Фантастика : Социальная фантастика : Катешизис : Тимур Темников

на главную страницу  Контакты  Разм.статью


страницы книги:
 0

вы читаете книгу




Quos Deus perdere vult, dementat prius. (Кого Бог хочет погубить, того он прежде лишает разума. лат)

Quos Deus perdere vult, dementat prius.

(Кого Бог хочет погубить, того он прежде лишает разума. лат)

Я положил на весы говяжье сердце. Обожаю говяжье сердце. Я умираю от восторга, когда ем сердце. Мне кажется, что я забираю и чью-то душу.

Продавщица, рефлекторно надавила на кнопки, электронный циферблат замигал оранжевыми полосками, и те сложились в арабские цифры. Из аппарата выполз чек с указанной ценой.

Взгляд кассирши упирался в продукты. Она ловко проносила их возле светоизлучающего прибора, на экране кассового аппарата, высвечивалась цена. Кассирша, проворно откладывала товар в другую сторону. Она была мила, и если бы подняла на меня глаза – я бы обязательно ей улыбнулся. В моей голове пронеслось бы пару трепетных эротических сцен и коварная мысль о лёгком романе.

Ей не было до меня никакого дела.

Что ж, не в этот раз.

Расплатившись, я унёс в багажник Mazda 3 два пакета. Аккуратно уложил, мягко хлопнул крышкой и уселся за руль.

В кресле водителя чувствовал себя неуютно. За руль садился лишь для поездки за продуктами, или непродолжительных вылазок за город. Внутри МКАДА, после аварии, случившейся три года назад, я практически не ездил.

Когда-то я водил классно – у меня права «А» и «В» категории, быстрота реакции и чувство дистанции.

Были…

Когда мне было тридцать, я был уверен в себе, знал, где можно прибавить, где нужно притормозить. Мне нравилось управлять машиной. Это круче, чем управлять женщиной. А, если ещё машина красива и дорога, то вождение в какой-то мере может заменить и немного секса.

В тот раз, перед моим капотом, неожиданно, на проезжую часть, выскочила маленькая девочка. Я едва увидел хвостики её волос, прихваченные цветными резинками. Потом, визг тормозов, глухой удар. Страх. Скорость была небольшой, но её с лихвой бы хватило угробить маленькое создание сто пять раз.

Со сведёнными скулами, вцепившись в рулевое колесо, я наблюдал через лобовое стекло, как к машине подбежали мужчина и женщина. Мать подняла девчушку на руки, та была жива и громко плакала. Левая нога её, заметно отекла.

Перелом, надеюсь всего лишь перелом – пронеслось у меня в голове. Меньше всего хотелось в тюрьму.

Дверца распахнулась, и тщедушный с виду отец жертвы ДТП, с криком выволок меня из машины. Наши с ним габариты значительно отличались. Но, когда он повалил меня на асфальт и, ругаясь последними словами, лупил своими кривыми ножонками по лицу, я не сопротивлялся. Я готов был лишиться руки, ноги, чего угодно, вытерпеть любую боль, лишь бы с малышкой было всё в порядке, и я остался на свободе.

Милиция, конечно же, разбиралась. Скорость, с которой я ехал, внезапное появление девочки на дороге в том месте, где её не должно было быть ни при каких обстоятельствах, особенно если она находилась под присмотром родителей, были фактами в мою пользу. Да, хрен с ними с фактами, главное ребёнок остался жив.

...Итог судебных тяжб - большой штраф и полтора года условно, как водится, за то что, ты просто «водитель», а он или она «пешеход», и не прав тот, у кого больше лошадиных сил. И я, кстати, абсолютно не оспариваю этого, будучи согласным, с решением судебной инстанции.

В день же происшествия, я вызвал жену по телефону, что бы она перегнала машину, когда милиция закончит все процедуры. Случившееся выбило меня из жизни надолго. После этого, я не садился за руль два года, и только в последнее время набрался смелости, что бы съездить за покупками или порулить на пустой трассе.

Я жил на окраине города. Сегодня, расстояние от дома до магазина было небольшое. Дорога безлюдной. Я двигался не торопясь, насвистывая в такт мелодии из приёмника, настроенного на волну «Jazz» радио. И тут, пред капотом моей машины выскочило тело.

Взгляд, полный ужаса и растерянности, хвост волос, перехваченный цветной резинкой. Мой мозг, ориентируясь на полученные им вводные, отдал команду. Автомобиль затормозил и, услышав глухой удар о капот, я решил, что история повторяется. Проклинал поездку, автомобиль, цивилизацию в целом. Вспомнил всю прошлую жизнь и счастливое детство, когда можно было управлять только велосипедом. Мама, забери меня обратно от тягот и лишений…

Чудо, с необычной причёской, вылезло из-под капота. Это была совсем не маленькая девочка. Это был здоровенный небритый и волосатый мужик.

Страх бился у меня в груди, стукался о сердце, и заставлял последнее сжиматься, уклоняясь от ударов. Отвратительное ощущение.

Верзила подскочил к пассажирской передней двери. Мысль о том, что я скряга позорный, пожадничал денег на центральный замок, теперь стала рвотным комком в горле.

— Трогай быстрее! - заорал он. – Не тупи, гони, давай!

— Какого хрена! – заорал я в ответ, почувствовав, что для спасения собственной персоны ничего другого не остаётся, как нападать.

В этот самый момент, к машине подбежали ещё два широких парня, вытащили моего несостоявшегося попутчика и стали бить ногами. Ну почему в моей жизни если когда и бьют, то чаще ногами! Где же благородные дуэли или, по крайней мере, драки до первой крови? Почему если кровь, то рекой?!

Всё происходило беззвучно. Не совсем в тишине, конечно. Приёмник авто фонировал лёгким джазом, слышны были глухие короткие удары чего придётся о тело лежащее у машины. Но ни потерпевший, ни нападающие ртов не раскрывали.

Мне показалось, что ребята, которые сейчас методично работали ногами, относились к разряду плохих парней. Для таких у меня всегда была бита рядом с сиденьем водителя. Пока они занимались своим делом, я понял, что рвануть с места мне не позволит чувство собственной неполноценности. Я же загноблю себя до смерти, мыслями о том, что струсил и уехал, когда на моих глазах, кого-то забивали. А если я буду просто сидеть и ждать развязки, то вполне возможно, что после того, как парни запинают первую жертву, они захотят вторую, то есть меня.

Бита подействовала безотказно. Когда я вышел и занёс её над головой одного из нападавших, мордобой прекратился. Только в кино биты не боятся. На деле, мне никогда не приходилось её применять в качестве ударного инструмента. Но, ужас и здравомыслие она наводила на людей моментально. Незнакомец лежал возле машины и, кашляя, сплёвывал красную харкотину. Двое, подняли руки вверх со словами: «Ладно, ладно, мы закончили»,

— Смотри, никогда больше, понял? - спросил, тот, что был на вид постарше, у человека, растиравшего по лицу собственную кровь.

— Понял, - прорычал тот, - сквозь остатки зубов.

— Ладно, мы пошли. Всё в порядке, - обратились они ко мне. А затем отвернулись, и, как ни в чём не бывало, направились дальше по улице.

Я чувствовал, что их жертва тоже не лучшего десятка человечества. Понимал, что девяностые в прошлом и ближайшее будущее моё не будет омрачаться нелепыми разборками. А самое главное, что совесть теперь меня грызть не будет, всё что мог, я сделал. Я развернулся, что бы обойти машину и сесть за руль, как незнакомец вдруг протянул мне руку и прошипел:

— Спасибо.

— Не за что, - буркнул я ему, совершенно не желая продолжать знакомство.

— Помоги мне, - попросил он, всё так же держа на весу, испачканную в крови руку.

Вот же, мать твою…

Втираю людям о том, как полезно уметь говорить «нет», а сам сейчас не могу послать этого урода.

— Вставай, давай, - я помог ему подняться.

Этот наглец, встав на ноги, тут же развернулся, открыл дверь и упал на сидение моего автомобиля. На торпеду упали капли крови.

— За что тебя так? – не скажу, что мне было действительно интересно, но нужно же было что-то спросить.

Он махнул рукой и ничего не ответил. Мне было всё равно, но я продолжил.

— Кто они? Ну, те, которые тебя отметелили?

— Люди, - прошептал он, хотя я ничего не ожидал услышать ответ. – Карманники, - продолжил он после паузы. Я окрикнул того, что помоложе, когда он пытался увести бумажник из кармана какого-то…. - М-м, - застонал он, хватаясь за бок.

— Тебе куда? – спросил я, на самом деле, желая вытолкать его из машины.

Он не ответил. Лишь часто дышал и смотрел куда-то вдаль отсутствующим взглядом. Меня это бесило, как собаку. Какой-то рыхлый, длинноволосый мудак, которого я практически спас если не от гибели, то от множественных переломов, сейчас оккупировал мой автомобиль и пользуется моей бесхребетностью, как манной небесной.

— Тебе куда! - заорал я ему на ухо.

Он подпрыгнул на сидении, словно ошпаренный, и посмотрел на меня, будто грешник на небо в судный день.

— Твою мать! Тебе повредили слуховой орган?! – продолжал кричать я, отстаивая свою беспомощность перед лицом реальности.

— Нет… Нет… Со мной всё в порядке – промямлил он.

— Твои планы на будущее, кретин!

Незнакомец тупо смотрел на меня, пожимая плечами.

Мне не хотелось везти его в больницу.

— Ладно, - я повернул ключ зажигания. Автомобиль плавно тронулся с места. – Раз уж ты здесь сидишь, и я сразу не вытолкал тебя взашей, продолжим знакомство. Я Эдуард.

