Фантастика : Социальная фантастика : 10. ГОЛГОФА : Тим Скоренко

на главную страницу  Контакты  Разм.статью


страницы книги:
 0  1  2  3  4  5  6  7  8  9  10

вы читаете книгу




10. ГОЛГОФА

Ни одно громкое политическое убийство никогда не раскрывается. Ни одно и никогда. Вы ещё помните, с чего я начал эту историю? С Джона Фицджеральда Кеннеди. Правда состоит в том, что Кеннеди убил Ли Харви Освальд. Истина — не будет открыта никогда. Я не стану повторяться — лучше приведу другие примеры.

Взять хотя бы Роберта Фрэнсиса Кеннеди, брата Джона. До сих пор неизвестно, кто стрелял в него 5 июня 1968 года в буфетной отеля «Амбассадор» в Лос-Анджелесе. Вам сообщили такую правду: сенатора убил палестинец Серхан Серхан. А может, охранник Кеннеди — Кевин Сезар. А может, ещё кто-нибудь. Фишка в том, что Серхан стрелял спереди, а дыра в голове сенатора оказалась сзади, причём от выстрела в упор. История умалчивает о таких вещах. Впрочем, в данном случае причина смерти вполне ясна: сенатор слишком яро боролся за права чёрных. Он хотел, чтобы чёрные и белые были равны. А так не бывает.

А теперь вспомним Сальвадора Альенде, президента Чили с 1970 по 1973 год. Он был убит при нападении на президентский дворец в ходе пиночетовского государственного переворота. Не так ли? Но в те годы в прессе мелькала совсем иная версия: Сальвадор Альенде пустил себе пулю в рот. Он не дождался нападавших в своём бархатном кабинете. Что из этого правда — смерть от шальной пули или самоубийство? Кстати, примерно такие же споры до сих пор ведутся о смерти Гитлера.

Между прочим, я знаю, кто убил Кеннеди. И одного, и другого. И знаю, что на самом деле произошло с Альенде. Но это — не для вас. Вы не должны этого знать.

Есть ещё такая категория, как террористы-смертники. Они делают своё дело, а потом не с кого спрашивать за совершённые ими преступления. Это живые машины-убийцы, запрограммированные бомбы. От них остаются только разбрызганные зубы и ошмётки одежды, и опознать их не может никто. В 2007 году в результате подобного теракта погибла Беназир Бхутто. Она была первой женщиной-премьером в мусульманской стране. И смерть её останется загадкой.

Даже обстоятельства вполне закономерных политических казней порой остаются весьма туманными. 28 апреля 1945 года были расстреляны Бенито Муссолини и его любовница Кларетта Петаччи. По слухам, ночь перед расстрелом была единственной, которую они провели вместе. Их убили в местечке Мезере, недалеко от озера Комо. Но дата и даже сам факт расстрела — это всего лишь предположения. Возможно, их вывели в холодное туманное утро, приставили к головам пистолеты и нажали на спусковые крючки. А может быть, даже не стали будить — просто накрыли подушками и убили во сне. Кто стрелял или душил — неизвестно. Безымянные партизаны. Очередная загадка.

Вы ничего не знаете о тех, кому нужны подобные убийства. Даже если я попытаюсь доходчиво объяснить вам, кто убил Беназир Бхутто, вы всё равно не поймёте. Вы никогда не слышали этих имён — и никогда не услышите. Все эти громкие вопли — «Хезболла!», «Джихад!» — не имеют ничего общего с теми, кто на самом деле заказывает такие преступления. Организации, берущие на себя ответственность, тут ни при чём. Им заплачено. Люди, которые садятся в тюрьмы и поджариваются на электрических стульях, тоже не имеют никакого реального отношения к этим событиям.

Но в нашем случае я уже рассказал вам обо всех действующих лицах спектакля под названием «Жизнь Джереми Л. Смита». Я показал вам их настоящие лица, сорвал все маски. С кардинала Спирокки, с Папы Карло Баньелли, с кардинала Мольери, только-только появившегося на сцене, с кардинала Марко Мендозы. Я сорвал эти маски, чтобы вы смогли оценить всю полноту картины, всё её величие.

Дело в том, что если убить пророка тихо, он не станет легендой. Если он просто исчезнет, его забудут. Пророк должен погибнуть на глазах у тысяч людей. Он должен быть распят, сожжён, расстрелян. Только тогда он станет героем.

В 64 году нашей эры, во времена нероновских гонений на христианство, апостол Пётр был публично распят на перевёрнутом кресте. Он был ещё жив, когда этот крест подожгли, — и принял мученическую смерть. Это правда, именно так всё и было. Более того, Пётр успел проклясть Нерона. Он возопил так, что первые ряды зрителей — дело происходило в амфитеатре — расслышали его предсмертный крик. Это способствовало тому, что Пётр стал легендой. Умри он в своей постели, всё могло бы сложиться иначе.

В том же 64 году был обезглавлен другой апостол — Павел. Его казнь не была публичной, но слух о ней прокатился по всей Иудее, что стало благодатной почвой для зарождения ещё одной легенды.

Это правило распространяется не только на религиозных деятелей. Оно актуально для любого публичного человека. 9 октября 1967 года профессиональный борец за справедливость Эрнесто Гевара де ла Серна по прозвищу Че был расстрелян из автоматической винтовки М-2 унтер-офицером Марио Тераном в селении Ла-Игэра. Перед смертью он сказал: «Прикажите солдатам целиться хорошо». Он и в самом деле произнёс эти слова — это не фейк, не выдумка. Его расстрел был осуществлён втихую, по соглашению с Вашингтоном, потому что суд над известным революционером мог вызвать народные волнения. Но такой расстрел породил легенду. Фотография, сделанная кубинцем Альберто Корда 5 марта 1960 года, стала символом и предметом культа. Если бы Гевара умер своей смертью в глубокой старости, легенды не получилось бы.

Джереми Л. Смит — уже легенда. Но публичная мученическая смерть усилит ощущение легендарности до предела. Поэтому Джереми Л. Смит должен умереть красиво. Перед сотнями телекамер. На глазах у миллионов зрителей.

* * *

Теперь придётся немного отвлечься.

В музее Прадо в Мадриде хранится несколько работ великого голландского художника Иеронима ван Акена Босха. Его нельзя назвать живописцем, потому что его гротескные, чудовищные картины не имеют ничего общего с реальностью. Там хранятся триптих «Поклонение волхвов», картины «Искушение святого Антония», «Голова алебардщика», «Извлечение камня глупости», «Семь смертных грехов» и одно из его самых гениальных творений — триптих «Сад земных наслаждений». Другие работы Босха, разбросанные по разным музеям мира, не менее прекрасны и кошмарны одновременно, особенно алтарные триптихи «Страшный суд», «Воз сена», «Распятая мученица» и прочие в этом роде.

Триптих «Сад земных наслаждений» был создан в 1500–1510 годах для одной из многочисленных католических сект. Босху хорошо заплатили, но поместить результат его работы в церкви никто не решился. Он дошёл до нас в отличном состоянии.

Это страшная картина. Правда, в левой части триптиха всё ещё не так плохо. Это рай. Точнее, последние три дня сотворения мира. В центре створки — искушение Адама Евой. И Бог в облике Христа — молодой, прекрасный.

Джереми Л. Смит идёт по музею Прадо довольно быстро. Его не слишком-то интересуют картины. Живопись никогда не привлекала его. Но вдруг он останавливается. Он смотрит на левую створку «Сада земных наслаждений», разглядывает лицо Христа, прекрасную златовласую Еву, удивительных тварей земных, пьющего воду носорога и раздираемых лягушками птиц. Потом Джереми переводит взгляд на центральную часть триптиха.

Это собственно сад. Обнажённые мужчины и женщины предаются жутким, гротескным удовольствиям. Они совокупляются с рыбами, птицами и русалками. Они совокупляются, стоя на головах и сидя на лошадях, обвивают друг друга странными отростками и псевдоподиями, сливаются в единое целое, предаваясь всевозможным человеческим страстям. Беспечное веселье мира, растлённого любострастием, предстаёт здесь во всей красе.

Но потом настаёт черёд правой створки. Это ад. Так называемый «музыкальный ад». Человек, целующийся со свиньёй. Люди, распятые в метрономах, распластанные на арфах, расчленённые, пробитые ножами и иглами. Это один из вариантов босховского ада, подобный триптиху «Страшный суд» — и не менее страшный.

Но суть не в этом. Джереми смотрит не на жуткие мучения и не на отвратительные наслаждения. Это вторично. Он разглядывает лица людей. Он вспоминает виденную когда-то картину, изображавшую слепцов. Это был не Босх, а Пигер Брейгель-старший. Омерзительные рожи слепых, их грязная одежда, их мерзкие позы. Босх — это квинтэссенция ужаса. Джереми смотрит на сад наслаждений и понимает что-то важное. Но об этом я расскажу вам позже.

Церковь заказывала Босху картины и росписи. Но чаще всего она отказывалась забирать его работы. Слишком уж вызывающими они были, слишком отвратительными. Теперь мы смотрим на его картины и видим в них шедевры. В конце XV века в них видели безумие.

Джереми Л. Смит не может забыть Иеронима ван Акена. «Есть ли его работы в Риме?» — спрашивает он. Но в Риме нет его работ. Картины Босха можно увидеть в Мадриде, Венеции, Париже, Вашингтоне, Берлине, Лондоне, Роттердаме, Ренте, Брюсселе, Франкфурте, Вене, Филадельфии. Но в Риме — нет. Потому что Рим недостоин Босха.

Джереми знает, что стоит ему сказать лишь слово — и все картины Босха тут же перевезут к нему в апартаменты и разместят на стенах. Он знает, что может позволить себе тушить о них сигареты, и никто ему ничего не скажет. Ни слова. Но Джереми не поступит так, потому что Босх смотрит на него сверху — этот странный уродливый человек из маленького голландского городка Хертогенбоса.

Джереми бросает последний взгляд на «Сад земных наслаждений» и идёт дальше. Босх. Иероним ван Акен Босх смотрит на Джереми Л. Смита.

* * *

В день возвращения Джереми Л. Смита из России кардинал Спирокки первым делом идёт к Карло Баньелли. Он распахивает двери его апартаментов, отталкивает прислужника и застаёт Папу одевающимся после ванны. Слуга, накидывающий на Папу халат, смотрит удивлённо. «Пошёл вон», — говорит кардинал. Слуга тут же исчезает. Спирокки смотрит на неуклюжие движения Баньелли. Тот завязывает пояс халата и вопросительно смотрит на своего гостя.

«Время пришло», — говорит Спирокки. И Бенедикт XX сразу всё понимает. Он проходит мимо кардинала в комнату и садится на обитый бархатом диван.

«Когда?»

