Фантастика : Социальная фантастика : 8. КРАСНАЯ ЖАРА : Тим Скоренко

на главную страницу  Контакты  Разм.статью


страницы книги:
 0  1  2  3  4  5  6  7  8  9  10

вы читаете книгу




8. КРАСНАЯ ЖАРА

Спирокки говорит Джереми Л. Смиту: нужно посетить Россию. Мы игнорируем уже второе приглашение. Так нельзя. Ватикан должен дружить с Москвой.

«Там православие, точно», — говорит Джереми Л. Смит.

«Они уже ставят элсмиты вместо крестов. Надо помочь им».

Джереми Л. Смит вспоминает фильм со Шварценеггером — «Красная жара». Для него это основной источник знаний о России. В учебниках изложены цифры и факты. Численность населения. Устройство государственного аппарата. Официальная религия. Язык. Приблизительный объем запасов ядерного оружия. Как живут в России, Джереми не знает. Ему представляются бескрайняя белая равнина и заснеженный лес. В лесу — медведи. И ярмарка. Люди в цветастых одеждах танцуют и едят блины с икрой, и у каждого второго — ручной медведь.

Да, и армия. Половина страны — это армия. Танки и автоматы Калашникова заменяют детям Lego. Никакой рекламы. И всё очень дорого. И пустые полки. И водка.

Водкой запивают еду, водкой моют руки, водку пьют на жаре и в холод. Воды, соки — всё это не пользуется спросом, а водку сметают сразу. Производство крепких алкогольных напитков по объёму своих мощностей сопоставимо с авиационной промышленностью.

Да, ещё космос. Гагарин — первый человек в космосе.

Фраза «Какие ваши доказательства?», искажённая произношением бандита.

Такова Россия в представлении Джереми. Он с трудом может вообразить тяжёлые белые русские церкви с элсмитами, стоящие посреди заброшенных полей.

Джереми летит именно в эту Россию. В медвежью и пьяную Россию, в снежную и холодную страну, где живут непонятные бородатые люди в тулупах. Он не знает слова «тулуп», но он видел его на картинке. Он называет это «русской курткой».

Кардинал Спирокки бывал в России дважды. То есть не в России, а в Москве. Раньше они были совершенно разными государствами — Россия и Москва. Они остаются ими и сейчас.

А что вы знаете о России, если живёте в США? Если проживаете во Франции? В Афганистане? В Австралии? Ничего. Вы точно так же представляете себе белых медведей и судите о русских по льюисовскому «Золотому компасу», где злобные татары с ручными волками охотятся на невинных западных детишек. Вас пичкают отвратительными выкидышами европейского и американского кинематографа. Они не удосуживаются даже пригласить носителя языка, консультанта. Американские актёры, играющие русских, озвучивают себя сами, с чудовищным акцентом и жуткими гримасами. Они не понимают, что русские — такие же, как они. Такие же. Они дышат тем же воздухом и гниют под теми же озоновыми дырами.

Кардинал Спирокки был в Москве. Его провели по Красной площади, по этому величайшему из мировых кладбищ, показали храм Христа Спасителя и памятник Петру Великому. Его приняли Президент и Патриарх Кирилл III. Ему показали, как всё хорошо: строятся новые церкви, страна процветает, в ней царит свобода слова и действий, люди ходят по улицам с широкими улыбками.

Поэтому нельзя утверждать, что Спирокки бывал в России. Он был в Москве. В России нет Красной площади и Кремля. В России нет храма Христа Спасителя. Это — Москва.

Джереми Л. Смит не знает, чем Москва отличается от России. Он надеется увидеть ручного медведя уже в аэропорту.

* * *

Когда самолёт поднимается в воздух, кардинал подходит к Джереми и говорит:

«Вам нужно быть крайне осторожным. Ни в коем случае не покидайте кольцо секьюрити, я прошу вас. Это совсем другой мир».

«Меня сожрут медведи, а?» — шутит Джереми Л. Смит.

Иногда он шутит. В его шутках чувствуется тот самый Джереми Л. Смит, о котором я вам рассказывал. Тот маленький говнюк из автомастерской. Он так и не научился понимать тонкий юмор. Он по-прежнему ржёт над тупыми ток-шоу и модными комиками. Пища для быдла, смех для масс. Есть два варианта: большинство людей либо смеётся над этими цветными кривляками, либо вовсе не понимает никакого юмора. Джереми относится к первой категории. Его смешат художественный пук и шуточки ниже пояса. «Снайпер-бабник может со ста метров кончить белке в глаз». «Господин Доширак, прежде чем заняться сексом, размачивает свой член в кипятке в течение пятнадцати минут». Это смешно. Он сидит на диване и показывает большой палец телеэкрану.

«Это не шутка», — говорит Спирокки.

Шутки кончились в тот момент, когда Джереми Л. Смит поцеловал Папу в лоб.

Джереми смотрит на кардинала исподлобья.

«Я не идиот», — говорит он.

Ты идиот. Ты форменный идиот, из которого мы делаем Мессию, суперзвезду. Ты — искусственный разум, который выходит из-под контроля.

Как в фильме «Газонокосильщик» с Пирсом Броснаном. Вы наверняка смотрели этот фильм: когда-то он был культовым, потому что впервые показал виртуальную реальность. Учёный, исследующий возможности человеческого мозга, подвергает своим опытам дегенерата-газонокосильщика, умственно отсталую обезьяну. И тот становится умным. Потом очень умным. Потом сверхразумным. И тогда в нём просыпается жестокость. Потому что жестокость — это необходимый придаток разума, вечно воспалённый аппендикс. Хомо сапиенс жесток по определению. Всё развитие человечества направлено на искоренение себе подобных.

Пока Джереми просто разумен. Спирокки не должен позволить ему стать гениальным. Когда Джереми Л. Смит смеётся над экранными комиками, кардинал вздыхает с облегчением. Время ещё не упущено. Всё почти в порядке.

Самолёт пролетает над Германией. Строгие немецкие бюргеры встают в пять утра и идут в церковь Смита, чтобы помолиться Мессии.

Самолёт пролетает над Польшей. Предыдущим кумиром поляков был Кароль Войтыла, Папа Иоанн Павел II (1978–2005). Первый неитальянец на римском престоле за четыреста пятьдесят лет. Первый поляк, настолько возвысившийся в лоне католической церкви. Добрый и умный, он был кумиром не только Польши, но и всего мира. Ещё несколько лет назад его портреты украшали каждый дом, каждую улицу Варшавы, Кракова, Познани. Человек, принесший мир. Канонизированный.

Теперь всё иначе. Иоанн Павел II остаётся в прошлом, становится пережитком былых времён. Теперь их кумир — Джереми Л. Смит. Потому что он — кумир всего человечества.

Самолёт пролетает над Белоруссией. Маленькая страна с непонятным политическим курсом и стабильно скучной внешней политикой уже на протяжении долгих лет. На костёлах — элсмиты. На церквях — пока ещё кресты. Это песчинка в мировой системе, пустое место, пятно на карте.

Самолёт летит над Россией.

Это отличный день. Май, солнце, ни облачка. Джереми внимательно смотрит в иллюминатор и изучает раскинувшийся внизу пейзаж. Он не видит снега. Конечно, ему говорили, что снег в России бывает только зимой. Что морозы там — далеко не каждый день. Что это такая же страна, как Италия, только чуть севернее. Но он не верил. Подсознательно он надеялся увидеть заснеженную равнину. Пустыню холода. Медведей и северных оленей.

Под ним — поля и луга, деревни и городки, необъятные просторы, сеть автобанов. Под ним — обыкновенное европейское государство, которого тут быть не должно. Если бы Джереми увидел снег, он подозвал бы Спирокки и указал ему: вот, смотри. Ты ошибался, а я был прав. Потому что я — Джереми Л. Смит.

Он может вызвать снег одним движением руки. Он может обрушить на эту страну тонны снега и льда, может превратить её в пустыню — может, может. Но это глупо. Этого он делать не будет. Потому что это не только глупо, но и неинтересно. Ведь здесь — миллионы людей. Это паства, за которую ещё стоит бороться.

Борьба за паству — это не вид спорта, вроде вольной борьбы или карате-до. Это даже не рыцарский бугурт. Это когда один человек выходит против тысячи — и укладывает всех одного за другим. Американский боевик. Арнольд Шварценеггер. Сначала — «Правдивая ложь». «Терминатор».

Теперь — «Красная жара».

Земля кажется плоской, но мир скрывается где-то за горизонтом, значит, она всё-таки круглая. С одной стороны линия горизонта рассекает Европу. С другой — теряется в бесконечности российских просторов. Почему-то Джереми приходит в голову, что он — всего лишь Господня песчинка, всего лишь пёрышко на Его огромной ладони. Стоит Ему шевельнуть пальцами, как от Джереми ничего не останется — ни малейшего следа, ни звука, ни отпечатка. Не будет никакого Мессии, точно его никогда и не было, точно это просто случайное заблуждение тысяч Господних детей.

Вы тоже можете почувствовать себя песчинкой. Когда окажетесь на вершине мира — именно тогда. Альпинист, покоритель Эвереста или Аннапурны, смотрит на гигантское сияющее солнце и понимает, что он — ничто. Потому что он во власти гор, во власти снегов и лавин. Потому что он тратит все свои силы на преодоление очередного этапа, очередного подъёма, а этой горе стоит лишь шевельнуться, толкнуть какой-нибудь камешек — и всё будет сметено, смято, все его усилия, и он исчезнет навсегда, этот комар, букашка на каменном плече. Точно так же Джереми ощущает себя здесь, на высоте двух километров над землёй, под безоблачным небом, под взглядом Бога, который пристально следит за ним.

Но механические слова, раздающиеся над самым ухом, разрушают это чувство, эту идиллию.

«Пристегните ваши ремни», — гнусавит громкоговоритель. Голос пилота искажён до неузнаваемости.

Москва уже в поле зрения.

* * *

Вы на самом деле думаете, что все смотрят на Джереми Л. Смита и падают на колени от благоговения? Вы в этом уверены?

Может быть. Но только в том мире, где он стал «официальным» пастырем. В католическом мире. Среди протестантов — тоже. И у разных сектантов. И у новообращённых африканцев.

К мусульманам пришлось лететь с миссией. Теперь Джереми летит с такой же миссией к православным, потому что православие — это сложнее. В XVII веке Патриарх всея Руси Никон попытался реформировать Церковь на греческий манер. У него получилось. Самым простым и запоминающимся нововведением стал обычай креститься не двумя перстами, как постановил в середине XVI века один из церковных соборов, а тремя — как полагалось по греческому учению. Это было внешней стороной преобразований.

Русь подчинилась реформе (хотя позже Никон впал в немилость, был лишён епископского сана и отправлен в ссылку), но огромное количество людей предпочло смерть принятию нововведений. Старообрядцы устраивали самосожжения в молельных домах, заживо хоронили себя в специальных схронах, куда не поступал воздух, шли на дыбу и на плаху за свою изначальную веру. Тысячи людей скрывались в сибирских лесах, уходили в отшельники, прятались в самых неисследованных уголках огромной Руси. Старообрядчество превратилось в секту.

Они существуют и теперь. Прошли сотни лет, а они есть. Они живут целыми семьями в деревянных хатах, в самой чаще лесов. Они не признают цивилизации, пьют колодезную воду и не знают, что такое электричество. Это след той самой реформы Никона, её отпечаток на новом веке.

Чего хочет католическая церковь? Реформы Джереми Л. Смита? Нового раскольничества?

Джереми ничего об этом не знает. А кардинал Спирокки — знает. И Карло Баньелли — тоже. Они понимают, что им не найти более сложной публики, более неверующей, более упрямой.

