, лишь по виду напоминало отбивную – на самом деле оказалось мягким, как паровая котлета. Пахло карболкой и немного отдавало тухлой рыбой. Ничего отвратительнее я не пробовал даже в студенческих столовых.

…Вторично отважился встать на ноги. Ступни коснулись пола, но удивительно – я совсем не ощутил прикосновения к твердому. С опаской сделал первый шаг. Ходить можно. Правда, полной уверенности, что не увязну, не было. Я ощупал сто ны, мебель – все сделано из того же материала, что и пол: ни мягкое, ни твердое.

Я не знал, сумею ли отыскать в больнице сестру, которая приносила мой завтрак, но попытаться стоило. Если все это действительно происходит во сне, то я и вовсе ничем не рискую. Проснусь, будет хоть что вспомнить.

На всякий случай прихватил с собою воквер. Иначе как мы сможем понять друг друга. Это был очень удобный и компактный приборчик – он укреплялся внутри уха. и нисколько не мешал. Я попросту не замечал его

Длинный коридор тянулся в обе стороны. Всюду пусто. Я побрел наугад влево. Ниоткуда не доносилось ни звука, никто не встретился мне. Я быстро устал, слишком непривычно было ступать по несуществующему полу.

В уме я припас несколько пошлых острот, какие обычно мужчины говорят хорошеньким женщинам, когда хотят завязать знакомство: "Где вы приобрели такие ошеломительные глаза?" или "Почему вас до сих пор не упрятали в милицию? Страшно подумать, скольких мужчин вы сразили наповал".

За поворотом я увидел больничных сестер. Сбившись в кружок, они о чем-то секретничали. Эластичный пол поглощал звук моих шагов, я мог бы приблизиться к ним вплотную незамеченным. Я негромко кашлянул. Они, как по команде, повернулись.

Мне вдруг захотелось встать на голову, засвистеть через пальцы или выкинуть еще что-нибудь столь же нелепое. Посреди больничного коридора стояли двенадцать красавиц, ничем не отличимых одна от другой. Которой же из них я собирался говорить заготовленные комплименты?

Женщины застыли в напряженных позах, их прелестные глазки подозрительно оглядывали меня, очаровательные личики выражили одно общее чувствобдительной настороженности.

Они начали перешептываться. Воквер был включен, и я понял слова:

– Это не он.

– Тот должен быть в треугольниках.

– На этот раз ему не удастся ускользнуть.

Меня несколько удивило, что ни одна из красавиц не полюбопытствовала взглянуть мне в лицо – их интерсовал только свитер, А когда они установили, что я – это не он, они потеряли интерес и к свитеру.

Я окончательно заблудился, не знал, которая из дверей ведет в мою палату. На табличках проставлены какие-то знаки: не то буквы, не то цифры, но что они означают, я не понимал. Ткнулся наугад.

Палата ничем не отличалась от моей, но койка была занята. Я хотел потихоньку удалиться и прикрыть за собой дверь, но человек, лежащий на постели, открыл глаза и сел. Это был один из ангелов. уже знакомых мне. Он мельком взглянул на меня и рукой показал на стул рядом с койкой. Было что-то располагающее в этом обычном жесте. Я невольно подчинился и сел. Его глаза задержались на моем лице. Его интересовал не свитер, а именно я.

Совершенно необъяснимо, почему я решил, что он не мог быть ни одним из тех, кого я уже встречал: внешность его ничем не выделялась – все тот же ангелоподобный геркулес. Скрытая внутренняя сила оживляла его улыбку и взгляд. Он казался непохожим на всех остальных.

С минуту мы разглядывали друг друга в молчании. Свитер незнакомца сплошь был разрисован красными и синими треугольниками. Догадка осенила меня.

– На вас готовят облаву, – сказал я.

Он не вздрогнул, не заметался в панике, как я ожидал. Небрежно оправил на себе свитер.

– Хотите – поменяемся одеждой, – предложил я в порыве великодушия.

– Нет. Не впутывайтесь в эту историю. У вас ведь и собственных забот достаточно. – Он усмехнулся, как будто в самом деле мог знать мои мысли. – Мне они не смогут навредить. Больница не лучшее место, где можно укрываться долго. Надежнее была бы тюрьма, но, к сожалению, у них нет тюрем.

О редкостном самообладании разведчиков, – а то, что передо мной был именно разведчик, сомнений не оставалось – я прекрасно знал по кинофильмам. И все же меня поразило его хладнокровие.

– Вот, если вы не возражаете, поменяемся палатами: я перейду в вашу. На время это собьет их с толку, – сказал он.

– С удовольствием! – воскликнул я, в самом деле обрадовавшись. – Только как вы разыщите палату? Они все одинаковые.

– Ну, это не так сложно, – заверил он.

Я лежал на чужой постели, испытывая необъяснимый восторг. Самому непонятно было, чему я радуюсь. Может быть, этот тип уголовник, и нужно было выдать его, а не укрывать?

"А, плевать, – решил я. – Могу я хотя бы во сне совершить необдуманный поступок".


***

Меня разбудили громкие голоса. Несколько человек, облаченных в одинаковую форму – черные свитера с большими металлическими бляхами на груди, – окружили кровать, заполнили палату.

– Встать!

Я неохотно подчинился команде. Дюжина полицейских – почему-то я решил, что именно они ворвались ко мне – в растерянности уставились на мой свитер.

– Это не он, – произнес один.

– Смотрите! – воскликнул второй, показывая пальцем на мое лицо. – Дикарь из каменного века!

Их всех словно ветром сдуло.

Я опять укрылся одеялом. Интересно: что мне еще приснится?

Меня разбудил осторожный и тихий шорох. У кровати на стуле сидел разведчик.

– Мы позабыли познакомиться, – сказал он, протягивая руку. – Итгол.

– Олесов, – назвался я.

Терпеть не могу собственною имени – Витилиний. Не представляю, в каких святцах мои родители откопали его! По их милости мне приходилось называть себя по фамилии, даже когда знакомился с девушками. Все друзья так и звали меня – Олесов.

– Мне удалось разузнать кое-что про вас, – сказал он.

Я не стал допытываться, ради чего ему понадобилось заниматься этим. Теперь я окончательно уверился, что вся эта абракадабра снится мне, и боялся только одного: не проснуться бы раньше, чем дослушаю его рассказ.

В недавнее время на Земтере вблизи одного из полюсов пробудился затухший вулкан. Через жерло из глубины вырвались горячие газы, выбрасывались раскаленные обломки пород и пепел. Сам по себе вулкан угрозы не представлял, если бы в соседстве с ним не располагалась естественная кладовая запасов воды – ледяной панцирь. Газы и пепел пропарипали лед, образуя озера и временные реки. Вода мгновенно испарялась, возникали облака из микроскопических кристаллов льда. Ураганной силы ветры обрушивали эту массу на установки энергобашен. Удары ледяных туч были разрушительными.

На полюс снарядили экспедицию, она должна была заблокировать вулкан. В ледяном панцире начали пробивать шахту. В ее стволе и был обнаружен металлический ящик. В ящике нашли замороженный труп, древние документы и неизвестное снаряжение.

По существующему на Земтере закону трупы хорошей сохранности, какого бы времени они ни были, полагалось оживлять.

Почему-то решили, что найденный труп принадлежал одному из первопроходцев, осваивающих ледяной материк в каменном веке. Обнаруженный во льдах, контейнер, вместе со всем содержимым назвали "Завещанием каменного века". Объяснить, каким образом мой труп (я уже начал привыкать к этим странным понятиям; "мой труп" и "моя смерть") очутился в ящике и столетия пролежал во льдах – никто не мог.

Большая часть рассказа Итгола осталась непонятной. Как можно заблокировать вулкан? Что за энергобашни? Почему "завещание каменного века?"

Ничего этого я не стал выяснять: если мы отвлечемся на второстепенные детали, то никогда не доберемся до сути.

Главное выяснить, где я нахожусь, сколько времени прошло с момента моей гибели?

– Почему вы все время говорите Земтер? Разве мы не на Земле?

– Земля?.. – похоже, он старался вспомнить.

Меня осенила догадка.

"Боже, какой я болван! Землей называли нашу планету в мое время и на моем языке. У другого народа в другое время название изменилось.

– Сколько времени я пролежал в леднике?

– Не меньше пятисот лет.

Пятьсот лет не тридцать тысяч. Мне даже дышать стало легче.

– А говорили, тридцать тысяч лет, – едва выговорил я.

– Вам действительно называли это число? – усомнился он.

Я припомнил нули и тройку, которые вообразились мне тогда. Вслух числа никто не произносил.

Я рассказал ему, как было.

– Очень странно! – поразился он.

Я рассмеялся. У него такой озабоченный вид, будто ему в самом деле не безразлично, сколько времени прошло с моей смерти.

– Не притворяйтесь заинтересованным, – сказал я. – Вся эта чушь: Земтер, заблокированные вулканы, контейнер с моим трупом, хорошенькие женщины, выведенные в инкубаторе, и сами вы – снитесь мне. Проснусь – и все исчезнет. Вы тоже,- пригрозил я.

Итгол нисколько не испугался.

– Вы уверены, что это сон?

– Уверен, – сказал я, хотя его усмешка заронила сомнение. Мне очень хотелось верить, что я сплю.

– Легко убедиться в том, что вы не правы, – сказал он. – Снам, как и произведениям искусства, чужды утомительные, необязательные подробности. И в сновидениях, и в произведениях искусства много общего: мгновенная смена событий, прерывистость действия, отбор самого главного, нагнетание эмоций и выразительности, пристрастие к емким деталям… Таков ли ваш сон? Не чересчур ли он загроможден необязательными подробностями? Не кажется ли вам, что он мучительно последователен?

Он был прав, черт возьми: во сне обычно все совершается скачками. Захотелось, скажем, человеку грибов, и он тут же выходит из вагона электрички на загородной станции, и сразу попадает в лес, и видит замшелый пень, на котором растут опята. А в жизни до этого пня протекут нудные часы, да еще неизвестно, будут ли на нем опята. Во всяком случае рассудительный человек отправится за грибами на рынок, а не в лес.

А я с тех пор, как очнулся, существую в какомто нестерпимо вялом времени. Ни на сон, ни на фильм не похоже. Разве что на очень уж бездарный фильм.

Из его рассказа я уяснил, что нахожусь в мире ничуть не похожем на родную Землю. Люди здесь живут не на поверхности планеты, а внутри. Цивилизация Земтера насчитывает примерно десять тысячелетий.