Мой собеседник молчал, казалось, меня совсем не слышал. Пришлось вновь подъехать к обочине и остановить машину.

— Послушай, начал я объяснять тихим голосом. – В принципе, мне наплевать глубоко, кто ты такой, за что тебя били и что у тебя на уме. Просто я хотел тебе помочь. Если быть до конца честным, то на самом деле, я помогал себе.

Он хлопал глазами.

— Поясню, когда на моих глазах прибивают человека, и я не вмешаюсь в происходящее, то после буду чувствовать себя очень плохо, понимаешь!? - Я ощутил, как начинал переходить на крик. - Но, теперь, у меня всё в порядке. Я по собственной бесхребетности, пустил тебя в машину и предложил помощь, хотя мне совершенно неудобно сейчас заниматься, чьими бы то ни было проблемами. А ты, словно дебил, сидишь, тупо уставившись в лобовое стекло, и не можешь слова сказать. Или убирайся нахер отсюда, или говори, куда тебя отвезти! Хотя лучше бы убирался нахер!

Незнакомец повернул ко мне своё лицо. Немолодая обветренная кожа. Широкий мясистый нос. Сросшиеся чёрные брови. Взгляд отчаявшейся жертвы. Рядом с таким человеком чувствуешь себя виноватым за то, что родился. Ненавижу такой взгляд. Хочется раздать всё своё имущество и уйти в скит, при виде такого взгляда.

Чёрт, чёрт, чёрт!!!

Губы незнакомца, наконец, зашевелились.

— Каин, меня зовут Каин, - прошептал он.

— Хм, - я смягчился, - уже хорошо. В смысле, хорошего мало, но это хоть что-то. Тебя что, родители не любили. Или может, ты вообще рос без родителей. Кто тебя таким именем отблагодарил за твоё рождение?

Он пожал плечами:

— Родители любили… - он снова замолчал.

— Ты просто болтун. Тебя не унять, когда ты начинаешь говорить…

— Родители любили, - повторил Каин, перебивая. – Просто, они были атеистами, и так доказывали себе, что Бога нет.

— Интересный способ. Но, давай всё-таки вернёмся к делу. Куда тебя подвезти.

— Куда хочешь.

— Не хочешь зла, не делай добра, блин. Я хочу домой. К себе домой.

— Хорошо, поедем к тебе домой, - спокойно согласился Каин.

Я засмеялся. Такой наглости не ожидал. Такая наглость, нелепая наглость, вызывает восторг.

— Ты в своём уме? Хотя зачем я спрашиваю. У меня дома жена, ребёнок и выходной день. Ты в планы моего семейства не вписываешься. С какой стати я должен вести тебя к себе домой. Лучше, я, пожалуй, сдам тебя в опорный пункт милиции.

— Зачем? – спокойно спросил Каин. - Ты же просто можешь попросить меня выйти из машины, и я выйду. Но, ты же не просишь напрямую. Что тебе мешает?

Действительно. Что мне мешало это сделать. Ничего. Но, попросить его выйти из машины не мог.

— Поехали Эдик к тебе. Твоя жена Лена не будет против. Твой сын Ренат, тоже мягкий добрый парень, не будет возражать. Может быть, я превращу ваш выходной, в необычный, запоминающийся день. Хочу дать тебе возможность предположить, что наша встреча не случайна, Эдуард.

У меня пересохло во рту, а глаза округлились, вероятно, до таких размеров, что Каин, глядя на меня, растянул окровавленные губы в улыбке, и не пытался сдержать веселье. Теперь уже я чувствовал себя обманутым и несчастным.

–Кто ты такой, сука - спросил я. – Откуда ты знаешь о моей семье?

— Боишься?

— Боюсь, - не соврал я, - дурак не боится. Но, тебе, я вырву яйца, если ты продолжишь меня пугать.

— Не бойся. Я твой приз. Бонус, который жизнь даёт один раз и далеко не каждому.

— Чёртов бонус! – я вышел из машины, взяв с собой биту. Подошёл к пассажирской двери, открыл её. Занёс биту для удара. – Ну-ка, проваливай вон, козлище. Иначе сожрёшь сейчас эту палку.

Каин продолжал нагло улыбаться.

— Ч-ч-ч… Тихо, – прошептал он. – Ты ведь никогда не ударишь человека битой. Даже тогда, когда это нужно будет для спасения собственной шкуры. Так что не надо устраивать театрализованное представление. Смотри, люди вокруг крайне заинтересованы в происходящем. На них ты производишь впечатление, на меня нет. Не шуми, садись обратно. Сказав, он с безразличным видом отвернулся в сторону.

Действительно, сейчас на меня глазело человек пять. Они остановились, прервав каждый свои намеченные дела, и решили посвятить несколько минут праздному любопытству. Чёртовы люди!

— Кому чего надо?! – заорал я, обращаясь к любопытствующим. - Вам что, мало своей собственной жизни?! А, может, вы помочь хотите?! А, может, вы действительно переживаете, а?! Может быть, вы уже вызывали милицию, скорую помощь, а?! Хоть один из вас уже это сделал?! Если я действительно пришибу сейчас этого человека! - орал я, - ни один из вас не станет свидетелем! Вы всё сделаете так, что бы никто не узнал, что вы видели! Так, какого хрена, вы сейчас пялитесь!

Народ, опасливо оглядываясь, расходился. И к моим последним словам прислушивался только человек, находящийся на переднем сидении моего автомобиля.

— Эдик, люди-то не причём. Они ведь тебе ничего плохого не сделали. Сам боишься и на окружающих лаешь? - обратился ко мне Каин. – Давай, садись и поедем. По пути я тебе расскажу, что ты выиграл в лотерею. Не бойся, садись. В конце концов, всё уже началось, хотел ты этого или нет. Обратно ничего не вернуть.

— Я ничего не хочу. Убирайся отсюда! С глаз моих долой! Я не знаю, кто ты и знать не хочу. Убирайся!

Я ощутил, что на самом деле умоляю его уйти, а вовсе не приказываю. Я боялся. Кто был этот человек? Может это новый способ мошенничества? Сейчас я не досчитаюсь наличности в карманах? Но, зачем? Разве я могу дать, чем поживиться? Назвать меня богатым сложно, так, нижний уровень среднего класса. Дорогу никому не переходил. Нефтяных вышек в запасе нее было ни одной. Что от меня можно было поиметь?

Кто я такой, чтобы неизвестные люди интересовались моими близкими. Откуда этот кретин знает о моей семье? А может это просто розыгрыш. Может, какой приятель решил подшутить? Но в честь чего, в честь какого такого дня дурака. Или, для некоторых такой праздник ежедневен?

Он вылез из машины. Именно вылез. Кряхтя, как тысячелетний дед и, хватаясь за побитые бока. Если я скажу, что мне сейчас было страшно, то я ничего не скажу. У меня онемели икры, задрожали колени, вспотев, сжалась задница и выступила испарина вдоль позвоночника.

Каин даже не посмотрел в мою сторону, когда неспешно направился к автобусной остановке. Он сел в первый подъехавший автобус. Всё это время, я наблюдал за ним из машины. Потом, когда автобус скрылся из поля зрения, долго сидел и пытался прийти в себя. Что это был за человек? Откуда он знает обо мне и моей семье? Что нужно ему? Я понимал, что, к сожалению, мы виделись с ним не в последний раз. Я чувствовал, что происходит начало. Начало чего-то страшного. Начало неизбежного. Оттого ещё более пугающего.

***

Дома, Лена была недовольна. Я опять купил оливки вместо маслин, сыр был не того сорта, и времени я потратил в четыре раза больше возможного. Но, не мог же я ей рассказать, что на самом деле со мной произошло. Она бы посмеялась надо мной. Она бы не поверила. Она бы до такой степени не поверила, что убедила бы меня в выдуманности произошедшего.

Наш брак можно было назвать ранним, мы жили уже десять лет. Она была моложе меня на три года, но с каждым годом нашего совместного проживания обгоняла меня в прагматизме, реализме, и остальных «измах», ведших к формированию нормальной обывательской семьи. Я с должным трепетом подчинялся её доминированию, и понимал, что если бы не она, я совсем оторвался бы от жизни. Всё кутался бы в мечты семнадцатилетней молодости, как в широкий мамочкин плед. Мне нравилось проводить время внутри себя, я был диггером в канализации собственной души. Там я мог проводить время сутками, ползая с фонариком по самым зловонным стокам. Супруга, время от времени, доставала меня оттуда, отмывала от налёта шизоидности и давала понять, что живём мы в этом мире, и, как бы не хотелось создать свой – ни черта не получится. Поэтому, хочешь, не хочешь, а приходится жить по законам настоящего. Конечно, она так не формулировала, она просто так жила, и заставляла так жить меня.

Она постоянно напоминала о необходимости работать, зарабатывать, заводить связи, уходит от неугодных – была головой и шеей. Мне такое отношение с её стороны, по всей видимости, было необходимо, иначе мы не жили вместе десять лет и не взращивали бы сына.

С её помощью, я выглядел довольно презентабельно. Имел неплохую работу, и неплохой средний заработок. Окружающим не пришло бы и в голову назвать меня угрюмым парнем. Я старался ладить со всеми, был бодрым и весёлым, иногда даже слишком, и периодически корил себя за шутки, выходящие, как мне казалось, за грани дозволенного.

Это всё было на поверхности. Внутри себя я барахтался в сомнениях опасениях, тревогах, как барахтается брошенный в воду щенок. Не видел куда плыть и не знал, чем всё закончится. Постоянно ругался матом, но так чтобы окружающие не слышали. И постоянно был на грани взрыва из-за несогласованности двух составляющих: жить так, а хотеть по-другому. Что бы не умереть от собственной ядовитости, большую часть времени я проводил, разглядывая «животное внутри себя».