На Джереми тут смотрят по-разному. В нём видят три лика, три ипостаси — человека, ангела и дьявола. Эта троица живёт в каждом из вас. В вашей соседке, по утрам пьющей кофе на балконе. В вашем начальнике, который слюнявит пальцы, листая книгу. В вашей девушке, мило улыбающейся, когда вы рассказываете очередной плоский анекдот. Но вы не видите эту троицу в своём окружении. Вы не видите её в тех, кто каждый день проходит мимо вас по улице, кто едет с вами в метро, кто продает вам пиццу. Но вы видите всё это в Джереми.

Его проклинают как Антихриста. Его проклинают старики, потому что они привыкли к другой вере. Проклинают молодые, потому что воспитаны стариками. Суть в том, что человек, с детства приобщаемый к какой-либо доктрине, не способен избавиться от её влияния. Он не может отторгнуть то, что вдалбливается в него с младенчества.

Детей крестят в несознательном возрасте. Их приносят к священнику, и он поливает их водой, которая отличается от обыкновенной только названием. «Освящённая». «Святая». На самом деле эта вода набирается из-под того же крана, под которым вы моете посуду. Возможно, она проходит через специальный смягчающий фильтр. Возможно, кипятится, чтобы ребёнок не подхватил какую-нибудь заразу. Но это просто вода, не более чем вода. Родители счастливы. На их ребёнка надевают крестик. Би хэппи, теперь ты приобщён к Святой Церкви, сынок. Теперь Бог видит и защищает тебя. Научись креститься и целовать этот крестик. Научись бить челом.

Как будто Бог не видит некрещёных. Как будто кусок металла открывает Ему глаза. Идиоты. Идолопоклонники.

Человек может и должен пойти в церковь и креститься только тогда, когда сам придёт к вере и сочтёт это необходимым. Человек должен сам этого захотеть, должен самостоятельно анализировать свой внутренний мир.

Из-за дурацкого обычая крестить новорожденных крошек по улицам ходит огромное количество людей, которые плевать хотели на религию, веру, Бога и Церковь, но при этом механически таскают на груди этот крестик — скорее ради понтов, нежели во имя чего-то другого.

Только сам человек может выбрать веру по себе — будь то христианство, ислам, иудаизм или конфуцианство. Или вера в Джереми Л. Смита. Он должен сам осознать необходимость каких-либо обрядов и посещения церкви.

Человек с крестиком на груди убивает и грабит, в то время как человек без крестика жертвует Церкви последние деньги. Это ли не лицемерие?

Просто многие воспринимают свою веру как индульгенцию. Я верующий, я исповедуюсь, на мне — крест. Значит, можно делать всё, что угодно. Крест становится частью разума. Искоренить её невероятно трудно. Ещё труднее пересадить вместо неё другую.

Это объясняет первоначальное отношение верующих к элсмиту. Для большинства людей символом веры раз и навсегда стал крест. Элсмит кажется им печатью Сатаны. Джереми Л. Смит — лжепророк. В каждом городе мира, куда он прилетает, собирается пикет ненавистников. Они плюют в него, пытаются бросаться сырыми яйцами. Они кричат: «Эй, Антихрист!» Они называют его Иудой и еретиком и грозят ему адским пламенем.

В Москве полчища ненавистников Джереми превышают все возможные нормы. Ни в одном городе мира их не было столько. Бабушки и дедушки, которые соблюдают все мыслимые посты, а в слово «грех» вкладывают всю свою ненависть к непонятному и неизвестному. Они не разбираются в цифровых технологиях — грех. В современной литературе — грех. В молодёжной моде — грех.

Джереми Л. Смит — это воплощение греха. Он принёс в мир злобу и разрушение, ломку тысячелетних устоев. Смерть.

Другие видят в Джереми ангела. Того самого, которого и должны видеть. Которого изображают в книгах, которого пропагандирует Ватикан. Они встречают Джереми с плакатами на русском, английском и итальянском, с его портретами в руках. С транспарантами и лозунгами. Про них нет смысла рассказывать отдельно. Таких людей тысячи во всех городах мира. Джеремиманы.

Третьим плевать. Их тоже очень много. Они просто жрут свои бутерброды, сидя перед телевизорами. Или делают деньги на нефти. Или поют в театре оперетты. Они знают, кто такой Джереми, но это не их дело. Они не верили и не верят.

Именно за них и борется кардинал Спирокки. Переубедить верующего — почти нереально. Доказать неверующему — вполне возможно. Это и есть паства, за которую стоит сражаться. Это разбредшиеся бараны, которых нужно согнать в стадо.

И стричь с них шерсть. Или — при необходимости — забивать на мясо.

* * *

Это чудовищная картина — мы видим её в каждом городе, куда прилетает Джереми Л. Смит. Вот он сходит по ступенькам трапа. Вот садится в подогнанный прямо к трапу лимузин. А толпа — беснуется. Они что-то ревут в жалкой надежде, что именно их крик пробьётся сквозь шум и гам. Что Джереми Л. Смит услышит именно их. Что сейчас он выйдет и станет исцелять прямо здесь, посреди этого столпотворения. Матери тащат своих убогих, дебильных, косых и кривых детей. Жёны — своих мужей после инсультов и инфарктов. Кто-то несёт домашних животных: исцелите мою морскую свинку, она умирает.

Спирокки понимает ценность акта публичного исцеления прямо в аэропорту. Но этим можно заниматься только в здании. Потому что лётное поле простреливается. И дорога — простреливается. А Спирокки не доверяет русским.

Лимузин останавливается у служебного входа, и Джереми скрывается в здании аэропорта. Для него расчистили и обустроили большой зал ожидания. Джереми, вот твой трон. Здесь ты будешь принимать своих первых подданных в этой стране.

Джереми проходит через зал, у трона его встречает девушка с хлебом-солью. Это русская традиция. Джереми ищет взглядом водку и медведей. Ещё в самолёте он спросил Спирокки: русские круглый год пользуются цепями на колёсах автомобилей? Джереми отламывает кусок хлеба. Это вкусно: хлеб горячий, только что из пекарни. Обычно девушка встречает гостей прямо у самолёта, но тут — особый случай. Убить президента или премьер-министра — это ерунда, всего лишь поедание пешки. Но Джереми — это король.

Даже более. На шахматной доске вообще нет фигуры, соответствующей Джереми Л. Смиту, потому что Джереми — игрок.

Он садится. Патриарх и Президент встретят его уже в Москве. Так было запланировано. В аэропорту — простые люди. Больные, кривые и колченогие.

Спирокки не знает, сколько эти «простые люди» платят за право приблизиться к Джереми. Кардинал не представляет уровня коррупции в этой стране. Впрочем, он не думает о таких вещах. Значит, всё в порядке. Значит, можно жить дальше. Совесть — это аппендикс души. Ампутация совести есть акт самоуважения. Акт духовного оздоровления.

Мать с ребёнком-дауном лет тринадцати-четырнадцати. Под дланью Джереми взгляд его сведённых к носу глаз обретает осмысленность. Он видит мир таким, каким не видел никогда. Мать рыдает. Их отводят в сторону.

Инвалид, жертва очередного кавказского конфликта, — без руки и без ноги. Его подвозит на коляске женщина в чёрном платке — сестра. Она потеряла мужа на той же войне. Инвалид с ужасом смотрит на свою новую руку, безволосую и бледную. Он шевелит пальцами. Женщина бросается на колени и кричит: «Ты можешь вернуть мне Пашу, Господи?» И целует ноги Джереми Л. Смита. Её пытаются оттащить. Джереми жестом показывает: «Отойдите». Он поднимает женщину и смотрит ей в глаза.

Спирокки напрягается. Он не знает, чего ждать от Джереми Л. Смита. Кардиналу переводят слова женщины.

В этот момент Джереми понимает, что знает русский. С ним всегда говорили по-английски. Иногда — по-итальянски. Ему переводили абсолютно всё. Даже африканцы. Он никогда не замечал, что понимает другие языки. Переводчик пытается сказать что-то на ухо Джереми, но тот отстраняет его. Не нужно. Я всё понимаю.

Джереми Л. Смит берёт женщину за руки. Её зовут Марина, это он тоже знает.

«Ты можешь, да?»

Это читается в её глазах. Этот вопрос написан на её бледной коже, на синяках под глазами, на блеклых волосах под платком, на прозрачных веках.

«Могу, — говорит Джереми Л. Смит. — Он ждёт тебя дома».

В этот момент Спирокки понимает, что всё пропало. Что газонокосилыцик превратился в мудреца. Что по возвращении в Италию Джереми Л. Смита придётся остановить, потому что другого выхода нет.

«Он ждёт тебя дома», — эта фраза звучит из громкоговорителей. Её передают по радио, транслируют по телевизору. Эта женщина обречена стать знаменитой. Звездой. Воплощением экранного счастья. Ещё более страшная участь уготована её мужу.

Вы видели это. Вы видели интервью с ним. «Что вы чувствовали, когда пуля попала вам в сердце? Что там, с другой стороны? Вы видели Бога? Где вы обнаружили себя, когда ожили?»

Он ничего не видел — и это на самом деле так. Он просто закрыл глаза — там, на границе. Он расплескался кровавым пятнышком по географической карте. Он стал ничем. Он видел лишь пустоту — никакого Бога, никакого рая или ада. Ничего. А потом он открыл глаза, точно после обыкновенного сна. И оказалось, что он лежит на диване в собственной московской квартире, а на комоде стоит его фотография с чёрной лентой поперёк нижнего правого угла.

Когда его могилу — прах этого бедняги был захоронен в Москве — раскопают джереминенавистники, они не найдут там ничего. Пустой гроб. Этого человека зовут Павел Космачёв. Пограничник, капитан. Русский офицер. Человек, которому суждено было стать новой вехой в распространении учения Джереми Л. Смита.

Слушайте: Марина Космачёва выступает в тысяче телешоу. В каждом она говорит практически одно и то же. «Джереми Л. Смит — это Бог. Это ангел. Это вселенская любовь».

Но Спирокки знает, что пик — это начало конца. Что альпинист, покоривший Чогори, вынужден спускаться. На спуске гибнет в два раза больше людей, чем при подъёме. Именно поэтому он хмурится, когда Джереми Л. Смит произносит фразу: «Он ждёт тебя дома».

В этот момент Марина рыдает, прижавшись к груди Мессии.

Кстати, Джереми видит у Марины рак матки. И устраняет его. Стирает, словно ластиком. Но об этом не знает никто, кроме самого Джереми.

Они подходят и подходят — длинная очередь из калек и убогих. И Джереми привычным жестом накладывает руки, привычно придаёт лицу выражение доброты и благости. Автоматическая реакция.

Кто-то в толпе кричит: «Прекратите это фиглярство! Долой фокусника!» Человек, у которого на месте культи только что выросла новая рука, проталкивается к крикуну и этой самой рукой бьёт его по лицу. Возникает драка. ОМОН лупит дубинками кого попало. Джереми смотрит на это и поднимает руки.

«Остановитесь».