Сложно воплощать в жизнь подобные замыслы, когда все против тебя. Но организовать такое дело «изнутри» — легко. В любой день, в любой момент, при каких угодно обстоятельствах. Примерно так же, как с Джоном Фицджеральдом Кеннеди или Индирой Ганди. В нужный момент охрана не смотрит на своего подопечного, своевременно поднимается бронированное стекло, вовремя глохнет машина. Все действия скоординированы и отлажены. Всё отрепетировано.

«Уна беременна, — сообщает Спирокки. — Нужно подождать, когда об этом будет знать не только Джереми, но и ультразвуковой аппарат. Когда мы будем уверены, что ребёнок развивается нормально, мы поставим точку».

«Беременна… — протягивает Папа. — Ты уверен, что это хорошо?»

«Это прекрасно. У нас будет новый Джереми. Только воспитаем его мы».

Баньелли понимает, что Спирокки прав. Но что-то внутри него мешает ему немедленно согласиться с этим планом. Что-то шевелится в нём. Совесть, которую необходимо придушить.

Баньелли встаёт и направляется к буфету.

«Ты не чувствуешь себя Иудой, Лючио?» — спрашивает он.

Бенедикт XX боится войти в историю под прозвищем Предатель. Или Проклятый. Или каким-нибудь в этом роде.

«Мы — Иуды, Карло». Спирокки озвучивает то, что вертится у Папы на языке. «Мы должны были стать Иудами. Это было понятно ещё с того момента, как Джереми поднял тебя из гроба».

«Он поднял меня из гроба, а я должен предать его? Вот что меня пугает».

«Ты понимаешь, что другого пути нет. Или Джереми, или Церковь. Он разрушает систему, создававшуюся веками».

Баньелли держит в руке бокал с красным вином. Второй он подаёт кардиналу. Тот возвращается на диван и устремляет свой взгляд в пустоту.

«Карло, что ты видел там?»

Это вопрос, которого Баньелли ждал все эти годы. Что он там видел. Его спрашивали об этом, но не те люди, которым он готов был ответить. Он поворачивается к Спирокки и прикрывает глаза. Один из немногих, кто побывал за гранью и вернулся. Точно знающий, что находится за этой гранью.

«Ты хочешь это узнать?»

Он смотрит на Спирокки в упор, глаза в глаза, и кардинал отводит взгляд. Он не знает, хочет ли. Это слишком сложный вопрос. Неправильный вопрос. Но Спирокки сильнее собственного страха. Страха перед ответом, который он ожидает услышать.

«Да, — отвечает он. — Я хочу это знать».

Точка невозврата пройдена.

«Там нет ничего».

Спирокки смотрит на Баньелли. В его глазах вопрос.

«Там нет ничего, Лючио. Никакого белого коридора. Никаких родных и близких, встречающих тебя в раю. Никакого рая. Никакого ада. Там пусто и темно. Это беспамятство, вечный сон, Лючио. Мы верим в пустоту».

Спирокки встаёт и проходится по комнате. Потом оборачивается.

«Нет. Мы верим не в пустоту».

Я не смогу рассказать вам, что чувствует кардинал. Не смогу передать это его словами. Поэтому попробую объяснить так, как умею. Так, чтобы вы поняли.

Церковь — это здание. Очень красивое, чаще всего. Нотр-Дам де Пари — это шедевр. Кёльнский собор — это шедевр. Храм Христа Спасителя в Москве — это шедевр. Казанский собор — тоже шедевр. Массивные, давящие стены, гигантские колонны, великолепные росписи и скульптуры. Витиеватые химеры, красные кирпичи, разноцветные купола. Храм Василия Блаженного шедеврален. Если бы не Церковь, не было бы архитектуры. Великолепные идеи гениальных зодчих прошлого никогда бы не реализовались.

Выше прочих — Саграда Фамилия. Это не просто шедевр. Идею этого храма Гауди подсказал сам Бог, потому что человек не способен измыслить такое. Человек не может продумать каждый камень, каждый кирпич — витиевато изукрашенный, наполненный демонами и химерами, языческими символами, переплетающимися с христианской мифологией. Творение Гауди, этого безумца, не должно было быть закончено. У него ведь не было чертежей. У него были только эскизы — великолепные, гениальные. В 1926 году оборванный старик попал под первый барселонский трамвай. Краны остались стоять над Саградой. Через много лет после этого собор решили достроить. Чёрт возьми, что они наделали? Этот уродливый, систематически правильный модерн и рядом не стоит с неоготическим великолепием Гауди. Бог умер в этой новостройке. Только четыре солнечных креста на вершинах Саграды по-прежнему кланяются солнцу.

Любая церковь внушает уважение. В ней ощущается какое-то величие. Мощь, сила. Люди кланяются ей — искусственно, неискренне. Крестятся, плачутся писаным образам, что-то шепчут про себя. Это напоминает языческий культ.

Отец с ребёнком идут по улице мимо церкви. Отец поворачивается к этой белой громадине и кланяется, целует нательный крестик, трижды крестится. И сына прижимает рукой к земле. Это культ, какое-то болезненное отношение. А ведь Богу достаточно самой твоей веры. Ему известно, что ты веришь в него. Он знает об этом: ты же сам всем доказываешь, что он всеведущ. Он чувствует это, даже когда ты просто идёшь по улице. Когда просто смотришь кино. Когда ешь свои чипсы. Когда занимаешься сексом. Ты дитя его — зачем ему унижать тебя, ставить на колени, складывать твои ладони? Будь собой.

На самом деле Бог есть везде. Для того чтобы он услышал тебя, не нужно идти в церковь. Не нужно биться лбом об пол, креститься и кланяться иконам, становиться на колени и шептать мантры-молитвы. Бог слышит тебя всегда. Когда ты идёшь по улице и просто думаешь про себя. Когда лежишь в постели и думаешь. Когда сидишь в сортире и напеваешь популярный хит. Он слышит тебя. В любом случае, потому что он — внутри тебя, внутри кровати, в стенах, деревьях, листьях, заборах и даже в том дерьме, которое ты спускаешь в унитаз. Он — везде. По-всю-ду.

Он услышит тебя всегда. И, может быть, поможет. Молитва — это просто мысль о том, что тебе что-то нужно. По-настоящему нужно что-то, без чего ты не сможешь.

Конечно, нет никаких ангелов, никакого ада с котлами и рая с кущами и арфами. Это всё суеверные выдумки тёмного Средневековья. Загробная жизнь не имеет ничего общего с облаками и геенной огненной.

Хочешь молиться — молись. Хочешь воровать — воруй. Не суть важно в данном случае. Церковь создала сложную систему символов, основанных не на вере, а на страхе. Чучмек молится своему крокодилу, потому что хочет, чтобы тот сделал его толстым и богатым, а его жену и детей — сильными и красивыми. А христианин бьётся лбом об пол, чтобы его не карали. Чтобы его не варили в котле. Ницше, старая шельма, писал правильно: бог-паук, Иегова Кана, жестокий бог.

Нет ничего предосудительного в том, чтобы попросить у Бога миллион баксов или славную оргию с девочками. Исполнять или нет — это уже его дело, он сам решит, насколько ты достоин того или иного. И для этого нет смысла идти в церковь, креститься, бить челом и ставить свечи. Он и так всё слышит. Великолепно слышит — неужели вы принимаете его за глухого?

Нет смысла искать в Библии ответы на все вопросы. Их там нет. Там только сказки. Ответы — у тебя в голове и у тебя в кармане. Ответы — написаны на витринах. И в Библии, и на неоновой вывеске ты с равной долей вероятности можешь найти как правильный, так и неправильный ответ.

Ему не нужны жертвоприношения. Не нужны храмы и иже с ними. Он есть, пока вы в него верите. У себя ли в постели или в ливийской пустыне — неважно. Храм — это просто способ донести до тупого обывателя: эй, иди сюда, тут интересно. Вера, ага. И так испокон веков. Храм — это неоновая вывеска Бога, его рекламный ролик, созданный умелыми продюсерами.

Именно об этом и думает Спирокки. После смерти ты найдёшь то, что ожидаешь найти. Неверующий обрящет пустоту. Верующий — то, во что он верит.

«Мы верим в Бога, Карло», — говорит Спирокки.

Кардинал не кривит душой. Он может быть каким угодно подлецом и негодяем, может убивать чужими руками и наживаться на крови, но он верит в Бога. Он почти потерял эту веру незадолго до появления Джереми Л. Смита. Он уже ни во что не верил. Не верил даже тогда, когда Бенедикт XX поднялся со своего последнего ложа. Но манна небесная стала для Спирокки прорывом. Он снова уверовал. При этом в нём росла ненависть к Джереми. Он ревновал. Ревновал Бога к Джереми Л. Смиту. Кардинал Спирокки не мог понять, почему Господь среди всех людей избрал такого недостойного, такого низкого и слепого. Он, кардинал, всю свою жизнь посвятил служению Богу, а Джереми только и знал, что богохульствовать, но именно Джереми стал новым Мессией. Ревность вкупе с верой позволили кардиналу принять решение.

«Мы получаем то, во что верим. Ты потерял свою веру, Карло, и потому за гранью не нашёл ничего».

Баньелли поднимает на кардинала усталый взгляд.

«Может быть».

Спирокки только что получил ответ на главный вопрос, но не поверил в него. Он знал его заранее — и был готов не поверить. Если бы Баньелли сказал, что на том свете его встречали трубящие ангелы и апостол Пётр, у Спирокки не нашлось бы возражений.

«Мы верим в Бога, Карло!!! — Он кричит это в лицо Папе, орёт, слюна изо рта кардинала брызжет на лицо Бенедикта XX. — Понимаешь? Я — верю! Я верю в Бога!»

Он устало падает на диван.

«На проповеди?» — тихо спрашивает Баньелли.

«Да. С балкона напротив. Думаю, один из снайперов».

«Что со снайпером?»

«Будет уверен, что озолотится. Не доживёт до вечера».

Они говорят об этом так, словно обсуждают последние известия. Как говорили бы о футболе, чемпионате Италии, матче «Рома — Милан». Будничный диалог.

«Он не догадается? Джереми?»

Некоторое время Спирокки молчит, потом внимательно смотрит на Папу.

«Он знает, Карло. Он уже всё знает. Он знает день и час собственной смерти. Я прочёл это в его глазах. Но он не будет мешать. Он знает, что так должно быть. Что это его Голгофа».

Папа хмурится и кивает.

«Поэтому мы должны сделать всё правильно. Чтобы он остался легендой», — добавляет кардинал.

«Правильно…» — протягивает Карло Баньелли.

Он пытается воскресить в памяти хоть что-нибудь из увиденного за гранью, но помнит лишь пустоту.