(Все единицы измерения у них были другими, но у меня в уме без каких-либо усилий с моей стороны они сами собою переводились в привычные – секунды, минуты, годы, километры).

– После каменных топоров и орбитальных ракет прошло десять тысячелетий, – говорил он.

– Позвольте, – перебил я. – Между каменным топором и орбитальной ракетой – пропасть. Разве можно ставить их рядом?

– Принципиальной разницы между каменным топором и первобытной ракетой на радиоактивном топливе нет: то и другое доступно при зародышевых знаниях о строении мира…

Он сделал попытку растолковать мне главнейшие достижения наук Земтера, говорил о хоморондах пространств, о вакуумклнце и об их постоянной взаимосвязи с числом воплей в балансе израсходованной информации… От всей этой мешанины у меня закружилась голова.

– Видимо, вам не понять этого, – признал он. – Попроще объяснить вряд ли можно.

– И не пытайтесь – не надо!

В конце концов, какое мне дело до их наук – я и своих-то не знал.

Эта мысль родилась внезапно.

– Я, может быть, и поверю вам, что это не сон и что я нахожусь на другой планете, если побываю на поверхности – увижу небо.

"Уж собственное-то солнце и звезды узнаю", – подумал я.

Мы пробирались полутемными штреками. Кристаллы слюды вспыхивали на изломе пластов породы, прорезанной тоннелем.

Нижняя подъемная камера находилась неподалеку. Итгол прекрасно разбирался в сложнейшем механизме подъемника. Мы вдвоем поместились в клеть. Жилых этажей над нами оказалось множество. Гулкие полости шахтных дворов на этажах стремительно проносились вниз. Ни малейшей перегрузки при подъеме мы не испытывали.

Поверхность Земтера выглядела пустынной и безжизненной. Красноватый мертвенный свет пробивался сквозь плотный заслон облаков или тумана. Когда туман прореживался, показывался огромный бордово-красный диск – наше солнце бывает таким лишь на закате. Поверхность – сплошной камень, гладкий, точно вылизанный. Сквозь прозрачную оболочку камеры доносился гул ветра. Я замечал песчинки, они проносились вскользь поката стеклянного колпака и завихривались с подветренной стороны.

Температура снаружи около трехсот филей (минус восемьдесят по Цельсию). Как в Антарктиде. Атмосфера не ядовита, но сильно разрежена. Без маски выйти нельзя.

Вначале я попал в изоляционный тамбур – разлинованную и тоже прозрачную клетку. Внешняя оболочка колпака вместе с тамбуром начала медленно вращаться. Я не сразу почувствовал это, уловил по тому, как изменились надрывы ветра. Тамбур переместился на подветренную сторону. Я разгадал знаки, которые подавал Итгол: нужно нажать пластину, размеченную цветным пунктиром.

Холода не почувствовал – на мне был защитный костюм. Но я все же испытал радость человека, вышедшего на свободу – вольная, не конденсированная атмосфера объяла мое тело, помещенное в скафандр. Но только на мгновение. Непроницаемый комбинезон изнутри наполнился воздухом, раздулся, как рыбий пузырь, наружное и внутреннее давление уравновесилось.

Я шагнул из кабины. Сквозь пухлую эластичную подошву ощутил жесткость камня. Под ногами была гранитная твердь, оглаженная ветрами. Я различал скупое мерцание и разноцветные отливы в глубине кристаллов, слагающих породу. Скудный гранитный покров Земтера – единственное, что напоминало Землю: точно так выглядят прибрежные скалы на севере.

Многопудовая тяжесть ветра обрушилась на меня. Страховочный трос напружинился. Внутри колпака, где остался Итгол, начала вращаться лебедкаменя насильно потащило к спасительной пристани подъемного бункера. Я отдался на волю ветра и выструненного троса. Это было даже приятно.

Я взглянул вверх: в широком прогале меж облаков синело звездное небо. Подобного сияния нельзя было наблюдать с Земли – такой массы раскаленных звезд над нею не было.

Итак, я действительно нахожусь на другой планете. Судя по густоте звезд, по их яростному блеску даже при солнце, Земтер расположен на много ближе к центру галактики. При моих скромных познаниях в астрономии нечего было и думать определить местоположение земтерского солнца. Да если б я и умел ориентироваться в звездном пространстве, что мне это давало? Неразрешенным остался и вопрос: когда я живу? Действительно ли с того времени, когда грохот снежного обвала выключил мое сознание, протекли тысячелетия? Необъяснимое смутное чувство подсказывало мне, что число тридцать тысяч лет не такое уж и фантастическое – в самом деле позади моего теперешнего настоящего раскинулась пропасть веков. Все, что было прежде, – по одну сторону пропасти, нынешняя земтерская жизнь – по другую.

О своей прошлой жизни я старался забыть хотя бы до той поры, пока не выясню, есть ли у меня надежда возвратиться на Землю, пусть самая крошечная. Она придала бы мне силы. Нестерпимо сознавать, сколько пришлось пережить из-за меня ребятам, с каким отчаянием пытались они разрыть снежную лавину, в которой погребло меня. Но еще мучительней знать, что все это было в далеком-далеком прошлом: если я и вернусь на землю, то никого не застану. Если это так, зачем мне возвращаться? Вместе с тем я сознавал, что никакого чувства времени, хотя бы и смутного, у меня не должно быть. Я и не знал, как можно объяснить подобное свойство, будь оно на самом деле. И все же, вопреки логике, верил интуиции; время здесь совсем иное.

Итгол, в существовании которого я все еще сомневался, считая, что он снится мне, – заинтересовался именно этим.

– Интуитивно вы сознаете, что протекли тридцать тысячелетий? – допытывался он.

– Разумеется, все это неправда, потому что сон, – но число тридцать тысяч лет просто-таки сидит у меня в печенке.

– В печенке?

– Ну, это поговорка, – успокоил я его. – Что там на самом деле творится в моей печенке, понятия не имею. Но от здешней пищи меня просто воротит.

Каждый завтрак, обед и ужин были настоящей пыткой. Бифштекс оказывался сладковатым и мягким, как заварной крем, и пах нафталином. Сыр напоминал гнилые яблоки и отдавал нашатырем. У кетовой икры был вкус прогорклого хлопкового масла пополам с патокой. Во сне меня изводили чревоугодные кошмары: пахучие ломти настоящих бифштексов, битая птица, копченые сиги, заливная осетрина, жернова швейцарского сыра с глазками, наполненными прозрачной слезою, жареный картофель, макароны no-флотски, гречневая каша и даже… столовские биточки из сухарей и картофеля.

– Вкус и запах имитированы неудачно, – сказал Итгол, – но к тому времени, когда изготовляли эталонные образцы, натуральных продуктов на Земтере уже не осталось.

Оказывается, у них давным-давно все продукты изготовляются синтетически из первичного минерального белка – его добывают прямо из недр. Острая необходимость подобного производства возникла еще на заре новейшего летоисчисления. Бесцеремонное пользование поверхностью планеты истощило природу; оскудела, исчахла почва; вода и атмосфера были отравлены промышленными отходами. Человечеству, увлеченному междоусобицами, не было времени заняться хозяйством планеты. В грохоте сражений надвигающаяся катастрофа была малозаметной. А когда наконец удалось достигнуть единодушия, умолкли последние залпы – почва уже не способна была родить что-либо Да и жить на поверхности планеты стало невозможно. К счастью, в ходе продолжительных войн люди приспособились жить в подземных городах с искусственной атмосферой и климатом. Несколько поколений спустя люди уже не хотели и верить, что их предки обитали на верху неуютной и явно не приспособленной для жизни планеты.

Жизнь под землею имела неоспоримые преимущества, но на первых порах ощущалась нехватка продовольствия. Искусственные оранжереи и питомники не могли прокормить всех. Изготовление пищи из минерального сырья навсегда разрешило проблему. Создавать питательные вещества в виде каких угодно блюд не составляло труда, можно было имитировать цвет, вкус и запах. Оставалось только изготовить эталонные образцы основных продуктов: мяса, хлеба, рыбы, молока… Нужно было найти хотя бы одного человека, кто помнил вкус натуральной пищи. В период войн люди привыкли к эрзацам и подделкам. Разыскали дряхлого старика, который уверял, что помнит даже вкус рыбной икры. Он-то и стал дегустатором на первой пищевой фабрике. Лично им опробованные эталоны продуктов хранятся в центральной палате мер и весов.

– Все ясно, – сообразил я, – старикашка страдал хроническим насморком, и перепутал все запахи.

Итгол все же был чем-то обеспокоен, несколько раз я замечал, как он настораживался и прислушивался к тому, что происходит в коридоре. Оставаться долго в палате ему было опасно. Прежде чем уйти, он сказал:

– На днях вас выпишут из лечебницы. Я знаю заключение медицинских экспертов: вы признаны нормальным человеком и поэтому будете пользоваться всеми правами гражданина Земтера. Сможете выбрать себе жилище в любом секторе, на каком захотите, из двухсот тридцати шести этажей. На днях я повидаюсь с вами.

С этими словами он встал и вышел из палаты. Я кинулся к двери вслед за ним – он забыл сказать, каким образом я должен буду сообщить ему о себе.

Прошло не больше пяти секунд, и хотя до ближайшего поворота в любую сторону было не меньше ста метров, Итгола нигде не было видно.

На другой день меня пригласили в канцелярию. Чиновник вручил мне жегон – земтерское удостоверение личности.

Поселиться я мог где угодно: незанятых помещений всюду хватало, но прежде чем выбрать, я решил осмотреться. Просторные пешеходные тоннели соединяли смежные этажи. Они были безлюдны, как вокзалы метро в ночные часы. Полотно движущейся дороги скользило безостановочно вдоль наклоненных каменных галерей. Оно было разделено на полосы, скорость возрастала к центру. Принципиально в этом способе сообщения не было ничего нового, если, правда, не учитывать масштабов – земтерский метрополитен обнимал целиком всю планету. Но грандиозность технических сооружений давно уже перестала кого-либо поражать. Вообще изумление, второе якобы испытывает человек перед величием техники, всегда преувеличивалось. На самом деле по-настоящему можно удивиться один-два раза, а после все остальное воспринимается уже как должное. Взять хотя бы поколение наших отцов и дедов: при их жизни совершился переход от лучины и керосиновой лампы к огням гидростанций, и от конной упряжки к электровозу и воздушным лайнерам. И люди быстро ко всему привыкли.

