Фантастика : Социальная фантастика : 3. ЯВИ НАМ ЧУДО : Тим Скоренко

на главную страницу  Контакты  Разм.статью


страницы книги:
 0  1  2  3  4  5  6  7  8  9  10

вы читаете книгу




3. ЯВИ НАМ ЧУДО

«Давно не было новых чудес, — говорит старик Покко. — Даже больше: их не было вообще никогда. Мне вот всё кажется, что наш Мессия работает по какой-то стандартной схеме. Исцелил — отдохнул. Исцелил — отдохнул. А вот может он вернуть мне молодость?»

Бар пустует. Никого, кроме самого Покко и бармена. Бармену тоже тысяча лет. Его зовут Марко. Его дряблые руки с удивительной сноровкой моют в сотый раз бокалы и переливают искрящиеся жидкости из одной ёмкости в другую.

«Может, это вообще всё неправда, — продолжает старик. — Может, никакого Смита не существует. Они нам показывают по телевизору эти сеансы да выгоняют на балкон крошечную фигурку. А кто это — чёрт его разберёт…»

«Слышал бы тебя Манти. Ты бы до своих восьмидесяти не дожил. Он бы тебя задушил прямо здесь».

«Да-а… — протягивает Покко. — Ну, он-то бывал на площади. Даже дважды. До сих пор чувствует себя одухотворённым. Это мы-то с тобой старые прагматики…»

Марко молча моет бокал.

В это время перед дверью бара останавливается чёрный «Мерседес-Бенц». Дверь открывается, появляется молодой человек простецкого вида. У него взъерошенные тёмные волосы и пустые голубоватые глаза. Он заходит в бар. За ним — ещё двое. По виду — охранники.

Это Джереми Л. Смит. Это его путешествие инкогнито. Желание хотя бы на час перестать быть Мессией и стать человеком.

«Виски», — говорит он.

Пока Марко наливает, Покко внимательно всматривается в лицо посетителя. Он уже понимает, кто перед ним. Он видел это лицо на телеэкранах. Там оно выглядит несколько иначе. Они гримируют его, прежде чем выпускать в народ. Потому что толпа разорвёт его на части, словно зюскиндовского Парфюмера. Покко смотрит на Джереми внимательно, практически глаза в глаза. Джереми обращает внимание на старика. Он поворачивает голову, и в этот момент Покко задаёт свой вопрос.

Если бы на месте старика был кто-то верующий и любящий Джереми как самое себя, всё было бы иначе. Он бы промолчал, не решился бы. Спросил бы что-нибудь нейтральное вроде «как дела», а после всю жизнь рассказывал потомкам, как он беседовал с Мессией. Но Покко — человек без комплексов. Возраст выжал из него всё стеснение, все комплексы и проблемы.

Когда Покко открывает рот, чтобы задать вопрос, в баре появляется седой человек в элегантном сером костюме. Это кардинал Спирокки. Он слушает всё, что говорят в толпе о Джереми Л. Смите. У него тысячи ушей в разных уголках мира. На основании этого он делает выводы и строит планы. Надо отметить, что он входит вовремя.

«А ты можешь сделать меня молодым?» — спрашивает Покко, глядя Смиту прямо в глаза.

Это искушение Христа. Сможешь ли ты спрыгнуть с крыши храма и не разбиться? Сможешь ли ты прожить в безводной пустыне месяц? Сможешь ли ты укротить льва?

Джереми внимательно смотрит на старика. Бокал с виски застыл в его руке. Он не знает ответа на вопрос. Охранники ждут от Спирокки указаний.

Джереми отпивает глоток и ставит бокал на стойку. Марко боится повисшего в воздухе молчания.

«А чё, могу», — говорит Джереми.

В этот момент Иисус на глазах у безумствующей толпы бросается с крыши храма и доказывает, что он — Сын Божий.

«Так сделай».

Это ведь так просто, дружок. Положи руку на лоб старика. И сделай его молодым. Это может любой джинн в любой восточной сказке. Любой волшебник.

Спирокки неожиданно понимает, что нужно вызывать серую гвардию. Джереми Л. Смит, который не сумел совершить чуда, — это гораздо страшнее, чем Джереми Л. Смит, предающийся разврату со шлюхами. Но Смит уже тянет руку к старику и дотрагивается до его дряблой щеки.

Это жест, который меняет мир. Обезьяна умеет нажатием красной кнопки правильно выбирать дверцу: за одной — еда, за другой — удар током. В её инстинктах закрепляется: красная — еда, зелёная — боль. Обезьяна делает это автоматически, не думая, легко. Если поменять цвета кнопок на синий и белый, ей придётся учиться заново. Это дрессировка. Но когда обезьяна складывает палку и камень, чтобы получить топор, это уже не дрессировка. Это признак зарождающегося разума.

Джереми Л. Смит складывает палку с камнем. Всё зависит от того, что у него получится.

Покко смотрит скептически. Его слезящиеся старческие глаза прищурены.

Чудо, которое становится нормой, перестаёт быть чудом. Если современный человек попадает в десятый век и демонстрирует зажигалку, на него смотрят как на волшебника. Если он налаживает производство примитивных зажигалок в том же десятом веке, из волшебника он превращается в обыкновенного человека, который придумал зажигалки.

Джереми Л. Смит закрывает глаза.

Неожиданно кардинал Спирокки понимает одну вещь, Джереми Л. Смит никогда не верил в Бога. Не был ни его частью, ни его посланцем. Но теперь, если Джереми Л. Смит сделает то, что пытается сделать, он поверит в Бога. И это будет началом другого Джереми. Которым будет очень сложно управлять.

Поэтому кардинал Спирокки достаёт из кобуры маленький чёрный пистолет с глушителем и выпускает старику Покко пулю в голову. А затем — бармену Марко.

Джереми Л. Смит смотрит на кардинала. Его лицо выражает удивление. Серая гвардия впервые работает прямо при нём, не стесняясь.

«Чё?..» — произносит он, и вопрос повисает в воздухе.

«Всё в порядке, — отвечает Спирокки. — Так нужно».

И тогда Джереми Л. Смит наклоняется к телу старика и снова кладёт руку ему на лоб. В этот момент кардинал Спирокки понимает, что непоправимо ошибся.

Здесь мне очень хочется рассказать, что Спирокки вышел из бара и пустил себе пулю в лоб. Но так не бывает. Подобное можно увидеть только в кино. Негодяй, чувствуя свой провал, благородно и мужественно (или, как вариант, мелочно и трусливо) освобождает мир от своего присутствия. Нет, такого не бывает в реальности. Спирокки медленно прячет пистолет в кобуру. Джереми Л. Смит стоит на коленях возле мертвеца.

«Именем Господа», — говорит кардинал.

Джереми поднимает на него глаза и повторяет: «Именем Господа».

И тогда Покко поднимается с земли. На его лбу разглаживаются морщины, мешки под глазами тают, зубы становятся ровными и белыми, а глаза — серыми. Перед нами молодой мужчина лет тридцати, невысокий, приятной наружности, с прямым тонким носом и волевым подбородком.

Но в глазах у этого мужчины нет мужества и силы. В его глазах — выражение собачьей преданности. Так пёс, наказанный и избитый плетью, рвёт глотку врагу, спасая жизнь своего мучителя. Так раб в Риме, униженный и загнанный хозяином, сражается против северных варваров плечом к плечу со своим угнетателем, потому что это — Рим. Так ацтек, приготовленный для принесения в жертву кровавому Уицилопочтли, прикрывает собой убийцу-жреца от копья индейца из другого племени. Это такая преданность, которую невозможно купить за деньги или приобрести со временем. Это преданность, впитавшаяся в кровь, ставшая частью разума.