* * *

У Джереми есть ещё целый список чудес, которые нужно осуществить. Он вспоминает Библию, которую вдалбливал в него Спирокки, и понимает, что Иисус делал всё легко, не задумываясь: его направляла Божья Рука. Джереми Л. Смиту каждое действие даётся с боем, каждое его действие — это подвиг.

Конечно, списка как такового не существует. Просто Джереми совершает чудеса, пока у него ещё есть время. Канонические чудеса в точном соответствии с Библией.

Конечно, это прогулки по воде. Иисус прошёл по воде в бурю, чтобы спасти своих братьев и друзей — рыбаков во главе с Петром. «И, встав, Он запретил ветру и сказал морю: умолкни, перестань. И ветер утих, и сделалась великая тишина». Это о буре. Но прогулки по воде — это из той же серии. Они есть в каждом Евангелии.

Врачи рекомендовали Уне морской воздух. Она бывала на море и раньше — уже будучи приближённой к Джереми Л. Смиту, но никогда не воспринимала его как место отдыха. Джереми говорит: «Летим». К этому времени он уже не нуждается ни в самолёте, ни в корабле. Джереми стоит лишь захотеть — и он тут же окажется в любой точке земного шара. Но он не пользуется этой возможностью, потому что это дьявольское искушение, подобно прыжку с телебашни.

Они едут на берег Средиземного моря, но не итальянский, а французский. Это Баркарез, крошечный городок на юге Франции. Он плоский и одноцветный. На берегу моря стоят маленькие бунгало, разделённые заборчиками. В каждом дворике — столик, стулья, зонтик и гриль. Джереми Л. Смит и Уна Ралти скрываются в одном из этих бунгало. У Уны уже заметный животик. Они похожи на простую семейную пару. Только под каждым кустом скрывается по наблюдателю. Джереми сам выбрал это место.

Его никто не узнаёт. Он сидит на пляже в тёмных очках, Уна — рядом. Она хватает его за руку и тянет к морю. Он бежит за ней, они плескаются солёной водой и смеются. На пляже — восемнадцать наблюдателей и охранников. Терренс О'Лири тоже здесь. Но Джереми не знает о его присутствии. Это единственное, чего он не знает.

Потом они с Уной идут вдоль пляжа в поисках какой-нибудь тихой лагуны или бухты. Народу в это время немного, пляж практически пуст. Вокруг много каменистых скал. Меж двух обломков чёрного камня — узкий проход, из которого вытекает ручей. Они идут прямо по ручью, держась за руки. Агент в плавках остаётся у прохода.

Это и есть лагуна. Тут никого нет. Она ограждена скалами — такое озерцо десять на десять метров. Оно довольно глубокое — дно уходит из-под ног, не успевает Уна сделать и двух шагов. Джереми подхватывает её за руку и помогает добраться до песочного островка, на который падают солнечные лучи. Это идеальное место для уединения. Они лежат вот так, рука об руку, Уна смотрит в небо, а Джереми — на Уну. В этот момент она поворачивает голову и спрашивает:

«Как мы его назовём?»

Она не хочет выбирать имя сама.

«Николас», — без тени сомнения отвечает Джереми. Он не думал над этим ни секунды. Просто он смотрит в будущее и знает, что его сын должен носить такое имя.

«Хорошее имя».

Они по-прежнему лежат рядом. Уна кладёт свою руку на живот Джереми, покрытый рыжеватым пушком. «Я люблю тебя, мой хороший», — говорит она. Он молчит, но по его улыбке всё понятно и так.

Она снова поворачивает лицо к небу и спрашивает:

«А ты можешь ходить по воде?»

Иисус сделал это, чтобы спасти своих учеников. Он протянул руку к Петру, и тот пошёл к нему по воде. Вера позволяла Иисусу ходить по водной глади. Вера позволила сделать это и Петру. Но Пётр усомнился — и стал тонуть.

Джереми поднимается и ставит ногу на водную гладь. Потом вторую. И вот картина: он идёт через крошечное озерцо, и ступни его едва касаются воды. Уна смотрит на него без удивления. Она понимает, кто перед ней. Понимает, чьей любви она удостоилась.

Джереми не скажет Уне, что она переживёт его всего на несколько месяцев. Собственно, он не расскажет ей и о своей смерти. Джереми хочет, чтобы Уне было хорошо, чтобы она не думала о будущих бедах, а лишь о счастливом настоящем. Он идёт по воде — бессмысленно, для демонстрации, из хвастовства. Из-за камней за ним наблюдает охранник. Когда Джереми делает первый шаг, этот человек прикрывает глаза и садится на песок. Он не верит тому, что видит.

Джереми разворачивается, и от его пяток по воде расходятся круги. Он широко улыбается Уне и протягивает к ней руку: «Иди ко мне». Уна поднимается и делает первый шаг. Воду она не чувствует. Её ноги парят в миллиметре над поверхностью озера. Джереми улыбается и смотрит на неё. Уна делает первый шаг, затем второй, и неожиданно обретает уверенность в себе. Она двигается легко, как водомерка, и её рука встречает руку Мессии. Он целует её в губы, и они возвращаются на берег рука об руку. Она смеётся, и он тоже, и им, по сути, никогда не было так хорошо, как сейчас.

Развлекательные прогулки по воде, новый аттракцион для избранных. Агент немедленно передаёт информацию в Ватикан. Спирокки думает о том, что можно было бы сделать очень хорошее шоу: Джереми Л. Смит идёт прямо по воде и спасает от гибели какой-нибудь рыболовецкий траулер или сейнер. Собственно, Спирокки уже видел это представление — в бассейне, перед поездкой в Африку. Но тогда кардиналу было не до развлечений. Перед ним стояли первоочередные задачи.

Впрочем, никакого шоу не будет и теперь.

Есть и другие чудеса. Например, хлеба и рыбы. Война — это одно, а голод — совсем другое, хотя они и связаны неразрывно. «Тогда велел народу возлечь на землю; и, взяв семь хлебов и воздав благодарение, преломил и дал ученикам Своим, чтобы они раздали; и они раздали народу». Евангелие от Марка, 8:6.

Это происходит в Афганистане. Там снова начинается война, снова исламские фанатики и ненавистники Джереми Л. Смита жгут деревни и поля. Снова начинается голод. Грязные дети на полуразрушенных улицах вымерших городов. Бомбы, падающие днём и ночью. Бородатые люди с автоматами в руках. Женщины в грязных одеждах. Это арабский мир. Он никогда не менялся и никогда не изменится, во что бы они ни верили.

Вы не могли не видеть эту телетрансляцию. Джереми стоит на возвышении, вокруг него — толпы народа, несколько тысяч человек, женщины и дети. И все они голодны, все они оборваны и лишены крова. Спирокки в этот момент торжествует. Каждое чудо, совершаемое Джереми Л. Смитом по библейскому образцу на глазах у миллионов, работает на него, кардинала. Работает на Рим, на Ватикан.

Джереми опускает руку в контейнер с едой. Он всего один — там хлеб, сухая колбаса, галеты и армейские пайки в индивидуальных упаковках. Тысячи людей выстроились в очередь, а Джереми всё достаёт и достаёт еду из бездонного источника. И люди уходят, унося её в руках, мешках и подолах. У Джереми устают руки, и он подаёт условленный знак. Подходит другой человек, афганец, и продолжает дело Джереми Л. Смита: армейские пайки, колбаса, хлеб. Телекамера заглядывает в контейнер: он почти пуст, видно дно, осталось всего несколько порций. Но вот проходит ещё десяток человек, и ещё десяток, а еда всё не заканчивается.

Это стандартное библейское чудо, обыденный шаблон.

И, конечно же, исцеления. Джереми, накладывая руки, прекращает кровотечения, рассасывает катаракты, уничтожает лишаи, излечивает сифилис и СПИД. Это рабочая поездка — Джереми пашет, как заводная машина. Как заводной апельсин.

Чудо следует за чудом. Джереми Л. Смит совмещает в себе возможности Иисуса и всех ветхозаветных старцев — всех до единого. Джереми всемогущ.

* * *

Живот Уны увеличивается. Она уже не может выходить к народу, как прежде. Чтобы избежать пересудов, о беременности нужно заявить официально. Спичрайтеры строчат тексты. Объявление для простого народа: легенда о непорочном зачатии, часть вторая. Но, конечно, ребёнок — сын Мессии. Не Бога, а самого Джереми Л. Смита. Джереми вызывает Спирокки к себе и сообщает: «Моего сына будут звать Николас. Я объявлю об этом сам. Завтра, во время проповеди». Спирокки знает, что возражать бессмысленно. Никто не может противиться воле Мессии.

Теперь Спирокки боится оставаться с Джереми наедине. В глазах Мессии он читает знание. Нет ни малейшего сомнения в том, что Джереми Л. Смит в курсе всего происходящего за его спиной. Но раз Джереми молчит, значит, он негласно позволяет Спирокки готовить покушение. Впрочем, подготовка не требует существенных усилий. Нужно только определить место и время. Место — балкон. Время — проповедь. Снайпер — в окне напротив. Вот и всё.

О грядущем появлении сына Джереми Л. Смит и в самом деле объявляет на следующий день. Продажи товаров, связанных с его именем, возрастают в несколько раз. Биржевые рейтинги скачут, как сумасшедшие. Коэффициент Доу-Джонса снижается. Вы помните эту трансляцию — нет смысла описывать её подробно. Всё начинается как обычно. Джереми в белых одеждах появляется на балконе и благословляет толпу. Как всегда, имеется ложа для VIP-персон. Они ждут повторения манны небесной, но Джереми уже не играет в такие игрушки.

«Я хочу сказать вам несколько слов! — говорит он после благословения. — Вы не будете одиноки, потому что Уна, моя верная спутница и ученица, носит под сердцем дитя!»

Толпа взрывается криками. Она делится на две части. Тех, кто радуется, и тех, кто ненавидит Джереми за то, что он разрушил миф о собственной девственности. Учебники по смитологии ещё не обзавелись новыми параграфами о непорочном зачатии. Спирокки качает головой. Джереми снова рушит его планы — всё придётся исправлять.

Уна появляется на балконе почти сразу после слов Джереми. Её живот заметно округлился. Она становится в профиль, чтобы телекамеры зафиксировали её беременность. Джереми молчит, пережидая рёв толпы. Сейчас Уна прекраснее, чем когда-либо. Беременность не искажает её черт, не портит кожу. Уна — это воплощение материнства.

Все фирмы, мало-мальски связанные с Ватиканом, тут же начинают штамповать новые виды продукции. Появляются памперсы от Джереми Л. Смита. На рекламе изображён Мессия с младенцем на руках. Эта фотография была сделана во время одного из сеансов исцелений. Погремушки в виде фигурок Джереми и Уны, коляски с рисунками по мотивам смитологии, детское питание «Божье дитя» и прочая ерунда. Это бизнес, дружок.