Если разобраться, я и сам принадлежал к поколению, на чьих глазах происходила техническая революция. А что сильнее всего затронуло мое воображение? Тайна!

Мир, где я родился, был тихим и патриархальным. Вернее, таким он предстал мне: я родился в захолустном городишке, который сколько ни кичился своим местоположением, сколько ни наговаривал на себя лишнего, на самом деле прозябал на задворках истории – главные события века развертывались вдалеке от нашего города. Улицы моего детства были покрыты травой, а не задавлены асфальтом, как стало позднее. Лошадиный навоз доставлял усладу воробьям, а зимой мерзлыми кругляшками можно было кидаться вместо камней. Первое мое знакомство с чудом произошло на ближнем углу нашей улииы. К тому времени я уже видел аэроплан и автомобиль, по не они поразили меня.

На углу улиц стояла водокачка – насыпная избушка на курьих ножках. В ней даже оконца были сказочно крохотными. Воду носили на коромысле. Старшая сестра частенько брала меня с собою. Очень хорошо помню деревянный пенальчик, одним краем выставленный наружу из окошка водокачки. Сестра опускала в него копейку, пенальчик уползал внутрь – копейка исчезала. Сестра подставляла ведро под кран, из него начинала хлестать вспененная от напора струя. Когда ведра наполнялись, вода переставала течь, последние капли шлепались в пробитую на земле водомоину.

Вот этот пенальчик, проглатывающий наши копейки, и был для меня чудом, которое затмило и самолет, и автомобиль. Позднее я узнал – в будке за крохотным оконцем сидел одноногий инвалид, он открывал и завертывал кран, пуская воду, и забирал из пенала копейки. На них он и жил. Из-за малого роста я не мог видеть, что происходит за окошком, и все казалось мне таинственным.

Потом хибарку снесли, на ее месте поставили чугунную колонку с тугим рычагом, и за воду не нужно стало платить.

За мою недолгую жизнь наш заштатный городишко преобразился. "Вода пришла в дома", – помнится, именно так писали в местной газете. Правда, в деревянные развалюхи на нашей улочке она так и не пришла, ее по-прежнему носили в ведрах на коромысле. Это древнее приспособление для переноски тяжестей оказалось куда живучей, чем, например, паровые двигатели: на его веку рождались и гибли империи, погребали в песках пирамиды и города, появлялась и отживала техника – а коромысло оставалось. Но это мелкие частности, а вообще технический прогресс наступал на нашу улочку широким фронтом. Кино из немого стало звуковым, цветным, объемным, широкоэкранным и наконец – тоже "пришло в дома". Никак не обойтись без этой трафаретной фразы. За мои годы в наш дом чего только не приходило, и еще бы продолжало приходить, если бы он не сгнил и нам не дали квартиру в новом районе.

Планировка на всех этажах Земтера одинаковая, выбирать не из чего. Я остановился там, где меня застигла ночь: тридцать второй этаж, сектор БЦ. Чтобы прописаться и встать на учет, потребовалось совсем немногое: достаточно было опустить свой личный жетон в отверстие хлоп-регистратора – и все данные обо мне сразу же поступили в вычислительный отдел адресного блока. Взамен жетона хлопрегистратор выплюнул мне небольшую карточку. На форменном свитере, выданном мне в больнице, имелся специальный кармашек для нее.

Я стал полноценным гражданином Земтера. Меня предупредили, что в течение первого месяца я могу не являться в Т-пансионат, куда я автоматически был приписан. Я не поинтересовался, что такое Т-пансионат. Мне почему-то не очень хотелось являться туда.

Месяц свободного времени был кстати..Мне необходимо было Связаться с Итголом. Увы, в покое меня не оставили. Назавтра в квартире появился человек в форменной блузе.

– Представитель земтерского гипноцентра, – отрекомендовался он. – Поскольку вы человек новый, мне поручено проводить вас в операционное ателье.

– Это еще что такое?

– Разве вы не собираетесь надеть гипномаску?

– Гипномаску?..

Выяснилось, что все жители Земтера носят гипномаски. Собственная личина каждого скрыта под безукоризненно совершенной внешностью. Раз в три года проводятся всепланетные конкурсы красоты. Победители – мужчина и женщина – становятся эталонами гипномаски.

– Зачем это понадобилось?

– Для справедливого распределения счастья.

Я не поверил своим ушам.

– Разве счастье возможно распределить? При чем здесь гипномаски?

– На всей планете уже в давнюю пору установлено равенство благополучия. Понятия: нужда, бедность – позабыты. Однако люди не стали счастливы. Достаточно было человеку родиться с каким-либо физическим изъяном, как все усилия наисовершеннейшей системы воспитания, все блага, получаемые каждым, не могли сделать его счастливым. Гипномаска окончательно и навсегда уравняла людей. Даже и в давние времена люди стремились походить друг на друга. Особенно преуспевали женщины. Стоило объявиться новой красавице, кинозвезде, как добрая половина женщин гримировалась под нее: перекрашивали волосы, подрисовывали брови, вставляли искусственные ресницы, зубы, наклеивали носы… Успеха же достигали немногие. Большинство не столько приобретало, сколько теряло: под гримом незаметными становились и те крохи привлекательности, которыми наделила их природа. Фальшивая красота не сделала женщин счастливыми. (Впрочем, все это в равной мере относится и к мужчинам.) С изобретением гипномаски не нужно стало ухищряться, кому-то подражать. Теперь каждый выглядит точно так, как самый совершеннейший из людей.

– А у вас не стало больше несчастных? Все одинаково счастливы?

Он ничего не ответил, только странно взглянул на меня, будто я задал неприличный вопрос. Мне почему-то вспомнилась известная восточная поговорка: "В доме повешенного не говорят о веревке".

Больше я не затрагивал эту щекотливую тему.

Мне не очень хотелось походить на истуканнокрасивого типового земтерянина, но и выделяться среди других не имело смысла. Я чуть было не дал согласие, но мысль об Итголе удержала меня. Не знаю, как ему удастся отыскать меня даже сейчас, а тем более, если я растворюсь среди миллиардов остальных земтерян.

– Я не желаю надевать гипномаску.

Чиновник изумленно посмотрел на меня.

Несколько дней я провел в ожидании Итгола. Мне никуда не хотелось выходить, но я старался как можно больше ^ывать на подземных улицах. Только так и можно было рассчитывать на случайную встречу с ним. Погруженный в свои заботы, я не замечал толпу любопытных, которая сопровождала меня повсюду.

…Итгол ждал меня в комнате. Он сидел в кресле спиной к двери. Я увидел затылок и широченные плечи в оранжево-желтом полосатом свитере, но тем не менее мгновенно узнал, что это он.

"Как он сумел попасть в комнату сквозь запертую дверь? – поразился я. – Впрочем, ничего удивительного, – только так и должны поступать настоящие шпионы".

Гораздо больше меня удивило, каким образом при встрече с ним мне удается узнавать Итгола: каждый раз он появлялся в новом свитере, а внешность у него была стандартная.

– Если вы хотите узнать свое прошлое, не валяйте дурака – наденьте гипномаску, – сказал он. – Вскоре мне удастся добыть кой-какие, документы. Если вы станете привлекать к себе внимание, нам трудно будет встречаться. Завтра же отправляйтесь в операционное ателье, потребуйте гипномаску.

Я не успел ничего ответить. А у меня было оправдание: ведь я отказался от гипномаскн, чтобы ему легче было разыскать меня. Итгол встал.

– Не подглядывайте за мною, – предупредил он с добродушной усмешкой и вышел.


***

С утра я собрался навести справки, где находится ателье, но делать этого не потребовалось.

– Конкурсное жюри рассмотрело многочисленные пожелания граждан и приняло решение выставить вашу кандидатуру на внеочередной конкурс красоты. Требуется официальное согласие. – Чиновник из гипноцентра в блузе тигровой масти бесшумно хлопнул портфелем по столу и уставился на меня своими чистыми и прекрасными глазами благополучного и счастливого земтерянина.

– Конкурс красоты?.. Мою кандидатуру?.. – Я непроизвольно погляделся в зеркало. Оно, правда, было с небольшим дефектом, но это ничего не меняло: и в нормальном зеркале я не выглядел красавцем.

Чиновник мило улыбался, в меру обнажая свои ослепительные, годные для рекламы зубы. Он приглядывался ко мне с таким вниманием, будто решал, стоит или не стоит приобретать новый костюм.

– С тех пор, как на обложках стереофонов появился ваш портрет, люди посходили с ума. Ничего подобного за последние три столетия не случалось. Обычно никто и не замечает смены гипномасок. Спросите любого, когда он носил хотя бы вот эту? – Чиновник наугад выудил из портфеля портрет. Это был безукоризненный образец мужчины – супертарзан. Впрочем, от последней гипномаски прежний тарзан мало чем отличался – их легко было спутать.

– Честно говоря, я не разделяю нынешнего увлечения. Это какой-то психоз – эпидемия, – он слегка сощурился, с явным неодобрением рассматривал меня – человека с невзрачной и непримечательной внешностью: я бы и на грешной Земле в своем веке на конкурсе красоты не прошел даже отборочного тура.

Я смущенно развел руками. Не скажу, что я вовсе не был тщеславен, но о подобного рода славе никогда не мечтал.

Он правильно истолковал мой жест.

– Да, ваша внешность далека от признанных стандартов. Смотрите! – On развернул перед моими глазами веер изображений красавцев, чьи гипномаски носила мужская половина человечества в последнем столетии. Ми с одним из них я не мог тягаться.

Он смотрел на меня укоризненно, будто хотел сказать:

"На что вы посягаете!"

– Зачем же нужно их менять: они все достойны быть лучшими.

– Чтобы человечество всегда было молодо. Отдельный человек, в том числе н обладатель эталонной внешности, стареет – неприметные штрихи накладываются на лицо, ухудшая облик. Каждый гражданин Земтера имеет право выглядеть молодым и прекрасным.

– Тогда и вовсе необъяснимо: при чем здесь я? Присмотритесь хорошенько: на лбу и под глазами у меня морщины, я сухопар…

– Прецедент уже был. – Он порылся в кипе и выудил новый портрет. – Примерно три века назад все человечество на несколько лет стало уродливым.

Я изумленно смотрел на объемный снимок горбуна. Его лицо было жалким и страдальческим. Углы тонких губ сложены в болезненную усмешку. Но в ней было и что-то загадочное, как будто даже торжествующее. Хорошо, что это был всего лишь портрет: при встрече с таким человеком испытываешь неловкость, словно именно ты и виноват в его ущербности.