Покко падает на колени и утыкается лицом в джинсы Джереми Л. Смита. Смит смотрит на Спирокки. В его глазах — торжество.

Машина едет по улицам Рима. Спирокки молчит. Джереми Л. Смит — тоже.

В бар заходят два человека в сером. Это именно то, что нужно было сделать с самого начала. Старик Марко — живой — сидит у стойки, опираясь на руку. Он смотрит в пол. На полу, прислонившись к стойке спиной, сидит молодой Покко.

Каждый серый солдат делает по выстрелу.

Джереми Л. Смит не знает об этом. Двадцать минут назад он понял, что может не только исцелять. Он неожиданно осознал собственное всевластие. Возможность сделать абсолютно любую вещь. Всё, что угодно. И теперь он не знает, есть ли граница. Впрочем, он не задумывается об этом. Он просто смотрит на свои руки и удивляется им.

Машина стоит в пробке. Пробки в Риме — дело обыкновенное. Половина города — пешеходная зона. Вторая половина — старинные узенькие улочки.

Воды Красного моря разошлись перед Моисеем, думает кардинал. Он очень боится, что об этом вспомнил и Джереми Л. Смит. На самом деле ничего перед Моисеем не расходилось. Моисей знал брод. Он сорок лет водил свой народ по пустыне, чтобы выбрать единственное место, где нет месторождений нефти.

В то время как машина Джереми Л. Смита стоит в пробке, Уна Ралти даёт очередное интервью бульварной газете. Джереми Л. Смит быстро забывает тех, кто становится святым благодаря ему. Уна Ралти сидит в редакции на широком мягком диване. В её руке — сигарета с мундштуком, в другой — бокал вина. Она одета дорого, но неброско. Она давно уже не работает на панели — с той самой минуты, как её изображение впервые появилось в таблоиде.

Она рассказывает, какую праведную жизнь теперь ведёт. Она много жертвует на приюты, борется против уличной проституции, из которой её вытащил Джереми Л. Смит. Они фотографируют её. Особенно хорошо крупным планом выходят её серые глаза. Они и в самом деле красивые. Продукция под маркой «Уна Ралти. Почувствуй спасение» продаётся на ура. Духи, туалетная вода, дезодоранты, мыло, шампунь, кондиционер. Ей предложили это после третьего появления на экране. Идеальная рекламная кампания, раз имя самого Смита уже застолбил Ватикан. «Святая грешница» — это колготки, трусы и бюстгальтеры. «Уна» — это линия эпиляторов «Bosch». Уна по-прежнему пользуется успехом у журналистов.

Пока Уна говорит о своём знакомстве с Мессией, «Мерседес» Джереми останавливается у газетного киоска. «Майбах» слишком заметен для путешествий по Риму инкогнито — вот причина, по которой сегодня Джереми на «Мерседесе». Джереми замечает обложку модного журнала и узнаёт лицо. Это Уна Ралти.

Покажите Джереми портреты Марко Бенти или Массимо Альда. Он не вспомнит их. Вы тоже не помните, кто они такие, когда читаете эти строки. Вы пытаетесь найти их имена на предыдущих страницах. Они там есть. Но искать их нет смысла: я напомню вам. Это люди, которые подвозили Джереми до Рима.

Но Уну Ралти он помнит. Это первая тёлка, которая дала ему в Европе. Он узнаёт это лицо в оспинах и серые глаза. Из второго «Мерседеса», где едет кардинал, никто не выходит.

«Купи последний People, давай», — говорит Джереми шофёру.

Джереми листает журнал. Он читает интервью с Уной Ралти. Он ничего не понимает. Она говорит цитатами из Библии. Она говорит о спасении, о мраке Преисподней — о чём угодно, но не о том, что он хочет прочитать. Она рассказывает, как он бросил ей спасательный круг, как вытянул её из тьмы и грязи, но ни слова конкретно. Джереми помнит, как она делала ему минет. Он помнит, как они трахались. Он помнит, что она рассказывала ему о Риме, а у него была одна мысль: как бы снова ей засадить. Он не бросал ей спасательных кругов и верёвок. Он оставил ей только деньги и свою сперму. Больше он ничего ей не дал. А она говорит, что из его глаз лучился божественный свет, что она чувствовала исходящую от него космическую энергию.

«Останови, давай», — говорит Смит. Машина тормозит.

Он поднимает телефонную трубку и набирает номер второго «Мерседеса». Через минуту кардинал Спирокки сидит рядом с Джереми.

«Найди мне её, а?» — говорит Смит.

Кардинал Спирокки смотрит на портрет Уны Ралти. Всё, что она говорит, одобрено кардиналом. Каждое слово выверено специальной службой. Для неё пишут тексты точно так же, как для Джереми. Уну нужно приготовить для Смита — она приготовлена. Смит сам почувствовал момент, когда нужно свести их вместе. Кардинал понимает, что всё сделал правильно.

«Завтра», — говорит он.

«Сегодня», — отвечает Смит.

Потеря власти — это именно то, чего так боится Спирокки. Уна послужит новым рычагом для управления Смитом. Потому что старые рычаги притёрлись и стали слишком часто давать сбои.

«Ну что же. Пусть будет сегодня», — кивает он и выходит из машины.

Он набирает номер, ещё не дойдя до собственного «Мерседеса».

«Уна», — говорит он.

«Да, кардинал».

«Смит хочет тебя видеть. Он говорит: сегодня. Ты появишься завтра».

Уна ждала этого. Она была предупреждена. Она кивает журналисту из таблоида и говорит, что ей срочно нужно идти, потому что время не ждёт.

* * *

Джереми Л. Смит не смотрит новости. Он любит мультфильмы.

Хотя на первых порах он их смотрел. Не просто смотрел, а глотал. ВВС, CNN, Euronews — всё подряд. Он глотал новости, жадно вцеплялся в них глазами, дотрагивался до экрана руками и не мог поверить, что лицо, которое показывают по всем телеканалам, — это его лицо. Он часами пересматривал программы о себе, свои интервью различным каналам, изучал свои гримасы, свои ужимки. Дело в том, что раньше Джереми Л. Смит видел себя только на фотографиях, сделанных в полицейском участке. Они все видели себя только на таких фотографиях, все ублюдочные дружки Джереми Л. Смита, вся его американская армия. Джереми Л. Смит никогда не видел себя со стороны в окружении людей, не видел своей мимики на видео — в действии. Зеркало не считается. Перед зеркалом Джереми строил рожи, брился и расчёсывался пятернёй. А потом он появился на экранах. Его внезапно стало очень много, гораздо больше, чем любого другого человека на земле. И Джереми стал впитывать себя, глотать себя, питаться собой.

Передачи про своих «соратников» он не смотрел. Когда он видел интервью с очередным человеком, который однажды столкнулся с ним и теперь нёс чушь о длани Божьей, он переключал. Он попросту не помнил этих людей. Они были случайными шавками на его пути. Обстоятельствами. Поэтому он не видел ни одного интервью с Уной Ралти. Газет и журналов он тоже не читал. Точнее, читал — по указанию кардинала. Кардинал считал нужным ещё подготовить его перед новым витком, перед появлением Уны. Когда он счёл Джереми готовым, он позволил ему увидеть Уну.