Я молчал и сидел в кресле, пока супруга гремела посудой на кухне. Сын возился в другой комнате с компьютером. Телевизор изливал потоки ненужной информации в атмосферу. Я думал о том, что означает имя Каин. Чёртов Каин. Ублюдок, который меня сегодня чуть не заставил обоссаться. Помнится, в одной из историй человечества он уже натворил каких-то бед. Я плевать хотел на Бога и на религию, не был набожным, не увлекался всякой ахинеей, которую пишут в известных изданиях, тем не менее, откуда-то из памяти, всплыло «Приобрела я человека от Господа». Это про Каина говорила его мамаша. Первая женщина на земле. Что он там говорил про лотерею, про бонус и про выигрыш? Когда он появится в следующий раз, я вырву ему глаза! Бонус хренов! Меня кто ни будь, спросил, хочу ли я что обрести?!

Ужин был удачным, как обычно. Ленка готовила не просто вкусно, а поэтично вкусно, с душой отдаваясь процессу. Вечером мы обнялись в кровати и уснули. Секс в семье был делом прошлым, и если случались подобные эксцессы, то неизменно после принятого алкоголя и только по пятницам, что было крайне редко. Не в смысле пятниц, а в смысле сочетания того и другого.

Вместо будильника включился диск с Limewax, жёсткий такой D&B. Я просыпался под трек Satanina – хорошее начало дня. Наши с женой музыкальные вкусы разнились, но супруга не противилась – ей было всё равно, под какую музыку я встаю.

На улице движения были рассчитаны рефлекторно и выполнялись по минутам. Каждый раз, входя в метро, я бросал взгляд на часы, висевшие над окошком кассы, которые неизменно показывали 6:30. Мне так въелось в голову это грёбаное сочетание цифр на циферблате, оно было до такой степени неразделимо с моим «Я», что не удивлюсь, если в это время родился, и сдохну во столько же.

Сидячих мест уже не было. Надеяться на них было глупо. Спасибо, что хватало стоячих и все не переплелись, как клубок змей во время брачного сезона. Так, стоя и держась за никелированный металлический поручень вагона, я проводил час утром и час вечером. Закрывая глаза и вновь погружаясь в водоём имени себя самого. Иногда вода была мутной и грязной, иногда прозрачной. Мне больше нравилась грязная, в ней было больше настоящего.

Сегодня утром мне приснился сон: куча щенят, маленькие, скулящие и брошенные. Чей-то голос мне сказал, что если таких собак бросают, оставляют одних, то они обязательно погибают, выгрызая себе вены. И эти тоже должны были умереть.

Проснувшись, я долго переваривал увиденное, и сейчас, под стук колёс, я вновь возвратился к нелепости сновидения. Собак терпеть не могу. Нет продажнее животных. Но, от этого, сновидение не казалось мне менее абсурдным и жестоким. Я не был суеверен и не считал его плохим предзнаменованием, но с другой стороны, не могла же такая чушь привидеться просто так. Просто так, можно видеть привычные картины жизни, невероятность просто так в сновидение не вторгается.

Время от времени я приоткрывал глаза и бросал взгляд на лица попутчиков, наверное, рефлекторно стараясь, всё держать под контролем. И тут мне кольнуло в темечко. Где-то это лицо я видел да не просто видел, с этим лицом мы были знакомы очень близко и очень давно! Образ надрывно вырывался из памяти, обретая конкретные черты.

Наташа. Я вернулся в свои восемнадцать лет и alma mater. Мы же тогда жить друг без друга не могли! И в университетской общаге, правдами и неправдами добились одной на двоих комнаты, хотя и не были официально бракосочетаны. Прожили недолго, но бурно. И сейчас, через четырнадцать лет, увидеть её снова…

Блядский Каин! Или я нахрен сошёл с ума окончательно!…

Пока я матерился стечению обстоятельств, он вышла на ближайшей станции. Барахтающийся внутри меня щенок, заскулил и с силой забил лапами по воде.

— Ну чего тебе, отродье, - обратился я к нему, - ты действительно хотел, чтобы я остановил её?

— Конечно, разве ты не понимаешь?!

— Понимаю, - ответил я ему.

— Ничего ты не понимаешь! Для того чтобы ехать нужно хотя бы повернуть ключ зажигания. А ты считаешь, что достаточно подумать, и всё само собой сдвинется с места.

— Боже мой, какая метафора, какой полёт мысли? – язвил я в ответ.

— Заметь - твой, - огрызнулся он и замолчал надолго.

Я злился, понимая, что злюсь на себя. «Может, ещё встретимся», пронеслось утешением в моей голове. Хотя зачем?

Весь день я думал о Наташе. Вспоминал студенческое время.

Общага, в которую нас тогда поселили, вмещала реки вина, пропахла насквозь каннабисом, и пропиталась густым сексом. Она стонала, подражая мужским и женским голосам. Разрывалась в тысячах оргазмах за ночь. Изливалась потоками Love & Pease.

Студенческие вечеринки, как везде и всегда, сопровождались бурным весельем. Хорошо выпив, мы с товарищем поднялись на этаж выше. В холле была тьма народу, гам голосов. Под потолком густой пеленой сизый табачный и не совсем табачный дым. Мы, подгоняемые тестостероном и предвкушая весёленькую оргию, подсели к трём грациям и затребовали знакомства. Причём приблизительно так, как это делал известный поручик в известных анекдотах. Порочная тактика не вызывала у целомудренных девушек энтузиазма. Они продолжали курить коноплю, похихикивать и щебетать о своём, словно нас рядом и не было.

Тогда я обратился к ней: голубоглазой, светло-русой с красивым, отрешённым лицом, не присутствующей в разговоре с подругами, а просто молча покуривающей свой косячок. Что сказал – не помню, но точно знаю - что-то очень теплое, совершенно отличное прежней моей болтовне.

— Тэни Мугиро, - услышал я в ответ. Подумал - был ужасно нетрезв - что она произнесла имя какого–то японского писателя. Потом, я узнал, что это была, всего лишь, неправильно услышанная мной фраза: «Ты не мой герой».

— М-м, - со знанием дела промычал я тогда, вам нравится японская проза? Тэни Мугиро?

Она посмотрела на меня как на идиота, встала и, не прощаясь с подругами, пошла к себе в комнату. На месте не сиделось. Её феромоны, витающие в воздухе и густо откладывающиеся на подкорковых структурах моего головного мозга, не давали покоя. Краем уха я слушал, как мой товарищ убалтывал оставшихся девиц на весёлый вечер. Они отказались, сославшись на то, что идут в театр. Ведь соврали, они пошли в ближайший клуб, наглотались экстази и протрясли молочными железами всю ночь. Светло-русая, любившая японскую прозу, с ними не пошла, это я выяснил, ещё не докурив третьей сигареты.

Никому ничего, не сказав, я спустился вниз, в свою комнату. Товарища Лёшку оставил искать приключений самостоятельно. Достал из чемодана припрятанные деньги и пулей рванул в ближайший магазин за шампанским. За пошлым, потерявшим в последние десятилетия своё благородство, шипучим вином. Я купил бутылку и тайком, чтобы никто не разрушил моих планов, подошёл к комнате на женском этаже, куда, как мне показалось, ушла накуренная незнакомка со строгим лицом.

Сердце бешено колотилось, хмель кружил голову, не пьянил, а скорее напрягал каждую клеточку. Я постучал в дверь. Открыла она. Открыла и тут же попыталась захлопнуть дверь. Придержав дверь рукой, я, с взглядом полным покорности, предъявил бутылку шампанского.

— Я пью «Мартини», - услышал я в ответ и почувствовал, что сдерживать дверь становится труднее.

— Девушка, девушка, - взмолился я, - ну хотите, я принесу «Мартини» (сам в уме подсчитал, что денег на пару тройку бутылок должно было хватить). – Впустите. Где же ваше человеколюбие? - подмигивал я.

— Я не хочу с вами, - потом, подумав, - с тобой разговаривать! Отпусти двери! Ты пьян!

— Хорошо, - ответил я, - Хорошо, если ты считаешь, что лучше быть обдолбанным то, отпущу, но только вот нос…

— Что нос?

Я сунул нос между косяком и дверью со стороны петель.

— Если ты закроешь, я останусь без носа.

— Хорошо, - ответила она.

Мне пришлось сдержать обещание, я убрал руки от двери, а нос оставил на раздробление. Молясь богу Джа, я в какой-то момент понял, что он мне не поможет. Глубоко вдохнув животом, я попрощался с частью лица.

Дверь резко открылась, уже было достигнув точки невозврещения. Она хохотала, держась за живот. За обнажённый живот, который так хотелось расцеловать. Залезть языком в аккуратный пупок, спуститься ниже, отодвинув подбородком трусики и забраться в святая святых, пахнущую желанием.

— Ну, с такими ненормальными мне не приходилось иметь дел. Проходи.

Мы сели за стол. Выстрелило шампанское и, пенясь, заполнило стеклянные стаканы.

— Ты хотела сказать - придурком?

— Ну, типа того.

— За нашу любовь, - поднял я стакан, - за наш бурный секс, за совместную долгую жизнь и за наших детей, которых ты мне нарожаешь целых… - я подумал, - одного!

В ту же ночь мы спали в комнате этажом ниже, в которой жили я и мой товарищ. Его в это время не было, он где-то бродил в поисках любви. Конечно, вернулся, когда мы вспотевшие трахали друг друга с такой остервенелостью, будто копили в себе желание всю прошедшую жизнь. И, разумеется, мой товарищ Алексей, как последний поц, разорвал, истоптал, изувечил такой важный момент грохотом кулаков в дверь. Естественно в три часа ночи, да ещё в таком интересном положении, ему никто не открыл. Он матерно выругался на то, что я унёс ключ и потопал этажом выше. Поднявшись через два лестничных пролёта, как мне потом рассказывали, он разразился криком: «Эдик, сучий потрох, отдай ключи, гад! Я спать хочу», последнюю фразу он произносил так жалобно, что некоторые уже решили приютить, было, у себя измученного товарища, но потом по известным только им причинам, одумались.