– Миллиарды мужчин выглядели так!

– Кошмар! – искренне воскликнул я.

– Значит, вы представляете, что угрожает нам?

Мне захотелось двинуть этого болвана по его великолепному рылу. Он равняет меня с Квазимодо. Я раздраженно поглядел на его суперкраснвую физиономию, и мой гнев остыл. На кого я злюсь? У этого человека даже и лицо не свое.

И тут я понял, чем поразила меня улыбка горбуна, что в ней было загадочного. Усмешка была мстительной. Я представил многолюдный Земтер, населенный одинаковыми уродами. Среди миллиардов затерялся один настоящий. Его болезненная и сардоническая улыбка повторилась на всех мужских лицах. Так уж устроен человек: чем ущербнее сам, тем сильнее хочет, чтобы и другие походили на него. И так во всем. Не всегда ли дураки пытались выровнять остальных по своей мерке?

– Чего вы хотите от меня? – спросил я.

– Лучше всего вам надеть маску. Никто не будет узнавать вас, и соблазн исчезнет.

– Согласен, – обрадовался я.

Операция была несложной. Меня усадили в кресло, похожее на зубоврачебное. В один из зубов вместо пломбы вставили крохотный приемник, меньше дробины. Излучатель надевался на шею, как ладанка. Вся процедура длилась не больше пятнадцати минут.

Я ощупывал языком пломбу, с непривычки она мешала. Несколько стандартных мужчин и женщин захотели приветствовать меня в новом обличье. А возможно, они участвовали в церемонии по обязанности, как у нас представители общественности на молодежных свадьбах.

Объемное зеркало во всю стену отражало всех нас. Форму и расцветку геометрических знаков на своем свитере я не запомнил, поэтому никак не мог определить, который же из мужчин в зеркале я. Нарочно почесал за ухом, чтобы так узнать себя. Мой свитер украшали синие круги и красные треугольники. Встретился взглядом с собственным отражением и попытался иронически улыбнуться. Ничего из этой затеи не получилось – улыбка была попросту чарующей. Я слегка повернулся и увидел, как под свитером взбугрились несуществующие мускулы. Мускулы у меня, конечно, были и до этого, но не такие чудовищные. Просто-таки ангелоподобный геркулес.

Я не свыкся еще со своей новой внешностью, как меня разыскал чиновник из отдела по охране нравов и семейного благополучия.

– Вам необходимо жениться, – заявил он.

Мое холостяцкое существование нарушило покой многих. До этого у них не было никаких забот: на планете царила безупречная нравственность. На Земтере совсем нет холостяков. Каждый, достигнув зрелого возраста, вступает в брак. Считалось, что одинокие люди ведут ненормальный образ жизни, поэтому не могут быть счастливы.. Появление холостяка насторожило не только чиновников из отдела, но и всех законных супругов, проживающих поблизости от квартала, где я поселился. Они даже установили дежурство, чтобы наблюдать за моей квартирой. Я представлял потенциальную опасность их безоблачному счастью.

Честно говоря, мне не приходило в голову посягать на честь земтерянок. С тех пор, как я убедился, что все они одинаковы, ни на одну из них я не мог смотреть, как на женщину. При встрече с ними не возникло никаких желаний, как будто я глядел на манекены, выставленные в витрине образцового универмага.

Но и на этог раз я уступил ради Итгола: ему нужно, чтобы я ничем не выделялся из массы добродетельных и счастливых земтерян.

В среднем на планете ежедневно заключались по нескольку тысяч браков, точнее – помолвок. Будущим молодоженам представлялся месячный срок на размышления. Обычай этот, видимо, был давним пережитком – женихам и невестам раздумывать не над чем: все земтеряне и земтерянки одинаковы.

Мне выпала очередь первым выбрать невесту. У них существовало полное равноправие: одна пара соединялась по выбору жениха, следующая по выбору невесты.

Я не в состоянии был окинуть взглядом длиннющий строй красавиц – все скроены на одну колодку. Разрез глаз, широко и красиво поставленных, прямые носы, пушистые длинные ресницы, просвечивающие мочки ушей, антрацитовый блеск зрачков, глубина и зыбкость радужной оболочки, матовая синева белков – все как есть абсолютно одинаковое. Будто только что сошли с конвейера. Красота, пущенная в тираж. Неповторимой ее не назовешь.

– Ну, что же вы, – поторопили меня.

Чиновников было трое. Мне пришла спасительная мысль.

– На счет: три-четыре – выбрасывайте пальцы, кто сколько захочет, – попросил я всех троих.

Они не сразу поняли, чего я добиваюсь от них, но мне все же удалось растолковать.

– Три-четыре, – скомандовал я.

Они выбросили по пять пальцев. Плюс моих два. Получилось семнадцать.

Я отсчитал от начала шеренги семнадцатую.

– Либзе, – назвалась она.

– Олесов, – сказал я.

На ее пышной груди красовались три поперечные полосы: синяя, зеленая и красная. Легко запомнить.

Моя методика пришлась по душе остальным: каждый очередной жених и невеста заставляли чиновников выбрасывать пальцы. Большого разнообразия в числах не получалось: чиновники всякий раз выкидывали по пять.

По старинному обычаю жених и невеста во время испытательного срока обязаны встречаться ежедневно, и непременно в присутствии родственников или же друзей. Так что теперь мне редко удавалось побыть одному, а Итголу сложнее стало наведывать меня. Мысленно я проклинал свою невесту и ее окружение.

На несколько часов мне удалось избавиться от Либзе и ее приятелей. Предчувствие не обмануло: Итгол ожидал меня в квартире.

Посреди комнаты на полу стоял громоздкий металлический ящик. "Уж не свадебный ли подарок?" – подумал я.

– Завещание каменного века, – сказал Итгол с довольною улыбкой. – Мне удалось похитить контейнер. Попробуйте сами разобраться, что здесь к чему. Я должен уйти.

Он явно был чем-то озабочен, куда-то спешил. Я вверен, будь у него чуточку свободного времени, он помог бы мне, подсказал бы, что я должен делать с этим контейнером

Оставшись один, я заперся, чтобы случайно не нагрянула Либзе. Внутри металлического ящика лежали документы, сброшюрованные в объемистый том. Оттиски сделаны на тонких и гибких пластинках из непрозрачной синтетики. Прочность у них была чудовищная. Язык, на котором составлены документы, не знаком мне. Еще там находилась небольшая гладкостенная капсула. Ощупывая ее, я случайно надавил потайной клапан, и она раскрылась. Упакованный в ячею, оклеенную мягким защитным слоем, лежал странный прибор. Он состоял из проволочного колпака и ремней. Точнее, не ремней, а голубоватых лент, внутри которых просвечивали гибкие металлически сверкающие нити.

Помимо колпака, в капсуле лежали полупрозрачные кремово-желтые пластины, составленные из множества пустотелых шестигранников – будто пчелиные соты. В щель между стенками вложен белый листок, похожий на пригласительный билет. Я развернул его – едва не вскрикнул.

"Инструкция", – прочитал я знакомое слово.

Здесь же был и пояснительный рисунок-схема: человек в странном облачении, похоже, в том самом проволочном..колпаке, который лежал в капсуле. Колпак напялен на голову, голубые ленты-постромки притягивали к затылку комплект ячеистых пластин.

Я прочитал инструкцию:

"Гибкий шлем из оплетки (№ 1) надеть на голову. Хомутик (№ 2) застегнуть на груди, В двуклии ный штепсель (№ 3) на ферродиске (№ 4) поместить рожки кондуктора (№ 5) и нажать пуск (№ 6).

Никаких пояснений, зачем это нужно, не было.

Я примерил колпак и сбрую, застегнул хомутик, поместил рожки кондуктора в двуклинный штепсель на ферродиске, и – будь что будет! – надавил пуск.


Камин на Карсте

Со мною решительно ничего не произошло. В ушах раздавалось потрескивание и тихие размеренные щелчки. Стены комнагы, где я сидел, заволоклись туманом.

…Туман понемногу рассеялся – выступили очертания других стен, длинного стола, колонн. Я одновременно и поразился этому, и считал, что так и должно быть. Мелкие заклепки на выходном люке-двери были до чертиков знакомы мне, хоть я никогда не мог видеть их прежде.

Я даже знал, что увижу, если обернусь назад.

Оглянулся, и в самом деле увидел именно то, что ожидал: висящий в воздухе диск, изрешеченный пустотами – в них вспыхивали и гасли разноцветные огни, и ссутуленную спину человека. Более того, я знал: этот человек угнетен и подавлен. Обычно он никогда не сутулился.

"Кто он? – поразился я. – Почему его спина и затылок так знакомы и родны мне? Я впервые вижу его".

Но тут же изнутри пришел ответ:

"Это мой дядя Виктор – старший мантенераик на астероиде "Карст".

"Что за чушь? Какой еще астероид?"

"Обыкновенный – станция обслуживания ЛИНЕЙ, главная пристань ШЛЮПОВ".

Я мельком глянул в зеркало и нисколько не удивился, увидав вместо себя мальчишку, остриженного наголо, в точно таком же проволочном колпаке, какой напялен на мне. Мне даже казалось – я и есть тот мальчишка. У него было смышленое лицо и не детские печальные глаза. Он нисколько не походил на меня, каким я был в его возрасте.

"Я – это я, а не ОН, – мысленно произнес я чужим мальчишеским фальцетом. – ОН там, в ящике".

В воображении возник металлический ящик – тот самый, в котором на Земтере обнаружили МОЙ ТРУП; но ящик виделся мне совсем не во льдах и не на Земтере, а в тесном холодильнике-каюте, освещенной голубовато-льдистым светом. И это был cовсе не МОЙ, не мальчишкин, труп, а ЕГО.

Ощущения и мысли все время путались, я не мог разобраться: кто же я на самом деле и чей труп находится в ящике?

Немного спустя я полностью вжился в чужой образ – стал сознавать себя мальчишкой.

Я шагал длинным коридором. Две линии плафонов тянулись вдоль обеих стен, синеватый свет рассеивался в нагретом воздухе. У меня была определенная цель, я знал, куда иду.

Изредка мне еще удавалось разделять навязанный мне чужой внутренний мир и свой: я замечал, что походка у меня чужая, несвойственная мне, и привычка вскидывать голову слегка набок, когда нужно посмотреть вдаль – тоже не моя.

Я вошел в кабину гравитационного канала, не глядя, достал из бокового гнезда широкий, скользяще мягкий пояс и застегнул его на себе.