Джереми помнит об Уне Ралти, когда идёт по коридору в свои апартаменты. Он помнит об Уне Ралти, когда две девушки невероятной красоты снимают с него одежду и умащают его тело благовониями. Он помнит об Уне Ралти, когда они целуют его и облизывают, и когда он проводит шершавой ладонью по их бархатным ягодицам, и когда окунается в водопады их волос.

Точнее, он помнит не саму Уну. Реальная Уна для него никогда не существовала. Он помнит женщину с серыми глазами, которая сделала ему самый классный минет в его жизни. И это — точка опоры.

Помните ли вы всех людей, с которыми так или иначе сталкивались в своей жизни? Конечно, нет. Но их лица кажутся вам смутно знакомыми. Вот этого человека вы никак не можете узнать, пока он не напомнит, что стоял на входе в одном учреждении и всё время отпускал похабные шуточки. Тогда вы вспоминаете его мерзкую харю. А вот другой — вы тоже не можете понять, где его видели. Но он подсказывает, что дал вам прикурить в варшавском аэропорту. И вы вспоминаете: да, он был очень обходителен и случайно унёс вашу ручку, которую одолжил, чтобы заполнить декларацию.

Так же и с Уной Ралти. Он не помнит её имени и не помнит даже, как она выглядит, потому что они трахались в темноте. Он не помнит её голоса, хотя они много разговаривали. Он помнит, как она держала во рту его член и смотрела на него своими серыми глазами. Именно этот взгляд запомнил Джереми Л. Смит. Именно его он увидел на обложке журнала.

Но у Спирокки есть к Джереми Л. Смиту ещё одно дело. Гораздо более важное, чем Уна Ралти и все римские шлюхи вместе взятые.

Он стучится в дверь. Джереми уже готов. Он одет, он сидит на диване, справа от него — Мария, слева — Бьянка, а перед ним — телевизор. Показывают какую-то чушь про животных. Джереми неинтересно, но он чувствует усталость. Ему безразлично, что смотреть.

Потому что оживить старика с пулей во лбу, а затем превратить его в молодого человека, а затем оживить ещё одного старика — это сложнее, чем исцелить сотню джонов мерриков.

Он дотягивается до кнопки, разрешающей вход в апартаменты.

«Как вы себя чувствуете?» — Спирокки склоняет голову.

«Нормально. Чего тебе?»

Его так и не научили обращаться согласно рангу. Он умеет прочитать заготовленную речь, но со «своими» остаётся запанибрата.

«У нас есть дело, которое не касается девушек».

Мария и Бьянка тут же встают и покидают помещение.

«Ну чё?»

Спирокки умеет разговаривать с Джереми. Он давно знает, что намёки бессмысленны, а деликатность бесполезна. Что нужно брать быка за рога, вываливать всю информацию сразу. Говорить не «сделайте, пожалуйста», а «надо сделать».

«Омоложение больше повторять нельзя».

«Почему?»

«Потому что стариков множество. Тысячи. Миллионы. Миллиарды. Их больше, чем больных, во много раз. И они взбунтуются. На вас наседают миллионы больных. К вам рвутся не только те, кто болен серьёзно, смертельно, кому не поможет никто, кроме вас. К вам рвутся люди с насморком и растяжениями — с мелочью. Вы знаете это. Вы хотите, чтобы к вам ломились старики и старухи, желающие стать молодыми?»

Джереми Л. Смит думает. Это сложный процесс. Шестерни в его голове поворачиваются медленно, со скрипом. Но они поворачиваются в верном направлении. Пугающе верном.

«А ты хотел бы стать молодым, а, кардинал?»

Спирокки не ждёт такого вопроса. Он может ждать чего угодно, но только не такого вопроса.

Перед Спирокки встают картины его молодости. Впрочем, она никогда не была молодостью в полном смысле этого слова. Практически с самого начала он избрал только один путь — путь Церкви. У Спирокки были женщины, и не одна. Он знает, что такое алкоголь, знает, что такое азарт и даже что такое кокаин. Но вопрос не в этом. На Спирокки всегда лежали какие-то ограничения — так или иначе. А теперь он стар. Теперь ему не нужны женщины. И ему не нужны деньги, потому что их — неограниченное количество.

Молодой кардинал Спирокки. Вечная, власть. Серая гвардия. Мечта.

«Нет, — говорит кардинал. — Я прожил жизнь так, как должно».

Джереми опускает голову.

«Я ж всё могу», — говорит он тихо.

И это самое страшное. Он действительно может всё. Теперь он это осознаёт. Джереми Л. Смит протягивает руку к стакану с виски.

«Что это?» — спрашивает он.

«Виски».

«Попробуй».

Кардинал Спирокки пробует. Это «Джек Дэниэлс», отличный солодовый виски. Марочный.

Джереми берёт в руку стакан и встряхивает его — чуть-чуть, чтобы ни капли не пролилось на пол.

«Теперь, давай».

Это вино. Красное столовое вино.

Христос превратил воду в вино, чтобы помочь. Чтобы спасти от провала свадьбу своего друга, своего ученика. Чтобы принести радость.

Джереми Л. Смит превращает виски в вино. Только для того, чтоб показать кардиналу собственное всесилие. Это и есть последнее искушение. Это и есть прыжок с крыши здания. Диалог со львом в пустыне.

«Они верят в вас. Они будут требовать от вас новых чудес. Они не успокоятся. Вы не Христос, Джереми, потому что Христос нёс новое. И его разорвали на части. Распяли на кресте. Вы несёте то же, что и он. И если у него — просили, то у вас — требуют. И в случае невыполнения угрожают расправой».

Джереми Л. Смит находится в патовой ситуации. Он не умеет играть в шахматы и не знает слова «пат». Но это положение трудно назвать иначе. Его король жив, но парализован. Любой ход сейчас приведёт к поражению. Остаётся продолжать то, что делалось раньше. Рутинно, конвейерно исцелять. Ездить по церковкам и городкам. Посещать хосписы и больницы. Строить из себя Мессию.

Однако у Джереми есть назначение. Просто ни он, ни кто-либо из окружающих не знают, в чём оно состоит.

Именно поэтому кардинал Спирокки решает вывести на доску новую фигуру. Шахматный джокер. Дополнительного ферзя. Уну Ралти, святую Марию Магдалину.

* * *

Уна появляется в резиденции утром, около десяти часов. На ней серая кофточка и длинное серое платье. Оспины на её лице тщательно замазаны белилами и покрыты пудрой. На голове — серая шляпка с вуалью. Она не похожа на шлюху. Впрочем, она уже несколько лет не шлюха, а телезвезда, поэтому может себе позволить выглядеть как угодно.

Её пропускают через все инстанции. Охранники смотрят на неё с благоговением. Они готовы целовать её туфли, потому что она — Уна Ралти, святая грешница. Они видели её по телевизору, но никогда — рядом с Джереми Л. Смитом. Впрочем, у них не хватает мозгов, чтобы сопоставить эти факты.

Её встречает кардинал Спирокки, в овальном кабинете, в позолоте и росписях. Уна осматривается. Она в святая святых Ватикана, буквально в нескольких шагах от Джереми Л. Смита, от его роскошных апартаментов. Спирокки сидит перед ней за столом. Она закидывает ногу на ногу, обнажая розовую ляжку.