* * *

История будет говорить о Джереми Л. Смите разное. Никакие учебники по смитологии не смогут сдержать армию ненавистников, которая появилась уже при нём и набрала силу после его смерти. Их не так уж много по сравнению с верующими в Джереми Л. Смита, но вполне достаточно, чтобы иногда собирать стихийные митинги, писать на стенах гадости и распространять антисмитовские листовки. Среди подобных крикунов всегда есть лидеры. Это грамотные и образованные люди, которые рассчитывают нажиться на хулении святого. Точнее, не рассчитывают, а наживаются.

В основном подобные люди вдохновляются таким явлением, как говноистория. Простите меня за этот термин, но иначе нельзя. Так оно и есть — говноистория. Не правда и не истина, а что-то отдельное — мерзкое и неприятное.

Говноисторики копаются в таких вещах, в которые лезть не следует. Они находят сифилис у Наполеона Бонапарта, Христофора Колумба, Максимильяна Робеспьера и других великих людей. Они обнаруживают, что Елизавета I, королева-девственница, спала с кем ни попадя. Они кричат, что Чайковский был гомосексуалистом, а Ницше — сумасшедшим идиотом. Они утверждают, что Жанна д'Арк никогда не существовала, потому что ни один король не принял бы какую-то крестьянку. Они упиваются тем фактом, что Пушкин матерился в своих письмах и замахивался половым органом на каждую проходящую мимо служанку. Они выкапывают, что Артур Конан Дойль баловался кокаином.

На самом деле они просто завидуют людям, которые поднимали из пепла государства, открывали новые земли, создавали великую музыку и литературу и словом разрушали города. Единственное своё сходство с этими людьми говноисторики находят в том, что те тоже болели сифилисом.

Целая толпа могилокопателей — так называемых «антистратфордианцев» — образовалась вокруг Уильяма Шекспира. Они готовы приписать авторство шекспировских пьес кому угодно — от Бэкона до Елизаветы I, лишь бы обгадить великого английского драматурга. На самом деле, все эти пьесы и стихи написал Уильям Шекспир из Стратфорда-на-Эйвене — все эти сорок с лишним пьес и сто пятьдесят четыре сонета. А если что-то и не сходится, то какая, к чёрту, разница? Если история выдумала персонажа по имени У. Ш, значит, так ей было угодно. Вот и всё.

Ещё один известный пример — это великий русский писатель Михаил Александрович Шолохов. Какие-то недорезанные уродцы стали копать и обнаружили, что слишком уж молодым был Шолохов, когда написал свой «Тихий Дон». Слишком уж хорошо он знал события того времени, когда сам был ещё неразумным ребёнком. Слишком слабыми были «Донские рассказы», предшествовавшие «Тихому Дону». И началась эпопея. Убогие, похабные статейки о том, что Шолохов — это всего лишь раскрученное имя, что в действительности на него пахала целая кодла литературных негров и так далее. На самом деле всё просто: великий русский писатель М. А. Шолохов написал великий роман «Тихий Дон». В 1965 году он совершенно справедливо получил за него Нобелевскую премию. И всё. Никакие другие факты не заслуживают ни малейшего внимания. Какая разница, что там было на самом деле.

Под такой же пресс попадёт и Джереми Л. Смит. Точно так же доморощенные фанаты истории будут копаться в его грязном белье и находить то, чего не было. Точнее, то, что было, но чего не следует знать о Мессии. Именно поэтому я выложил вам всё. Я написал обо всём, и всё это правда, истина — от первого до последнего слова. Так и было, так и есть. Теперь ни один говноисторик не сможет придумать ничего нового. Всё плохое, что было в жизни Джереми Л. Смита, я вам уже изложил. Он был развратником — пожалуйста. Был сволочью — пожалуйста. Необразованным имбецилом — милости прошу. Любая мерзость на ваш выбор. Из первых уст.

Загвоздка лишь в том, что вы всё равно не поверите ни мне, ни доморощенным говноисторикам. Вы в любом случае будете верить учебникам по смитологии. Потому что их вдалбливают в вас с самого раннего детства. Вы ещё не можете ходить, но уже знаете о Джереми Л. Смите всё. Ещё с трудом выговариваете «мама», но уже знаете слово «Смит». Вы будете верить тому, чему вас научат. Но если вам всё же придётся обратиться к альтернативной истории — то лучше уж прочтите эту книгу, чем «факты», выдуманные лжебиографами.

* * *

С этого момента в нашей истории появляются ещё два персонажа.

О первом вы ничего не знаете. Он никогда не упоминался ни в одном учебнике. Никогда не появлялся на публике. Его имя — пустой звук. Он давно уже мёртв, кстати. Но о смерти — позже.

Его зовут Дим Харкли, он британец. Это высокий и полный, но крепкий мужчина, у него длинные светлые волосы, собранные в хвост, а виски начисто выбриты. Он увлекается историческим моделированием и кулинарией, его жену зовут Ирен, и у него есть белый сиамский кот по имени Маркс. Мистер Харкли умеет виртуозно обращаться с оружием. Он с завязанными глазами собирает снайперскую винтовку за считанные секунды. Он без промаха стреляет из пистолета и автомата. Он так ловко владеет ножом, что может дать фору любому морскому пехотинцу. Мистер Харкли служил на границе, а теперь состоит в личной охране Джереми Л. Смита. Не в полку разряженных парадных швейцарцев, а в незаметной службе. Когда Джереми Л. Смит произносит речь, мистер Харкли всегда находится поблизости — на крыше одного из соседних зданий. Помимо него в охране Джереми Л. Смита задействованы ещё двадцать снайперов. Но Харкли знает, что он особенный. Что кроме него никто не справится с охраной Мессии. Обычно он занимает позицию точно напротив Джереми. Оптический прицел его винтовки смотрит Мессии прямо в лоб.

Каждое утро мистер Харкли идёт на службу. Он просыпается в съёмной квартире неподалёку от центра Рима, тихо встаёт, чтобы не разбудить жену, и направляется в ванную. Он тщательно бреется и умывается. Душ он обычно принимает по вечерам, раз в два дня. Затем он облачается в неброскую форму охранной фирмы и выходит из дому. Ирен не просыпается. Маркс провожает мистера Харкли до дверей. Последний садится в свой «Фиат» и направляется в сторону Ватикана. У мистера Харкли есть специальный пропуск, позволяющий въезжать на его территорию на автомобиле.

Далее возможны два варианта развития событий. Если у Джереми Л. Смита не запланировано «выходов в свет», мистер Харкли просто дежурит в комнате охраны. У него нет конкретной работы. Он болтает с коллегами, смотрит телевизор. Но он всегда готов по первому же сигналу покинуть комнату охраны и броситься спасать своего подопечного.

Второй вариант подразумевает, что Джереми Л. Смит будет произносить проповедь или речь. В такие дни мистер Харкли вместе с другими снайперами посещает оружейную и берёт именную винтовку. Далее он проходит инструктаж и заранее, за два с лишним часа до выхода Джереми, занимает свою позицию. Чаще всего она находится напротив Мессии, но бывает и по-другому.

Когда Джереми Л. Смит отправляется в очередное турне, мистер Харкли едет с ним. На выездах ему приходится не просто сидеть в засаде напротив Мессии. В его обязанности также входит поиск оптимального места для поста и внесение предложений по размещению снайперов.

Но сейчас это неважно.

Потому что в тот самый день всё начинается как обычно. Как обычно мистер Дим Харкли поднимается с постели и идёт в ванную. Он смотрит на себя в зеркало. Светлые волосы, крупное, почти безволосое тело, добрые круглые глаза. У него красивая улыбка, он располагает к себе людей. Он смотрит в зеркало и вспоминает свой первый разговор с кардиналом Спирокки.

Кардинал сидит на стуле за письменным столом из морёного дуба. Сбоку, в большом кресле, расположился Папа Римский Бенедикт XX, он же Карло Баньелли. Кроме того, здесь присутствуют ещё два кардинала — Марко Мендоза и Винченцо Мольери. Они сидят в стороне и смотрят в пол. Спирокки буравит взглядом Дима Харкли.

«Вы догадываетесь, мистер Харкли, что от вас требуется?»

Дим качает головой. Нет, он не догадывается. Какие-то дополнительные указания по части безопасности?

«Вы верите в Бога, мистер Харкли? Только прошу вас, ответьте совершенно честно. От вашей честности сейчас зависит ваша карьера. Если вы соврёте, даже сказав, что верите, это не пойдёт вам на пользу».

Дим размышляет некоторое время. Да, я верю. Но не слишком ревностно.

«Это хорошо. А как вы относитесь к Джереми Л. Смиту? Опять же, отвечайте как угодно: любая ересь будет вам прощена. Главное — честно».

Дим снова погружается в раздумье. Не могу сказать, что верю в него сильнее, чем в Бога. Мне кажется, он просто посланник, но никак не Сын Божий.

«Хорошо. Теперь вопрос: вы могли бы при необходимости убить Джереми Л. Смита? Если бы этого потребовала ваша страна?»

Это самый сложный вопрос. Дим Харкли — англичанин, а не итальянец. Он не знает, какую страну имеет в виду Спирокки. Более того, он не знает ответа на этот вопрос. Убить Джереми Л. Смита.

«Я имею в виду: можете ли вы сделать это с психологической точки зрения? Если Папа Римский, ваш официальный начальник, прикажет вам это сделать, вы пойдёте на такой шаг?»

Харкли — солдат. Приказ командира не обсуждается. Он сжимает зубы и произносит эту фразу.

«Хорошо, — подытоживает Спирокки. — Полагаю, всё понятно. Вам уготована очень важная миссия. Джереми Л. Смит разрушает Церковь. Для её возрождения нужны решительные шаги. Смерть Джереми Л. Смита повлечёт за собой сумасшедший всплеск веры. Вы меня понимаете?»

Я должен убить Джереми Л. Смита?

«Да. Всё спланировано. Дело только за вами. Если всё пройдёт удачно, вы получите такую сумму денег, на которую сможете купить себе десять вилл в разных точках мира, а остальное положить в банк и безбедно жить на проценты всю оставшуюся жизнь. Если же вы не согласитесь или в нужный момент не сможете нажать на курок, на этом ваша жизнь потеряет всякую ценность. Вы меня понимаете?»

Дим Харкли понимает всё. Это шантаж.

Он получает подробные инструкции. Он точно знает, в какой момент должен выстрелить. Передатчик в его ухе будет напрямую связан с рацией кардинала Спирокки. Одно только слово «сейчас» — и Дим Харкли убивает Мессию.