Когда он вернулся, страсти стихли. Не погасли, а стихли. Мы открыли дверь, продолжали курить, допивать третью бутылку шампанского, сидя за столом укутавшись в простыни.

Он вошёл обиженный:

— А, вот вы где, в смысле, что…

Боясь развивать в нём обиду и дальше, я перебил его:

— Знакомьтесь, - я протянул к ним обоим открытые ладони, - это Алексей, это Наташа.

Девушка сидела, укутавшись в простыню, и улыбалась. Алексей всем видом старался показать, что ему приятно конечно, но в глубине души, где-то чуть пониже пупка, саднит.

Утро завершилось ещё одной бутылкой шампанского, и мы с Наташей улеглись на кровать, отделившись от Лёшки платяным шкафом.

Так начался наш с ней роман.

Через пару недель, после удачного обмена, не ставя администрацию общежития в известность, мы обзавелись своей комнатой. Уютной, с белыми потолками и жёлтыми стенами, а главное, с широкой кроватью, сделанной путём слияния двух односпалок. Учились мы на разных факультетах: я на психологическом, она на медицинском. Я убеждал её, что без знания души человеческой медицина – тьфу, она соглашалась со мной, но лишь с тем условием, что душа состоит из атомов и молекул и подчинена общим биохимическим процессам. И что можно, конечно, много говорить о воспитании, влиянии среды на индивидуума и индивидуума на окружающую среду, но если биохимия в его голове пойдёт наперекосяк, словоблудие о том, почему это произошло, и как можно было этого избежать, здесь не помогут. Тут помогут вязки, санитары и фармакология. Я периодически яростно сопротивлялся, а потом мы приходили к выводу, что каждый должен заниматься своим делом. Если мы вместе, нужно просто любить друг друга. Любить до головокружения, любить так, чтобы забыть, как себя зовут.

***

Воспоминания о Наташе, сменялись страхом ожидания встречи с Каином, потом обратно. И так – целый день. К вечеру меня никто бы не назвал нормальным. Я был издёрган и измотан. Сам, трахая свой мозг, я ожидал увидеть Каина за каждым углом. Тосковал о Наташе. Ничего не понимал и бился головой о кирпичное небо.

Конечно же, Каин появился. Ещё бы. Он не мог быть просто сумасшедшим. Я не мог быть просто сумасшедшим. Каин ждал меня у выхода из метро.

— Привет, приятель – окликнула меня это сволочь.

Я думал, что был готов к встрече, но действительность показала обратное. Я вздрогнул. Ноги сковало слабостью. Они словно подломились сначала, но потом вдруг загудели и понесли рысью к автобусной остановке. Почему к остановке, не понятно. Дом был в другой стороне.

Он стоял уже там, куда я добрался через пять минут бега вспотевший, взлохмаченный, испуганный и злой.

— Привет приятель, - Каин сидел на скамейке ожидания, тяжело дышал и противно улыбался открытым ртом.

Я понимал, что убегать бессмысленно. Всё равно догонит. Не сегодня, так завтра. Не сейчас, так потом. Нужно покончить с этим раз и навсегда или, если не удастся сделать первое, хотя бы знать, чего бояться.

— Ну, привет. Чего тебе от меня надо? А? Ты кто такой? Чёкнутый? Вроде не похож. Бандит? Ещё больше непохож. Тебе от меня что нужно? Может ты мой дальний родственник? Может троюродный брат? И приехал рассказать мне о наследстве. О каком ни будь грёбаном наследстве, а? Или убрать конкурента наследника? Кто ты?

Каин продолжал улыбаться. Теперь более спокойно. Он жестом указал мне присесть с ним рядом.

— Ты хочешь сказать, нам долго разговаривать? Мне обязательно садиться с тобой рядом, что бы ты объяснил мне, в конце концов, что тебе нужно из-под моей задницы?

Наконец он открыл рот:

— Если хочешь, можешь постоять. Но, зачем тебе стоять, когда можно присесть. Я ведь тебе ещё за наше знакомство ни разу плохого не предложил, так ведь?

— Слишком короткое у нас знакомство.

Я подошёл и присел с ним рядом.

— Хочу тебе сказать одну важную вещь, - начал он.

— Я так полагаю суперважную вещь. Для этого ты бегаешь за мной два дня, и собрал на меня целое досье. По крайней мере, знаешь имя моей жены и сына.

— Какой же ты мудак, - засмеялся Каин. – А ты не можешь просто предположить, что я знаю твою жену. И твоего сына. Что тут удивительного-то, а?

Он спрашивает, что тут удивительного?

— Ах, ты б… Так ты трахаешь мою жену?! – чуть не задохнулся я.

— Ты, какой то пришибленный, Эдик, хотя некоторые считают тебя интеллигентным человеком, неужели так долго нужно думать, чтобы найти варианты видения проблемы?

— Так ты всё-таки трахаешь мою жену?!

Я задыхался от происходящего. Я ревновал? Мне казалось, я, если не никогда, то уже очень давно не ревновал свою Ленку. Мне приходили иногда в голову мысли, что у неё кто-то есть, но я был совершенно спокоен, и даже рад отчасти, за то, что и сам могу себе без угрызений совести позволить приятно провести время…Нет, ревность тут ни причём.

— Успокойся! – он не уступал. – Даже если я сплю с твоей женой, это не повод пищать сейчас задушенной крысой! Тем более что я не делаю этого. Давай подумаем над другим вариантом ответа. Неужели ты не можешь предположить второй вариант?!

— Сейчас ты трахаешь меня! Ты долбишь мой мозг!– Я схватил его за воротник пиджака. Он был в пиджаке. Драповом, сером, протёртом местами, видавшем виды, пиджаке. Урод, как же он одевался!!!

— Какой вариант предложишь ты?! Только быстро! У меня … Нет у тебя пять секунд подумать над вопросом! Раз!..

— Остынь! – он ударил меня наотмашь по лицу.

Мне было мало. Сейчас я горел. Я разрывался от крика, который заглушил бы Иерихонскую трубу. Мне хотелось, что бы меня запинали ногами, как тогда пинали его, у моей Mazdы. Он жрал меня изнутри – этот крик. Изнутри разрывал. И не по обманутости. Не по жалости к себе. Он рвал меня, как ... Я сейчас сам понимал глупость своих предположений. Я знал, что он скажет мне сейчас. Я предчувствовал, что мне скажет этот человек. Я предчувствовал, что он притворяется человеком.

— Я знаю, кто ты.

Выплюнув слова из себя, я почувствовал облегчение. Сейчас, хотелось упасть… Закрыть глаза… И ни о чём не думать. Но этого нельзя было делать. Или ненужно было делать. Один чёрт… Один хер… Пропади всё пропадом…

— Ну, что ты? Не переживай, - услышал я. – Не переживай, всё будет хорошо.

Я открыл глаза и увидел, что лежу головой на груди Каина. Колючий драповый пиджак греет мне щёку. Я окончательно сошёл с ума.

— Я же говорю тебе, - продолжал Каин, я твой бонус. Я пришёл к тебе, потому, что ты совсем пал духом, совсем перестал слышать и видеть, что происходит с тобой и вокруг тебя. Ты запутался, дружище. Тебе нужна помощь.

— Блядь! Больше всего на свете, мне не нужна ничья помощь. Ты, небритое чудовище, ты мне нужен. Я задыхался без тебя. Но прошу, не надо помощи… Я бы просто купил твои услуги. Хочу платить сразу.

Я чувствовал себя пьяным. Охренительно пьяным. Казалось, жизнь вращается вокруг меня колесом. А, я, всего лишь, падаю. Падаю и блюю. Интересно, космонавты в спускаемом аппарате, тоже заблёвывают все иллюминаторы?

— Я всего лишь Каин. Мне не нужно платить. Я твой Каин. Чем себе можно заплатить, дружище? – он гладил меня по голове.

— Зачем ты пришёл, Каин? Ответь мне на один вопрос, - я говорил сквозь слёзы. - Ответь мне на один единственный вопрос. Пожалуйста. – Я лежал у него на груди и чувствовал свои ватные ноги, свои ватные руки и свои мозги, превратившиеся в кисель.

— Правду?

— Конечно правду, мерзкое ты создание! Конечно правду! – я оторвал своё лицо от его отвратительного драпового пиджака. Заставил себя подняться и посмотреть в его бесцветные глаза. Бесцветные, как у варёной рыбы глаза.

— Мы встретились совершенно случайно. Меня совершенно случайно просто били у твоей машины. А ты не захотел, что бы её забрызгали моей кровью.

— Ты лжёшь!

— Лгу, но так будет понятнее. Представь - простое стечение обстоятельств. Моё имя Каин. Я убил своего брата. Своего брата в себе. Теперь я живу вечно, смотрю на поступки окружающих меня людей, осуждающих меня и творящих такое, что ни уму ни сердцу не понятно. Вот сейчас, тобой заинтересовался. Мы поступаем жестоко не потому, что других не любим, а потому, что себя ненавидим, дорогой мой Эдуард.

БА-БА-Х-х-х!!!!

***

Я лежу в своей кровати. Рядом жена. Спит. Или делает вид, что спит. Мы под разными одеялами. Давно ли мы под разными одеялами? Нет. Точно. Раньше мы спали под одним. Прикасались друг к другу. Сплетались друг с другом даже во сне. Раньше кровать была уже. А чувства шире.