«Уна, вы знаете, что вы должны делать. И чего не должны. Мы не можем тронуть Джереми, но вы — пешка. Поэтому каждое ваше действие будет внимательно изучаться. И диктоваться, если это потребуется».

«Чего же хочет наш Джереми?»

Ещё год или два назад кардинал Спирокки точно знал, чего хочет Джереми. Он мог предсказать каждый его шаг. Но теперь — нет. Теперь Джереми может себе позволить поступать вопреки воле кардинала. Поэтому кардинал отвечает очень тихо, так, чтобы даже стены не слышали:

«Я не знаю».

Уна усмехается покровительственно.

«Зато я, кажется, знаю».

Она встаёт.

«Вряд ли, — говорит Спирокки. — Женщин у него как раз достаточно».

«„Уна“ означает „единственная“, запомните это, кардинал», — говорит Уна.

И она права, эта римская шлюха, стерва, уродина с длинными ногами. Она права на все сто процентов, и кардинал Спирокки не знает, что с этим делать.

Джереми Л. Смит сидит в кресле, когда входит Спирокки.

«К вам Уна Ралти».

Джереми не сразу понимает, кто такая Уна Ралти, но когда понимает, наклоняется вперёд и делает пригласительный жест. И Уна заходит в комнату. Спирокки пятится и исчезает за дверями.

По всем апартаментам Джереми, во всех коридорах, где он проходит, в каждой комнатушке, в ванной и в сортире стоят камеры. Частной жизни у Джереми нет. Впрочем, её нет ни у кого. Когда вы приезжаете в какой-нибудь дешёвый мотель, вы хотите одиночества. Вы запираетесь в своём номере или бунгало, садитесь на кровать и включаете телек в надежде на порнушку. Вы всегда надеетесь на порнушку — не стоит меня разубеждать. Человек, который вечером смотрит футбол, или ток-шоу, или кинофильм, иногда щёлкает по каналам, особенно во время рекламы. Если где-нибудь идёт программа про животных, он не остановится. Если политические новости — не остановится. Если передача про дорогие автомобили — не остановится. Но если на одном из каналов мускулистый ковбой в широкополой шляпе дерёт грудастую красотку во все отверстия, человек делает паузу.

Вы чётко знаете, что будет дальше. Нет, они не поженятся. Вы даже можете предсказать, в какой позе и как они кончат. Можете повторить эти неестественные вздохи сладострастия. Кстати, их репетируют отдельно. Стоп. Про съёмки порнофильмов я знаю больше вашего и могу рассказать вам, но не теперь. Теперь речь о другом. Об отсутствии частной жизни.

Так вот, в любом дешёвом отеле или мотеле стоят телекамеры. Они снимают вас. Они предназначены для того, чтобы кто-то знал, чем вы занимаетесь. Вы сидите и смотрите порнуху, и надпись на стене «Онанизм останавливает рост» вас не смущает, потому что рядом на высоте трёх метров накарябано «Неправда!». А они следят за вами. Работники отеля. Охранники. Метрдотели, горничные. Они смотрят на чёрно-белые мониторы и думают о том, какой вы идиот. Хотя они ведут себя точно так же, останавливаясь в других отелях.

Если вы — с девушкой, не стоит заниматься сексом в подобных местах. Особенно при свете и не накрываясь. Потому что вас снимает скрытая камера, и это не шоу приколов. Это не «Naked & Funny». Это порнуха с вашим участием. Это задница вашей девушки для тысяч посетителей интернет-сайтов с пометками «XXX» и «WebCam». Это вся ваша любовь для демонстрации. Это смотрят те, на кого, в свою очередь, смотрят. Кого, в свою очередь, записывают и показывают. Замкнутый круг. Добро пожаловать в порноактёры и порноактрисы. Пока что непрофессиональные.

Кстати, они смотрят не только на то, как вы трахаетесь. Они смотрят, как вы едите, как вы справляете нужду, как вы моетесь. И, что важно, куда вы кладёте деньги. Вы уезжаете из отеля, облегчённый на какую-нибудь сотню, — всегда. Они умеют так отсчитать деньги, что вы даже не заметите. Это искусство доения, будьте уверены.

Ваша жизнь — для всех. «Шоу Трумэна» с вами в главной роли.

У Джереми всё гораздо хуже. За ним наблюдают всегда. Двадцать четыре часа в сутки, семь дней в неделю. За ним следят внимательно. И, кстати, у наблюдателей цветное изображение. Камеры в разных точках комнаты. Можно прямо сейчас пускать в эфир. Джереми Л. Смит, новая порнозвезда, новый Рокко Сиффреди.

Джереми не знает об этом. Все знают: его девочки, его слуги, его охрана. Он — не знает, и никто никогда не скажет ему об этом. В архиве копятся стопки дисков с записями Джереми.

Когда Уна появляется в комнате, её снимает камера над входом. Мы видим её макушку: шляпку она держит в руках.

Джереми смотрит на её лицо и узнаёт её. Он узнаёт эти глаза, которые смотрели на него тогда, в самом начале, около мусорного бака, а затем в темноте гостиничного номера.

В тот день камера в номере, где трахались Уна и Джереми, была сломана. Иначе у кардинала Спирокки было бы ещё больше проблем.

Джереми рассматривает её и не может понять. Даже под слоем пудры он видит оспины на её лице. Он думает об идеальной коже своих ежедневных шлюх. Она не так молода, как ему казалась. Он делает знак подойти и сам поднимается. Уна подходит грациозно, точно породистая борзая. У неё длинные ноги. Джереми дотрагивается до её щеки, и Уна чувствует, что её кожа меняется. Она кладёт свою руку на руку Джереми. Справа от Уны большое зеркало — она поворачивает голову. Оспин нет. Она выглядит моложе и гораздо красивее. Джереми внимательно вглядывается в её глаза, будто хочет там что-то прочитать. Уна улыбается.

«Зачем ты позвал меня, мой хороший?» — спрашивает она.

Она, вероятно, единственный человек, который не воспринимает его как Мессию.

Это странное явление. Она ведь спекулирует на его имени каждый день, эта Мария Магдалина нового времени. Она играет на его даре, на его славе. Зарабатывает на нём деньги. Хотя, может быть, именно поэтому она не удивляется ему. Исцеление — это что-то второстепенное. На самом деле проблема гораздо сложнее и глубже, но вот суть её пока не поддаётся никаким объяснениям.

Джереми Л. Смит понимает, что не знает ответа. Его девочки отлично спят с ним, они моложе и красивее Уны. Просто ему захотелось иметь рядом человека, которого он знает из той жизни. До поцелуя Папы. У него никого не осталось в США. Уна встретилась ему в Европе.

Тогда Джереми Л. Смит тянется к ней и целует её в губы. Это странное явление. Обычно его секс начинается с того, что он прижимает голову какой-нибудь шлюхи к собственному паху.

* * *

Уна Ралти сидит в кабинете кардинала Спирокки. Тут же присутствуют Карло Баньелли, он же Бенедикт XX, кардиналы Марко Мендоза и Джонатан Уайлдз. Два итальянца, испанец и англичанин. В глубине комнаты за столом сидит Терренс О'Лири. Он не имеет никакого отношения к Церкви. Он одет в дорогой чёрный костюм. В его глазах — сталь. О нём я пока не скажу больше ничего. Нет, стоп-стоп. Ещё два слова: он молод. Кардиналам — за шестьдесят. О'Лири на вид не более сорока.