Вы сердитесь, я вижу. Вы не верите. Вы никогда ничего не слышали о Диме Харкли. Вам называли совсем другое имя. Оно встречается в учебниках по смитологии, в историях и легендах, в проклятиях и ругательствах. Это имя Мангора Шанкара. Вы ненавидите Шанкара за то, что он убил Джереми Л. Смита, выстрелив из толпы. Он поднял свой пистолет, украденный из оружейного магазина полторы недели назад, и выстрелил в Джереми Л. Смита. Вы читаете эту чушь в учебниках и не думаете о том, что Шанкар не мог пронести оружие на площадь, не мог пройти через металлодетектор.

Тем не менее в ваших книгах написано именно так. Мангор Шанкар — индус. Он родился в Индии, а в возрасте семнадцати лет уехал из своей нищей страны искать счастья в Европе. Он нашёл его в Риме. Относительное счастье: работа продавцом в лавке и съёмная комната недалеко от неё. Он ненавидит Джереми Л. Смита за то, что тот разрушает религию его страны, его собственную религию — так написано в учебниках. Мангор Шанкар украл пистолет в нелегальной оружейной лавке Марко Мелсанти.

Мелсанти — расист и предводитель местных скинхэдов. В подвале под магазином одежды он содержит небольшую оружейную лавку. Мангор Шанкар знает об этом. Он приходит к Мелсанти якобы для покупки револьвера, долго рассматривает различные модели, а когда Мелсанти отворачивается, ворует плохо лежащий пистолет — женскую «Беретту» 32-го калибра. Это оружие для стрельбы по воробьям. Пятьдесят метров для «Беретты» — невозможное расстояние. В момент выстрела Джереми находится от Шанкара более чем в ста метрах.

Непонятно, как Шанкар обходит металлодетектор. Кабинки установлены при входе на площадь — миновать их невозможно. Тем не менее Шанкар обманывает охрану и оказывается на площади с пистолетом в кармане.

Это официальная версия. В соответствии с ней после выстрелов начинается паника. Мангор Шанкар погибает, затоптанный толпой, — в числе прочих семидесяти шести человек. В основном женщин и детей. Как, вас уверяли, максимум десяток жертв? Семьдесят шесть, запомните это. Причём я говорю только об убитых на месте. В больнице скончалось ещё шестеро. Раненых — не сосчитать. Вы должны живо представлять себе эту картину. Мать с младенцем на руках бежит в толпе. Её толкают, ноги подгибаются, она падает на колени. Ребёнок падает на землю перед ней. На глазах у умирающей матери тяжёлый армейский ботинок вдавливает крошечное тельце в асфальт. Головка лопается, как яйцо в микроволновой печи. Её звали Магда Балли. Ребёнка — Ревекка Балли.

Тело Мангора Шанкара находят на площади среди погибших. Подробности вам неизвестны. Он лежит, согнувшись пополам. Пистолет вдавлен в его живот так, что кожа разорвалась, и вокруг него — лужа крови.

Я расскажу вам, откуда взялся Мангор Шанкар. Откуда у него пистолет и почему он погиб в этом столпотворении. В какой-то момент через толпу проталкивается человек в сером костюме. Он ищет кого-то. «Беретта» 32-го калибра у него в кармане. Наконец он находит подходящего зрителя. Это молодой индус. Он смотрит на Мессию, открыв рот, с выражением обожания на лице. Человек в сером подходит к индусу и суёт ему в руку какой-то свёрток. Тот берёт его автоматически и с удивлением смотрит на незнакомца. Но человек в сером сразу же скрывается в толпе. Индус разворачивает свёрток. В его руках пистолет 32-го калибра, «Беретта». Он смотрит на него, и в этот момент раздаётся выстрел.

Справа от Шанкара стоит полная женщина. Она оглядывается на соседа и видит в его руках оружие. «Это он, он стрелял!» — кричит она и пытается пробиться к выходу. Начинается паника и столпотворение, в котором погибает Мангор Шанкар. Впрочем, если бы он выжил, то бы был подстрелен полицейскими во время задержания. Ему выпал жребий смертника.

Вы не верите мне, я чувствую. Вы не готовы признать, что всё, чему вас учили, — это ложь, и не более того. Вы не можете поверить, что Мангор Шанкар не убивал Джереми Л. Смита. Эти слова — «мангор шанкар» — стали нарицательными. Они уже на подсознательном уровне ассоциируются у вас с Иродом, с убийцей Господа. Это слова проклятия. Ни одна мать не назовёт своего ребёнка в честь Шанкара. Его однофамильцы меняют паспорта и превращаются в Панкаров и Самкаров.

Такие случаи бывали и раньше — в истории, в литературе. Вспомните хотя бы Голдстейна из «1984» Джорджа Оруэлла. В этом романе фамилия «Голдстейн» символизирует предателя, врага, негодяя. Можно припомнить и целый ряд исторических фамилий, которые вызывают сугубо отрицательные ассоциации. Кстати, не только фамилий, но и имён. Попробуйте-ка назвать сына Адольфом. Прошло много десятилетий, но его всё равно будут дразнить Гитлером. Эти имя и фамилия по-прежнему не вызывают ничего, кроме ненависти.

Совершенно другие эмоции связаны с именем Дима Харкли. Точнее, с ним вообще не связано никаких эмоций. Это просто одно из множества имён в ряду прочих. Вы никогда его не слышали — вплоть до настоящего момента.

В тот самый день Дим Харкли выходит из дома с тяжёлым сердцем. Его жена ни о чём не догадывается, а вот кот чувствует, что с хозяином что-то не так. Он не просто провожает его до дверей — он ластится к мистеру Харкли и трётся о его ноги. Дим Харкли гладит кота и уходит на службу.

Всё продумано и организовано. Агент в сером находит в толпе подходящего человека и ждёт, не теряя его из виду. По команде он отдаёт ему пистолет. Снайпер должен выстрелить в тот момент, когда этот случайный человек будет рассматривать оружие. Внутренняя связь кардинала с агентом и снайпером работает безукоризненно. Никаких страховочных планов не предусмотрено. Если человек в толпе не возьмёт пистолет, если никто не увидит это оружие у него в руках, если он тут же бросит его на землю или спрячет в карман, то снайпер всё равно должен выстрелить. Просто в таком случае вина будет свалена на снайпера.

На самом деле Дима Харкли никто не собирается оставлять в живых. Дим подозревает об этом, но всё же надеется на вознаграждение. Он надеется обеспечить Ирен до конца жизни. Уехать из Италии куда-нибудь на острова и жить там, на курорте, как в сказке.

Самым важным фактором является выбор момента. Нельзя, чтобы выстрел прервал Мессию на полуслове. Но не стоит и допускать, чтобы тот успел сказать слишком многое. Спирокки понимает, что на своей последней проповеди Джереми Л. Смит может позволить себе сказать то, чего никогда не сказал бы при иных обстоятельствах.

Именно поэтому кардинал не спит всю ночь. Именно поэтому его сердце бьётся, как паровой молот.

* * *

Назовём эту дату днём «X».

В этот день Джереми Л. Смит открывает глаза раньше обычного. Он смотрит на лежащую рядом Уну. У неё уже большой живот: она на седьмом месяце. Он прикладывает ухо к её животу, и ему кажется, что он слышит, как бьётся сердце его ребёнка. Он встаёт и идёт в ванную для совершения утреннего туалета.

Мангор Шанкар сегодня не работает. Уже несколько дней он сторожит свою очередь, чтобы попасть на проповедь Джереми Л. Смита. Сегодня ему это удастся. Он сидит на мощёной улице среди таких же ожидающих. Ему холодно.

Дим Харкли уже едет на работу. Всё как обычно. Его «Фиат» благополучно минует пробки и достигает служебного въезда в Ватикан.

Кардинал Спирокки сидит в своём кабинете и размышляет. Он думает о том, что будет после смерти Мессии. Как изменится мир. Он думает о том, что будет с миром через сто или двести лет. Каким история запомнит Джереми Л. Смита.

Бенедикт XX занят тем же, что и Спирокки. Но он думает не о Джереми Л. Смите, а о себе. В том, что история запомнит Джереми, сомнений нет. Но запомнит ли она его — Папу Римского Бенедикта XX? Его мучает совесть. Ему кажется, что он что-то делает неправильно.

Джереми Л. Смит бреется с особой тщательностью. Сегодняшний день — особенный, и он это знает. Сегодня нельзя делать что-то поверхностно, бегло. Каждая деталь должна быть выверенной и продуманной. Сегодня Уне не стоит выходить на балкон. Он уже сказал это кардиналу Спирокки. Кардинал сообщил об этом доктору, доктор — Уне. Уна послушается врача. Даже если рядом с тобой человек, который может излечить всё что угодно, ты всё равно больше доверяешь врачу — это факт.

Дим Харкли здоровается с коллегами и направляется в оружейную проверять винтовку. Вскоре он займёт своё обычное место в окне напротив балкона Джереми.

Мангор Шанкар жуёт пирожок и запивает его «Пепси-колой». Ждать ещё довольно долго.

Спирокки размышляет не только о будущем. Он думает и о настоящем. Дело в том, что никто из посвященных в план убийства не должен остаться в живых. Карло Баньелли, кардиналы Мольери и Мендоза, Дим Харкли — всем следует умереть. Дима Харкли прикончит человек Спирокки. Папу и кардиналов придётся убрать лично. Люди из серой гвардии, задействованные в заметании следов, умрут позже при невыясненных обстоятельствах, последовательно. Смерть — это единственное, что может заставить человека молчать.

Правильно, возмущайтесь. Кричите мне, что я вру. Я же объяснял вам разницу между правдой и истиной. Теперь вы и сами можете её увидеть. Мангор Шанкар — это правда, остальные участники событий — истина.

Уна просыпается, когда Джереми Л. Смит уже одет. Он садится на постель и смотрит на неё.

«Зачем так рано, мой хороший?» — спрашивает она.

«Есть ещё несколько дел».

До проповеди три часа. Никто не знает, о чём Джереми Л. Смит будет говорить сегодня.

«Я чувствую: что-то не так, — говорит Уна. — Сегодня у тебя странные глаза».

«Всё хорошо. Всё как обычно, точно», — он гладит её живот.

Она понимает, что он врёт. В ней зарождается смутная тревога, но она хочет доверять ему.

«Я знаю, всё будет хорошо, — говорит он. — Это обычный день. На следующей неделе мы опять поедем на море: тебе полезен морской воздух».

Она улыбается: «Да, мой хороший».

Тем временем Дим Харкли проверяет своё оружие. Всё в полном порядке: прицел идеально сбалансирован, винтовка заряжена и смазана. Он аккуратно укладывает её в футляр и направляется в комнату охраны для общего сбора и прохождения инструктажа.

Мангор Шанкар ждёт.

Папа сидит в своём кабинете и смотрит на портреты — свой собственный и Джереми Л. Смита. Кто ты такой, Джереми Л. Смит? Как сумел ты сделать то, чего не смог сделать ни один Папа за многовековую историю христианства? Мессией мы зовём тебя. Мы сравниваем тебя с Христом, но ты ведь — не Христос, ты ни капельки на него не похож. Ты — что-то новое, другое. Тебе подобного раньше не было, можно ли сравнить тебя с Иисусом? Кто ты, если не Сын Божий, ведь ты наделён могуществом Его.