Да было ли это?!

Ну и Бог с ней, с женой. Бог с ним с Каином, убившим в себе Авеля. Если я и схожу с ума, то постепенно. У меня ещё есть время пожить. Сейчас я думал о Наташе.

Чёртов щенок, заскулил у меня в голове.

— Ну, и как ты?

— Что как? – зашипел я.

— Разогнал ты себя до бессонной ночи. Ведь ворочаться сейчас будешь с боку на бок. Жене мешать. Мозги выжимать до рассвета будешь.

— А вот и не угадал, сукин сын.

На самом деле, ещё как угадал. Я каждые две минуты переворачивал подушку на «холодную сторону», кряхтел, откашливался и не мог закрыть глаза.

Наконец, Ленка взорвалась:

— Сколько можно?! – Прорычала она не, открывая глаз, но оторвав голову от постели.

Будет мне покой в этом доме?!

Я ушёл спать в другую комнату. Уснул лишь под шелест шин первых утренних автомобилей. Встал разбитым, истерзанным, замученным, с дыркой в голове. Вспомнил, что сегодня только вторник, и захотел умереть, чтобы отоспаться от души.

По утрам кофе не пью, кофе убивает сердце. Только зелёный чай. Чтобы заваривался в чайнике, настаиваясь полчаса. И никаких пакетов! Водой не разбавляю.

Опять рефлекторный маршрут. Теперь я ехал в вагоне и вглядывался в лица входящих.

Кажется, всё произошедшее со мной – дурной сон. Вагонов много, конечно, но часто бывает так, что человек, приноравливаясь к суете переходов, выбирает себе ту часть состава, от которой путь будет короче, путь в новые рукава подземелья. Путь в сегодня. Путь в долгое, нескончаемое сегодня.

Я полагался только на рефлексы. Хотя с другой стороны, прошло уже много лет… Может, это вовсе не она? Конечно, это не она, просто показалось. Просто понедельник, как всегда труден, и моя память решила дать мне развеяться. Вытащила из старого сундука сказочный роман, а я слишком реально всё воспринял. Да, наверняка.

В среду я был уже спокоен. Ни дебильных снов, ни Каина, ни собаки в голове, ни Наташи. В четверг думал о пятнице. В пятницу размышлял о том, как завтра высплюсь, а потом мы с Ренатом и Леной пойдём в цирк. Я не люблю цирк. Цирк и цирковой запах. В его здании я чувствую себя как в навозной куче. Но! Лене и Ренату нравится. Я не понимаю жизнь на колёсах с запахом животной шерсти и переваренной соломы. Пляска медведей на сцене меня волнует мало. Грациозность кобыл на арене и эквилибристов под куполом, тоже не вдохновляет.

А, жене и сыну нравится! Я вижу, что находится за кадром, причем по моему стойкому убеждению, за кадром всегда очень плохо.

Зоопарки не привлекают меня по той же причине. Разглядывая слонов, я думаю о том, кто и как убирает за ними центнеры дерьма ежедневно. Часто ли меняют воду в бассейне с пингвинами? А Ренат в это время радостно кричит:

— Папа, папа, смотри какой у него хохолок.

— Ну, да. Хохолок, - растерянно отвечаю я, глядя на маленького, чёрно-белого как жизнь, пингвина.

А ЧАСТО ЛИ ЕМУ МЕНЯЮТ ВОДУ!?

Уикенд я запланировано не провел. Пятницу вечером, в вагоне метро, предвкушая сытный ужин и сладкий сон, я вновь увидел её.

***

— БА-А-А-А-БАХ-Х-Х!!!! Раздался большой взрыв.

Вселенское ничто сжалось до неимоверно малых размеров (до убийственно малых размеров.). Антиматерия – Великое НИЧТО, вворачиваясь в саму себя, не смогла больше совершать такое самонасилие. Хотя старалась, кряхтя и тужась, словно беременная, изнывающая от позднего токсикоза, пытается покончить со своей беременностью раз и навсегда. Тужась от вворачивания, антиматерия создала невиданное количество энергии… И всё ахнуло. Перевернулось с ног на голову, а может с головы на ноги. И теперь уже Великое ЧТО–ТО стало собираться в атомы, молекулы, звёзды, галактики, планеты. Они же, затем, начали разбегается в стороны друг от друга, как тараканы. Тараканы на кухне неряшливой хозяйки, когда та выйдет в час ночи с глубокого похмелья хлебнуть воды и включит сороковатную лампочку.

— У – у – у, - вдохнуло ЧТО-ТО душу.

— М – м – м, - немое тело почувствовало, как в каждую молекулу его проникла та самая душа, впиваясь укусами змеи.

— Это всё тебе, - послышался голос ЧТО-ТО.

— Мне? – Удивилось тело.

— Тебе, - прогудело ЧТО-ТО.

— Спасибо конечно, но мне очень больно. Ужасно больно. Задыхаюсь от боли. Скажи мне, что я и зачем мне это всё?

— Ты не что, ты кто, - вздохнуло ЧТО-ТО, - а зачем, мне самому пока не ясно. Наверное, просто, если есьм Я, значит должно быть и Тебе.

— Непонятно… Непонятно и жестоко…

ЧТО-ТО опять вздохнуло. Тяжело, горько, тоскливо вздохнуло.

— И мне непонятно, мне грустно просто.

— Я чем-то могу помочь? – превозмогая боль, спросило тело. Душа ещё не успела заполнить все его тёмные закоулки.

— В каком-то роде.

Грустное ЧТО-ТО заплакало дождём. Капли его упали прямо на лицо, плечи, на землю под ногами. Голос стал ещё тише.

— Я не знаю как. Ты это потребность моей души. Потребность создать.

— Трудно понять тебя, - тело покрылось мурашками под холодными проливными слезами ЧТО-ТО.

— Мне самому не просто. Когда-то я было точкой, у меня не было таких проблем. Но, увеличиваясь в размерах, я становлюсь шире и разреженней, во мне появляется пустота, которую заполняет потребность. Я не пойму, что это за потребность! Что это за ужасная тоска! Она мучает меня, разъедает изнутри, рвёт на части, требуя действий.

Человек молчал и слушал, растирая по телу капли дождя. Холодного дождя.

— Ты видишь, как я с тобой откровенен? – Спросило ЧТО-ТО.

— Откровенен? – переспросил человек, - Что такое «откровенен»?

— Когда душа приживётся в теле твоём поймёшь… поймёшь, наверное, - задумчиво произнесло ЧТО-ТО и замолчало. Оно понимало, что лжёт. Понимало, что душа никогда не будет откровенной. Она никогда не раскроется человеку. Понимало, что душа, как раковая опухоль. Разрастается и разрывает всё на части. Что от души всё зло.

Человеку не нравилась возникшая пауза. Он чувствовал себя тревожно и неуютно. Тревога поднималась от самых ступней, стоявших в луже слёз, и медленно ползла вверх. Задрожали колени. Сжались ягодицы. Живот, словно сковало железным панцирем. В груди что-то стало переворачиваться, мешало дышать. Жар прилил к щекам, ушам и вгрызался в затылок изнутри.

— Эй! - закричал человек, - Не уходи! Где ты?!

Тишина.

— Где ты, закричал человек громче. Страх исказил его лицо. Хотелось кричать ещё и ещё. Но гортань одеревенела и испускала лишь отчаянные свистящие хрипы. Казалось, вечность обрушилась со всех сторон, пытаясь раздавить тело и вырвать ещё не окрепшую душу.

Планета уносилась дальше по своей орбите со скоростью шестьдесят километров в секунду. Человек стоял на ней, удерживаясь на такой бешеной скорости во вселенной, и не ведал, что с ним творится.

***

Я ощутил её запах, затерявшийся в бесконечных просторах памяти, где-то на отрогах вселенной моего «Я», и сейчас, с быстротой мысли, возникший перед моим обонятельным центром. Он вернулся, вскружил мне голову и втащил за собой галактику воспоминаний, в которой все звёзды мнезиса разом вспыхнули, став сверхновыми, и меня шатало от подобных катаклизмов.

Каждую ночь я купался в аромате её тела. Я заплывал далеко за буйки, и отдавался волнам, желая навсегда остаться в бездонности окружающего. Поначалу я даже во сне не расставался с Наташей. Мы были вместе всегда. Мне казалось, что я вижу её глазами, слышу её ушами, чувствую её кожей. Я растворился в ней, как сахар растворяется в горячем молоке, и сам становится горячим, сладким молоком. Впервые я не думал о будущем. До этого, все мои юношеские влюблённости влачили за собой тяжесть грёз о любви до гроба, счастливой семейной жизни, представления свадебного обряда, фантазии о безбедной сытости в окружении семьи. С Наташей, подобные ментальные галлюцинации ко мне не приходили. С Наташей я вообще не фантазировал, с Наташей я был здесь и сейчас. Чувствовал постоянное напряжение и испытывал от этого счастье.

Когда психохимизм любви бурлит в сознании, важно не выпускать огонь наружу, не расплёскивать, бурля, священную магму. Тогда, под воздействием времени произойдёт великая алхимия взрыва, которая вытолкнет нас на новый виток бытия. Я понял всё интуитивно, бессознательно, инстинктом жизни и смерти я открыл для себя формулу любви.

Часто, по выходным, утром, мы лежали в постели. Я просыпался раньше, открывал глаза и любовался её красотой, когда Наташа ещё видела сны. Она спала на животе, сложив ладошки под головой и повернув лицо на бок, глаза под её прикрытыми веками быстро двигались, губы подрагивали в едва заметной улыбке. Казалось, ничто в этом чокнутом мире не может нас разъединить. Я прекрасно понимаю, что у каждого человека, сны, пожалуй, самая личная, глубинная, единовластная составляющая. Рыться в чужих сновидениях, без ведома хозяев, если бы такое было возможно, это крах всей вселенной. Но! Больше всего на свете я хотел бы тогда видеть её сны!! Что за пределами яви в было в её головушке?