Говорит Спирокки.

«Уна, вы понимаете, что завтра — очень серьёзный день?»

«Да, кардинал, что тут не понять».

Она всё понимает. Завтра Джереми Л. Смит выходит на площадь для проповеди не один, а с высокой женщиной в белых монашеских одеждах.

«Вы можете уйти, — говорил ей Спирокки ранее. — Но не теперь и не через месяц. Надо, чтобы народ привык к вам не просто как к модной марке одежды, а как к верной спутнице Мессии. Два-три года, не менее. Ваш уход, если таковой потребуется, будет обставлен с большой помпой».

Это вопрос денег, Уна всё понимает. Она неплохо зарабатывает сейчас, но у неё есть как минимум два стимула для того, что она делает. Во-первых, она будет получать в десятки раз больше. Во-вторых, ей всё-таки нравится этот идиот, Джереми Л. Смит, мальчишка из Юты, ставший мужчиной лишь внешне, снаружи.

В её речи нет слов. Они есть только у Джереми. Но слова не нужны. Её встречи и путешествия запланированы на год вперёд. Иногда — вместе с Джереми. Иногда — в одиночку. В одиночестве Уна должна посещать только те места, где Джереми ещё не был. Она — не только Мария Магдалина. Она становится Иоанном Крестителем, предтечей, и её голова на золотом блюде найдёт своё место в череде христианских мучеников. Это не просто красивая фраза. Это фраза, сказанная кардиналом Спирокки в узком кругу.

Зато с этих городков можно стрясти побольше. Можно увеличить ассортимент производимых сувениров. Можно придумать новый фирменный стиль: Уна Ралти и К°.

Можно, думает Спирокки, тайно выпускать порнопродукцию, связанную с Уной. Она ведь женщина, и теперь, после косметического воздействия Джереми, — даже красивая. Значит, можно.

Если вы думаете, что Ватикан не контролирует порнографию, вы ошибаетесь. Ватикан контролирует всё. Мне вспоминается не Италия, а Испания с её инквизицией. Заскочите как-нибудь в Испанию, к примеру в Барселону. Ваша цель — не бесконечно кланяющиеся солнцу пики собора «Саграда Фамилия», не сады и гостиницы безумного Гауди, не памятник Христофору Колумбу. Ваша цель — любой магазин. Потому что порнография в Барселоне продаётся в любом магазине. В продуктовом? Пожалуйста, вот стенд с порнографией. В посудном? Без проблем. В одёжном? Конечно. Но самое интересное — это специализированные магазины.

Вы заходите и говорите: мне нужна порнография с карликами. 2436 фильмов с карликами — на выбор. «С чёрными карликами», — уточняете вы. 541 фильм. «С чёрными карликами и маленькими белыми девочками». 48 фильмов. «С черными карликами и маленькими белыми девочками в стиле садо-мазо». «Это редкий продукт, — говорит продавец. — У нас всего четыре таких диска, но если вам нужно, я могу заказать ещё».

Это контролирует церковь. Продажу всего этого мусора. Точно так же, как она контролирует торговлю наркотиками и алкоголем. Самые серьёзные торговцы кайфом — те, у кого в качестве крыши — католический крест. Или элсмит. Теперь крышей становится элсмит.

Спирокки смотрит на Уну. Он ещё не уверен, стоит ли это делать. Он даже не уверен, согласится ли она. Несколько лет назад согласилась бы на всё, что угодно. Теперь у неё новый статус.

«Я всё поняла, кардинал», — говорит Уна.

Так и есть. Она всё прекрасно понимает, и это пугает Спирокки. Впрочем, обратного пути уже нет. Жёлтые газеты уже поймали тему, подброшенную им нужными людьми. Воссоединение двух душ — Джереми Л. Смита и спасённой им Уны Ралти. Это отличная тема. Это гораздо правдивее, чем то, что президент США не может доставить удовольствие своей жене или что премьер-министр Италии — сын инопланетянина и земной женщины. Теперь надо удовлетворить людей. Накормить их тем, что им покуда дали лишь попробовать. Тест-драйв, дегустация. Демоверсия. Теперь — полный вариант. Уна Ралти и Джереми Л. Смит. Или наоборот — Джереми Л. Смит и Уна Ралти.

Мендоза и Уайлдз — это просто сторонние наблюдатели. Конечно, Спирокки не может работать один. Им достанется кусок пирога. Меньший, чем ему, но достанется. Зато они смогут поддержать Спирокки, если что-то пойдёт не так. Они молчат, потому что Спирокки сам скажет всё, что нужно сказать.

Терренс О'Лири — тоже сторонний наблюдатель. Но у Спирокки нет над ним власти. Он — из другого учреждения.

Новый виток. Джереми Л. Смит представляет народу Уну Ралти. Джереми Л. Смит показывает толпе новый источник доходов, очередную золотую свинью. Так говорит Спирокки.

У Тинто Брасса во многих фильмах есть такой элемент: мужчина публично раздевает свою женщину и демонстрирует её толпе. Вот какая у меня избранница. Смотрите. Дотрагивайтесь. Завидуйте. Точно помню, что такой эпизод был в «Паприке». Здесь — тот же принцип. Только Уна выступает не в роли женщины. Уна — это игрушечный кролик со сменной батарейкой. Её нельзя воспринимать как женщину. Её можно воспринимать только как святыню.

То, что произойдёт завтра, должно изменить мир.

С Уны уже сняли все необходимые мерки. Её одеяние уже готово. Скромное, белоснежное, с крошечным серебряным крестиком на груди. Камера будет показывать этот крестик наездом, крупно-крупно, чтобы все смогли рассмотреть фигурку распятого Христа. Поскольку рядом, в шаге от Уны, будет стоять его непосредственный конкурент. Его брат по отцу, Джереми Л. Смит. Он будет смотреть на толпу и произносить заученный текст. В нужных местах он будет жестикулировать и показывать на Уну. Она будет смотреть в пол.

Самое смешное, что все уже видели её лицо: в телепередачах, в бульварных газетах, на обложках журналов. Они читали её имя на косметической продукции. Но теперь она и в самом деле возвращается в лоно Церкви, эта блудная дочь. И они возлюбят её новой любовью, какой не было до сих пор. Господи, это твой пиар, твоя реклама. Твои имиджмейкеры стараются вовсю.

Вечером Джереми Л. Смит и Уна сидят рядом на диване. Телевизор молчит. Они тоже молчат, поскольку им совершенно не о чем говорить. Она старше его на шесть лет. Еще две недели назад она выглядела так, будто он моложе ее на все шестнадцать. Теперь она кажется девочкой. Она наклоняется и целует его в щёку. Джереми не отвечает на поцелуй.

Пять лет быть Богом — это много.

«Я многое понял, знаешь», — говорит он.

«Что ты понял, мой хороший?»

«Что всё это — чушь собачья. Что Богу-то не нужно шоу. Шоу нужно Церкви, ага».

Это непреложная истина. Её можно было понять ещё в тот момент, когда Спирокки зашёл в камеру предварительного заключения пять лет назад и сказал: «Пошли». Но Джереми понимает это только теперь.

«Ты — не чушь. Ты — Мессия, мой хороший».

Ты Мессия, слышишь меня, Джереми? Ты Сын Божий. Тебе нельзя быть простым человеком. Тебе нельзя быть мужем и отцом. Нельзя быть уборщиком в ресторане или механиком в мастерской. Впрочем, тебе нельзя становиться и конвейером по исцелению.