Он говорит тихо, шепчет одними губами, как шептал Уне признания в любви. Но слышат — все. Вся толпа, каждый человек, от первого до последнего, слышит это слово. «Остановитесь». Этот голос звучит внутри каждого из них: он не касается их барабанных перепонок, их стремечек и наковален, он проходит прямо в сердце и звучит оттуда, поднимается изнутри и согревает. И они оборачиваются к нему — все оборачиваются. Дерущиеся и милиционеры, старики с плакатами «Долой Антихриста!» и служащие аэропорта — все смотрят на Джереми Л. Смита. А Джереми Л. Смит раскрывает свои объятия, точно хочет обнять всю эту толпу, всех этих людей, и говорит почти шёпотом:

«Сила — в любви. Не поднимайте руки друг на друга. Любите друг друга. В этом ваша сила, потому что все вы — дети мои, и я хочу воспитать вас в нежности и любви…»

Это тот самый второй момент, когда кардинал Спирокки падает на колени и склоняет голову. Первый — когда на Ватикан сыпалась манна небесная. Второй — теперь. Это второй случай, когда железная выдержка изменяет Спирокки, когда вера оказывается сильнее служения. Когда она перевешивает долг. И вслед за кардиналом на колени падают все. Джереми смотрит на них, простёртых перед ним, и направляется к выходу из зала. Это лучшая нота для окончания церемонии. Спирокки поднимается и следует за Джереми. Ноги едва держат кардинала.

* * *

Ленинградское шоссе перекрыто. «Бутылочное горлышко», в которое упираются москвичи, выезжая за МКАД, свободно. Лимузин Джереми мчится с огромной скоростью. Джереми Л. Смит не должен знать, что такое московские пробки. За много лет власти так и не удосужились расширить эту дорогу. Химки давно стали частью города — даже не окраиной, но дорога так и осталась узкой и неудобной.

Джереми смотрит на Москву. Он понимает, что никаких медведей здесь нет, разве что в зоопарке. Он видит титаническую рекламу компании BMW длиной в километр. Видит сверкающие стенды и современные здания из стекла и бетона. Он видит мегалополис таким, каким он и должен быть, — сияющим мельтешащим муравейником. Рим кажется Джереми крошечной деревенькой в сравнении с этим монстром. Даже Нью-Йорк меркнет перед столицей России. Джереми не бывал в Токио. Нужно слетать в Токио: он ещё больше.

Уже сейчас Джереми понимает, что Москва опустится перед ним на колени точно так же, как опускаются все другие города. Что элсмит на православных церквях станет не исключением, а нормой. Что Патриарх склонит перед ним голову и будет мести бородой пол. И самое странное — Джереми это неприятно. Сейчас ему не хочется этого пресмыкания. Ему хотелось бы просто пройтись по Москве, посмотреть на неё, на людей. Исцелить случайного нищего, а не специально подсунутого дауна, выбранного из тысяч и тысяч.

На самом деле Москва ещё даже не началась. Это просто предместья, микрорайоны, не ставшие официально частью спрута. Метро — это не признак Москвы, потому что оно выходит далеко за её пределы. Джереми ждёт, когда автомобиль приедет на Красную площадь. Так спланировано: Джереми должен пройти по ней пешком, войти в Кремль, и там его встретит Патриарх Кирилл III. Площадь перекрыли полностью ещё вчера.

Они проносятся по Ленинградскому проспекту и выезжают на Тверскую. Джереми смотрит на массивные здания, и они напоминают ему центр Нью-Йорка. Это неоклассицизм, о котором Джереми ничего не знает, но что-то шевелится у него внутри. Ему что-то нравится в этой стране, в этом городе, в людях на этих улицах.

Красная площадь оказывается именно такой, какой он и ожидал её увидеть. Огромное пустое пространство, мощённое брусчаткой. И храм Василия Блаженного. Ему показывали видеофильмы и фотографии. Он смотрит на это кошмарное, расписное, аляповатое сооружение и чувствует, что время крестов уходит в прошлое. Что на семи луковицах собора скоро появятся семь цветных элсмитов. Таких же расписных и уродливых. Завтра они поедут смотреть на московские храмы. Но это — завтра. Сегодня есть только этот чудовищный лубок, и Джереми говорит: я хочу внутрь, прямо сейчас.

«Нас ждут».

«Подождут ещё», — и Джереми выходит из машины, притормозившей перед собором. Он идёт прямо к храму, охрана не поспевает за ним, встречающие лица у въезда в Кремль смотрят на исчезающую в недрах собора фигурку. Джереми поднимается по крутым ступеням и внезапно понимает, что это музей, магазин для торговли сувенирами, а вовсе не то, что он ожидал. Внутри он не ощущает никакого величия, никакой благости. Торговцев из храма не убрали, потому что он входит в экскурсионную программу Джереми Л. Смита — возможно, ему захочется что-нибудь купить. Но Джереми не хочется.

Он подходит к первому прилавку. За прилавком — парень лет двадцати пяти. Он улыбается, боясь сморозить что-нибудь не то. Он специально обучен и предупреждён, но это ничего не гарантирует. Джереми склоняется над сувенирами — шкатулками и значками с видами Москвы, изображениями собора и Кремля, над серебряными крестиками, изготовленными в Китае, над расписными тарелками и поддельным палехом, над мягкими игрушками и ярко иллюстрированными книгами. Часть товара — под стеклом, часть — снаружи.

И тогда Джереми сметает на пол всю эту грязь, всю эту мерзость, и поднимает глаза на торговца, и кричит ему: «Вон из Храма!», — и парень стремглав скатывается по лестнице и исчезает. Джереми смотрит на остальные прилавки, и все эти бабушки и девушки бегут прочь, а Джереми голыми руками крушит витрины и разбрасывает по полу псевдоювелирные изделия и книги о Москве.

«Торговцам не место в Храме!» — говорит он. Именно говорит, а не кричит, но эти слова громовым раскатом проносятся по площади, по Москве, и вокруг лопаются стеклянные витрины и защитные стены, оберегающие свежеизготовленные иконостасы от рук туристов. Спирокки не может понять, что это — шоу из Библии или настоящее божественное вмешательство.

А потом понимает. Это война за паству. Это удар по тем, кто верит в своего, православного Бога. По тем, кто держит плакаты с надписью «Антихрист». Они ведь теперь поддержат Джереми, они скажут: да, вот он — новый Мессия. Мы ошибались, скажут они теперь. Джереми Л. Смит — наш новый пастырь. Веди нас, Джереми Л. Смит.

По полу катится поддельное яйцо Фаберже. Всё в осколках стекла. Руки Джереми — в крови. Как только он выйдет, кто-то бросится подбирать осколки с кровью Джереми Л. Смита — со священной кровью. Это разновидность реликвии — пузырёк с кровью Мессии. До такого Спирокки не додумался. Но теперь поздно брать это на вооружение.

Джереми оборачивается. Он тяжело дышит. За спиной Спирокки стоит Терренс О'Лири и внимательно смотрит на Джереми.

Джереми Л. Смит направляется к выходу из храма. Женщина-экскурсовод растерянно разводит руками: вряд ли он захочет смотреть на сохранившиеся фрагменты первоначальной кладки собора.

Джереми пересекает площадь. Его одежды развеваются. Он идёт к Спасской башне, его губы плотно сжаты, а за ним семенит его свита, его охрана, его лизоблюды и прислужники. Спирокки смотрит на Мавзолей Ленина и неожиданно ему приходит в голову, что Джереми может оживить даже вождя мирового пролетариата, эту мумию, официально охраняющую главный город огромной страны. Он может войти в усыпальницу, возложить руки на пуленепробиваемое стекло — и Ленин откроет глаза, сядет на своем столетнем ложе и хитро прищурится, как на многочисленных портретах. Спирокки мотает головой, чтобы отогнать глупые мысли.

Навстречу Джереми Л. Смиту, прямо из открытых настежь ворот Спасской башни, появляется Патриарх Кирилл III. Когда ему сообщили, что происходит на площади, он тут же покинул зал для приёмов, где ожидал прибытия Мессии. Он идёт навстречу Джереми — глава Православной церкви, седобородый старик с тяжёлым взглядом — и останавливается, не дойдя до него десятка шагов. На улице тепло, лёгкий ветер развевает фелонь Патриарха и полы балахона Джереми. Джереми Л. Смит смотрит на старика и неожиданно отворачивается. Все в растерянности. Режиссёры телетрансляций кричат операторам: «Снимайте, снимайте!» Джереми оглядывает площадь, скользит взглядом по историческому музею, по ГУМу, по пятачку Лобного места. А потом воздевает руки к небу.

Спирокки понимает, что сейчас должно произойти. Слова — ничто в сравнении с действием. Сейчас будет манна небесная, думает он. Сейчас будет повторение римского шоу.

Небо темнеет. Со всех сторон набегают тучи. Но это не грозовая темнота, а что-то иное. У Спирокки возникает мысль, что сейчас Бог спустится с неба огненным столпом, что это новая гора Синай — здесь, в сердце России, в сердце Москвы. Джереми смотрит на небо, и Спирокки чувствует в своём сердце иглу. Этот укол — тонкий, едва заметный, но он задевает какой-то жизненно важный нерв, и кардинал содрогается. Он ищет название охватившему его состоянию — и не может найти.

Это название ищут все. Потому что игла вонзается в каждое сердце. Сердца охранников и торговцев, представителей власти и праздных зрителей — все они бьются в одном ритме. Бойцы ОМОНа, выстроенные по периметру Красной площади и сдерживающие напор толпы, оглядываются и смотрят вверх. Толпа затихает. Умолкают крики и вопли, движения становятся размеренными и плавными.

Они все ищут название тому, что навалилось на них, что охватило их сердца и головы.

Первым его находит Женя Баркушев. Он идёт по площади Революции со своей девушкой Таней, когда на него обрушивается это чувство. Его сердце разрывается на тысячу частей, ему становится невероятно хорошо, он смотрит на Таню — и вдруг находит самое точное слово для того, что ощущает в данный момент.

Это слово — любовь.

* * *

Джереми не просто наполняет мир любовью. Он делает что-то гораздо более важное, неподвластное человеческому разуму.

Это Анна Степановна. Ей восемьдесят шесть лет. Она сидит в кресле-качалке в своей однокомнатной квартирке на Молодогвардейской и смотрит старенький телевизор. У неё никого нет. Большую часть жизни она ухаживала за тяжело больной матерью, из-за чего так и не вышла замуж. На её квартиру положила глаз банда мошенников, но она об этом ещё не знает. У неё трясутся руки, а правый глаз уже шесть лет ничего не видит. Всё меняется в тот момент, когда Джереми наполняет мир любовью. Анна Степановна неожиданно чувствует прилив сил. С её незрячего глаза спадает пелена, и она обнаруживает, что руки больше не трясутся. Она, опять же, ничего не знает о том, что Артём Истопников, глава мошенников, неожиданно отступается от квартиры пожилой женщины. Его проблемы решаются сами собой. Он понимает, что пришла пора бросать преступный бизнес.

Это происходит повсеместно. Люди меняются внутренне и внешне. Под руками хирурга неожиданно исцеляется безнадёжный больной. Бедняки выползают из долговых ям. Люди извиняются друг перед другом, они смотрят друг другу в глаза и не могут понять, что разделяло их раньше, что мешало им относиться друг к другу добрее, быть честными, быть справедливыми.

Любовь обрушивается на город. Именно обрушивается. Не опускается, не входит. Она появляется так неожиданно, что город проседает под её тяжестью. Она пронизывает его. Она пронизывает каменные стены зданий, бетонные эстакады, влетает в окна, вламывается в двери.

Джереми опускает руки и тихо, почти шёпотом, произносит:

«Ибо Господь есть любовь…»

В этот момент Патриарх всея Руси Кирилл III падает на колени.

Спирокки пошатывающейся походкой приближается к Джереми и смотрит на него выжидающе. Тот поворачивается к кардиналу и спрашивает с лёгкой усмешкой:

«Ты этого хотел, а?»