Сквозь узорчатую решетку защитного барьера видно жерло канала, нацеленное вглубь, словно колодезный сруб. Вернее, направленное и ввысь и вглубь одновременно: едва я нацепил пояс, у меня потерялось чувство вертикальной ориентировки – не понять, где верх, где низ. Шаблоны кольцевых пережимов на стыках гравитационной трубы многократно повторялись, как взаимное отражение двух зеркал.

Я толкнул дверцу и по воздуху выплыл в растворенную пасть канала. Мгновенный холодок в животе – воспоминание испуга, пережитого в первом полете, быстро сменился сладостным ощущением окрепших мышц. Мои движения были плавны и свободны, как у плывущего дельфина, вытянутое тело скользило строго по центру трубы, и суставы внутренних швов-соединений проносились мимо, будто нанизывались на невидимый стержень.

Хорошо помню страх, испытанный мною в первом полете. Меня привели в гравитационный подъемник, надели пояс. От волнения я зажмурился и отчаянно шагнул в пустоту – и все внутри у меня сразу ухнуло. Я перекувыркнулся в воздухе, неуправляемое тело прибило к мягкому ребру стыка, Я поймался за него. От страха не в состоянии был даже кричать, дико смотрел в разверстую по обе стороны глубину. Потом видя, что за мной наблюдают, я насмелился разжать пальцы, и меня подхватило гравитационным потоком.

Я подрулил к одной из конечных площадок и ухватился за гибкий поручень. Ступил на площадку, решетка позади меня автоматически закрылась и защелкнулась. Снял пояс и снова ощутил тяжесть собственного тела.

Выход к внешней пристани остался по ту сторону канала. Передо мною были четыре сводчатых тоннеля, разделенных каменной толщей. Здесь всегда глухо, даже звука шагов не слыхать, будто он пропал в теневых ямах, которые жутко чернели по обеим сторонам коридора, как ловушки. Не знаю почему, но мне всегда делалось страшно в этом месте, хотя на самом деле никакой опасности в нишах нет: в каждой из них к решетчатому заслону подведен входной рукав дуга, соединенного с центральной гравитационной установкой.

Побыстрее миновал это место. Вслед за последним крутым поворотом тоннеля распахнулся объем главного цирка – взгляд потерялся в миражной дали чередующихся каменных кулис и синих просветов пустоты. Первое впечатление бесконечного пространства сохранилось навсегда, хоть я давно уже изучил истинные границы помещения. Зрительный обман достигался одною лишь внутренней архитектурой зала. Но он и в самом деле был громадным: все спортивные площадки, корты и бассейн располагались здесь. Непривычная тишина – обычно здесь всегда было многолюдно и оживленно – поразила меня, до отчаянной боли сдавила сердце. Мягкие подошвы ботинок тонко посвистывали на эластичной дорожке. Звуки эти подчеркивали уныние и мертвую глухоту вокруг. Неприбранные клочки и обрывки лент согнало сквозняком в продольную выемку и бассейна. ^ Вид этой жалкой горстки мусора новой болью пронзил меня. Через силу сдерживая рыдания, я побежал дальше.

Но все вокруг, а не один только мусор и тишина, напоминали о недавней катастрофе. Мне попались два искореженных шестилапых уборщика-гнома. Они валялись в безобразных случайных позах, точно раздавленные пауки. У одного была высоко задрана ходулина с роликовыми катками на подошве.

Я не в силах был смотреть на них.

Вот он произнес это страшное слово – катастрофа. Внутренне мальчишка весь был натянут и напряжен. Едва я сжился с ним, мне стало ясно: он глубоко чем-то потрясен, даже слова "горе", "беда", "несчастье" не вмещали того, что выпало испытать ему. И не только он, все они, кто был в это время на Карсте, переживали отчаяние.

Мусор возле бассейна лишний раз напомнил ему о катастрофе. Мусора не должно быть. Сломанные роботы-уборщики – не следы преступления, следы погрома, учиненного человеком, озверевшим с отчаяния. Кто-то не перенес вида бездушных машин, выполняющих привычные обязанности. Чистота на Карсте никому больше не была нужна.

Последний поворот, за ним широкая панельная дверь. Она сама распахнулась и пропустила меня, а потом беззвучно закрылась. Около дюжины столов свободно разместились в пустом зале. Возле каждого по два-три кресла. Ни одного человека не было здесь сейчас.

Я прошел через зал в хранилище. От остальных помещений оно отделено тройной дверью. Через нее не смеют проникнуть роботы – здесь начинается запретная для них зона. Только живое существо может войти в эту дверь.

Блоки книжных стеллажей образовали целый город с широкими сквозными проспектами и переулками. В них легко заблудиться. Самокатные буфы на колесиках стояли наготове, спрятанные в потайных боксах. Я выдвинул ближнюю и вскочил на нее. У буфы небольшая скорость. Чтобы скорее достигнуть цели, я подталкивался ногой и разогнал так, что едва не сорвал тормоз, когда понадобилось остановиться.

На задах библиотечного города находился заповедник дяди Виктора.

Дядя Виктор – старший мантенераик астероида Карст – позволил себе эту небольшую блажь. Правда, когда об этом узнали, подняли скандал, и его едва не отстранили от должности. Однако, поскольку, дополнительные расходы оказались ничтожными – дядя Виктор представил подробную смету проекта, – с чудачеством старшего мантенераика примирились.

По сути это был заповедник старины – давно отжившего уклада и быта. Несколько помещений, примыкавших к хранилищу, дядя Виктор включил в зону, недоступную для роботов. Попасть в эти помещения можно было не только через хранилище, но и через другой вход с трехбарьерной системой пропуска – через него также могли войти только живые существа. Здесь в свободное время собирались друзья Виктора. Более тихого и спокойного места не было на всем Карсте: сюда не приносились никакие механические шумы.

Вот и комната дяди Виктора – старинный диван, обеденный стол, этажерка и немного книг.

Над камином в стену вделана небольшая репродукция. Я боялся и хотел приблизиться к ней, заранее испытывая восторг и боль, какие изображение вызовет во мне. Но именно эту боль я и хотел испытать сейчас, ради нее и стремился сюда. Больше я уже никогда не смогу увидеть эту картину.

Хоть мальчишка и недолго рассматривал ее, репродукция запечатлелась мне. Больше того, оригинал той картины я видел в своей прежней жизни. Не вспомню только, в каком из музеев и кто художник,

Немного кустов с осенней листвою, почти обметанных ветрами. За ними прямая черта горизонта, обозначенная светлой каймою неба. Солнце закатилось, осталась одна эта блеклая полоска. Но то, что она есть, помогает угадать скрытое за кустами, обширное и равнинное поле. В нахмуренном небе одинокая ворона. Во всем предчувствие скорых затяжных ненастий.

От картины веяло неразгаданной печалью.

– Вот он где! А мы все избегались: куда он запропостился? – услыхал я позади себя благодушно ворчливый голос.

На самом деле бабушка меньше других переживала за судьбу человечества или так умела скрывать свои чувства? Встречи с нею действовали на меня успокоительно. Каше-то черточки ее характера остались несломленными. Что бы ни случилось, даже если наш астероид вот сию минуту развалится и в жилые отсеки ворвется космический холод, она до последнего мгновения будет укрывать меня своей кофтой, своим телом, чтобы хоть немного продлить мою жизнь. О себе она не подумает. Обо всех остальных, пожалуй, тоже – только обо мне. Меня это тяготит: так я навсегда останусь перед нею в неоплатном долгу.

– Ты должен побывать еще в порту и на приемной станции, – напомнила она. – Осталось три часа. Не жмет тебе? – Она подозрительно и неприязненно оглядела колпак, насаженный на мою голову. Сам я давно позабыл про него.

В молодости бабушка занималась биотехникой. Непонятно, почему давняя страстная любовь переродилась у нее в не менее сильную ненависть ко всей технике вообще.

– Нисколько не жмет, – заверил я.

– Смотри. А то подложить где. У меня есть немного шеврону.

Ну и бабушка! Ей ли не знать, что ничего нельзя подкладывать, тем более шеврону – запись получится размазанной.

А как она противилась, когда выбор пал на меня.

– Если уж у вас, дуралеев, так много личных секретов, что вы боитесь записаться – надевайте колпак на меня. – Она подставила свои седины. – Напяливайте, напяливайте! Я не боюсь, хоть у меня своих тайн не меньше, чем у вас. Думаете, мне приятно доверить их кому-то?!

Кое-как убедили ее, что для роли информатора лучше всего подходит детский мозг, незапятнанный нравственными угрызениями. Да она и сама знала это – просто упрямилась.

Предстояло выйти на поверхность астероида. От меня, правда, почти ничего и не требовалось: я попал во власть транспортирующих механизмов. Даже скафандр на мне застегивали гномы-автоматы.

Сопровождающий меня главный диспетчер показывал, где какую кнопку нажимать, куда ставить ноги, куда помещать руки, чтобы их могли обхватить гибкие и прозрачные щупальца передвижной клети. Мы вышли из астероида и двигались к пристани, где в невесомости парила сплотка малых космических шлюпов. Корзина с нами въехала в точно обозначенную трапецию приемного люка.

В другое время я, пожалуй, лопнул бы от гордости, со мной обращались, как с важной персоною, в наставники и помощники мне приставлен главный диспетчер. Сейчас все это было безразлично. Моя жизнь, как и жизнь всех, кто уцелел, вошла в новую полосу – все теперь оценивалось другою мерой. Я повзрослел сразу на несколько десятков лет: не только детство кончилось, не будет ни юности, ни зрелости – сразу старость.

Немолодой уже диспетчер выполнял свои обязанности механически. Пожалуй, он и не отдавал отчета, что на этот раз его подопечный не взрослый, а мальчишка – мы как бы выровнялись с ним. Прожитые годы теперь не имели значения. Всего НЕСКОЛЬКО МИНУТ состарили нас всех.

Закончили обход и возвратились в приемную западню астероида. У меня осталось время заняться своими делами: до старта первых линей больше двух часов.

Я вновь проделал тот же путь через хранилище и снова попал в каминный зал.

Здесь все выглядело громоздким и тяжелым – мебель была в стиле давно минувшей эпохи. В ту пору люди не знали даже электричества. Помещения отапливались дровами, которые сжигали в печах и каминах. Немыслимо вообразить, откуда брали такую уйму дров! Но… признаюсь, я завидовал тем людям, и так же, как дядя Виктор, полюбил камин.