Именно теперь, когда менять что-то поздно, когда элсмиты заменили на колокольнях кресты, а человечество заместило имя Иисуса именем Джереми, Карло Баньелли понимает, кого они создали, кого воспитывали, на ком обогащались — и кого убивают. Сердце Папы сжимается, по его лбу течёт холодный пот. Он, пошатываясь, покидает кабинет.

Спирокки сталкивается с Папой в дверях. Бенедикт XX не здоровается с ним. Он заходит в кабинет и закрывает за собой дверь.

«Что случилось?» — Кардинал Лючио Спирокки волнуется.

«Мы не должны этого делать».

Спирокки хмурится.

«Всё решено. У нас нет других вариантов. Нет другого выхода».

На лице Баньелли — страх.

«Мы не должны этого делать. Если ты не откажешься от этой идеи, я стану рассказывать о твоём плане всем подряд. Каждому кардиналу. Каждому служке. Я соберу свою прислугу и прикажу распространить эту информацию по всему Ватикану».

Кардинал Спирокки подходит к столу, открывает ящик и достаёт оттуда пистолет с глушителем. Он разворачивается и дважды стреляет в грудь Карло Баньелли, Папе Римскому Бенедикту XX.

«Теперь не будет Джереми, который вернёт тебя из твоей пустоты».

И кардинал по рации вызывает своих людей. Тело должно быть спрятано. После того как Дим Харкли выстрелит, всё потеряет смысл, но пока никто не должен знать, что Папа мёртв.

* * *

В операции по устранению тела Папы задействованы три безымянных человека в сером. Спирокки, конечно, известны их имена. Эти имена исчезнут вместе с их обладателями.

Неужели вы и вправду поверили в эту чушь: смерть от инсульта, естественные причины, пожилой человек? Бред сивой кобылы. Две пули в груди. Одна — точно в сердце. В молодости кардинал Спирокки служил в армии и до сих пор отлично стреляет. Теперь Бенедикта XX можно смело причислять к лику святых. Или блаженных. Потому что он воскрес, а потом принял мученическую смерть.

Время ползёт медленно. Джереми Л. Смит вызывает кардинала Спирокки в свой кабинет. Кардинал идёт нехотя, потому что не может представить, что ему скажет Мессия. Он идёт по коридорам, рассеянно смотрит на кланяющихся ему слуг. Он поднимается к апартаментам Смита и ждёт у дверей, не решаясь войти. Дверь распахивается. На пороге — сам Джереми Л. Смит. Он смотрит Спирокки в глаза.

«Входите, кардинал».

Чуть ли не впервые Джереми назвал кардинала на вы. Впервые склонил голову при встрече с ним. Спирокки предчувствует неладное.

Джереми проходит через апартаменты, Спирокки — за ним. Вот и кабинет. Джереми садится за стол. Спирокки — в кресло напротив. Они молчат. Спирокки напряжён. Его молчание — натужное, трудное. Джереми смотрит на кардинала спокойно, почти с улыбкой.

«Скажите мне, кардинал Спирокки, что вы собираетесь делать после моей смерти?» — спрашивает Джереми. Теперь он и в самом деле улыбается.

Спирокки не знает, что ответить. На его лице — искусственная ответная улыбка.

«Почему вы спрашиваете?»

Он тоже обращается к Джереми на вы.

«Потому что скоро меня не станет, вы это знаете. Мне интересно, что вы собираетесь делать».

«Если вам известно будущее, вы знаете, что я буду делать, не так ли?»

«Это верный ответ, — говорит Джереми. — Но я хочу сказать — никакого будущего у вас нет. Никакого».

Спирокки молчит.

Джереми поднимается.

«Нам пора».

* * *

Назовём этот момент часом «Ч».

Толпу запускают на площадь примерно за два часа до начала проповеди. Где-то в толпе, зажатый между другими людьми, идёт Мангор Шанкар. Он роняет недоеденный бутерброд. За спиной у него — маленький рюкзачок, в нём — бутылка простой питьевой воды. Шанкар успел сходить в туалет до того, как попал на площадь, и поэтому доволен. Здесь отлучиться некуда.

Дим Харкли уже на позиции, как и другие снайперы. Он рассматривает толпу через прицел. Обычно мистер Харкли спокоен и хладнокровен. Но сегодня на лбу у него — холодный пот. Чем ближе час «Ч», тем страшнее становится снайперу. Надежда на вознаграждение тает с каждой секундой.

Джереми Л. Смит уже одет. Он смотрит на себя в зеркало. Сегодня он не будет произносить сенсационных речей, но не станет и читать стандартную проповедь. Сегодня он скажет всего несколько слов, которые не изменят мир и не изменят отношение мира к нему. Эти слова не важны для толпы — они предназначены для него самого, для Джереми Л. Смита.

Кардинал Спирокки сидит на стуле неподалёку от выхода на балкон. Рядом с ним суетятся охранники и сопровождающие. Он ждёт появления Джереми. В кармане его красного одеяния — маленькая рация. Несколькими словами по этой рации он убьёт Мессию.

Он чувствует себя Иудой. Но без Иуды не обойтись. Без него Священное Писание теряет свою изюминку, элемент сюжета, придающий смысл всей истории христианства. Идиллия не может быть интересной. Только ложка дёгтя придаёт бочке мёда какой-то смысл.

Здесь же присутствуют ещё два кардинала — Мольери и Мендоза. Их дни сочтены, но они не знают об этом. Они стоят в сторонке и о чём-то беседуют. Это пешки в игре Спирокки.

Наконец, в самом углу комнаты с балконом стоит Терренс О'Лири. Он одет точно так же, как и всегда: тёмный элегантный костюм, белая рубашка, галстук. Иногда он посматривает на часы.

Уна спит. Теперь она спит помногу, потому что беременность отнимает немало сил. Ребёнок внутри неё иногда взбрыкивает и ведёт себя неспокойно.

Далее события разворачиваются будто в замедленной съёмке. Их можно расписать по секундам. Каждая секунда — вечность.

Джереми Л. Смит появляется в дверях. За ним — служки и помощники. Он идёт через зал и встречается взглядом с кардиналом Спирокки. Джереми чуть заметно искривляет рот в улыбке и кивает. Спирокки отводит взгляд. Терренс О'Лири делает несколько шагов из своего угла. Мольери и Мендоза следуют за Джереми.

Толпа ревёт. Она ждёт очередного появления своего Мессии. Где-то в этой толпе беснуется и Мангор Шанкар. Через неё проталкивается агент в сером, который уже поймал глазами подходящего человека. Он становится рядом с Мангором.

Джереми Л. Смит медленно пересекает комнату. Так медленно, что можно разглядеть линии на роговицах его глаз и тёмную глубину его зрачков, словно в финальных кадрах какого-нибудь блокбастера. Можно рассмотреть Джереми точно под микроскопом — каждую веснушку, тонкие рыжеватые волосы, аккуратные ровные ногти, мельчайшие складки на его одежде.

Кардинал Спирокки следует за ним, кардиналы Мендоза и Мольери — тоже.

И вот он — момент истины номер один. Второй наступит, когда прозвучит выстрел.

Джереми Л. Смит выходит на балкон. Толпа взрывается неистовым криком. Она в диком восторге. Каждый из присутствующих внизу не раз пытался прорваться на проповедь, получить благословение Мессии. На VIP-трибуне сегодня присутствует Колин Джей Баррен, мебельный магнат из Калифорнии. Он прилетел из США специально для того, чтобы взглянуть на своего прославленного соотечественника. Чтобы увидеть Мессию своими глазами. Колин Джей Баррен заказал это место несколько месяцев назад. В ложу попали только он и его жена — не пустили даже охрану. «Здесь своя охрана», — объяснили мистеру Баррену. Он не имеет права сомневаться в компетентности служб, занимающихся безопасностью Джереми Л. Смита.

В другой ложе — известная поп-певичка из Великобритании, Манди Смит. Сейчас она одета в скромный серый жакет и длинную юбку, из украшений — только тёмные бусы на груди (впрочем, они стоят как вилла в Майами). Она почти не накрашена и выглядит как монашка. Вы видели её клипы и видели её на сцене. Особенно громкую сенсацию произвёл клип, в котором она совокупляется с киборгом. Известен и её концерт на стадионе, который она отпела абсолютно обнажённой, но выкрашенная специальной краской для тела. Эротические выходки Манди Смит известны всему миру, но сегодня она скромна как никогда. Одеться и вести себя подобным образом ей рекомендовал агент.

Но сегодня все они значат гораздо меньше, чем бедный эмигрант из Индии, зажатый в толпе примерно в ста метрах от балкона.

Джереми Л. Смит стоит и осматривает толпу. На балконе — три охранника, двое слуг, три кардинала и Терренс О'Лири. Последний прячется в глубине — его легко принять за одного из охранников.

Джереми Л. Смит поднимает руку. Кардинал Спирокки напрягается. Уже пора считать секунды. В кармане он сжимает рацию. Настроены всего два канала: агент в толпе и Дим Харкли.

«Народ мой! — провозглашает Джереми Л. Смит. — Сегодня я не буду говорить долго».

Толпа отзывается невнятным гулом.

«Я хочу сказать только одно. Я исцелял ваши болезни и воскрешал ваших мёртвых. Я дарил вам мир и любовь. Я кормил вас хлебами и рыбами, я благословлял вас и пытался вдохнуть в вас частицу Бога».

Каждое предложение сопровождается одобрительным гулом и отдельными криками восторга.

«Но я не пастырь вам!» — говорит Джереми Л. Смит.

Кардинал Спирокки тихо командует в рацию: «Пошёл». Агент в толпе протягивает завёрнутый в ткань пистолет Мангору Шанкару.

«Я — не пастырь вам, потому что вы уже не дети. Вы выросли и стали самостоятельными. Вы можете сами решить, что плохо, а что — хорошо. Господь ваш следит за вами, но он не может вечно за вами ухаживать, как за маленькими детьми».

Гул протеста. Они верят в Бога. Они и в самом деле надеются, что Бог будет вечно присматривать за ними, исправлять их ошибки и спасать от беды. Вытаскивать из пропасти и согревать в ледяной пустыне.

«Мой народ!» — Он воздевает руки к небу. Это транслируют все камеры мира.

Рация кардинала Спирокки трещит: «Он разворачивает свёрток». Кардинал переключает канал и выжидает. Ещё десять секунд.

И вдруг Джереми Л. Смит опускает голову и тихо произносит несколько слов, совершенно не сочетающихся с его прежней речью. Он произносит их едва слышно, но в микрофон, и эти слова шелестящим шёпотом проносятся над площадью.