Да, Спирокки хотел этого. Теперь он тоже предвидит элсмиты на расписных главах собора Василия Блаженного. Он предвидит невероятное, безумное поклонение Джереми. Предвидит то, чего допустить нельзя, потому что это опасно для него, кардинала Спирокки.

Джереми проходит мимо склонившегося Патриарха. Он не поднимает старика с колен. Это демонстрация силы, она же — критический удар. Атомная бомба. Духовная Хиросима.

* * *

Самое неприятное состоит в том, что теперь с Джереми никто не сможет говорить как с обыкновенным человеком. Теперь каждый будет смотреть на него иначе. Теперь он не просто важный гость, а что-то сверхъестественное, волшебное, диковинное. Джереми увидит не ту Москву, которую ежедневно видят её обитатели, а ту, которую создал сам всего лишь за несколько минут. Обновлённую, удивительную Москву.

Спирокки очень хочется спросить, мог ли Джереми и раньше совершить подобное. Открыл ли он в себе эту способность только что? Как далеко распространилось то, что он сделал? Это технические вопросы. Задавать их нельзя. Они вообще не должны возникать у кардинала, одного из высших церковных лиц. Спирокки умеет обуздывать свои чувства. Теперь он плотно думает только об одном. О том же думает и единственный человек, который не упал на колени. Чьё лицо не изменилось, будто всеохватывающая любовь не коснулась его даже краешком крыла. Терренс О'Лири. Тёмная лошадка.

Я не хочу рассказывать ничего о встрече Джереми Л. Смита с Президентом. Это был сеанс отвратительного пресмыкания. Глава огромного государства смотрит на парня из Юты так, словно от того зависит судьба России. Смотрит подобострастно. Говорит заезженными фразами. Восхваляет. Какие деловые вопросы? Какие взаимные договорённости? Страна просто продаёт себя в рабство.

Я ничего не хочу говорить об официальных приёмах и светских раутах. Мне противна сама мысль о том, что Патриарх, глава Православной церкви, сдаётся без боя. Точно так же мне была омерзительна мысль о Джереми Л. Смите, покоряющем Индию или Китай. Религия — это самый доходный бизнес в мире. Даже крошечная религия — секта — уже приносит свои дивиденды. Поэтому крупнейшие религиозные корпорации борются за сферы влияния.

Антимонополисты, ваш выход. Почему вас ещё нет на улицах? Где ваши транспаранты и лозунги? Вы боретесь против засилья компьютерных и автомобильных корпораций, но забываете о самой главной. О корпорации, покупающей и продающей человеческие умы. Человеческие сердца. Джереми Л. Смит trademark. Монополия на веру.

Оглянитесь в прошлое. Попытки создания подобных монополий всегда заканчивались кровавым террором. Сначала испанская инквизиция. Теперь — серая гвардия кардинала Спирокки. Еретики на кострах и на дыбах — вот они, перед вами. Они грядут, а вы не видите этого, слепцы, дураки. Вы верите в Бога, который хочет любви. Вы верите в то, что он даёт вам эту любовь. Например, посредством Джереми Л. Смита. Но вы не знаете, к чему она может привести. Когда вы поймёте, что кто-то не испытывает этой любви, вы возненавидите этого человека. Эта ненависть сильнее любви. И она победит. Я вам гарантирую. Она одержит полную победу.

Именно поэтому я не буду рассказывать вам о священниках и политиках, целующих ноги Джереми Л. Смиту. Вы и так видите их по телевизору. Вы сами готовы целовать его ботинки. Вы боитесь поднять на него глаза, потому что чувствуете его силу.

Я расскажу вам о другом. Расскажу о том, как Джереми Л. Смит идёт по Москве, заходит в её магазины и музеи, осматривает её храмы. Расскажу, что происходит вне зоны доступа журналистов, за пределами обзора телекамер.

Говорят, большинство аварий происходит с теми, кто водит автомобиль второй год. Первогодники, только что получившие права, ещё боятся. Они водят осторожно, оглядываясь по сторонам. Опасаются кого-нибудь задеть и навсегда потерять только что обретённое право быть быстрым. Третьегодники — уже опытны. Они водят на автомате, как ходят по тротуару, кладут пищу в рот или работают за компьютером. А вот второгодники уже преисполнены уверенности в собственных силах, но ещё не имеют навыков автоматического вождения. Их рефлексы ещё не отточены. Четыре девочки едут по кольцевой дороге на старом «Мерседесе» одной из них. Девочка за рулём чуть было не пропускает нужный поворот, но в последний момент всё же успевает свернуть — через сплошную разделительную. Машину закручивает, бросает в винт, в штопор. Выбрасывает на обочину и вминает в бетонный столб. Три девочки — живы. Пассажирка, сидевшая на переднем сиденье, остаётся на столбе — половиной тела. Это называется «смерть». Последствия чьей-то ничем не оправданной уверенности в собственных силах.

К чему я это? Да просто к тому, что Джереми — второгодник за рулём. Он открывает в себе всё новые и новые способности, но ещё не умеет с ними обращаться. Не может обуздать своё желание использовать эти способности. Желание показать человечеству: «А я умею вот так!» Как ребёнок, только что научившийся стоять на голове. Или складывать красивый кукиш. Смотрите на меня. Я могу спасти мир.

Бывает, ребёнок с гордостью приходит к маме и сообщает, что выучил новое слово. Слово, выученное независимо от родителей, — почти всегда нецензурное. Его тайком передают друг другу во дворе или на уроке. Его хранят, как величайшее сокровище, секрет. И ребёнок пытается поделиться этим секретом с матерью. Он не знает его точного значения, но это неважно. А мать слышит от своего чада новое слово и наказывает его. Никогда не употребляй это слово, говорит мать. Оно неприличное. Если ты будешь такое говорить, за тобой придёт серый волк и сожрёт со всеми потрохами.

У Джереми нет матери, которая могла бы сказать ему «нельзя». Спирокки уже потерял своё влияние. А Уна Ралти никогда не скажет ни слова против Джереми Л. Смита.

Правда, есть ещё Терренс ОЛири. Но у него другая роль.

Поэтому Джереми Л. Смит в любой момент может сделать что-то необратимое. Что-то, разрушающее миропорядок. Что-то совершенно непредсказуемое. Спирокки боится, что это произойдёт здесь, в России. Потому что здесь он бессилен. Здесь он не может ничего изменить. Не может ничего сделать. Здесь его слово не весит ни грамма.

Спирокки достаёт из кармашка пузырёк и пьёт сердечные капли. Он боится, что его старое сердце не выдержит напряжения. Но ещё больше он боится попросить Джереми Л. Смита исцелить и омолодить его. Страх — вот что сдерживает кардинала. И этот же страх толкает его вперёд, заставляет двигаться, не позволяет остановиться или оступиться.

У прогресса есть несколько двигателей. Лень — это не двигатель, это чушь. Присказка для самых маленьких. Для тех, кто не хочет идти на горшок и делает всё прямо в кроватке. Прогресс двигается ненавистью. Страхом. Ужасом. Кровью. Голодом. Нехваткой топлива. Катастрофами. Землетрясениями и наводнениями. Дырами в озоновом слое.

Джереми Л. Смит со своей любовью разрушает общество, построенное на страхе.

* * *

Автомобиль Джереми Л. Смита останавливается у храма Христа Спасителя. Это титаническое сооружение. Оно давит своими монументальными стенами, своими потолками в тридцати метрах над головой. Оно давит тяжеловесными иконами, росписями, мраморными плитами с перечислением погибших в ходе наполеоновских войн. Это самый тяжёлый храм в мире. Если вы хотите полёта — вам не сюда. Вам в Барселону к Саграде Фамилии, в Париж к Нотр-Даму. Если вы хотите почувствовать тяжесть креста, вы пришли по адресу. Этот храм обрушивается вам на плечи.

Джереми поднимается по ступеням и запрокидывает голову. Светит солнце. Золотые луковицы сияют.

В храме Христа Спасителя нет торговцев. Они снаружи.

Неожиданно Джереми оборачивается.

«Зачем мне туда идти, а?»

Это пункт экскурсионной программы. Так запланировано организаторами визита. Это прописано в сценарии. Мировой религиозный лидер должен посетить главный православный храм России.

Но Джереми Л. Смиту неинтересны храмы. Ему безразлично, где исцелять и благословлять. Можно и в наркопритоне. Или в стриптиз-клубе. Или в интернет-кафе. Когда он неожиданно зашёл в собор Василия Блаженного, это был не тот Джереми Л. Смит, о котором я вам рассказываю. Это был какой-то другой Джереми. Тот, которого боится кардинал Спирокки. Но тот, о котором идёт речь сейчас, плевать хотел на храмы и иконы. Его интересуют девочки. Пока его Уна далеко, в Риме, он думает о русских девочках. О ретро-фильмах Рокко Сиффреди. «Russian Teen Obsession». Но он знает, что об этом нельзя говорить вслух. Поэтому просто отметает то, что совершенно его не интересует.

«Это главный храм Руси», — говорит Спирокки.

«И чёрт с ним», — тихо отвечает Джереми, разворачивается и возвращается к машине. Мощи Андрея Первозванного не дождались визита Мессии.

Толпа снова бурлит. Эпатаж на каждом шагу — Мессия не имеет права так себя вести. Они держат в головах какой-то кодекс поведения Мессии. Он должен делать то-то и то-то. А это — не должен. Мессия должен быть скромен и мудр. Должен вести себя согласно ожиданиям толпы. Это касается не только Джереми Л. Смита, но и любого публичного человека.

А вот и нет, я уверяю вас. Мессия никому и ничего не должен. Запомните. Он может позволить себе всё что угодно, и единственный фактор, который его сдерживает, — это его собственный разум. Собственная совесть.

Когда Джереми Л. Смит направляется к машине, настоятель храма Христа Спасителя отец Алексей морщит лоб и делает шаг вперёд. А потом тоже разворачивается и уходит в глубь своих белокаменных владений.

«Майбах» едет по Москве, просто катится по улицам, и всё. Джереми Л. Смит смотрит на окружающий его город. Он не задаёт вопросов. Молчит Спирокки, молчит О'Лири, молчит русский гид.

«Отпустите машины сопровождения, давайте».

«Но…» — пытается возразить кардинал.

«Отпустите».

Спирокки нажимает кнопку интеркома и просит оставить «Майбах» без охраны. Сначала его приказа не слушаются, не верят. Но затем «Мерседесы» секьюрити исчезают. Помимо Джереми, кардинала и О'Лири в «Майбахе» сидит ещё и местный гид.

«Остановите машину», — говорит Джереми.

Лимузин тормозит. Это Новый Арбат, рядом — Московский дом книги.

«Выходите. Все».

Спирокки непонимающе смотрит на Джереми. Раньше тот никогда не разговаривал с ним так. Он говорил нагло, говорил по-хамски, но никогда — в приказном тоне, холодно, как начальник с нерадивым подчинённым.

Джереми внимательно смотрит на кардинала.

«Выходите, кардинал, — он обращается к Спирокки на вы, по-итальянски. — У вас есть телефон — „Мерседес“ охраны заберёт вас».

Гид уже выбрался из «Майбаха». Терренс О'Лири сидит на месте. Указание Джереми его не касается. Кардинал, не отводя взгляда от Джереми, выходит из машины. В сердцах хлопает дверцей. «Майбах» трогается.

Джереми смотрит на Терренса О'Лири и спрашивает:

«Кто ты такой, а?»

С тех пор как Джереми оказался в Ватикане, этот человек сопровождает его постоянно. Он поджидает Джереми у дверей комнаты, выходит вместе с ним на балкон во время проповедей, летит в его самолёте и едет в его автомобиле. Но только сейчас Джереми Л. Смит неожиданно осознаёт присутствие Терренса О'Лири. Тот внимательно смотрит на Джереми, а затем протягивает руку к интеркому.