Я часами мог просиживать у пылающего очага, смотреть, как пламя набрасывается на поленья. Охваченные красными и синими языками, они гудят и потрескивают. Иногда из камина выстреливали небольшие уголочки. Пол поблизости выложен мрамором. В остальных комнатах настелены плахи, пропитанные электропилам. Дядя уверяет, что состав этой смолы придает дереву прочность ненадежнее любого сплава и даже эластика. Я любил рассматривать сложный рисунок, образованный годичными слоями дерева. В обводах распиленных сучков можно увидеть все, что захочется, стоит только чуть-чуть пофантазировать…

Возле камина заготовлена вязанка дров. Я на вес выбрал поленья посуше. Составил их горкой в камине, как это обычно делал дядя Виктор.

Занялось пламя. На срезе поленьев вспучивались и пощипывали капли смолы. Теплом нажгло мне коленки, накалило щеки.


***

Люди, живущие в век развитой технической цивилизации, обреченные всю жизнь нежиться в комфортабельных жилищах, невольно чувствуют себя обворованными, если случайно соприкоснутся с давно позабытым уютом обыкновенного костра. Смутная и беспокойная тяга к живому огню ни в ком из нас не умерла окончательно. Эти же древние чувства владели мальчишкой.

Невнятный, меняющийся рисунок скачущих языков пламени заставляли его грезить наяву. Странные и жуткие видения мерещились ему. Поленья, охваченные огнем, превратились в колонны необозримого зала, переполненного народом, гудение тяги в дымоходе – в тревожный и напряженный гул множества голосов…

Насильно сдерживая себя после недавнего бега, я вошел в обеденный павильон, и не сразу понял, отчего так жутко и тоскливо сдавило сердце. Больше всего я хотел, чтобы мое опоздание прошло незамеченным, чтобы дядя Виктор не кинул на меня укоризненного взгляда: строгая дисциплина и режим распространялись на всех. Я мельком искоса посмотрел на дядю Виктора – и поразился; вместо знакомого лица увидел мертвую маску будто из синеватых белил. Это было так неожиданно и страшно, что я едва не кинулся прочь. У меня перехватило дыхание, ноги внезапно ослабели. И, как продолжение непереносимого кошмара, послышался безобразный истошный вопль. Кричала женщина за общим столом в противоположном отсеке. Никто, кроме меня, не поглядел на нее, будто не слышали. Вопль оборвался, она застыла с разинутым ртом. Тут только я увидел, что все люди уставились в одно место – на потухший белесо яркий зрачок межпланетного телезонда. Изредка по этому каналу велись передачи прямо с земли. Только смотреть сейчас было не на что: на экране вспыхивали беспорядочные пятна и прочиркивались яркие стрелы.

Муть мельтешащих точек и линий проредилась. явился невнятный звук, из хаоса возникло изображение чьего-то лица – вернее маски, сквозь которую проглянул холод смерти. Человек раскрыл рот – темную бездну с мерцающими зубами, обведенную ьытоненным овалом посиневших губ.

– Люди! – произнес он через силу – негромкий голос упал в настороженную тишину, как выстрел.- Люди! Не падайте духом. Немедленно все резервные и аварийные шлюпы снарядить на Землю. Оснаститься спасательными средствами. Кого-то можно еще спасти. Наверное, в глубинных бункерах и ядерных казематах догадались укрыть детей. Они ждут вашей помощи, люди!

Я плохо помню Землю, меня увезли на астероид пяти лет. Свирепый, но теплый ливень, величие пузыристых луж, которым разлиться вширь не позволяли дренажные канавы – вот, пожалуй, самая броская картина из всего, что осталось в памяти. Да еще прореженная зеленая занавесь из яблонь вдоль шоссе по которому мчится автокат. Шалый ветер швыряeтcя в открытые окна, рубашка на мне вздулась, все мое легкое тело охвачено прохладной и щекочущей свежестью.

Я попал на Карст одним из первых, точнее в числе первой партии детей. Взрослые осваивали астероид уже несколько десятилетий.

Все мы, кого родители завезли в раннем возрасте, по сути, лишились детства. Хоть мне всего пятнадцать лет, но я понял это.

Психологи опасались первого приступа ностальгии (даже и взрослые не легко справлялись с нею), но того, что случилось с нами, никто не предвидел. Первые дни, проведенные в карантине, как раз не были трудными: напряженное ожидание, любопытство поддерживали в нас бодрый дух. Разве что… Но на это не обратили внимания. Обживутся, привыкнут, и все наладится, – видимо, так решили психологи. Нужно время.

Но и время оказалось бессильным. Помню, в какое отчаяние приводили мы нашего доброго воспитателя своим безучастием в играх по специально составленным программам. В самый неподходящий момент, когда по замыслу сценариста все должны увлечься, прийти в азарт, вдруг кто-нибудь из нас равнодушно кидал лук, из которого должен был целиться в бегущего оленя – совсем почти как живого, у всех остальных сразу опускались руки. И все, что происходило дальше по сценарию, продуманному лучшими детскими психологами, не увлекало нас. Чаще всего это были сцены охоты, погони, походов по горам – словом, все то, чем занимались предки.

На Земле подобные развлечения заражали нас. Не знаю почему, но там мы легко поддавались обману и правила игры не казались сочиненными нарочно.

Жалея своего воспитателя, мы иногда делали вид, что увлеклись, дотягивали игру до конца. Но его это не обманывало.

– Они стали не по-детски рассудительными и послушными, – жаловался он дяде Виктору. – Уж лучше бы они изводили меня проказами и баловством.

Все ухищрения педагогов и психологов были напрасными – ничто не могло возвратить нам потерянного детства. Кроме нашей группы в сорок человек, никого из детей больше не завозили на Карст – только достигшие совершеннолетия имели право на выезд с Земли.

И вот сейчас новые тысячи детей – теперь это была уже вынужденная мера – до отказа переполнили запасные и резервные помещения карантина. Я видел их сквозь изоляционную ограду. Они даже не пытались затевать игр. Изредка сбивались в молчаливые и пугливые стайки, словно ища защиты друг у друга. Чаще держались особняком, по-взрослому погруженные в себя.

Я отлично сознавал, что этого не должно быть. Если они не оправятся от потрясения, они все погибнут, пусть даже Большое Переселение пройдет удачно.

Эта часть мальчишкиных воспоминаний показалась мне очень странной: его рассуждения в самом деле были совсем не детскими. Непонятно, что за катастрофа и потрясение пережиты ими?

А между тем мальчишкины мысли изменились. Теперь его мучили тоска и боль, вернее предчувствие тоски и боли, которые он будет испытывать, когда вместе со всеми покинет Карст.

Он так ничего и не смог полюбить на Карсте, кроме камина и репродукции со старинной картины. Такого непричесанного и неприбранного пейзажа, какой изображен на ней, на Земле уже не найти. Похожие на этот, заповедные уголки были только в далеком прошлом.

Я не замечал, что плачу – слезы катились по накаленным от жара щекам и быстро высыхали.

– Вот где ты запрятался. Пора! – Дядя Виктор сделал вид, что не замечает моего заплаканного лица. Сейчас мы с ним были равными – одни и те же чувства владели нами, были понятны обоим: в его глазах я видел тоску и боль.

– Тебе пора отключаться, – напомнил он.

Все кончилось. По инерции я продолжал еще видеть горящие поленья и раскаленную решетку камина, мое лицо и руки словно бы ощущали тепло – но я уже сознавал, что нахожусь не на Карсте.

По моим щекам катились слезы, вызванные чужими переживаниями. Я очнулся окончательно – осознал себя Олесовым. Меня окружали ненавистные мне благотворительно мягкие нематериальные стены комнаты на осточертевшем Земтере. В зеркальной полировке внутренней крышки контейнера я увидел свое отражение – бесчувственно красивую маску. За дверью слышался голос Либзе:

– Олесов, мы пришли в гости.

Я сдернул с головы колпак – он съежился и принял форму гнезда, в котором пролежал тысячи лет.

Черт бы побрал этих истуканов: им-то еще для чего шляться по гостям?

В наше время на Земле гостей занимали телевизором и магнитофоном. А когда они не были изобретены, подсовывали семейный фотоальбом или заводили патефон. Здесь этому назначению служили сигрибы. Сигриб много тошнее телевизора. Понятия не имею, как эта коробка работала. Она тоже подключалась в сеть; у нее была шаровидная антенна; вместо экрана – зев. Программы передач повторялись. Гости и хозяева усаживались перед пастью сигриба. Я к этой штуке не прикасался – включала и настраивала всегда Либзе. Все погружались в сомнамбулически чувственный сон. То есть каждый сознавал, где находится, можно было даже вести разговоры, совсем как при включенном телевизоре, но в это время в мозги напихивались разнообразные ощущения. Они незаметно пьянили и дурманили – это был какой-то сладостно-похотливый наркоз. Развлекательная программа то и дело перебивалась обязательными пятиминутками. В это время внушались строгие чувства бдительности, любви к общественному порядку и всеобщему благополучию.

Кошмарные земтерские будни угнетали. Необходимо было во что бы то ни стало встретиться с Итголом. Может быть, он один способен помочь мне разобраться во всем. Не представляю, правда, каким образом он это сделает. Но Итгол не давал о себе вестей.

Приятели и приятельницы Либзе по нескольку раз в неделю собирались у нас, чтобы сообща повнушаться перед сигрибом. Похоже, что никаких других развлечений у них не было. Искусств тоже: ни музыки, ни живописи – ничего. Говорить об архитектуре или о прикладном искусстве не приходилось: на Земтере все было стандартным.

Просиживая по многу часов у сигриба, я испытывал опустошенность, мне все труднее становилось сосредоточиться на том единственном, что интересовало меня – на тайне своего появления здесь. Через год я, наверное, стану таким же послушным и вседовольным, как они.

От этого дурманящего гипноза я спасался другим наркотиком: запирался в комнате и надевал на себя проволочный колпак. Кусок чужой жизни длился ровно четыре часа. Каждый раз мне только вначале удавалось разделять собственные ощущения и чувства от чужих – мальчишкиных. Вся четырехчасовая программа впиталась в меня – стала частью моего прошлого.

Однако по-прежнему ничего не прояснилось – можно сказать, загадок прибавилось. Что за астероид Карст? Почему там очутился мой труп? Когда это было? Что за катастрофа постигла людей, живущих тогда?

Может быть, разгадка заключалась в документах, спрятанных в контейнере? Но пытаться самому расшифровать неизвестный язык – затея напрасная. Для этого нужно обладать способностями Шампольона.