Перед моими глазами стоит картинка из комикса. Из неведомой дали движется конвейер. По центру ленты — разделительная полоса. В какой-то момент конвейер разветвляется на два. То, что лежит на нем, — это женские тела. Точнее, нет — это живые женщины. Они лежат на спине, их руки и ноги прикованы, и они ногами вперёд движутся к развилке. Правая половина тела — справа от разделителя, а левая — слева. А на «перекрёстке» сидит обнажённый мужчина на высоком стуле. Внизу на стуле — велосипедный привод, который ведёт к огромной дисковой пиле. Руками мужчина управляет этой пилой. Когда женщина на конвейере подъезжает к развилке, её ноги раздвигаются расходящимися половинами ленты, и в неё вгрызается пила. А дальше по половинкам конвейера едут половинки тел. Всё вокруг в крови: конвейер, пила, мужчина с головы до пят, пол.

Джереми — это противоположность. Он сидит в том месте, где этот конвейер снова сходится (хотя это — за пределами рисунка). Он сращивает половины тел и исцеляет их. Единственный вопрос — кто тот мужчина с дисковой пилой.

Ты — Мессия, Джереми. Ты несёшь в мир радость и свет. Ты несёшь им счастье и тепло, свободу и здоровье. Каждое твоё слово — это непреложная истина, это правда в последней инстанции. Каждое твоё слово разрушает или строит города, объединяет и разделяет страны, по твоему слову извергаются вулканы и вырастают горы, текут реки, обрушиваются на камни водопады, с утра по твоему слову поднимается солнце, а ночью светит луна, приливы и отливы сменяют друг друга по твоему слову, Джереми, ветры дуют в указанном тобой направлении, и пальмы на далёких островах гнутся так, как ты им указываешь, грозы рождаются по твоему слову, гремят громы, льётся с неба дождь. И сердца, Джереми, миллиарды человеческих сердец бьются с твоим в одном ритме, попадают с ним в такт, стучат по твоему указанию и по твоей воле.

Именно поэтому, Джереми, ты не имеешь права ошибиться.

* * *

И вот начинается. Грандиозное шоу. Демонстрация миру спасённой из тенет мрака и распутства. Шлюхи-девственницы. Елизаветы I Английской.

Сначала они шествуют по коридору. Пока они идут по коридору, молчаливые охранники, швейцарцы в комических одеждах, осматривают толпу с балкона собора Святого Петра. В честь сегодняшнего события возведено несколько трибун с VIP-ложами. Они захотели посмотреть на такое событие — эти стареющие голливудские ловеласы, принцы-монегаски, поп-звёзды и автогонщики, прожигательницы жизни и молодые мордатые олигархи. Они переговариваются между собой и приближёнными лицами. Они — это как раз та категория, которая приходит сюда развлечься. Им не нужен Джереми. Они и так в полном порядке — им не требуется исцеление. У них нет веры. Но им интересно. Если Ватикан предлагает шоу, значит, нужно смотреть, потому что это модно. Потому что об этом можно рассказать на званом ужине. Или в сауне.

Это Гордон Льюис — вот он, смотрите на него. Ему принадлежит вся европейская нефть, а он сосёт копеечный «Чупа-чупс», и его жена страшнее, чем Мэри Энн Вебстер. Спросите меня, кто такая Мэри Энн Вебстер, — я не отвечу. Достаточно набрать это имя в поисковике, и вы сами всё поймёте.

Это Максим Поташин. У него в Лондоне больше недвижимости, чем у всего английского королевского двора. Его супруга-фотомодель слева. Его любовница-фотомодель справа. Его дочь-фотомодель отдыхает дома со своим бойфрендом. Максим никогда не верил в Бога. Он хочет увидеть чудо своими глазами, а не по телевизору. Хотя именно сегодня никаких чудес не обещали. Сегодня будет просто немного другая проповедь. Более сильная, более эффектная. И более эффективная.

Десятки наименований товаров с изображениями Уны Ралти, с её свежепридуманной символикой и вымышленными высказываниями ждут на складах. Как только она выйдет на балкон, магазины откроют свои двери для покупателей. Продажи первого дня — самые высокие.

Смотрите: здесь все. Сильные мира сего и слабые мира сего. Все и никто. Боги и черви.

Коридор ведёт к неистовству и бешеной энергии, к жажде и голоду, к ненависти и обожанию. И вот они идут. Первыми — охранники, два человека в чёрных туниках, с холодными пустыми глазами. За ними — Джереми Л. Смит в белом с голубой перевязью. Следом — Уна Ралти. Далее — четыре кардинала. Последним идёт Терренс О'Лири, но он не будет выходить на балкон. Он останется за кадром. Его лицо — не для всех.

Да, есть ещё оператор. Профессиональный лгун высокого класса. Он снимает их сверху, снизу, сбоку. Но всегда таким образом, чтобы они казались величественнее, сильнее, выше. Чтобы сразу было понятно, что Джереми Л. Смит — это Бог, а Уна Ралти — Мария Магдалина. Чтобы они возвышались не только над толпой, но даже над всеми, кто их окружает. Кстати, телохранители подбираются соответствующим образом. Они должны быть сильными, ловкими, умелыми. Но всегда — меньше ростом, чем Джереми Л. Смит, поскольку быть выше — это слишком смело и нагло. Быть выше Бога — нельзя.

По толпе идут волны. Сегодня однообразное шоу проповеди сменится чем-то другим. Только они ещё не представляют чем. Они ждут свою Уну, не понимая, что сейчас всё пойдёт совершенно иначе, что Уна — это всего лишь предлог, разменная пешка на Е2, игрок, случайно попавший в финал. Впрочем, этого не знает даже Уна. Она видит себя центром композиции, форвардом в атаке, наконечником копья. Она и в самом деле ощущает себя сейчас Марией Магдалиной, библейской звездой. Она гордо задирает подбородок, как её учили, и она — только она — может позволить себе быть на одном уровне с Джереми. Не выше, но, по крайней мере, такой же.

Они выходят на балкон. Полицейские кордоны напрягаются, щиты — в стык, глаза прищурены за непробиваемыми колпаками шлемов. Толпа напирает, но ограждения тут стационарные, бетонные, на века.

Джереми раскидывает руки, будто пытается выманить из-за облаков солнце. И солнце выходит. Как по заказу, в плотном облачном слое появляется прореха, солнечный луч бьёт прямо в балкон, прямо в Джереми. Конечно, это знак. Толпа беснуется. Тысячи людей на площади. Миллионы — у телеэкранов. Сейчас Джереми Л. Смит скажет своё слово.

В этот момент я понимаю, как я его ненавижу. Я понимаю, что достанься подобный дар мне, я вёл бы себя совсем по-другому. Я бы воспротивился воле этих жрецов и не стал праздничным кабаном с пучком петрушки во рту. Я бы исцелял тихо. Я бы просто ездил на автомобиле по стране, по континенту, заезжал в больницы и помогал страждущим. Вы думаете, слава не распространилась бы? Вы думаете, я не обрёл бы всенародной любви? Обрёл бы. Только фарисеи не получили бы своих денег. Джереми — курица, несущая золотые яйца. Машина по производству денег. Всё, что вы видите, — это правда. Это и в самом деле Мессия, только мне кажется, что вам нужен не такой Мессия.