«Остановите».

Самый конец Нового Арбата.

Терренс О'Лири выходит из машины, а Джереми остаётся. Он сидит и смотрит в пустоту. Он не знает, кто только что сидел перед ним. Разум этого человека закрыт для него.

И не только разум. Полминуты назад у Джереми Л. Смита были вопросы к Терренсу О'Лири. Они возникли спонтанно, на голом месте. Кто он? Откуда взялся? Почему на него не распространяется власть Мессии? Но когда Джереми пытается задать эти вопросы, он тут же забывает слова, мысль ускользает, разум становится подобным выжженной пустыне. Он успевает задать только самый первый вопрос, но и на него не получает ответа. Самое странное, что внешне Джереми воспринимает это совершенно спокойно. Внутри всё иначе.

Джереми не привык к бессилию. Это странное чувство. Кстати, оно называется «страх».

Машина трогается с места. Она кружит по московским улицам и проспектам. Это не час пик — пробки совсем небольшие, но Джереми не замечает Москвы, потому что думает совсем о другом. Он думает о Терренсе О'Лири, о любви, обрушившейся на город, и об Уне Ралти, которая ждёт его в Риме. Весь план визита окончательно сорван — терять больше нечего. Но нечего и приобретать, потому что Джереми сделал в этом городе всё, что мог. Он покорил Москву, поставил её на колени.

Когда человек выходит на крышу, он боится. Боится не того, что случайно в эту бездну упадёт, — нет, что вы. Человек боится, что он сам, сознательно шагнёт в никуда. А когда он выходит на крышу именно для того, чтобы сделать этот шаг, его страх удесятеряется. Человек стоит на самом краю и смотрит вниз. Это искушение: отойти от края или перешагнуть барьер и взлететь. И в какой-то момент человек осознаёт, что ему просто не нравится его жизнь, его город, люди вокруг него — и только это является причиной его присутствия здесь, на самом краю.

Это даёт ему новую возможность — перекроить город. Давай, берись руками за яркие нити улиц и переплетай их по-своему. Пусть одноэтажки становятся небоскрёбами, подвалы превращаются в пентхаусы, на месте окон появляются стены и наоборот. Таксисты начинают путаться: их знание города уже совершенно ни к чему. Бетонная пропасть обращается зелёным холмом. Город, а вместе с ним и весь мир становятся подвластны человеку, потому что человеку подвластно всё.

И вот, когда человек доволен, когда мир вокруг него приходит в состояние гармонии, когда всё подчиняется заданным им законам, — тогда человек делает шаг и падает в пропасть, которую сам для себя создал.

Джереми изменяет под себя весь мир. Он изменяет под себя и этот город, но чего-то ещё не хватает для полной гармонии. Любовь — это ещё не всё. Джереми чувствует это, но не может найти недостающую деталь, уловить пропущенную ноту.

Он поворачивает голову и смотрит в окно. Останкинская телебашня. Она видна отовсюду, но теперь она близко. Джереми упирается взглядом в её чудовищное основание и говорит: «Стоп». Машина останавливается.

Сомнение. Только теперь, спустя столько лет, столько исцелённых и спасённых, спустя сотню остановленных войн и предотвращённых стихийных бедствий, спустя тысячу предсказаний и проповедей, после манны небесной и всеобъемлющей любви в Джереми закрадывается сомнение. Он выходит из машины. Это Новомосковская улица. Останкино, вся зелёная зона, отгорожено забором. У запертых ворот стоит скучающий охранник. Калитка открыта. Джереми подходит. Водитель трусит следом, как преданный пёс. Он не знает, что ему делать.

На самом деле Джереми не один. Он это знает. За ним постоянно следят. Этим занимаются и люди Спирокки, и российские спецслужбы. Но если оглянуться, вокруг нет никого. Видимость одиночества вполне устраивает Джереми. Водитель пусть будет, он не мешает.

Охранник пытается преградить ему дорогу, но отступает. Он узнаёт это лицо. Хотя дело не в этом. Без прямого указания начальства он не имеет права пропускать даже Президента. Но Джереми не человек. Это Бог. Его нужно впустить.

Джереми проходит через калитку и прямо по газону, широкими шагами, направляется к телебашне. Потому что телебашня соответствует статусу храма в гораздо большей степени, чем любое религиозное сооружение. Телебашня — это место, где можно приблизиться к Богу практически в упор. Посмотреть ему в глаза.

Главный вход охраняется, но секьюрити послушно отходят в сторону, пропуская Джереми. Лифты готовы: пассажирские, грузовые, — все семь штук. Работник, обслуживающий технический лифт, послушно нажимает самую последнюю кнопку.

Но это ещё не самый верх. Тот же лифтёр открывает техническую дверь, и дальше Джереми идёт по лестнице. Никто и не думает его останавливать. Шофёр спешит следом.

Тем временем новость уже разносится по всем каналам. Журналисты толпятся, желая пробиться к лифтам. Потому что телецентр — это осиное гнездо. Это журналист на журналисте. Это люди с камерами и микрофонами, с блокнотами и диктофонами. Они знают, что где-то наверху, в четырёхстах метрах над ними, по лестнице идёт Мессия.

Джереми Л. Смит уже почти достиг вершины. Технические этажи, переплетения стальных арматурин.

Это искушение для Иисуса Христа. «…И повел Его в Иерусалим, и поставил Его на крыле храма, и сказал Ему: если Ты Сын Божий, бросься отсюда вниз, ибо написано: Ангелам Своим заповедает о Тебе сохранить Тебя; и на руках понесут Тебя, да не преткнешься о камень ногою Твоею…»



Для Джереми это не искушение. Это — необходимость переверстать мир. Переверстать его с такой высоты, на которую опасаются залетать даже птицы.

Технический люк открывается. Никаких лифтёров — Джереми сам толкает тяжёлую крышку и выбирается на поверхность. Бетонная кольцеобразная площадка, стальные поручни. Джереми идёт по ней и ищет лестницу. Вот она — наружная стальная конструкция, скобы в бетоне. Можно подняться ещё выше. Шофёр стоит, испуганно вцепившись в поручень.

Это пятьсот тридцать три метра над землёй. Последние семь метров — флагшток. Там есть крошечный сетчатый пятачок, пространство для рабочих. До него ползти и ползти. И Джереми ползёт, и пока его муравьиная фигурка приближается к вершине мира, над Москвой сгущаются тучи. Тяжёлые облака наползают на город, в воздухе отчётливо пахнет грозой.

На такой высоте ветер гораздо сильнее, чем внизу. Он раскачивает шпиль — даже этот, огромный, бетонный, стальной. Он треплет неудобные одежды Джереми, а Джереми движется к конечному пункту своего восхождения.

Где-то внизу журналисты уже встречают перепуганного лифтёра. Тот тычет пальцем вверх и говорит: «Он там». Но дальше журналистам нельзя. Охрана не пускает их к техническим лифтам.

Джереми поднимается. Пять пролётов — он преодолел уже три.

Кардинал Спирокки стоит у лифта на первом этаже Останкинской телебашни. Сейчас в нём живут две надежды. Первая: Джереми спустится. Одумается, не станет ничего выкидывать, не станет обрушивать на город новый приступ любви — вернётся, спустится. Но вторая надежда — гораздо более сильная. Кардинал надеется, что Джереми не устоит перед искушением. Что дьявол окажется сильнее Бога. В этот момент Спирокки готов отправиться в ближайшую церковь и поставить свечу перед изображением дьявола, попираемого ногой какого-нибудь святого. В этот момент кардинал Спирокки становится сатанистом.

Он надеется, что Джереми Л. Смит спрыгнет.

Он стоит, расставив руки, принимая в себя холодный ветер и первые капли начинающегося дождя. Его одежды развеваются. Тучи — грозовые, страшные — сдавливают город в своих объятиях.

Это мгновение станет легендой. Большей легендой, чем всё остальное. Большей, чем сам Джереми Л. Смит.

Крошечный журналистский вертолётик поднимается всё выше и выше. «Нельзя, грозовой фронт», — говорит пилот, но оператор кричит: давай, это сенсационный материал, я хочу это снять, я должен это снять.

Ангелам Своим заповедает о Тебе сохранить Тебя; и на руках понесут Тебя, да не преткнешься о камень ногою Твоею.

Иисус сказал ему в ответ: сказано: не искушай Господа Бога твоего.

Джереми Л. Смит вглядывается в грозу. Сейчас в его голове меняется всё. Исчезают, прячутся в «нигде» его шлюхи и массажистки, его поклонники и исцелённые, его американские друзья и итальянские лизоблюды. Они пропадают, стираются — вместе с кардиналом Спирокки, вместе с Уной Ралти и Карло Баньелли, вместе с Терренсом О'Лири. Все они исчезают, становятся пустыми звуками, бесконечностью, темнотой.

Мир безмолвен, только капли дождя, и порывы ветра, и тяжёлая органная музыка, хоральные прелюдии Баха, его великолепные кантаты, «Господь — мой царь» — всё это льётся и бьётся в едином ритме с сердцем Джереми Л. Смита.

«Кто я, Господи?» — спрашивает он. Он кричит эти слова, но рот его закрыт, зашит суровой нитью, и каждое слово с каплями крови вырывается из разорванных губ.

Это участь самых высоких строений мира. Телебашен, радиовышек. Это участь CN Tower и небоскрёбов в Дубай. Молния. Вы видели такие фотографии? Снимки, запечатлевшие, как молния бьёт в вершину телебашни, в её макушку? Как огромный стальной громоотвод, не выдерживая, плавится под напором небесной энергии? Таких фотографий сотни. Наберите в поисковике. Вы найдёте их по запросу «молния телебашня». Или «молния громоотвод».

Маленький вертолётик уже почти на уровне Джереми. Прожектор выключен: света достаточно — и оператор трясущимися руками снимает Мессию, принимающего небо в свои объятия.

Молния обрушивается на башню именно в этот момент. Огромная, двойная, тройная, расплёскивающаяся на тысячу электрических осколков, на тысячу ветвей, точно светящееся дерево, точно огненный столп. Она врезается в самую вершину флагштока-громоотвода, в эту железную трубу, проскакивает по ней, и воздух вокруг нагревается до тысячи градусов, и молния проходит через тело Джереми Л. Смита, через тело Мессии, и растворяется в нём.

Пилот вертолёта судорожно дёргает рычажки, но винтокрылая машина неуправляема, и она устремляется вниз с этой страшной высоты. Пока она падает, пилот успевает сказать: «Я предупреждал…» — в этот момент вертолёт разбивается о землю и всё окутывает огненный вихрь.

Джереми Л. Смит стоит на вершине мира. У него сгорели волосы и брови, его лицо опалено, а вместо одежды тлеют жалкие ошмётки. Но он жив, и ему не больно, на его теле — ни единого ожога. Он протягивает вперёд покрытые чёрным налётом руки и открывает рот, но не находит правильных слов. Потому что их больше нет. Потому что пришло время легенды.

Легенда никогда не возникает на пустом месте. Моисей не стал бы легендой, если бы просто вывел свой народ из Египта, привёл его в Землю Обетованную и сказал: «Живите здесь». Его путешествие обросло волшебными историями, потому как иначе оно вряд ли запомнилось бы, вряд ли заняло бы в Библии такое важное место. Моисей насылает на фараона семь казней египетских. Моисей раздвигает своим посохом воды Красного моря. Моисей молится, и на землю сыплется манна небесная. Каждое чудо — это повод для легенды. Это пункт в списке. Ещё одна ступенька к тому, чтобы стать именем нарицательным.