Я машинально перелистнул несколько страниц, взгляд бегло выхватил одну строчку: "Галактические координаты искусственного астероида "Карста… – прочитал я.

Вообще там были совсем другие слова, на другом языке – но теперь я понял их. Это был язык, которым владел мальчишка.

В документах содержалась краткая история землян, навсегда оставивших родину после Катастрофы. Обо мне нигде не упоминалось.

Я уже совсем потерял надежду увидеть Итгола, когда он появился. Как всегда, проникнув сквозь стены одному ему известным способом. На этот раз он был с дамой.

Разрази меня громом, если я что-нибудь понимаю в этом! Дама Итгола была в обычной земтерской гипномаске, но я ни за что не спутал бы ее с другими женщинами. Сквозь стандартную оболочку как будто проглядывалась скрытая внутри сила ее собственного характера.

– Познакомься, это Игара, – сказал Итгол.

Неожиданно для себя я почему-то расшаркался перед нею на манер придворных кавалеров восемнадцатого столетия. Она с едва приметной улыбкой также церемонно поклонилась мне.

– Что удалось узнать? – спросил Итгол.

Я торопливо и путано рассказал про чудесный колпак, про Карст, 'про мальчишку. Я боялся, что они перебьют меня и расхохочутся – такой невероятной представлялась мне вся эта история. Но они слушали внимательно и верили мне. Несколько раз перекинулись друг с другом понимающими взглядами.

– Необходимо лететь на Карст, – заявил Итгол.

– На чем? – задал я глупый вопрос.

– На звездолете.

Подробная карта Галактики была приложена к документам, которые очутились в наших руках. Итгол сказал, что сможет вычислить маршрут Земтер-Карст.

План похищения звездолета созрел в его голове мгновенно.


Свадебное путешествие

На этот рейс записалось пять пар – все молодожены, точнее будущие молодожены, как и мы с Либзе. Двое, Герий и Эва, даже помолвлены в один день с нами.

Громадина звездолет когда-то ходил между Земтером и Тритоном – небольшой остывшей звездою, удаленной от Земтера всего лишь на полтора светогода. На Тритоне находились главные рудники земтерян. Корабль давно отслужил свой срок и был наскоро переоборудован в пассажирский прогулочный – нечто вроде космического дилижанса.

Обычными пассажирами были отпускники и молодожены. Корабль описывал несколько витков вокруг планеты на первой космической скорости. Такая прогулка разве что в мое время на Земле показалась бы заманчивой. Поэтому желающих было немного.

Я не был уверен, что Итголу удастся выполнить свой план. Ведь требовалось заправить корабль вакуум-массой (так называлось топливо) не на коротский рейс, а чтобы хватило до Карста.

Уже одно это казалось мне невыполнимым, а требовалось еще вложить в автопилот новое задание, маршрут, рассчитанный Итголом.

Просторные залы ожидания располагались в одном из верхних этажей. Они казались совершенно пустыми. Несколько скучающих парочек вроде нас с Либзе сидели в креслах неподалеку от выхода на стартовую площадку.

Объявили посадку.

Я не заметил, когда именно кончился коридор и мы очутились в салоне звездолета. Итгола с Игарой среди пассажиров не было, и я подумал уже, что затея провалилась. Но в следующий момент увидал их обоих: Итгол помогал Игаре усаживаться в кресло. Это походило на чудо: только что я насчитал в салоне пять пар, а стоило мне на миг отвернуться – их оказалось шесть. Но я уже привык не поражаться ничему,

Кресла-корзины были расположены посредине в три полукруга. Они висели в воздухе наподобие качалок. Непонятно, на чем они держались: никаких подставок или подвесок не видно.

Люки захлопнулись, внутри громады корабля раздались невнятные шумы; загудело, защелкало и запищало. В салон из нескольких овальных отверстий поползла шипучая пена. Она заполнила все пространство, окутала наши тела и корзины.

Не знаю, сколько времени продолжался полет. Я не понял, спал я или бодроствовал. Послышался знакомый свист – пена схлынула. Последние голубоватые хлопья с шипением таяли на одежде, на креслах, на полу и в сборках занавеси, скрывающей окно-иллюминатор. Нечеткий лунный свет лился с потолка, фигуры людей, видящих в качалках-корзинах, были плохо различимы. Что-то показалось мне странным. Я не понял, что именно. Все зашевелились, заерзали, оглядывая друг друга в полумраке.

– Хорошо бы прибавить свету. – Это сказал Итгол.

Свитер сидел на нем необычно, будто не на живом человеке, а на огородном пугале – мешком не по росту. Да и весь он сильно усох и съежился в своем кресле.

На потолке в центре салона загорелся свет. В никелированном подлокотнике я увидел отражение чьего-то поразительно знакомого лица, нисколько не похожего на гипномаску земтерянина. Я не сразу сообразил, что это мое собственное лицо, каким оно было прежде.

– Привет, старый хрыч, – сказал я своему отражению, и оно расплылось в великолепной ухмылке.

С моей стороны было неосмотрительно производить резкие движения – тело выскользнуло из кресла, я беспомощно закувыркался в невесомости. Одиннадцать других пассажиров, с совершенно незнакомыми лицами, наблюдали за моими потугами в воздушной акробатике. Мне все же удалось пойматься за лямку кресла и втащить свое тело в распахнутую корзину-сидение.

Вначале нужно потихоньку осмотреться и осмыслить: что же случилось, почему я очутился в окружении незнакомых людей?

Соседка, судя по свитеру, была моей невестой – Либзе. Во всяком случае, свитер принадлежал ей.

Итак, по порядку: мы стартовали с Земтера и прибыли… Куда прибыли? Да и был ли старт? Слишком мало времени прошло: такое ощущение, как будто я вздремнул часок, не больше. Впрочем, судить по этому, сколько протекло времени, нельзя. Во всей истории со мной, которая началась там, в горах, время ведет себя странно. Буду принимать во внимание одни факты: мы находимся в невесомости, я утратил гипномаску – у меня свое. прежнее лицо, вокруг незнакомые люди – узнаю только их свитера. Стоп, стоп! Я оглядел себя: рисунок на моем свитере не изменился – точно таким он был на Земтере. Стало быть, я вижу тех же самых людей, только без гипномасок. Значит, наш корабль в самом деле находится на таком расстоянии от Земтера, где влияние гипноцентра уже не сказывается.

Видимо, остальные тоже переваривали все это: молча оглядывали друг друга. Из всей компании только двое, мужчина и женщина, почти не изменились – остались такими же красавцами, какими были на Земтере. (Кстати, женщина была моей невестой). Впрочем, если приглядеться внимательней, кой-какие отличия можно найти и у них. Либзе сидела в кресле рядом с моим, и мне было хорошо видно ее. Нельзя сказать, чтобы она выглядела полной, но ее формы были довольно пышными – покруглее и пообъемистей, чем у гипномаски. Тип лица почти соответствовал стандарту. Ее спокойное и красивое лицо выражало полное согласие с этим миром: никакие неожиданности не в состоянии поразить ее, вывести из равновесия. И еще одна особенность мне она показалась странной – ей была свойственна этакая естественная, без малейшего признака наигранности женская стыдливость. Качество, на мой взгляд, для земтерянки совершенно излишнее: при тех отношениях, какие установились на Земтере между мужчинами и женщинами, ни о какой стыдливости не могло быть речи. Видимо, природа случайно сохранила внешние признаки давнего качества каж напоминание о позабытых временах, когда люди еще имели возможность свободного выбора.

На свитере у мужчины по груди шли горизонтальные полосы – это был Герий. Жуткая мускулатура распирала его одежду, стоило ему чуть шевельнуться" бычьи бицепсы перекатывались под свитером. У него в самом деле красивое лицо – этакая мужественная красота. Только вот чересчур апатичный и недоуменный взгляд придавал ему глуповатое выражение.

Хотя я не мог знать, как в действительности выглядят Итгол и Игара, их обоих я узнал сразу – не нужно было и свитера разглядывать. Игара невысокая и щуплая, в ее лице проглядывало что-то обезьянье – много мимики, быстрая смена настроений. Она то ли готова была рассмеяться, то ли просто недоумевала: где она и что случилось? С Итголом она не разговаривала, только переглянулась. Они и прежде понимали друг друга без слов. Мочки ушей у Итгола оттянуты книзу, они как подвески болтались по обеим сторонам его крупного негроидного лица. На голове курчавились короткие и седые волосы, грубые на вид. Он далеко не молод. Большие, слегка вытаращенные глаза с живостью перекидывались с одного предмета на другой. Он напомнил мне длинноухих с острова Пасхи.

Несколько минут все внимательно приглядывались друг к другу. Первым заговорил Итгол.

– Ну-с, распоряжайтесь – мы ваши гости, – обратился он ко мне. – А что касается этого, – он как-то небрежно обмахнул длинными пальцами свое лицо, – понемногу привыкнем.

Он сорвал с себя ладанку, подвешенную на шнурке.

– Здесь эти штуки не нужны, – сказал он, и отшвырнул ее. Металлический жетон медленно описал параболу, ударился о потолок и поплыл книзу.

Жест Итгола оказался заразительным. Мы все посрывали ставшие ненужными гипноизлучатели. Одна только Либзе не поддалась общему порыву: спокойно сняла шнурок с шеи, но не швырнула, а тихонько положила в кресло рядом с собою. У нее было такое выражение, словно она тут же и позабыла про ладанку. Пышный румянец стыдливости, бог весть отчего, вдруг окатил ее щеки и приоткрытую грудь.

Я подобрался к иллюминатору, отдернул штору. В межзвездной тьме обрисовался силуэт громадного тела. На его поверхности, будто брызги, раскиданы зеленые и синие огоньки. Я подумал, что вижу стартовую площадку Карста, но, хорошенько присмотревшись, понял ошибку – за окном маячил обыкновенный шлюп. Роботы уже выдвигали из его чрева входной трап. Да и не смог бы наш корабль пристать сразу к астероиду – мы находились где-то в полумиллионе километров от него.

Я ощутил щемящую и сладостную боль, знакомую каждому, кому случалось возвращаться в родные места после долгой разлуки. Я и не подозревал, насколько прочно въелись в меня чувства мальчишки. Ведь места были родные ему, а не мне.

Скорей, скорей! Я лихорадочно разбирал кипу скафандров, сложенных в боковом отсеке кабины, и по одному вышвыривал их в салон. Я плохо рассчитывал движения, и пакеты со скафандрами летели не туда, куда мне хотелось, или же я сам не удерживался на ногах, а после с трудом возвращался на место.