Она открывала глаза и продолжала улыбаться.

— Ты снился мне, – пела Наташа. У неё был высокий тонкий голос. Если не прислушиваться, что она говорила, можно было действительно подумать, что она поёт,

— Ты снишься мне каждую ночь, - отвечал, чувствуя приятное покалывание в спине от её слов.

Мы, молча, пили кофе с бутербродами, и всё время смотрели друг другу в глаза. Вместе выходили в шумный, пыльный город, держась за руки, и не было для нас ни шума, ни пыли.

Однажды, повинуясь какому-то порыву, я засучил рукав её белой рубашки. До сих пор не понимаю, почему я это сделал, всё произошло импульсивно, спонтанно. На бледной коже предплечья виднелись несколько белых рубцов.

— Что это? – Я сделал вид, будто не замечал их никогда раньше. До этого момента я всегда избегал этой темы. Не знаю зачем, откладывал разговор на потом.

— Глупость, ответила тогда Наташа.

Мне было больно так, словно я сам порезал только что себе предплечья. Скажи мне, как это случилось.

Теперь я видел, как она напряжена. Как покраснело её лицо. Казалось, она борется сама с собой, заставляя себя рассказать и запрещая себе говорить. Моё сердце колотилось, словно потеряло связь с реальностью, оторвалось от тела и бежало само по себе, все, ускоряясь и ускоряясь. Наташа, смотрела на меня и нервно улыбалась.

— Ты застаёшь меня врасплох. Сейчас я расскажу тебе, а потом буду жалеть.

— О чём? – Пожал я плечами.

Наташа склонила голову набок.

— Ну, как же? Может быть, если бы ты меня спросил тогда, давно, когда я это сделала. – Задумчиво проговорила она. - Тогда мне очень хотелось всё выговорить кому-то. Может быть тогда, я избавилась бы от мерзкого чувства тоски и стыда от своего поступка. А сейчас…

— А что сейчас?

— Проходит время, и постепенно привыкаешь жить в новом качестве. Наверное, «новое качество» – не совсем подходящий термин… Просто, смиряешься с тоской. Она становится, как бы частью тебя, а потом не замечаешь её, как не замечаешь, что ешь правой рукой, читаешь слева направо, не замечаешь, как большинство свершений повседневности. – Она задумалась ненадолго. – А если сталкиваешься, если кто-то или что-то возвращает тебя в прошлое, вдруг становишься беспомощной, растерянной. Попробуй удерживать внимание на своей правой руке, когда ешь, думать только о ней, замечать лишь её, как она подносит ложку или вилку к твоему рту – гарантирую, что такой обед тебе не понравится.

Несмотря на её слова, мне не расхотелось выяснить причину, по которой в области её правого предплечья белели шрамы. Я просто был уверен, что она должна мне всё рассказать. Всё то, что она рассказывала, воспринималось мной не больше чем нелепым оправданием её собственного страха оказаться глупой в моих глазах, оказаться не такой, какой она мне нравилась, какую я любил.

— Хорошо, - сказал я, - сегодня вечером буду только тем и заниматься, что следить за своей правой рукой.

По большому счёту, она могла бы и не отвечать, если действительно не хотела этого, однако, не остановилась, не перевела разговор на другую тему. Значит, ей нужно было выговориться. Возможно, стоит время от времени прослеживать, как правая рука подносит ложку ко рту – иногда это помогает есть аккуратно.

Она забралась с ногами на кровать. Обняла колени. И стала говорить.

Наташа рассказала, что не так уж давно, скажем лет пять назад, она вышла замуж. Конечно, сначала, около полутора лет она жила не расписываясь, так как не достигла совершеннолетия. Однако, за это время уже успев стать матерью. Она родила мальчика, соорудила более– менее уютное гнездо из квартиры мужа - мало ухоженной, пыльной, холостяцкой пещеры с немытыми окнами. С супругом они познакомились при обстоятельствах, которые для другой женщины стали если не концом света, то уж точно не превратились бы в брачные узы.

Наташа воспитывалась в строгости. Будучи единственным ребенком, в семье, она вопреки большинству единственных чад, не была всеобще обожаемой любимицей, принцессой, Нет, она была падчерицей при живой мамаше. Только в сказке Золушки добрые и счастливые, наяву они упрямые и брутальные. Она ещё в школу не пошла, а уже задумалась, почему она вообще живёт на свете, по чьей прихоти видит, слышит, осязает? И если уж, выпало, наказание родится, то почему именно человеком? Лучше быть деревом, думала она, травой, муравьём, или одинокой, всех избегающей змеёй, ползающей на брюхе в поисках лягушек.

Мать её была жесткой, деспотичной стервой. Которая могла тушить окурки на спине дочери, за то, что та смотрела «слишком своенравно». Отец - безвольным, давным-давно улетевшим и не желающим возвращаться человеком. Одним словом – художник. Ежедневно, его творения видело полгорода. Это были киноафиши показываемых местным небольшим кинотеатром лент. Ему, конечно же, хотелось чего-то большего. Дома он почти не ночевал, всё время пропадал в своей мастерской. Творил. Но эти его картины, кроме дочери никто не видел. Не Наташи, другой, от первого брака. Часто, в поисках окрыления, он тянулся за бутылкой. Крылья не вырастали, а алкогольная зависимость, в итоге, стала пожизненной спутницей. Была ещё бабка, мамина мать. Та звала к себе внучку, когда в доме нужно было убраться, постирать, приготовить еды. Часто путала или вовсе забывала внучкино имя, но всегда, после проделанной Наташей работы, давала девочке рубль, а то и три, на мороженное. Наташа брала деньги молча. Дома складывала в коробку из цветных открыток, склеенную, и обшитую по граням синими шерстяными нитками. Деньги откладывала на побег из дома. Рассчитав, сколько она сможет заработать, к тому времени, когда ей исполнится четырнадцать и, без сопровождения взрослых будет разрешено сесть в поезд, девочка каждый вечер ложилась в постель, мечтая о том, как уедет в самостоятельную злую и трудную, но свою собственную жизнь. Она не позволяла себе взять денег из копилки, даже когда во рту было, кисло-кисло от жизни и детская природа просила купить хотя бы молочное мороженное за десять копеек. Влачились годы. Наташа становилась старше. Окончила начальную школу. Получила пионерский галстук. Затем прошёл четвёртый класс, пятый. Училась она отлично, хотела быть лучше всех. Сама хотела. Вопреки матери, порядочной, интеллигентной стервы от которой слышала в свой адрес только одно слово «конченаядура».

Те, кого Наташа с натяжкой называла своими подругами, вряд ли могли понять её терзания и стремления вырваться на свободу, расскажи она им о своих проблемах. Детские любови были ей непонятны. Записки мальчишек, белые танцы на чаепитиях, переживания по поводу выскочивших прыщиков – были не для неё. Конечно, виду она не показывала, стараясь удержаться в стае. Живя, в клетке, она научилась быть хищником. Детским умом она понимала недетские вещи, например, что от неё хотят и как обернуть это в свою пользу. Поц Дейл Карнеги, с его искусством лгать улыбаясь, рядом не валялся с тринадцатилетней девочкой.

Мать с годами перестала отличаться от параноидальных старушек. Отец запойно пил, умертвив себя задолго до смерти. В четырнадцать девочка решила: «Всё, хватит!», - она должна быть свободной. Но её сбережения съело жрало инфляции, а веяния нового времени требовали больших денежных вливаний. Наташа решила, что ехать в неизвестность, с деньгами, на которые едва хватит купить билет до Ленинграда – просто безумие. Сдохнуть голодной смертью, при большом желании она могла и раньше. Сейчас она хотела жить. Дышать полной грудью. Гормоны, превратившие её в женщину, требовали жизни. Жизни творимой своими руками, без побоев и ругани в свой адрес. Без психованной суки, которую нужно было называть матерью. Можно будет, полюбить какого ни будь принца, отдать ему всю себя, получив взамен обожание. Так хотелось обожания. Что бы на руках носили, заботились.

Время от времени она стала перелистывать журналы с рубриками объявлений о знакомстве. Специально их не приобретала, но всё чаще неожиданно наталкивалась на своднические объявления в самых разных местах: в школе, взяв почитать журнал у какой ни будь из подруг на уроке, дома прибираясь в кладовой, просто, стоя на остановке у киоска с газетами и разглядывая витрину с дешёвыми газетёнками, чтобы скоротать время.

Она удивлялась тому, как запросто люди идут на публикацию призывов к знакомству. Думала, что сама ни за что в жизни не подала бы такое объявление, а уж тем более не познакомилась бы таким идиотским способом. Но, несмотря на всё Наташино недоверие к таким, вещам, объявления словно притягивали её. Она начинала представлять себе каждого, чьё «пылкое» послание прочитывала в двух, трёх предложениях, с указанием (как на скотном рынке) росто-весо-возрастных показателей. Этот – лысый и глупый, тот – молоденький и стеснительный, вон там – неудачник, который упорно не хочет замечать соплей под собственным носом.

И вот наступил день, когда девочка прониклась объявлением, явно написанным для её истерзанного сердца и утомлённого разума, он высветилось лиловыми буквами перед мысленным взором четырнадцатилетнего ребёнка.

«Возьми мою любовь. Она без остатка принадлежит только тебе. Я ищу тебя вечность».