Легенда — это не многочисленные исцеления, не войны. Не изгнание торговцев из храма. Молния, бьющая в Джереми Л. Смита, — это и есть легенда. Человек-громоотвод, человек-огонь.

Далеко внизу пылает маленький вертолёт. Сейчас Мессия спустится и воскресит его пассажиров.

В сущности, никакого чуда не произошло. Просто именно в этот момент, только теперь, Джереми Л. Смита потрепал по голове его настоящий отец. Джереми почувствовал отцовскую ласку, отцовское прикосновение.

Был такой фильм — «Догма». Стёб над религией, над церковью. Издевательство над догматами. Над тысячелетней верой. Но в нём была и доля истины. В самом конце кто-то спрашивает: «А почему Бог молчит?» Если он заговорит, отвечают ему, то не будет больше ничего. Глас Господень — это разрушительный вихрь, смерч, ураган. Это стихийное бедствие. Человеческое ухо не в силах услышать и понять его.

Бог промолчал и на этот раз. Но он не удержался. Он протянул свою руку и дотронулся до сына.

Со стороны Останкинская телебашня кажется совсем небольшой. Если идти к ней мимо девятиэтажных кирпичных зданий, она скрывается за их крышами. Прячется. Кажется: метров двести в высоту, не более. Только когда на небе облака, становится понятно, что она на самом деле собой представляет. Когда она пронзает тучи — этот чудовищный шпиль, эта бесконечность, космический корабль.

Джереми Л. Смита не видно с земли. Если бы о нём снимали блокбастер, этот кадр стал бы хитом. Камера наезжает на Джереми, приближается и фокусируется на его глазах. На широко распахнутых глазах Мессии.

Кардинал Спирокки, пошатываясь, выходит из телебашни. Он стоит у догорающих обломков вертолёта. Хлещет дождь. Кто-то открывает над ним зонт. Спирокки шепчет что-то. Присмотритесь к его губам. «Господи, зачем ты оставил меня?..» — шепчет старик. Это ревность. Это ревность неверующего к тем, кто верит. И к тому, кто сам — вера.

И в этот миг дьявол искушает Джереми Л. Смита. Он перебирается через парапет и падает вниз.

* * *

Пока Джереми Л. Смит летит вниз, происходит множество событий. Для них вполне хватает времени. Он летит примерно десять секунд. За этот срок можно успеть многое.

За это время умирают и рождаются тысячи, сотни тысяч людей. За это время тонут корабли и падают самолёты, десятки раз меняются курсы акций на бирже, кто-то выходит замуж, а кто-то разводится. Всё это происходит с тысячами людей, помочь которым Джереми не может, потому что он занят. Он летит вниз. Он ждёт, когда ангелы подхватят его и понесут над зелёной травой, над парком, над столичным монорельсом, над узкими улочками Москвы, над Кремлём. В этот момент время застывает и становится магмой, патокой. Пока Джереми летит вниз, он вспоминает своё детство.

Вот его мать. Шлюха. У неё почти нет зубов с правой стороны: один из её многочисленных сожителей несколько раз заехал ей в челюсть. Поэтому, когда ей нужно улыбнуться, она улыбается криво, на левую сторону. Она идёт через двор, чтобы покормить кур. Эти куры — сильные и ловкие, массивные бройлеры, они носятся по двору, и каждая норовит выхватить зёрнышко из клюва соперницы. Джереми вспоминает, как он впервые попал на настоящую птицеферму. Как жирные куры с отрезанными клювами и ногами сидят в клетках, которые меньше их самих. Как они орут от боли, а их пичкают антибиотиками. Горы жира. Генетически модифицированная продукция.

Он вспоминает, как мать при нём, пятилетнем, снимает через голову платье и поворачивается к нему. Она приподнимает рукой свою большую обвислую грудь и говорит: «Смотри, а ничего ещё, ага? Когда-нибудь и ты будешь мацать такую у какой-нибудь девчонки…» Он не понимает, что такого в этих отростках. Потом он смотрит на своё тщедушное тело в грязном зеркале, трогает себя и никак не может понять, вырастут ли у него такие же сиськи.

Он помнит, как мать ходит по дому голой, как он сравнивает свой краник с густой мочалкой у неё между ног. Как какой-то ухажёр, Билли-Джонни-Томми, достаёт свой член, и мать берёт его в рот, а малыш Джереми смотрит на это через щель в рассохшейся двери.

Он вспоминает свой первый секс. Ему тринадцать. В школе он почти не бывает. Иногда его затаскивают туда силком. Её зовут Дженнифер, ей четырнадцать, и она дала уже почти всем в его классе. Он один из последних. Она затаскивает его в школьный туалет, становится на колени и начинает дёргать его за член. Он напрягается, но не успевает донести своего вздыбленного конька до задницы Дженнифер и кончает ей прямо на лицо. Она слизывает сперму с губ и говорит: «Ну, ты и слабак, Смит». Потом он всё же трахает её, через пару дней, в том же сортире. Ей четырнадцать, да. Но она уже не может иметь детей. Потому что в тринадцать ей сделали аборт. И он кончает в ней сзади — это сладкое чувство, это высший оргазм в его жизни.

Вам никогда ничего не расскажут о Дженнифер. Когда ей было шестнадцать, она отправилась с группой парней в лесной домик одного из них. Они трахали её несколько часов, во все щели. А потом убили. Потому что им хотелось уже не просто трахать её. Им хотелось сделать ей больно. Перед смертью ей сломали пальцы на руках, по одному, затолкали во влагалище кактус и провернули его несколько раз. Это Дженнифер, ей было шестнадцать. Познакомьтесь. Это персонаж из детства Джереми.

Перед его глазами проносится ещё одна сцена. Это миссис Дженкинс, учительница английского языка и литературы. Она полная, ей лет сорок. Она одинока. Её муж, мистер Дженкинс, попал под машину полтора года назад. Джереми идёт по школьному коридору во внеурочное время. Он хочет поджечь школу. Он поджигал её уже дважды. Оба раза — неудачно. Огонь отказывался распространяться. Теперь Джереми в полной боеготовности. У него с собой две бутылки керосина. И спички: зажигалка может не сработать. Он видит свет в щели под одной из дверей и заглядывает в замочную скважину. Отсюда ему видно только то, что учительский стол равномерно раскачивается. Джереми подтаскивает к двери скамейку. Он уже забыл о своих намерениях. Он забирается на скамейку, встаёт на цыпочки и заглядывает в класс через окошко над дверью.

Это Стив Картер. Он остаётся уже на третий год — ему восемнадцать против пятнадцати у Джереми. Миссис Дженкинс стоит раком у стола. Её огромная целлюлитная задница колышется, а Стив всаживает в неё свой член. Одной рукой он мнёт её гигантскую вислую грудь. У Джереми встаёт. Он дёргает свой член и кончает прямо тут, в коридоре, прямо на дверь кабинета английского языка. Полюбуйтесь: это юность Джереми, один из эпизодов его юности.

Ветер вонзается в лицо Джереми Л. Смита тысячами раскалённых ледяных игл. Он не чувствует этого. Это только первые две секунды полёта. Впереди ещё целая вечность. Целая жизнь. Целый сонм воспоминаний.

Типичные детские воспоминания — это дни рождения, праздничные пироги, весёлые клоуны и подарки. Это Санта-Клаус и оленёнок Бэмби, Микки-Маус, Супермен и приключения сенбернара Бетховена. Это чёртово колесо и американские горки, авиашоу и выставка старинных автомобилей под открытым небом, цирковые пожиратели огня и акробаты, парящие под куполом.

У Джереми всё было иначе. У него не было ласковых материнских рук, что вы. У него было помойное ведро, которое нужно было выносить из сортира каждое утро. У него были куры, которых нужно было кормить. Мыши, на которых нужно было охотиться.

Иногда Джереми ловил мышей живьём — сейчас он вспоминает и это. Бывает так, что мышеловка срабатывает, но мышь слишком мала, чтобы рамка перебила ей позвоночник. Тогда её прижимает за хвост. Самые смелые мыши могут отгрызть себе хвост и убежать. Но на такое решается не каждая. Мышь бьётся, ей очень больно, но со временем боль притупляется, кровь перестаёт поступать к пережатому кончику хвоста, становится легче. У мыши срабатывает инстинкт. Она доедает свой бесплатный сыр и засыпает.

Джереми ловил таких мышей. Они заменяли ему конструктор Lego и пластиковых Суперменов с подвижными суставами. Он обезглавливал их на чердаке. Варил живьём. Подвешивал за лапы, растягивал и разрывал пополам. Нет, он не вычитывал это в старинной книге о пытках. Он никогда не видел подобных книг. Всё это он придумал сам.

Теперь он летит вниз, и перед его глазами выстраиваются полчища изуродованных мышей. Перед его глазами — распухшее тело мёртвой матери. Он никогда не видел её такой, но он знает, что она такой была. Перед его глазами стоит водитель автобуса Бенджамин Бикс: в его голове дыра размером с бейсбольный мяч, но он жив. Бесплатная трепанация. Перед его глазами — толстый Джон Джонсон. Вокруг рта — застывшая пена. Руки прижаты к груди.

Джереми Л. Смит вспоминает своих мертвецов.

С такой высоты нельзя упасть вертикально, сколько бы ты ни весил. Ветер всегда отнесёт тебя в сторону. Возможно, тебя прибьёт к башне — тогда ты пролетишь меньшее расстояние, упав на крышу какого-нибудь промежуточного уровня. Возможно, отнесёт прочь — тогда ты долетишь до земли. Всё зависит от тебя: растопырь руки или, наоборот, вытянись солдатиком. Смерть всё равно одинаковая.

Мне всегда было интересно, о чём думают люди, когда знают, что скоро умрут. Нет, не в том случае, когда держат у виска пистолет и ещё могут что-то изменить. И даже не тогда, когда они заперты в тонущей подводной лодке: у них слишком много времени — можно успеть подумать обо всём. Я имею в виду именно тог случай, когда человек уже летит вниз. Пять или десять секунд — неважно. Времени остаётся только на одну-единственную последнюю мысль. Можно ли растянуть это время, чтобы оно стало вечностью?

Никто не думает «Всё, это конец» или «Прощайте». Это глупые мысли. Они ни к кому не обращены. Это мысли из серии «нужно о чём-то подумать — почему бы и не об этом».

Чаще всего люди вспоминают своё прошлое. И даже не картины из этого прошлого, а других людей. Нет, не сыновей и не жён, что вы. О них вспоминать бессмысленно, они и так успели порядком поднадоесть. Падающие вниз вспоминают продавцов из придорожных магазинов, заправщиков или официантов из маленьких кафешек, лифтёров из дешёвых отелей. Лица, которые они видели всего раз в жизни. Людей, о которых они ничего не знают. Мне неизвестно, почему так происходит. Это особенности человеческой психологии. Спросите у вашего психоаналитика, почитайте у дедушки Фрейда. Последний объяснит вам, что дело в нереализованных сексуальных фантазиях.

Джереми летит вниз с закрытыми глазами. И когда до земли остаются считанные метры, время не просто сгущается и превращается в патоку. Оно останавливается окончательно.

Нужно ли это? Зачем ты это делаешь, Джереми Л. Смит? Ты хочешь доказать свою божественность? Но ты уже доказал. Это прыжок в никуда, в бездну, это бессмысленный акт, реклама того, что не нуждается ни в какой рекламе. Джереми разговаривает с пустотой.