«Прости меня, Господи. Я иду».

«Огонь», — шепчет Спирокки за спиной у охранников.

Дим Харкли на позиции. Его обуревают сомнения. Что будет, если он не выполнит приказ? Его заставляют изменить мир, уничтожить Мессию. Это вмешательство приведёт к ужасным последствиям, он уверен. Но приказ есть приказ. Дим Харкли весь в поту. Он приникает к прицелу. Голова Джереми Л. Смита — точно в перекрестье.

Мангор Шанкар рассеянно держит в руке пистолет.

Дим Харкли сжимает зубы. Его палец на спусковом крючке. Именно в этот момент поступает команда «Огонь». И он нажимает на спуск.

Пуля летит долго, целую вечность. За это время можно успеть многое. Можно создать целую вселенную и уничтожить её. Атомы и молекулы переплетаются, броуновская суета бурлит, а пуля всё летит через прозрачный воздух по направлению к Джереми Л. Смиту.

Он ждёт её, спокойный и уверенный, он не вспоминает прошлое, но думает о будущем. Не о смерти Уны Ралти, не о своём сыне, который станет марионеткой в руках церковников, не о судьбе кардинала Спирокки. Он думает о том, что мир всё же изменился. Что теперь люди верят в Бога. Пусть они покупают поддельные реликвии и товары под маркой «Джереми Л. Смит», но они по-настоящему веруют. Ведь, по сути, неважно, какой символ помещается над входом в церковь. Это доказал ещё великий Гауди, склонив перед солнцем кресты своего собора. Элсмит — это просто рисунок, кусок металла. Крест — тоже. Это идол, от которого ничего не зависит.

Мир стал лучше, потому что в нём побывал Джереми Л. Смит. Мессия. Грёбаный пиндос, ублюдочная сволочь, новый Христос. Мир стал лучше.

Пуля попадает Джереми Л. Смиту точно в середину лба. Его отбрасывает назад. Кардинал Спирокки исчезает в дверном проёме. Снайперы усиленно ищут стрелявшего. Дим Харкли отпускает винтовку. Его колотит крупная дрожь. Он понимает, что совершил.

«У него пистолет», — это женский крик в толпе. Паника усиливается. У кого было оружие — непонятно. Впрочем, его найдут позже. Его предъявят вам — этого удачливого мертвеца, сумевшего убить Мессию.

Кардиналы Мендоза и Мольери делают вид, что пытаются вдохнуть в Джереми жизнь. Спирокки уже внутри. Через двадцать минут у него в кабинете должна состояться встреча с обоими кардиналами.

Тем временем один из серых агентов Спирокки поднимается туда, где расположился Дим Харкли. Он преодолевает все охранные посты, предъявляя пропуск первой категории. Он стучит в дверь и заходит в комнату. Это скромная спальня. Кровать, шкаф, ковёр. У окна — тренога с винтовкой. Дим Харкли оборачивается. Агент поднимает пистолет и пускает снайперу пулю в голову. Контрольного выстрела не требуется. Агент покидает здание тем же путём, каким и пришёл.

Кардинал Спирокки проходит в свой кабинет. Никто не замечает его исчезновения. К телу Джереми Л. Смита уже несутся врачи, полиция оцепляет площадь, пытаясь усмирить толпу. Но это бессмысленные действия, потому что они ничего не изменят.

Кардинал Спирокки садится за стол, открывает ящик и кладёт туда рацию. Потом открывает другой ящик — тот, где хранится пистолет. Он достаёт оружие и рассматривает его. Это маленькая «Беретта», револьвер, почти женская модель. 32-й калибр. Впрочем, этого вполне достаточно, чтобы убить человека. Через пятнадцать минут придут два посвящённых кардинала — их тоже нужно убрать. Спирокки внимательно смотрит на пистолет.

Он вспоминает сцену в казарме. Он служил в армии, я уже говорил об этом. Однажды к нему подошли два парня, которые были старше и сильнее его — Спирокки было всего восемнадцать — и сказали, что он должен отсосать у них, иначе они изобьют его до смерти. Они поволокли его в душевые. Там они изнасиловали его — сначала один, потом второй. Их звали Дино и Жорже. Спирокки попал в лазарет, но ни слова никому не сказал. Когда он вышел, Дино и Жорже снова взялись за него. Они не давали ему прохода, били, отбирали вещи, а через некоторое время снова потащили в душевые. Но теперь Спирокки был к этому готов. При себе у него был нож — не армейский кинжал, а обычный нож, вроде раскладного. Когда Дино схватил его за плечи и нагнул, чтобы Жорже мог войти в него, а Жорже стал стягивать со Спирокки штаны, тот достал нож и одним ударом в живот прирезал Дино. Жорже отшатнулся, но Лючио успел приставить ему нож горлу. Он приказал Жорже перевернуть труп Дино на живот и совокупиться с ним. У Жорже не было эрекции, тогда Лючио протянул руку и отхватил ему мошонку. Не дав Жорже заорать, он перерезал ему горло.

Его не поймали. Никто не видел, как убитые волокли его в казарму. Спирокки подозревали, потому что знали о его конфликте с Дино и Жорже, но никаких доказательств не нашли.

Когда Лючио Спирокки уволился из регулярной армии, ему было двадцать четыре года. Сразу после этого он поступил в духовную семинарию с целью навсегда уйти в церковь. Всю жизнь ему не давало покоя это убийство. Спирокки убивал много. Он расстреливал людей, приказывал пытать, резал. Но то самое, первое убийство осталось для него самой страшной жизненной вехой.

Кардинал Спирокки сидит и вспоминает старое злодеяние. Он никак не может понять, что для него страшнее — расправа в казарме или убийство Джереми Л. Смита. Впервые в жизни он осознаёт, что совершил нечто более страшное.

Именно в этот момент на кардинала Лючио Спирокки снисходит понимание. Оно сродни тем ощущениям, которые Джереми испытал на верхотуре телебашни. Карло Баньелли был прав, а он, Спирокки, сделал ошибку. В последние минуты своей жизни Папа осознал самое главное. Теперь это осознал и кардинал — слишком поздно. Пять минут до прихода двух кардиналов. До их смерти. Спирокки неожиданно понимает, как это страшно — множить собственные грехи. Этих жалких десяти минут вполне достаточно для того, чтобы перечеркнуть всю его жизнь.

«Господи, — говорит он вслух. — Это всё было во имя твоё. Всё во благо твоё».

Но он врёт. И ему самому мерзко слушать собственную ложь.

Тогда кардинал Лючио Спирокки вставляет пистолет себе в рот и нажимает на курок.

* * *

Джереми Л. Смит мёртв. Лючио Спирокки мёртв. Карло Баньелли мёртв. Дим Харкли мёртв. Мангор Шанкар мёртв. Всё именно так.

Жива Уна Ралти. Она лежит на кровати и ничего не знает о происходящем на площади. Телевизор выключен.

В этот момент в комнату вбегает служанка. У неё безумные глаза. Она влетает без стука, настежь распахивая дверь. По сути, она может уже ничего не говорить, потому что Уна всё понимает.



«В Мессию стреляли!» — выдыхает девушка.

Уна рывком поднимается с кровати. Она вылетает из комнаты и бежит по коридору. Бежать тяжело: слишком большой живот. Её сердце колотится, она босиком. Слуги и низшие церковные чины, попадающиеся на её пути, смотрят на Уну как на ненормальную.

Уна спотыкается и падает. Нижний край её ночной рубашки краснеет. Это тяжёлое кровотечение. Она проползает ещё несколько метров и теряет сознание.

Конечно, если бы Джереми Л. Смит был жив, с Уной бы ничего не произошло. Не было бы этого кровотечения, не было бы никаких проблем со здоровьем. Но Джереми мёртв, и это основной фактор, который превращает Уну в инвалида.

Всё вышло именно так, как вышло. Уна становится убогим придатком к сыну Мессии.

* * *

Далее есть две основные версии развития событий. Первая — официальная. То, что показывают по телевизору и пишут в газетах. Джереми Л. Смит мёртв. Его отпевают в соборе Святого Петра. Вы смотрите трансляцию, потому что больше нечего смотреть. Все каналы мира изменяют свои программы, чтобы в прямом эфире демонстрировать прощание с Мессией. Несколько дней подряд вы ненавидите телевизор, потому что какой канал ни включи — везде собор Святого Петра, везде — тело Джереми Л. Смита, везде — церемония. Играет музыка, к телу подходят то мрачные священники и кардиналы, то сильные мира сего в траурных одеждах. Это фарс, развлечение для богатых. Прикоснуться к Богу хотя бы так, после его смерти.

Ситуация чем-то напоминает картину, обрисованную когда-то Фридрихом Ницше. Маленький немецкий городок, центральная площадь. Бюргеры сидят за столами и пьют пиво. У них довольные лоснящиеся физиономии, жизнь каждого из них удалась. У них есть толстые благодушные жёны, толстые сытые дети, толстые мясные коровы. Они сидят и пьют пиво — это их счастье и веселье. У каждого на груди — крестик.

И тут на площади появляется безумец. Он оборван, худ и убог, у него блестящие выпученные глаза. Он бежит мимо столиков, на него оглядываются. Он нарушает аккуратное течение времени. И он кричит: «Вы — верите в Бога? Да? Я скажу вам, где ваш Бог. Он умер. Вы убили его, вы убили своего Бога! Вы забыли его — и он умер, его больше нет!» Он носится и кричит, и его наконец подхватывают под руки и уносят, а бюргеры возвращаются к своему пиву.

Тут — то же самое. Все эти люди — и вы вместе с ними — подходят к телу Джереми Л. Смита только для того, чтобы отметиться, поставить галочку. «Я видел Мессию». «Я был на похоронах Мессии». «Я коснулся гроба Мессии». Они будут с гордостью рассказывать об этом своим детям, а те — своим. На самом деле им плевать на Бога, на веру и на Джереми. Они думают только о своих жирных задницах.

Вы смотрите эту телетрансляцию. Она вам чудовищно надоела, но вы вынуждены её смотреть. Потом вы смотрите другую трансляцию — похороны. Камеры установлены на тех же местах, потому что Джереми Л. Смита хоронят прямо в соборе Святого Петра.

На самом деле, собор Святого Петра — это уже огромное кладбище. Вот надгробие Урбана VIII работы Джованни Лоренцо Бернини, вот надгробие Павла III работы Гульельмо делла Порта, вот захоронение маркграфини Матильды Каносской, и ещё Григория XIII, и Климента XIII, и Александра VII, и Иннокентия VIII, и Якова Стюарта, и Карла-Эдуарда Стюарта. И ещё, и ещё.