И всё. Только три предложения и никаких описаний возраста, внешности, социального положения. Конечно, Наташа понимала, что слова остаются словами. Но стремление к свободе, непонятной и неизвестно насколько нужной, ещё желание ощутить себя необходимой чьему-то сердцу, пусть даже как будто, но необходимой, возвращали её вновь и вновь к прочитанным строчкам.

Она позвонила по указанному телефону, цифры которого значились в конце тех самых трёх предложений. Услышав голос в телефонной трубке, девушка оцепенела, и как не силилась выдавить из себя слова, они не двигались дальше ментальной оформленности. В конце концов, побледнев, словно труп она смогла положить трубку на рычаг. Долгое время стояла так, не двигаясь и положив ладонь на телефонный аппарат. Мысли будто окаменели и покрылись мхом. Ей не было страшно. Ей было никак. Она ущипнула себя за бедро. Ещё и ещё ущипнула. Но, ведь не за сердце щипала. Сердце не ущипнёшь. Особенно каменное. Собрав волю в средостение, а её, воли, в ходячем одиночестве предостаточно, она решила, что если не сделает такого сейчас, то не сделает никогда. А если не сделает никогда, то она так и останется Золушкой, не сумев примерить хрустальную туфельку принцессы.

Она снова, едва не ломая диск телефона, набрала знакомый уже номер.

— Я вас слушаю, что же вы молчите? – вкрадчиво разлился мужской баритон.

— Я… Э-э-э… Здравствуйте, - от вкрадчивости голоса с другой стороны, от ощущения свершения недозволенного, к лицу прилил жар, слегка закололо щёки. Внизу живота разлилось напряжение. Оно слилось с молчанием в трубке, и на мгновение показалось, что время остановилось.

— Здравствуйте.

Наташа набрала полную грудь воздуха.

— Я беспокою по объявлению, - выдавила из себя она

— Ну, наконец-то - слова вытекали из трубки и окутывали голову туманом, - я ждал вас, именно вас. Именно такой голос.

Ему тоже нравится мой голос, думала Наташа. Значит, ЭТО ДОЛЖНО БЫТЬ ТАК.

Они договорились встретиться через два часа. Наташа села перед зеркалом и стала накладывать макияж. Через сорок минут ей было лет восемнадцать. Она вошла в комнату отсутствовавшей матери. Взяла флакончик духов. Прикоснулась пальцем к шее, запястьям. Она входила в неизвестность. Входила с новым запахом и новым ощущением. Наташа знала, что сегодня мир перевернётся, станет другим. Опасения, что другой мир не будет лучшим, она прогоняла.

Он стоял в условленном месте у аптеки и держал в руке три белых хризантемы. Три шара белых лепестков, словно три планеты, парили в пространстве. Наташа остановилась метрах в пятнадцати и старалась убедить свои ноги пойти дальше. Мужчина заметил её, улыбнулся и пошёл навстречу.

— Наташа?

Блин, как всё неловко-то, думала девушка.

— Да, Наташа.

— Вы очень красивая, я такой вас и представлял, - сказав отчасти противоположные вещи, мужчина протянул цветы. Ей впервые в жизни подарили цветы. Она впервые в жизни шла рядом с мужчиной и вдыхала его запах, возвращая взамен запах маминых духов.

Небо лета. Оно переменчиво, как рисунок в калейдоскопе. Падение цветных стёкол непредсказуемо. Кто-то повернул тубус. Над городом повисла оранжево-черная туча, пышная, как тициановская Даная. Дождь, крупными, словно шарики для пинг-понга каплями, падал на урбанию. Наташа и её новый друг, спрятавшись под аркой, смотрели на умывающийся город.

— Он быстро пройдёт – сказал мужчина, глядя в небо, словно определяя, сколько же там осталось воды.

— Угу, - согласилась Наташа.

— Я здесь живу недалеко, - продолжал мужчина, - дождь закончится, пойдем ко мне, выпьем кофе, согреемся?

Наташа не думала говорить ему «нет».

— Конечно, - ответила она просто, словно весь вечер ждала этого предложения.

Дождь закончился. Город задышал и ожил, как старый астматик после завершившегося приступа .

Квартира была неуютная, словно хозяин приходил ночевать сюда раз в неделю. Жалюзи на окнах, два кресла, телевизор. Одежда лежала в картонных коробках.

— Ты что, только переехал сюда? - спросила девушка.

— В каком то роде.

— У тебя хоть чашки для кофе есть? – улыбалась Наташа.

Мужчина изменился неожиданно. Лицо его исказилось, словно от сильной боли.

— Я пригласил тебя не за этим, дорогуша.

Наташа знала, зачем он её пригласил.

— Я только позавчера с нар слез, пять лет мечтал, как выйду и сразу возьму молодую и красивую. Если ты вякнешь, что против, я тебя на куски порву, - шипел мужчина, медленно подходя к девушке.

Наташа грустно улыбнулась. Слова мужчины её не испугали. Ей просто не хотелось грубости. Но если так надо для свободы, то подобное можно перетерпеть.

Она разделась и легла на диван. Мужчина не ожидал такой реакции. Ему хотелось борьбы. Он набросился на девчушку и вёл себя довольно грубо.

Когда испытываешь жажду и долго ищешь воду, мало задумываешься над тем, как трепетно будешь пить, отыскав источник. Но, хватаешь её и большими глотками и отправляешь в иссохший организм. Красивым и заботливым будут последующие прикосновения к воде, если, конечно же, останешься рядом с найденным колодцем.

К утру, он стал нежен. Движимый влюблённостью и чувством вины, мысленно прося прощения, он обнял четырнадцатилетнюю женщину, словно единственного человека на земле. Наташа спала, положив голову на плечо мужчине. Спала невинным детским сном.

Когда они расставались, Наташа окинула взглядом квартиру, представив её будущий интерьер. Мужчина спросил, когда они встретятся вновь. Она пожимала плечами, мол, может быть, когда ни будь, зная что «когда ни будь», наступит максимум послезавтра.

Хризантемы сильные цветы. Они сражаются за жизнь даже в трёхлитровой банке. Наташа увидела их брошенными на полу в углу комнаты. Лепестки белых планет потеряли упругость, но не сдавались.

— Я заберу? – указала она пальцем.

— Хм, - мужчина превратился в маленькое беспомощное смущённое существо.

Он поднял растения с пола, и осторожно, словно новорожденного младенца, передал их девушке, стараясь не смотреть той в глаза. Девушка взяла букет двумя руками.

— Записку с моим телефоном я оставила на подушке, - сказала она.

И ушла в старый мир новым человеком.

Мать была дома. И мать была в гневе.

— Я промолчу, дрянь, - прошипела она.

Это были её последние слова, услышанные дочерью. Прежде Наташе стало бы страшно. Она бы тихо заплакала, потупила взгляд, прося прощение, и ожидала трёпки. Сейчас же, услышав слова матери, она почувствовала себя легко от того, что сказанное в ней не вызвало подобных эмоций. Когда человек значим для человека, он испытывает к нему страх, симпатию, гнев, любовь, ненависть – безразличие появляется, когда ближний не имеет никакого сраного значения.

Множество раз, Наташа мечтала отомстить матери за все нанесённые ею обиды. Но так было раньше, сейчас девушка почувствовала себя выше страха материнских уз. Мать её была слишком ничтожна, чтобы испытывать перед ней страх и мстить за него. Наташа просто ушла в свою комнату.

Через два дня, он, конечно, ей позвонил.

— Я скучаю, - сказал мужчина.

— А я - нет, - сказала женщина.

— Ты придёшь? – спросил мужчина.

— Приду, - ответила женщина, - навсегда приду.

У него и мысли ответить «нет» не возникло.

Девушка оставила письмо, в котором пообещала окончить школу при условии, что её не станут искать. На удивление, договор был ратифицирован немедленно по прочтении.

Наташа была в положении. Мужчина всё больше мрачнел ко времени рождения ребёнка. Однажды он сказал ей:

— Я не чувствую любви. Ты стираешь, моешь, убираешь, готовишь мне еду, делишь со мной постель. Ты ни разу не сделала мне больно. Но, делая всё, ты никогда не спросила, хорошо ли мне? Я всё больше и больше тревожусь оттого, что тебе совершенно безразличен.

Наташа пожала плечами:

— Скажи сам, если тебе будет плохо. Ужин на столе.

Муж посмотрел на неё словно на позолоченную икону, которую можно любить, но никогда нет гарантии, что та отплатит тебе взаимностью. Она развернулась, давая понять, что разговор окончен. Он, опустив голову, поплёлся за ней следом на кухню.

Поужинав, Наташа села за уроки. Последний класс школы подходил к концу. Мужчина остался мыть посуду.

Она родила в июле. Во время летних каникул. Которые уже были ни её каникулами. Отец и мать девушку не искали. Она не искала их. Мужчина приехал к роддому на чёрном «Опеле», который купил к рождению сына. Она вышла и, не поцеловав его, молча села на заднее сидение. Дверца автомобиля захлопнулась.

Грудью она не кормила. Не хотела. Ребёнок рос молчаливым, словно тень. Когда мужчина сказал, что хочет разойтись и забрать сына, он ожидал истерики и прошений о прощении. Наташа вновь его поразила:

— Три тысячи долларов, и вы меня никогда не увидите, - сказала она спокойно, словно рассуждала о погоде.

Ей было семнадцать лет.

Она купила билет на самолёт. Сняла квартиру в незнакомом городе. Вечером, лёжа в ванной, девушка смывала с тела пот перелёта. Вот она - свобода! Свобода от обязательств, от ненависти, от любви, относительная материальная свобода. Но… пусто где-то там, в груди, тоскливо, и чувство безысходности саднит под ложечкой. Что это? Совесть?

— Я не взяла тебя в расчет? – спрашивала у неё Наташа. – Какое преступление я совершила?