Возможны разные расклады таро. Джереми падает и разбивается. Он остаётся легендой из пустоты и праха. Из ничего. Мессией, не успевшим изменить мир. Мессией, после которого стало только хуже, потому что у людей отняли надежду именно тогда, когда она была. Его хоронят с почестями. Его везут в Иерусалим, где он никогда не бывал. Так? Ты этого хочешь?

Воспоминания улетучиваются. Остаётся только настоящее. Остаётся трава в нескольких метрах под ним, остаётся застывший огонь на обломках вертолёта, остаётся Спирокки, уныло глядящий в землю. Остаётся человек по имени Андрей Маркин, который случайно заснял на компактную видеокамеру падение Мессии. И ещё три человека, заснявшие его на камеры в своих мобильных.

«Смерть, Джереми, это надолго, — говорит что-то внутри. — Ты правда этого хочешь? Ты думаешь, что всё успел?»

И тогда Джереми открывает глаза и говорит:

«Нет, Отец. Я этого не хочу. Я отвергаю искушение».

Не искушай Господа Бога твоего.

Он снова закрывает глаза, а когда открывает, видит перед собой бескрайнее небо. Дождь прекращается, сквозь тучи пробивается солнце и освещает его опалённое лицо. Джереми Л. Смит улыбается, потому что теперь в нём царит мир. Он разворачивается и начинает спускаться.

* * *

Всё происходящее дальше уже не имеет никакого значения. Это напоминает кадры из голливудского блокбастера. Открываются широкие хромированные двери грузового лифта, а за ними стоит человек. Это Джереми Л. Смит. Он выходит из лифта, глядя перед собой, в никуда, не обращая внимания на толпу. Впервые никто не протягивает к нему руки, не просит исцелить или благословить. Кажется, они наконец понимают, что перед ними не ярмарочный клоун. Что перед ними — Сын Божий. Что к нему нельзя протягивать рук. Что он сам протянет к ним руки, если захочет.

Но Спирокки — это не часть толпы. Это игрок, который поставил на кон слишком многое. Поэтому он преграждает Джереми дорогу. Он стоит, а Джереми Л. Смит направляется прямо к нему. Они смотрят друг на друга — Сын Бога и его служитель. Взгляд кардинала — тяжёлый, старческий, мрачный. Его тёмные глаза излучают ненависть. Ненависть, зависть и веру. Глаза Джереми — спокойны и светлы. Он чуть наклоняет голову, точно здоровается с кардиналом, а потом кивком просит его отойти. Точно собаку, точно мальчика на побегушках.

Это сражение ненависти и любви. Чёрное против белого, Кандинский против Рафаэля, смерть против жизни.

Кардинал смотрит Джереми прямо в глаза. Слишком многое теперь зависит от этой маленькой победы. Два барана на мосту. Джереми Л. Смит улыбается и обходит Спирокки. Толпа отодвигается, а Джереми, проходя мимо, дотрагивается до кардинальского плеча. Будто треплет пса по холке. И Спирокки чувствует, что победа обращается в поражение. Что он не может победить Джереми Л. Смита.

Толпа следует за Мессией, оставляя кардинала стоять в холле телебашни. Его ненависть не видна. Он не сжимает кулаков и не скрежещет зубами, подобно кинематографическим злодеям. Он просто смотрит вслед удаляющемуся Джереми, и Джереми чувствует этот взгляд. Он точно знает, что будет дальше. Там, наверху, на высоте пятисот тридцати трёх метров, перед Джереми Л. Смитом пронеслось не только прошлое. Перед ним выстроилось и будущее. Оно стало ясной, чёткой картиной, будто происходило наяву, в эту самую минуту. Теперь Джереми знает каждый шаг кардинала Спирокки, каждый шаг Карло Баньелли. Более того, ему известно всё о каждом человеке на земле. И он знает, что он может изменить. И как он может это сделать.

Тем временем все новостные каналы мира взрываются. Щёлкайте кнопками своих пультов, удачи вам. Вы не найдёте ни одного канала, где не было бы Джереми Л. Смита. Прерываются фильмы, останавливаются концерты и интервью. Adult Channel временно останавливает поток оргазмов и экстазов, чтобы рассказать о том, что происходит в Москве.

А Джереми Л. Смит идёт по зелёной траве, вокруг него — толпа людей, на небе — солнце. Он направляется к обломкам вертолёта. Они уже догорели, потухли под дождём, высохли. Джереми подходит к груде обгоревшего металла и дотрагивается до неё ладонью. Это снимают тысячи телекамер. Неожиданно металл распрямляется, точно что-то выгибает его изнутри. Бесформенное месиво приобретает очертания вертолёта. С грохотом отваливается обугленная дверь. Наружу из чёрного ада, прикрывая от солнца глаза, выползает человек. Одежды на нём почти нет, он весь в копоти и грязи, его волосы сгорели, но он жив. За ним — второй, пилот.

В руках у первого человека совершенно целая телекамера. Он снял самый главный репортаж в своей жизни. Его зовут Николай Водянкин. Через неделю у него уже будет своё телешоу. Через несколько месяцев он возглавит дирекцию новостей крупного телеканала, а через год — и весь телеканал. О нём будут говорить: это тот самый, который снял Мессию на телебашне.

А вот пилоту посчастливится меньше. Он разобьётся в автокатастрофе. В его «Митсубиси» со стороны водителя въедет контейнеровоз, и по соседству не окажется Джереми Л. Смита, потому что к тому времени Джереми Л. Смит будет мёртв.

Но сейчас они оба счастливы, эти великовозрастные идиоты, двое псевдовыживших. Они смотрят на мир ошеломлёнными бараньими глазами, и такими же глазами на них смотрит толпа.

* * *

После этого Джереми Л. Смит и кардинал Спирокки встречаются уже в отеле. Они сидят друг напротив друга в самом крутом люксе. Джереми Л. Смит расположился на чёрном кожаном диване, в его руке — бокал вина. Он уже вымылся и переоделся. Джереми отказался от услуг парикмахера — видно, что волосы опалены. Бровей нет вовсе.

Кардинал Спирокки сидит в кресле напротив. У него хмурый вид.

Сцена из культового «Криминального чтива» Квентина Тарантино. Самый конец истории про гомосексуалистов-насильников. Бутч Кулидж и Марселлас Уоллес стоят рядом в подвале магазина. На полу корчится Зед с отстреленными яйцами. Бутч спрашивает Уоллеса: «Ну и как мы будем дальше?» Уоллес говорит: мол, сейчас я вызову своих ребят, и они будут развлекаться с Зедом. Нет, говорит Бутч, как мы теперь с тобой будем… «А мы теперь с тобой никак не будем», — отвечает Уоллес.

Здесь такой же вопрос, только немой. Он висит в воздухе, заглядывает в вазы и прячется за колоннами. Только неясно, кто должен его задать — кардинал или Мессия.

«Что теперь?» — это тот самый вопрос. Кардинал не выдерживает.

Джереми смотрит на Спирокки внимательно, чуть прищурившись.

«Ты знаешь, что теперь».

Самое странное, что кардинал действительно знает, но не хочет себе в этом признаваться. Его гораздо больше пугает то, что Джереми тоже всё известно.

«Я имею в виду Россию. Что мы будем делать здесь?»

Сложный вопрос. Любое действие кардинала превращается в фарс. Любое действие Джереми — во взмах огненного меча.

«Хочу попробовать русских девочек, — с усмешкой говорит Джереми. — Неужели ты думаешь, что там, наверху, я изменился настолько, что стал праведником?»

Кардинал вжимается в кресло.

«Потом я всё-таки хочу посетить тут что-нибудь интересное, ага. Но не церковь. Я их ненавижу, эти одинаковые каменные храмы. Я надеюсь, в Москве есть на что посмотреть».

Кардинал кивает.

«У нас ещё целых два дня официального визита. Мне хотелось бы напиться по-русски. Как это показывают в кино, ага».

Спирокки смотрит на Джереми.

«Ты меня слышишь, Спирокки? Или ты спишь, а?»

Кардинал поднимается и тяжело вздыхает. Такое же чувство испытывает отец, когда понимает, что сына уже не перевоспитать.

«Девочек можешь прислать сейчас, давай».

Спирокки открывает рот, но не знает, что сказать своему распутному богу. Он тяжело бредёт к выходу.

Что происходит дальше, понятно. Это нетрудно предсказать. Спирокки присылает девочек, русских девочек. Это Маша, которую зовут совсем иначе, но у неё круглое пухлое лицо, светлые волосы и веснушки, поэтому она может быть только Машей. Это Катя — у неё слишком тяжёлая челюсть и неправильный прикус, но зато она умеет делать то, чего не умеют другие. Это Марина. Она самая юная, ей девятнадцать, но элитная проституция приносит хорошие деньги, а у Марины больной отец, которому нужна дорогостоящая операция.

Элитная шлюха должна уметь всё. Элитная русская шлюха должна уметь всё и ещё кое-что. Это национальная особенность. Поставьте рядом элитную проститутку из любой страны мира и обычную московскую плечевую. Последняя даст фору любой. Фишка в том, что пряником из женщины шлюху не сделаешь. А в Москве — самый суровый кнут из самой жёсткой кожи. Первым же ударом он рассекает плоть до кости.

Теперь эти девочки идут к Джереми Л. Смиту. Отличнейший товар, первый класс — специально для VIP-персон. И ему не противно, хотя он немного опасался, что будет противно. Он опасался своей праведности гораздо больше, чем даже собственной смерти. Потому что в смерти он уверен. Он точно знает, что умрёт, и даже знает где и когда. А вот быть праведником — это не дело для Мессии. Это явный перебор.

* * *

Очередной пункт культурной программы. Нажраться с русским мужиком. Это примерно то же самое, что медведь и сибирский снег, — кинематографическая легенда о России. Об этом твердит засевшая в голове реклама. Вчера пил с русскими интеллигентами — чуть не умер. Сегодня пил с русскими рабочими — лучше бы я умер вчера. Коктейль «Буравчик» из водки, технического спирта и жидкости для мытья окон.

Но Джереми понимает, что такое может случиться с ним только спонтанно. Как и удар молнии в телебашню. Джереми протягивает руку к пульту и включает телевизор. Нетрудно догадаться, о чём твердят все каналы. Везде — его лицо. Везде — он в развевающихся одеждах на вершине мира. Иногда картинка меняется, но новая тоже связана с ним. Вот идёт Патриарх — журналисты пытаются взять у него интервью и суют ему микрофоны под самый нос, но старик отталкивает их, отворачивается, прячет лицо. Представители Церкви не заинтересованы в комментариях.

У них никогда не было собственного Спасителя — у этих православных. Когда Христос прощался с разбойником на кресте, по территории сегодняшней России бегали дикие племена. Государственность зародилась здесь лишь восемьсот лет спустя. Они вынуждены были воспользоваться услугами чужого Спасителя. Теперь они вынуждены прибегнуть к услугам чужого Мессии, и им стыдно за это. Им стыдно, что Джереми Л. Смит за один день сделал больше, чем вся их церковь за последнюю тысячу лет. Они прячут глаза.

Джереми Л. Смит встаёт и выходит из номера. В дверях он сталкивается с охранником, который успевает промычать: «Но…» Джереми игнорирует его. Охранник бормочет что-то в рацию. Джереми спускается вниз. Спирокки, разместившийся в другом номере, уже оповещён. Он несётся на первый этаж, он весь в поту. Джереми подходит к стойке и просит портье вызвать машину.

Когда Спирокки оказывается в холле, Джереми уже нет. Вяло вращаются входные двери. Кардинал выбегает на улицу и видит «Майбах» с открытой дверью. Из темноты салона выглядывает Джереми и пригласительно машет рукой.