Все эти надгробия меркнут в сравнении с тем, что строят для Джереми Л. Смита. Но надпись на плите, как ни странно, очень проста. «Джереми Смит» и годы жизни. Нет даже инициала «Л.». Так пожелал сам Джереми. Изъявление своей последней воли он оставил на столе в своём кабинете.

Представьте себе эту сцену. Он уже знает, что сегодня — последний день его жизни. Он идёт в кабинет, садится за стол, берёт гербовую бумагу и пишет своё завещание. В нём нет ни слова об Уне Ралти, имуществе и наследниках. Нет ни слова о Церкви и никаких напутствий живущим. Это просто несколько сухих и несложных просьб. Их выполняют, все до единой. Потому что ни одна из них не противоречит планам Церкви. В частности, планам кардинала Мольери, теперь возглавляющего тайную канцелярию.

Первая просьба связана с сыном Джереми. «Сына должны назвать Николасом». Джереми говорил об этом и раньше — просто напоминание. Вторая касается надписи на надгробии. «На моём надгробии должно быть написано „Джереми Смит. Годы жизни“, и ничего больше». Есть ещё несколько пунктов, но о них я умолчу. Не потому, что вам не следует знать о них. Просто вам они будут совершенно неинтересны. Суть в том, что Джереми прекрасно понимал, что может быть исполнено, а что — нет. Если бы он написал «Уна должна остаться в живых», это было бы ложью самому себе. Он чётко видел смерть Уны. А вот надпись на могиле — это мелочи. Имя сына, в общем-то, тоже.

К Спирокки стучится кардинал Мольери. Мендоза — за его спиной. Никто не отзывается. Мольери приоткрывает дверь и заглядывает. В приёмной — никого, даже секретаря. Кардиналы заходят внутрь. Мольери первым отворяет дверь кабинета. Кардинал Спирокки распростёрт на столе в луже крови. Пистолет выпал из его руки и лежит на ковре. Мольери понимает, что теперь на его плечи ложится серьёзный груз ответственности. Мендоза тихо вскрикивает и прикрывает рот рукой.

В это время Уну уже отправляют в медицинское отделение. Кровотечение практически прекратилось. Она всё ещё без сознания.

Вы ничего не знаете об этих событиях, потому что это — не для вас. Вы видите только церемонию прощания, а позже — церемонию похорон. И не более того. Конечно, потом вы посещаете могилу Джереми Л. Смита. В первый месяц после его смерти к надгробию не пробиться. Толпы паломников со всего мира пытаются хотя бы после смерти дотронуться до того, кто не достался им при жизни. Потом наплыв людей ослабевает. Вы подходите к грандиозному мраморному надгробию в самом центре главного зала собора Святого Петра и дотрагиваетесь до него рукой. «Джереми Смит», — гласит надпись. Здесь покоится Мессия.

На самом деле самое большое столпотворение вокруг тела Джереми Л. Смита было не в день похорон. Отсчитав от них три дня, толпы верующих штурмуют собор, чтобы лично наблюдать восстание Джереми Л. Смита из гроба. Воскресение, вознесение.

Но ничего не происходит. Ни на третий, ни на четвёртый день. Тело Джереми Л. Смита остаётся замурованным в склепе, дыра в его лбу не затягивается, глаза его закрыты. Воскресения не будет.

Наверное, он хотел бы, чтобы Уну Ралти похоронили рядом с ним. Но это невозможно. Она умрёт и будет погребена на обычном римском кладбище. У неё будет богатая ухоженная могила, высокое мраморное надгробие, но его невозможно сравнить со скульптурной феерией над телом Джереми Л. Смита.

Надгробием Мессии занимается один из самых известных скульпторов мира, англичанин Марк Стэтэм. Вы видите его интервью по телевизору. Он несказанно рад и удивлён, что заказ Ватикана достался именно ему, заявляет Стэтэм. Это честь для него. И он не врёт. И в самом деле, подобные творения возводят скульпторов в ранг великих. Модерновые экзерсисы и перфомансы забываются и исчезают через пару лет после создания, а скульптуры, которым суждено жить в веках, делают имя создателя бессмертным.

Статуя Свободы, Нью-Йорк — Огюст Бартольди, 1876–1886 годы, бессмертие.

«Родина-мать», Волгоград — Евгений Вучетич, 1959–1967 годы, бессмертие.

«Христос-Искупитель», Рио-да-Жанейро — Карлос Освальд, 1922–1931 годы, бессмертие.

Я перечислил лишь представителей «крупного» жанра. Малые скульптуры не менее значимы. «Давид», «Лаокоон». Они оказываются не просто знаковыми для скульпторов. Они становятся идолами. Иконами искусства. Символами красоты или уродства — в зависимости от цели.

Марк Стэтэм берётся за работу с остервенением. Ему уже шестьдесят четыре года, он создал немало великолепных скульптур, но он знает, что эта — и только эта — переживёт века. Вы видели это надгробие — если не своими глазами, то хотя бы на фотографиях или по телевизору. На нём нет изображения Джереми Л. Смита и нет изображения Христа. На массивной мраморной плите лежит огромная человеческая рука. Она воспроизведена в мельчайших деталях: на ней проступают вены, мышцы и кости, ногти аккуратно подстрижены и ухожены, угадываются даже капиллярные и флексорные линии. Пальцы чуть-чуть приподняты.

Казалось бы, бред. Это называется «модерн». Это именно то, что изувечило прекрасную Саграду Фамилию. Изуродовало католические костёлы. Казалось бы, при чём здесь это, при чём здесь это уродливое изваяние, оторванная конечность?

Но когда вы подходите к надгробию, вы внезапно понимаете. Этого не видно на фотографиях. Этого не понять по видеозаписям. Вы чувствуете, что эта рука обращена к вам, что она благословляет вас. Вы чувствуете, что Джереми Л. Смит — где-то здесь. Вы ощущаете присутствие Бога. Почему так происходит — непонятно. Творческой мыслью Марка Стэтэма управлял Бог, не иначе.

Эта огромная рука — воплощение воли и внутренней силы Джереми Л. Смита. Марк Стэтэм поймал его — это застывшая музыка, мраморные ноты.

Вы стоите и смотрите. Вы ощущаете величие если не самой скульптуры, то того, кто лежит под ней. Вы знаете, что там покоится Мессия. Принесший свет.

Существует особая категория паломников. Это исцелённые и их родственники. Они приходят к могиле Джереми Л. Смита, чтобы положить на неё цветы. Тысячи живых цветов. Служки не справляются: весь день приходится ходить туда-сюда и выносить эти веники — охапки роз, астр, гиацинтов, георгин, гвоздик, лилий, пионов. Их сваливают на заднем дворе, а потом вывозят грузовиками на ближайшую свалку, где их подбирают нищие, чтобы продать повторно. Вы никогда не задумывались об этом? Никогда не представляли, что у ваших роз — такая судьба? Они лежат у могилы не более пятнадцати минут. Их слишком много. Ведь цветы несут не только исцелённые. Простые паломники — тоже.

А ещё оставляют вещи. Бессмысленные, глупые. Плюшевых медвежат, кубики Рубика, бутылки с вином, нэцке, деревянные скульптурки и фарфоровые вазочки, компакт-диски и иконы, карманные фонарики и предметы одежды. Непонятно, для кого это. Вещи переносят на задний двор, где их тоже разбирают нищие.

* * *

Объективно говоря, на этом история закончена. Всё остальное вы можете увидеть на экранах своих телевизоров. Джереми Л. Смит мёртв. Уны Ралти тоже больше нет. Маленький Николас Л. Смит выходит на балкон и машет вам рукой. Вы покупаете барахло с элсмитами и прочей символикой. Вы снабжаете Церковь средствами на существование.

Но есть ещё одно действующее лицо. Это Терренс О'Лири. Нельзя забывать о человеке в аккуратном костюме. Человеке, который всегда рядом. Человеке, который всегда молчит.

Когда Джереми и Уна занимаются любовью, он сидит в соседней комнате. Когда кардинал Лючио Спирокки стреляет себе в рот, он стоит в углу кабинета. Когда Джереми Л. Смит ловит молнию, он ожидает на верхней площадке у лифта. Когда Мессия оживляет Карло Баньелли, он присутствует в толпе.

Это Терренс О'Лири, познакомьтесь.

Впрочем, карты на стол. Это я.

Комментарий Марко Пьяццола, кардинала Всемирной Святой Церкви Джереми Л. Смита, 4 декабря 2… года.

Я тщательно сверился с архивными документами прежде чем писать комментарий к данной главе. Нет ни одного свидетельства, ни одного намёка на то, что убийство Джереми Л. Смита было подготовлено Церковью. Никаких сомнений в том, что покушение осуществил фанатик по имени Мангор Шанкар, нет. Я плохо разбираюсь в оружии, но у Шанкара был дальнобойный «Кольт», а не указанная в поддельной хронике «Беретта». В данном случае автор не слишком хорошо ознакомился с теоретическим материалом или сознательно пошёл на ошибочное его толкование.

Обвинение Всемирной Церкви в убийстве Мессии — это самое серьёзное нарушение канонов, какое только возможно. В какой-то мере мне становится жаль — хотя так говорить, конечно, нельзя — что автора уже нет в живых и потому воздать ему по заслугам можно лишь «в изображении», пользуясь терминологией средневековой инквизиции.

Также у меня возникает вопрос насчёт мотивации Св. Лючио при самоубийстве. Хорошо известно, что он ушёл из жизни в результате сердечного приступа, не выдержав известия о смерти Мессии, которого так любил. Такие же обстоятельства сопутствовали кончине Св. Бенедикта. Но если даже на секунду предположить, что события развивались как показано в данном документе (Св. Лючио убивает Св. Бенедикта и совершает суицид), то мотивация их остаётся совершенно неясной. Что такого они могли «осознать» или «понять»? Какое знание может вынудить высших чинов Всемирной Церкви оборвать собственное существование? Известие о смерти Джереми Л. Смита? Вряд ли. Смерть Мессии — это лишь начало пути его Апостолов.

Оставляю это на Ваш суд, поскольку самостоятельно в данной загадке разобраться не могу.


Содержание:
 0  Сад Иеронима Босха : Тим Скоренко  1  2. MODERN LIFE : Тим Скоренко
 2  3. ЯВИ НАМ ЧУДО : Тим Скоренко  3  4. АФРИКА : Тим Скоренко
 4  5. ALL YOU NEED IS LOVE : Тим Скоренко  5  6. ДРЕССИРОВКА : Тим Скоренко
 6  7. ЭКОНОМИЧЕСКАЯ СМИТОЛОГИЯ : Тим Скоренко  7  8. КРАСНАЯ ЖАРА : Тим Скоренко
 8  9. СЫН БОЖИЙ : Тим Скоренко  9  вы читаете: 10. ГОЛГОФА : Тим Скоренко
 10  11. САД ИЕРОНИМА БОСХА : Тим Скоренко    



 




sitemap