В портовых кабаках вспыхивают драки из-за Джереми Л. Смита. Кто-то считает, что он Сын Божий, а кто-то — что самозванец. Впрочем, последние — это старшее поколение. Это те, кому не втемяшивали правду о Джереми. Те, кто не читал учебников, не листал журналы. Они вымирают — это поколение динозавров, антисмитеры. Это не те, кто может подготовить убийство Мессии. Это те, кто умеет орать про такое убийство в кабаке. Это крикуны, ничтожества, пустые места, пережитки прошлого.

Джереми Л. Смит стоит, раскинув руки и подняв взгляд к солнцу. Микрофон включен. Крошечный передатчик в ухе Джереми сообщает, что можно начинать. Джереми подходит к микрофону. В ухо льётся привычная монотонная речь суфлёра. Джереми может повторять, может отклоняться от темы, но в целом — должен придерживаться канвы выступления, продуманной спичрайтерами.

И вдруг Джереми поднимает руку и выдирает из уха передатчик.

Спирокки делает шаг вперёд, но уже поздно. Ничего нельзя вернуть. У Спирокки ёкает сердце.

За пять лет можно научиться говорить. Особенно если с тобой работает орда лучших специалистов по психологии толпы. Они объясняют, какие фразы можно говорить людям, а какие — нет. Какие повлияют на массы, а какие не будут услышаны.

«Дети мои! — говорит Джереми. — Пришло это время!»

Хорошая фраза для вступления. Её уже не раз использовали спичрайтеры. Неважно, какое время пришло. Это может быть просто время собирать ежегодный урожай на полях или покупать свежую модель «Фиата». Или ещё что-нибудь. Но звучит это словосочетание громко и сильно.

Однако Спирокки понимает, что общих фраз не будет.

Скажу даже больше. Фраз не будет совсем.

Джереми поднимает руки. Луч солнца падает на лицо Спирокки. Потом на лицо Марко Мендозы. Потом на Джонатана Уайлдза.

Джереми разводит облака руками. Он дарует свет. Солнце — яркое, полуденное. Небо — голубое. Тёмные облака растворяются в воздухе, превращаются в едва заметную дымку и исчезают совсем. «Яви нам чудо». Вы просили чуда? Вот оно. Специально для вас. Хватайте его, ловите. Цепляйтесь за него. Это Джереми Л. Смит. Хлеба и зрелищ? Последнее — пожалуйста.

Толпа не ликует, нет. По толпе проносится вздох. В учебники по смитологии вписана новая глава. Новый параграф в общеобразовательных учебниках. Бытие Джереми, стих 5:12. Молчаливый восторг толпы — это гораздо страшнее её безумия, её рёва и свиста. Новостные каналы всех стран взрываются.

Тогда Джереми начинает говорить, и это ещё страшнее.

«Дети мои! — говорит он. — В этом мире больше не будет ураганов и смерчей. Не будет наводнений и тайфунов. Не будет землетрясений и извержений вулканов. Не будет сходов лавин и засух…»

Каждая новая фраза превращается в постулат. В параграф учебника по смитологии. Каждая новая фраза — это невыполнимое обещание, это шаг против серых кардиналов. Джереми только что пообещал изменить мир. Изменить саму природу этого мира. Восстановить озоновый слой над Антарктидой. Очистить от мусора околоземную орбиту. Разогнать смог над городами.

Впоследствии — много позже — кто-то вспомнит, что этот день стал редким случаем, когда над Римом были видны настоящие звёзды.

«Не будет болезней, потому что я не излечу их, но устраню их причины! Не будет голода, все будут сыты и накормлены! Веруйте в Господа нашего, и я — длань, десница его — я дам вам всё то, чего вам не хватает, я спасу вас от всей скверны мира сего!»

Это — обещания, которых не может быть. Которых не должно быть, поскольку их невозможно выполнить.

Кардинал Уайлдз тихо произносит — в сторону, ни к кому конкретно не обращаясь:

«Если он это сделает, то нам придётся уйти».

Если он сделает это, то мы должны будем не просто уйти. Мы должны будем исчезнуть с лица земли, скрыться, испариться. Стать частью ковра на стене, ниткой в гобелене, элементом пейзажа. Так думает Спирокки. Потому что прямо сейчас на глазах у безумствующей толпы Джереми Л. Смит обретает настоящую власть. Он ждал столько лет для того, чтобы стать Мессией не только в учебниках. Может ли один человек изменить мир?

Мендоза склоняется к Спирокки.

«Он не может обещать такое именем Господа. Господь не мог дать ему такую власть…»

Он может. Господь может всё.

Джереми Л. Смит, этот распутный идиот, этот грёбаный пиндос, неожиданно превращается в того, кто описан в учебниках.

Вы ведь помните, что правда — это то, что вы видели своими глазами. То, что вы прочитали в газетах или узнали из теленовостей. Правда — это мнение толпы.

Истина — это совсем другое. Истина — это то, что происходило на самом деле. Истина никогда не сочетается с правдой, потому что она слишком банальна. Или слишком пошла, или неудобна, или может нарушить миропорядок. Или ещё что-нибудь.

На глазах у тысяч людей истина и правда сливаются в единое целое. Учебники по смитологии перестают быть лживыми. Элсмиты на крышах соборов — фаллосы Джереми Л. Смита — становятся настоящими знаками небес. Они ведь всё равно остаются фаллосами, вы помните об этом?

«Я накормлю голодающих. С неба будет сыпаться манна небесная…» — говорит Джереми и в доказательство воздевает руки к чистому небу.

Они задирают головы — вся эта толпа, они смотрят и ждут манны небесной. Все миллионеры в VIP-ложе, которые могут купить половину мира, тоже смотрят вверх и ждут манны. Все эти Льюисы и Поташины, эти разжиревшие на чужих костях говнюки — они смотрят вверх и ждут.

И манна сыплется на землю.

Кардинал Уайлдз падает на колени. Охранники Джереми Л. Смита падают на колени. Все падают на колени — вся толпа опускается, становится ниже на полметра. Стоят только трое — Джереми Л. Смит, кардинал Спирокки и Терренс О'Лири. Терренс не может позволить себе верить в Бога. Даже если он лично познакомится с Богом, он всё равно в него не поверит. Он будет знать, что Бог есть. Вера и знание — это разные вещи.

Она падает вниз — это белая масса, пушистая и мясистая одновременно, сделанная из мяса небесных овец. И толпа хватает её руками — они вскакивают, все вскакивают, и подпрыгивают, и хватают её, и набивают рты. Они жрут её, как узники концлагеря, которые набрасываются на еду сразу после освобождения и которым нельзя столько есть, потому что их животы распухнут, а желудки не выдержат такой нагрузки. Они облеплены манной с головы до ног, их лица измазаны манной, она покрывает их волосы — эта липкая масса, похожая на сахарную вату, и они слизывают её с рук и тянутся вверх за новой порцией.

Римляне выскакивают на улочки и ловят манну, потому что она сыпется по всему городу, она падает на мостовые и на крыши домов, она покрывает Колизей и Пантеон. Люди высовываются из окон и подставляют кастрюли и тарелки, тазы и мешки. Они собирают манну небесную, как будто у них дома нечего жрать, как будто они голодают, как будто не существует ничего, кроме этой белой массы, летящей с неба.