Спирокки пыхтит, торопится и вваливается в автомобиль. «Не волнуйся, — говорит Джереми. — Без тебя не начнём». «Куда мы едем?» — спрашивает кардинал. «В недорогой бар недалеко от центра города». Спирокки судорожно глотает воздух и не знает, что ответить.

Кардиналу кажется, что он имеет дело с ребёнком, на плечи которого взвалили взрослую ответственность. С одной стороны, этот ребёнок работает на благо других. Или во вред. Он старается, он борется. Он серьёзен и делает то, что должен. Но с другой — ему хочется игрушек. Хочется машинок и конструктора Lego, диснеевских замков и волшебной сказки. В молодости Спирокки смотрел старый-старый фильм с Томом Хэнксом. В этом фильме ребёнок захотел внезапно стать взрослым — и стал им. Но в конце концов понял, что у него — совершенно другие ценности. Он превратил свой дом в маленький Диснейленд, чтобы оставаться собой. Джереми Л. Смит — такой же. Только у него другой Диснейленд.

Машина останавливается на одной из старых московских улочек. Бар называется «Три колеса». На мигающей неоновой вывеске изображена сломанная телега, подпёртая колодой с одного из углов. Джереми выбирается из машины, кардинал — за ним. Водитель закрывает «Майбах» и на почтительном расстоянии следует за хозяевами. Никакой охраны. Перед вами Мессия — вы можете прямо сейчас совершить покушение на его жизнь. Но Джереми Л. Смит точно знает, что умрёт не здесь и не сейчас.

Они спускаются вниз, под землю. Интерьер уродлив, он выдержан в красных тонах. На лицах людей — блики. Посетители выглядят как вампиры. У стойки сидит мужчина. Он только что вошёл и заказал стопку водки. Джереми садится рядом с ним.

Бармен стоит и смотрит на Джереми. В его глазах читается узнавание. Кардинал Спирокки с ужасом думает о том, что сейчас произойдёт. Но ничего не происходит.

«Здравствуйте. Что вам угодно?» — вежливо спрашивает бармен.

«Напиться!» — весело восклицает Джереми.

Мужчина у стойки внимательно смотрит на соседа. Он тоже узнаёт его.

«Вы не хотите напиться со мной?» — спрашивает у него Джереми Л. Смит.

Спирокки не понимает этого диалога, потому что они говорят по-русски. Для Джереми больше нет языковых барьеров, но для Спирокки они по-прежнему актуальны.

«Вы — Джереми Л. Смит?» — спрашивает мужчина.

«Да», — отвечает Мессия.

Ему подают высокий стакан с желтоватой жидкостью.

«Этим можно великолепно напиться», — говорит бармен.

«Вы не понимаете, друзья мои. Я хочу напиться по-русски».

Мужчина улыбается и поднимает свою стопку. Кто-то из сидящих в баре обходит Джереми, точно какую-то диковинку, и заглядывает ему в лицо.

«Это он!» — кричит он своим соседям по столу.

Спирокки садится за свободный столик и роняет голову на руки.

* * *

Утро для кардинала начинается страшно. Вернее, это не утро. Это уже день. Утром кардинал видит эротические сны. Ему снится Тереза Альда, юная и девственная. Она убегает от него, а он мчится за ней через поле. Ему всего девятнадцать лет, и он ещё не помышляет о духовной карьере. Он догоняет её близ огромного деревянного строения — сеновала. Она забирается в прохладную тьму, он заползает следом. Секс на сене — это катастрофически неудобно. Вы пробовали? И не нужно. Тот, кто снизу, рискует серьёзно травмировать задницу. Можно исколоть ягодицы до крови. Сено лезет под одежду, в глаза, забивается между телами и может повредить половые органы.

Но вам может и повезти: ничего такого не случится. Он хватает Терезу за край юбки, юбка падает, и он начинает стаскивать с неё трусики. Она хохочет. Всё уже готово, он направляется внутрь, но тут у него ничего не получается. Эрекция пропадает, будто её и не было. Тереза ещё не понимает, что произошло. А потом смотрит на его растерянное лицо и смеётся. С тех пор Спирокки боится женщин. Этот эпизод стал одной из причин его ухода в послушание.

Ему это снится. Ему хорошо, но во сне он уже предчувствует неприятности, предчувствует беду. Он ворочается и задевает рукой чьё-то лицо. Во сне это лицо Терезы; ему кажется, что он делает ей больно. Кардинал начинает гладить и целовать это лицо, а потом просыпается и открывает глаза. Лицо перед ним — мужское: он лежит на кровати с каким-то небритым типом. Кардинал вскакивает как ошпаренный, всё плывёт у него перед глазами. Его ведёт, и он снова падает на кровать. У него чудовищно болит голова.

В этот момент Спирокки вспоминает, что произошло вчера, и ему становится страшно. Он переползает через небритого мужика и вляпывается рукой в чью-то блевотину. Мерзость, думает кардинал. Это тлен и мерзость. Он идёт через комнату, пошатываясь. Ванная открыта. Спирокки заползает туда, включает воду и подставляет под струю изгаженные руки. Он старательно трёт их мылом, но не может отбить этот запах.

На кухне светло. У окна спиной к Спирокки стоит Джереми Л. Смит.

«Посмотри в окно, Спирокки».

Внизу, на асфальтовой дорожке, стоят милицейские автомобили и чёрные «Мерседесы» сопровождения. У подъезда дожидается «Майбах».

«Мы не пропадём, не бойся», — он улыбается, этот самодовольный тупица, этот божественный кретин.

Спирокки садится на стул.

«На», — Джереми подаёт ему чашку с какой-то мерзостью. От чашки воняет спиртом. Спирокки пытается оттолкнуть эту отраву.

«Легче будет, точно».

У Джереми не бывает похмелья. Джереми не болеет никогда, потому что он абсолютен. Он велик и всесилен. Он может позволить себе надираться хоть со всеми пьяницами мира. Он протягивает к кардиналу руки, и тяжесть уходит. Спирокки ощущает себя легко. Исчезает даже противный вкус во рту.

«Так лучше?»

Спирокки кивает.

«Русская пьянка ничем не отличается от американской. Только русские пьют водку, а американцы — виски».

Спирокки молчит.

Это странная сцена. Можно сказать, сюрреалистическая. Вы никогда не увидите ничего подобного. Никогда не увидите кардинала в испачканном одеянии, с прилипшими к грязной голове седыми волосами, со слезящимися глазами. На грязной кухоньке, около банки с рассолом.

И вдруг Джереми Л. Смит понимает, что исчерпал свой лимит чудес на единицу времени. Что здесь, в Москве, больше нельзя. Нельзя прыгать с крыш, нельзя исцелять больных. Он и так сделал намного больше, чем следовало. Он разворачивается и направляется к выходу.

«Культурной программы не надо. Обойдусь».

Он молчит до самого конца своего пребывания в этой стране. Он молчит, когда садится в «Майбах». Вслед за ним до машины добирается кардинал и командует: «В отель». Он молчит, когда автомобиль останавливается у отеля. Пока машина едет, в квартире, где не так давно побывали Джереми и Спирокки, происходят события, о которых вы тоже ничего не знаете. Туда заходят два человека в тёмной одежде. У обоих — пистолеты с глушителями. Они методично пускают пулю за пулей в головы лежащих на полу и на кровати. Джереми Л. Смит знает об этой чистке, потому что теперь он знает всё. Нет вещи, которая была бы неизвестна Джереми Л. Смиту. Поэтому, когда раздаётся первый хлопок пистолета, он закрывает глаза. Но самое страшное не в этом. Самое страшное, что, когда Джереми Л. Смит согласился поехать «бухать по-русски» в квартиру к своим новым знакомым, он уже знал, что всё будет именно так. Он уже видел тело тучного Николая на полу в большой комнате, видел труп Игоря с перекошенным лицом, труп Жени с простреленной грудью. Всё это он предвидел. Теперь он едет в машине и скорбит по ним, но ничего не может сделать. Он не может воскресить их, потому что их смерть — ему во благо.

Теперь Джереми Л. Смит получил право идти по трупам. Это право он может использовать в полной мере. Он точно знает все причинно-следственные связи. Он точно знает, к чему приведёт то или иное его действие, но не может стоять на месте. Он не может молчать. Не может смотреть в никуда.

Поэтому он понимает, что теперь у него есть один-единственный путь. Он точно знает, что будет дальше.

Только одно белое пятно смущает Джереми Л. Смита. Это Терренс О'Лири. Джереми никак не может проникнуть в суть этого человека. Он натыкается на чёрную дыру, на пустоту. Он не может ни о чём его спросить: стройные мысли превращаются в месиво, язык заплетается. В конце концов он отбрасывает в сторону мысли об этом. Потому что в тот момент, когда он принял в себя молнию, ему открылась ещё одна вещь. Она осела где-то глубоко внутри него, и только теперь, в машине, по дороге в аэропорт, он сознаёт всю её важность.

Дома его ждёт Уна Ралти, его женщина.

Уна Ралти беременна.

Комментарий Марко Пьяццола, кардинала Всемирной Святой Церкви Джереми Л. Смита, 2 декабря 2… года.

Хочу отдельно обратить внимание на повторения. Многие из них автор приводит намеренно, «вдалбливая» информацию в читателя. Но, например, повторно встречающийся эпизод с ударом автомобиля о столб и размазыванием половины тела пассажира по салону говорит исключительно о бедности фантазии автора и не более того.

Впрочем, не могу не отметить, что события, пересказанные в данной главе, более или менее соответствуют действительности. Многие из них не являются частью официальной хроники и не приведены в учебниках по смитологии. Для меня остаётся загадкой, откуда автор взял информацию об изгнании торговцев из собора Василия Блаженного: мы тщательно вымарали этот некрасивый эпизод (благой, но выглядящий несоответственно образу Мессии) из всех документов. Таким образом, подтверждается личное присутствие автора при вышеуказанных событиях.

Как и во всём предыдущем тексте, в данной главе есть эпизоды, от начала и до конца являющиеся выдумкой. В частности, Джереми Л. Смит никогда не прыгал с Останкинской телебашни. Удар молнии — это одно из чудес Мессии, но прыжка, конечно, не было. Приняв божественное откровение, Джереми Л. Смит спустился вниз на одном из лифтов. Это отражено не только в официальном Житии, но и в архивных записях СМИ того времени.

Не могу не отметить и ещё один момент. В этой главе — я надеюсь, Вы поймёте и простите мне это утверждение — автор неожиданно выглядит убедительным. Логические нестыковки, которых не становится меньше, перестают мешать пониманию и бросаться в глаза. В какой-то мере приходится напрягать внимание для того, чтобы их заметить. Сложно сказать, является ли это следствием привыкания к стилю повествования или постепенным изменением подхода автора.


Содержание:
 0  Сад Иеронима Босха : Тим Скоренко  1  2. MODERN LIFE : Тим Скоренко
 2  3. ЯВИ НАМ ЧУДО : Тим Скоренко  3  4. АФРИКА : Тим Скоренко
 4  5. ALL YOU NEED IS LOVE : Тим Скоренко  5  6. ДРЕССИРОВКА : Тим Скоренко
 6  7. ЭКОНОМИЧЕСКАЯ СМИТОЛОГИЯ : Тим Скоренко  7  вы читаете: 8. КРАСНАЯ ЖАРА : Тим Скоренко
 8  9. СЫН БОЖИЙ : Тим Скоренко  9  10. ГОЛГОФА : Тим Скоренко
 10  11. САД ИЕРОНИМА БОСХА : Тим Скоренко    



 




sitemap