Если бы скафандры не были такими послушными – стоило его разбросить, и он сам обволакивал тело, ползучие скрепы-замки зaщелкивались, где требовалось, – нам бы не удалось справиться с ними так скоро.

Я едва мог выносить последние минуты ожидания. А вдруг… вдруг ничего не окажется: ни Карста, ни камина. Как-никак прошли тысячи лет. Почему я так убежден, что все здесь осталось, как было тогда? (Я чуть было не подумал: "…Когда я был здесь в последний раз"). Но шлюпы-то на месте! Это ободрило: если целы шлюпы, должны быть и роботы, обслуживающие их, и вся станция – главная база. Почему же тогда на Карсте не сохранилось все, как прежде?

И все же мне было до жути тревожно.

Легкий свист кольца по натянутому шнуру под шлемофоном был еле слышен. Он напомнил что-то давнее и знакомое. Только я не мог сказать уверенно, знакомое мне или мальчишке. В голове все перемешалось.

Голубоватый свет прожекторов освещал наш короткий полет через бездну. То, что во все стороны разверзлась бездна, сознавалось непроизвольно: такой плотной черноты невозможно представить нигде.

Я подрулил к приемной площадке и помог остальным войти в шлюп.

Когда я потянулся к торчащему из стены рычагу, даже мои пальцы вспомнили мягкую шероховатость рукоятки. Только тогда, у мальчишки, пальцы чуточку не сошлись, а моя ладонь облегла ее плотно.

Кресла здесь были самые обыкновенные, как в реактивном самолете. С одной разницей – не нужно мучиться с привязными ремнями, они сами выползли из подлокотников и застегнулись.

Тело ненадолго налилось тяжестью – сказывалось ускорение шлюпа, – потом снова возвратилась невесомость, и ремни ослабли. Кресла располагались по два в ряд. Я покосился взглянуть, кто же сидит слева от меня. Опять Либзе. Все остальные тоже распределились парами. Мне еще не просто было узнавать их в новом обличье, я по привычке смотрел на рисунок свитеров.

Снова накатилась тяжесть. Я догадался: подлетаем к цели, и двигатели выполняют торможение. Жесткие ремни стиснули запястья и щиколотки. Было неприятно чувствовать себя пленником кресла. Но остальные, кажется, ничего не испытывали. Либзе, повернувшись ко мне, сколько позволяли тугие ремни, спокойно улыбалась. Торможение усилилось, шлюп начало лихорадить. Казалось, из меня вот-вот вытряхнет все внутренности, – но именно в этот момент стихло. Ремни отстегнулись. Можно было взглянуть в иллюминатор.

Поверхность астероида светилась холодным сиянием. Если не знать, что внутри расположена жилая полость, Карст можно принять за мертвый осколок породы. Две полосы прожекторного света падали на каменную поверхность. Никаких построек, кроме малой силовой антенны – она вылезла из планетоида, как обелиск.

Корабль мягко пришвартовался, гулом отозвались опустевшие баки с остатками горючего, последняя судорога дрожи прокатилась по металлической обшивке шлюпа. Где-то под нашим полом задвигались автоматы, устанавливая галлтрап – герметически закрытый переход во внутренние помещения Карста.

Лишь у самого входа было тесно, как в прихожей, дальше коридор расширялся. За поворотом сверкнул глаз страшилища. На миг появился уродливый клубок на шести раскоряках-ходулинах. Тень скользнула по стене, своду и пропала в темной нише. От неожиданности у меня упало сердце. Раньше, чем испуг прошел, я догадался, что это был не паук, а робот из ремонтной группы. При встрече с людьми он обязан уступать дорогу. Для этого вдоль коридора и расположены ниши. И через тридцать тысяч лет заложенная в него программа действовала безупречно. Конечно, это был совсем не тот робот, который встретился мальчишке на этом же месте – может быть, сотая копия. Когда механизмы изнашивались, роботы сами направлялись в восстановительный цех. Там их разбирали на части, металлические детали пускали в переплавку. За тридцать тысяч лет здесь ничего не изменилось.

От этой мысли мороз продрал меня.

В лабиринте можно было идти по двое, и Либзе припарилась ко мне. Я взял ее под руку, сгиб локтя точно пришелся в мою ладонь. Я чувствовал тяжесть ее тела – Либзе слегка опиралась на руку. Позади вразнобой слышались шаги остальных.

По сравнению с просторными и светлыми переходами между этажами на Земтере, здесь настоящие катакомбы. К тому же стены и пол – материально тверды. Многие с непривычки насшибали себе синяков.

Створы тяжелой двери уползли в пазы, автоматический луч-счетчик зарегистрировал каждого из нас. Поблизости натужно гудели запасники-трансформаторы. Свинцово-каменная бифта встала на прежнее место. Открылись вентиляторы. Разряженный воздух, который мы занесли, с шипением уходил в них. Изоляционный душ шумно оросил наши скафандры. Вакуум-насосы увлекали воду в очиститель. Слышно было, как в карантинный приемник нагнетался местный воздух.

Теперь можно было освободиться от скафандров. В первое мгновение воздух показался мне кислым, с легким запахом гнили. То же самое почудилось тогда и мальчишке.

Все как есть до мельчайшей подробности хорошо помнилось мне. Я уверенно шагнул прямо на закрытую дверь, зная, что она вовремя распахнется сама. Но произошла короткая заминка – будто от долгого бездействия механизмы заржавели – я слегка ударился коленом. Ушиб был не сильным, но я все же поразился. И только минуту спустя понял, что поразился вовсе не я, а мальчишка. Вернее, я поразился его памятью; самому мне не могло прийти в голову шагать на запертую дверь.

Я не мог дать себе отчет, что именно настораживало меня, почему я испытывал беспокойство. Четырехчасовой кусок мальчишеской жизни прочно сидел во мне, как будто все происходило недавно, буквально накануне.

…Знакомое ощущение бескрылатого полета в гравитационной трубе. Пропасть в оба конца. Ноющий холодок в животе. Я свободно, будто в полусне, управлял своим телом – делал все точно, как требовалось. Остальным полет давался не просто. Их прибивало к внешним стыкам трубы, невольный страх заставлял их цепляться за неохватистые и гладкие выступы. Я по очереди подплывал к каждому и помогал выбраться на середину, где направленный поток легко подхватывал невесомые тела. Я разозлился на Герия. Он смотрел на меня обезумевшими глазами. Его мускулистое тело, приплюснутое к стыку, было нелепым и смешным.

– Не прикасайтесь ко мне! – вопил он. – Я никуда не хочу!

Я влепил ему отрезвляющую пощечину. В невесомости удар получился слабым и не причинил ему боли. Но он все же взял себя в руки. Под конец ему даже понравился полет, у него по-детски заблестели глаза.

В тоннеле, пробитом в известняковой толще, стояла глухая тишина От нее становилось не по себе. Я невольно ускорил шаги. Женская ладонь легла в мою руку, я, не оборачиваясь, легонько сдавил чужие пальцы. Женщина боязливо прильнула к моему плечу. Я сбоку поглядел на нее: к моему удивлению, это была не Либзе, а Эва.

За недолгий срок, проведенный без гишюмасок, у меня не было времени хорошенько приглядеться к ней: что она, Эва, невеста Герия, я определил по рисунку на свитере. Их помолвка состоялась в один день с нашей. Эва не походила на земтерскую гипномаску ни лицом, ни сложением – угловатая, чуточку нескладная. Сейчас она улыбалась, пересиливая страх, и косилась в глубокие ниши, из которых веяло сухим шелестом работающих в полную мощь дугов.

Почему же внутренние помещения Карста не разрушились, не обратились в прах? На Земле достаточно было нескольких тысячелетий, чтобы напрочь сгинули города, империи и даже цивилизации. А за тридцать тысячелетий там способно истребиться что угодно: и моря, и горы. Правда, истребляет не само время, а ветры, реки, солнечный зной, стужа и тление. А здесь, как в громадной консервной банке, время остановлено: ни ураганов, ни наводнений, ни резкой смены погоды – климат поддерживается искусственно. К тому же роботы постоянно следят за целостью помещений и сохранностью убранства, периодически подновляя все.

Мы вошли в пустынный цирк. Навечно застывшие каменные кулисы распахивались перед нами. Пространство, разделенное ими на центральный и боковые нефы, как будто не замыкалось стенами, а терялось в бескрайности. Страх остался позади. Прислушиваясь к затухающим ударам собственных сердец, мы ждали, когда соберутся остальные.

Эва доверчиво прильнула ко мне, крепко схватилась за руку. В ее порыве не было ничего женского – так поступают дети, когда пугаются. Видимо, на нее действовала непривычная обстановка.

…По забывчивости я шагнул на запертую дверьи ударился лбом, и снова мальчишка, сидящий во мне, удивился. Створки раздвинулись на долю секунды позднее. Мы направились дальше.

Кажется, я понял, откуда взялось это смутное ожидание беды: в моей памяти коридоры и переходы на Карсте связаны с трагическим известием о гибели землян – это не моя, чужая тревога, чужое сознание непоправимой беды.

Но, может быть, не одна память, о пережитом мальчишкой волнует меня? Есть еще что-то. Например, вот эти звуки, похожие на скрежет. Будто снаружи кто-то скребется в стенку. Там за нею главная полость астероида – поля, огороды, плантации, уборочные машины, механизмы, управляющие ими, скотные дворы… Может, какая-нибудь хавронья чешет свой бок о стену?..

Окна задернуты плотными шторами из синтетики. Они пропускают рассеянный свет искусственного солнца. Раньше, чем я подумал, что нужно сделать, чтобы раскрылась штора, мальчишка, сидящий во мне, подошел к окну, и нажал кнопку. Занавесь чуть колыхнулась. Я еще и еще давил на кнопку – никаких результатов. Попытался распахнуть штору руками – тоже ничего не добился. Почему-то я был убежден: это не случайное заедание в механизме.

Все выжидающе посмотрели на меня и, по-видимому, безотчетно встревожились. Я оставил окна в покое: не следует давать повод к беспокойству остальным.

Изо всех сил напрягал память: ВИДЕЛ ЛИ Я ТОГДА ХОТЬ


Содержание:
 0  вы читаете: Завещание каменного века : Дмитрий Сергеев  1  ЧТО-НИБУДЬ ЗА ОКНАМИ? : Дмитрий Сергеев



 




sitemap