Кардинал Спирокки подставляет руку, и в его ладонь опускается воздушный ком манны. Он откусывает немного, его бородка измазана в манне, и ему хочется ещё, потому что он никогда ещё не ел ничего вкуснее. Это материнское молоко, вкуса которого он не помнит; это тот самый, первый в его жизни молочный шоколад, волшебный вкус детства; это отличный кровяной бифштекс в крошечном польском городке — и юная пани Агнешка, на которой он мог жениться; это удивительные яства ватиканских столов, это всё самое вкусное, что он ел в своей жизни.

Точно так же нефтяной король Гордон Льюис вспоминает самый божественный кофе на приёме у арабского шейха Саутдина. Точно так же олигарх Поташин вспоминает студенческую столовую и замечательные бутерброды с плавленым сыром, которые он так любил. Точно так же каждый в этой толпе вспоминает всё самое вкусное, что ему когда-либо доставалось, самые лакомые куски.

Уна Ралти сидит на полу балкона, прижавшись спиной к балюстраде. В её руках — комки манны. Она плачет, потому что она верит, а вера — это источник слёз. Это Джереми Л. Смит, её Господь и Властелин, и он стоит в полутора метрах от неё с воздетыми к солнцу руками. Это всё, что ей сейчас нужно. Сердце её бьётся как сумасшедшее.

Позади всех лежит человек в кардинальской мантии. Это Рокки Марелли, четвёртый кардинал, поднявшийся на балкон вместе с Джереми. Это просто статист, даже не пешка. Это край доски, квадратик Н8. У него случился приступ, потому что поверить в Бога — это не такое уж простое дело. Он умирает. Но Джереми Л. Смит не видит этого, потому что смотрит на солнце. Потому что где-то там есть тот самый Бог, который — теперь он не сомневается — приходится ему отцом.

* * *

Они медленно покидают сцену. Джереми больше ничего не говорит, потому что время слов прошло — наступило время действовать. По пути он проводит рукой над телом Марелли, и тот поднимается, оглядывая мир вокруг удивлёнными глазами.

Последними идут Терренс О'Лири и Папа, Бенедикт XX Воскресший. Это прозвище. Папы уже тысячу лет не получали прозвищ — Бенедикт удостоился такой чести. Впрочем, это сомнительная честь. Это пустые слова, которые напоминают Карло Баньелли о том, от кого он теперь зависит. Кого он ненавидит. Терренсу О'Лири чужда ненависть. Он просто работает. Он — машина для выполнения запрограммированных действий.

Спирокки не знает, что сказать Джереми. Он не может упрекнуть того, в кого приходится верить.

Уна Ралти тоже не знает, что сказать человеку, в которого она не просто верит. Которого она любит.

И у Джереми нет для них слов. Потому что он сам не понимает, как сделал то, что сделал. Если Бог выглядит именно так, то он разговаривал с Богом. Если это можно назвать разговором.

Он идёт прямо в свои апартаменты и закрывает за собой двери. Джереми ждут его женщины. Они видели всё — по телевизору. Они боятся подходить к нему. Но подходят, потому что это их работа. Джереми отвергает их движением руки. Этот жест означает «выйдите». Он ложится на кровать и смотрит в расписной потолок.

Это истина, которая сотрудничает с правдой. Которая дружит с тем, что вы видите на телеэкранах. Это Джереми, который говорит с Богом. Который возвращает людям молодость и дарует манну небесную. Это не тот Джереми, который гадил в автомастерской и трахал начальницу склада.

Нет. Это тот самый Джереми. Не верьте. Именно этот Джереми оставил свою мать в колодце. Именно этот маленький негодяй, и никто иной. Вы думаете, что пришедшая святость искупает грехи прошлого? Что можно купить индульгенцию и забыть о собственных преступлениях? Что можно исповедаться, и всё будет прощено? Вы ошибаетесь. Все громкие слова об отпущении грехов — это бизнес. Это придумала церковь, чтобы вы знали, за что платите свою десятину.

Убийца вспарывает кому-то живот, а потом идёт в церковь и рассказывает об этом священнику. И тот молчит, потому что это называется тайной исповеди. Он отпускает грехи — от имени Бога, с которым никогда не разговаривал. Он не знает, какие грехи можно отпускать, а какие — нет. Потому что Бог молчит. И он отпускает всё. Убивай, грабь, режь, трави, кради — всё для вас. Целый спектр развлечений, чёртово колесо для грешников. Прямая дорога в рай по головам других.

Джереми Л. Смит лежит на своей кровати и не думает о таких вещах.

Джереми Л. Смит думает о том, что он будет делать завтра.

Комментарий Марко Пьяццола, кардинала Всемирной Святой Церкви Джереми Л. Смита, 25 ноября 2… года.

Среди присутствующих на площади во время первого появления Манны не было никакого Гордона Льюиса. Я не смог найти ни одного документа, подтверждающего его существование. Автор называет Льюиса нефтяным королём, но и в истории нефтедобычи я не нашёл ни одного упоминания о человеке с подобным именем. С учётом того, что большинство исторических лиц, встречающихся в документе, существовали на самом деле, мне трудно понять логику автора, который вводит в повествование откровенно вымышленного персонажа. Кстати, обратите внимание на то, что он указан в качестве владельца всей европейской (!) нефти. Как известно, Европа никогда не славилась большими запасами нефти, за исключением, разве что, Норвегии. Даже в этом ключе описание личности Гордона Льюиса звучит неубедительно.

Утверждение о контроле Ватиканом распространения порнографической продукции не более чем смешно. Ватикан в Вашем и моём лице постоянно борется с развратом и распущенностью. В данном же случае Ватикан выглядит гнездом порока. Помимо распространения порнографии как таковой автор приписывает нам свободу нравов и использование услуг женщин сомнительного поведения. Я думаю, что нет смысла подробно комментировать столь вопиющую ложь.

Отдельно хотелось бы выделить расовую нетерпимость автора. Обратите внимание на постоянное подчёркивание национальной принадлежности Мессии и его окружения. Изначально предвзятый взгляд на житие Джереми Л. Смита приводит в данном случае к созданию противоречивого и неестественного текста.

Кстати, несколько слов о художественных достоинствах данного «жития». Автор постоянно перескакивает с настоящего времени повествования на прошедшее и обратно, что в определённой степени затрудняет восприятие. Помимо того, он настолько категоричен в своих утверждениях, что кажется не более чем подростком-максималистом. В то же время, эрудированность автора не позволяет считать его таковым. Я постоянно задаю себе вопрос: кто мог написать это? Кто мог ненавидеть Мессию и человечество в целом настолько сильно? Пока что я не нахожу ответа.


Содержание:
 0  Сад Иеронима Босха : Тим Скоренко  1  2. MODERN LIFE : Тим Скоренко
 2  вы читаете: 3. ЯВИ НАМ ЧУДО : Тим Скоренко  3  4. АФРИКА : Тим Скоренко
 4  5. ALL YOU NEED IS LOVE : Тим Скоренко  5  6. ДРЕССИРОВКА : Тим Скоренко
 6  7. ЭКОНОМИЧЕСКАЯ СМИТОЛОГИЯ : Тим Скоренко  7  8. КРАСНАЯ ЖАРА : Тим Скоренко
 8  9. СЫН БОЖИЙ : Тим Скоренко  9  10. ГОЛГОФА : Тим Скоренко
 10  11. САД ИЕРОНИМА БОСХА : Тим Скоренко    



 




sitemap