— Разве ты не знаешь? – спрашивала совесть.

— Знать не хочу!

— У тебя никогда не было любящей матери, зачем же ты оставила без матери своего сына? – продолжала допрос совесть.

— Он не мой, это сын моего мужа. И внук не известной ему тёщи, моей матери! – выходила из себя Наташа.

— Очень удобно наплевать на мир таким способом, - ухмылялась совесть.

— Да, да и если бы не ты, было бы замечательно!

Совесть упорствовала:

— Но ты не можешь не учитывать моего присутствия.

— Могу! – закричала Наташа. – Я докажу тебе!

Но как не спорила девушка со своей совестью, та напротив, становилась сильнее и крепче била в самые болезненные места.

— Смотри, что я тебе покажу.

Лёжа в ванной, Наташа увидела, как стена слева, словно провалилась куда-то в бесконечность и на её месте, словно в ночной пустоте из ниоткуда появился младенец. Её мальчик. Её сын. Он протянул руки к девушке и, улыбаясь, заговорил:

— Мама, это ты? Но ведь ты умерла. Папа сказал, что ты умерла.

Слезы текли из глаз девушки. Губы дрожали.

— Всё хватит! – опять закричала она. – Я больше не могу!

Вода в ванной стала холодной.

— Я должна вернуться, мне нужно к мужу, сыну.

— Даже если ты сделаешь это, я не оставлю тебя, - скрипела совесть голосом затхлой старухи. - Поступок совершён. Ты заработала то, что заработала - кошмарную жизнь.

«Мама, но ведь ты умерла?», - услышала она в голове, - «Мама, ты умерла», - раскалывал её голову хор голосов, - «Мама… Мама… Мама…»

Наташа схватилась за голову обеими руками, потом включила холодный кран, обливая себя водой. Женщина в ванной стонала и выворачивалась от боли, расплёскивая воду, как щука, попавшая в сети. «Мама, ведь ты умерла –а?» - малыш словно издевался над ней.

Дрожащими руками, она торопливо сломала станок безопасной одноразовой бритвы, достала тонкое лезвие и полоснула себя по венам. Кровь брызнула на стены, попала в глаза. Наташа опустила руки в ванну. Теперь она спокойно наблюдала за тем, как прозрачность воды, медленно заполняется краснотой крови. Та ли это проклятая свобода, к которой она стремилась?

— Да, умерла, - шептала она засыпая.

Но, порезы были неглубокими, а вода холодной. Кровь свернулась, оставив тело жить.

Я слушал её рассказ, и не мог себе представить, что всё описанное происходило на самом деле с ней. С женщиной, которой я прожил бок о бок вот уже полгода. Я не дышал, мои руки не двигались, я окаменел, словно посмотрел медузе в глаза. Лишь сердце, торопливо стуча, напоминало, что я ещё жив.

***

— Эй, ты знаешь, всё замечательно. Я, конечно, благодарен тебе за всё то, что ты сделал для меня. Но, вот понимаешь… - человек замолчал, подбирая слова.

— Говори смелее, что ты хочешь сказать? – спросило ЧТО-ТО.

Человек мялся, не решаясь произнести.

— Да что тебя мучает-то? Говори смелее, не стесняйся, я всё пойму.

Человек встряхнул головой.

— Понимаешь, я когда-то спросил тебя, зачем ты создал всё это?

— Что это? – ЧТО-ТО делало вид, будто не понимает вопроса.

— Ну, всё это, – человек развёл руками, - небо, землю, воду, меня.

— Да, было дело, - по интонации сказанного чувствовалось – ЧТО-ТО задумалось. Былые весёлость и непринуждённость беседы исчезли.

— Ты сказало, что всё это должно быть так, что в во всём этом твоя потребность. Но, ты не знал зачем, ты всё сделал, сотворил, помнишь? – человек ещё не очень хорошо владел речью, потому боялся, что выражается непонятно, обращаясь к собеседнику. К тому же он не видел ЧТО-ТО. Лишь слышал голос, да ощущал присутствие чего-то каким-то шестым, непонятным чувством, когда напрягаются мышцы на затылке и сводит низ живота.

— Помню.

Свежий ветерок остановил свой бег. Воздух наполнился влажным, душным теплом.

— А теперь ты знаешь?

ЧТО-ТО уныло хмыкнуло. Ветер вновь побежал по кронам деревьев. Но это был уже другой ветер. Первый порыв его вырвал из недр сада шум шелеста листвы, и тот на минуту заглушил все звуки вокруг.

— И теперь не знаю., - вздохнуло ЧТО-ТО.

— Вот и я не знаю, - вздохнул в ответ человек, - вроде бы всё хорошо, но в груди гложет, - он постучал кулаком себе в области сердца. - Я сегодня всё утро рассматривал свои ладони, там столько линий, замысловатых борозд и бороздочек, но во всём какая-то упорядоченность. Зачем так сложно? Смысл?

ЧТО-ТО издало звук, словно прищёлкнуло языком.

— Кто его знает. Так произошло. Бывает, сделаешь нечто, потом сам удивляешься, как же это получилось. Вроде хотел просто, понятно и доступно, а выходит по-другому.

Человек не удовлетворился ответом.

— Я вчера видел черепаху. – Он рисовал пальцем на земле. – Слепил такую же из песка с водой. Поучилось очень похоже. Мне показалось, гораздо красивее. И знаешь, захотелось, что бы она вот так вот, вдруг сдвинулась с места и пошла. Сначала тихонечко, потом быстрее, попробовала бы на вкус траву, ощутила тепло солнца. Я даже попросил её об этом… несколько раз попросил. - человек стукнул кулаком по начерченным на земле линиям. – но она конечно никуда не сдвинулась!

— Ха-ха-ха, эхом раскатилось ЧТО-ТО.

— Гм… Не вижу ничего смешного.

— Не обижайся, - сконфузился невидимый собеседник, - просто мы с тобой так сильно похожи. Вот уж никогда бы ни подумал.

Человек скривился.

— Да уж, похожи. – процедил он сквозь зубы. - Если мы так похожи, отчего я не могу сделать черепаху?

— Зачем? – спросило ЧТО-ТО.

— Хочу! – при этом человек вскочил и стукнул себя кулаком в грудь.

— Мда-а…

— А черепаху я убил! Да, да, убил! – человек заплакал – Убил!

ЧТО-ТО вздохнуло. Горько вздохнуло.

— Я не хотел этого делать! – продолжал рыдать человек. – Но мне стало так обидно, что настоящая черепаха может жить, а моя нет. Понимаешь?! Очень обидно. Я как сумасшедший гнался за ней, отыскал её, а может, это была уже другая черепаха, не та, которую я видел в первый раз, и убил.

— Но здесь нельзя убить кого-либо, - толи спросило, толи удивилось ЧТО-ТО. – Что ты выдумываешь?

— Мне тоже так казалось. Я разорвал её руками на части. Оторвал ей голову. Раздавил пальцами её сердце. Как это можно ещё назвать?! Я не хотел этого, - человек стоял на коленях, ладонями оперевшись в землю и плакал в бессильной злобе. – Мне пусто! – закричал он. – Понимаешь, мне пусто! Я места себе найти не могу. Меня душит эта пустота. И чем её заполнить, я не знаю. Подскажи, - умолял он. - Ты же нашёл способ. Почему я на такое не способен? Ты же сказал, что мы с тобой похожи.

Последнее, что ощутил человек – звон в ушах.

Открыв глаза, человек увидел перед собой её.

— Кто ты?

— Женщина, - ответила она, глядя на него своими чёрными, как смола глазами.

— Женщина? – переспросил он.

— Ну, да.

— Откуда?

— Оттуда, откуда и ты.

Он молчал. Было неуютно под её взглядом.

— Называй меня Лилит.

— Называть тебя Лилит? – не понимал человек.

— Ну, да, Лилит. Такое имя. А как зовут тебя? – Лилит внимательно рассматривала человека. Он был наг. Длинные спутанные волосы ниспадали на плечи. Глаза выражали страх. Тело покрыто “гусиной кожей”, совсем не крепкое, жалкое какое-то тело. Он молчал, не понимая, чего от него хотят. – Ты отвратительно выглядишь.

— Что значит, отвратительно? – неуверенно спросил он.

— Отвратительно – это значит отвратительно, - сочувственно ответила Лилит.

Они сидели друг против друга на коленях.

— Что это на тебе? – осмелел человек и коснулся рукой одежды Лилит.

— Хм, - Лилит отстранилась, - это одежда. А тебе не мешало бы привести себя в порядок.

— Привести себя в порядок? – человек одёрнул руку, стыдясь своей беспомощности.

— Да, да, в порядок, - напирала Лилит. - Не годится человеку выглядеть, как обезьяне. Как трусливой обезьяне. Надо бы помыться, причесаться, от тебя пахнет, черт знает чем.

— Кто знает? – переспросил человек.

— Не бери в голову, - махнула рукой Лилит. - Давай я тебе помогу.

Она встала и пошла в направлении озера. Человек вскочил и, пригибаясь к земле, поплёлся за ней. Он украдкой разглядывал Лилит со спины, постоянно, будто одёргивая себя, и опускал глаза вниз. Но, разглядывать песок было совсем не интересно, и взгляд вновь возвращался к её телу.

Подойдя к воде, Лилит жестом поторопила человека. Тот подошёл ближе, руками прикрыл пах, там что-то происходило. Что-то переворачивалось внизу живота и разливалось щекоткой в промежности.

— Что с тобой? – спросила Лилит, глядя на пунцовое лицо человека.

Тот пожал плечами. Казалось, вот-вот из его глаз брызнут слёзы.

— Боюсь, – потом, помолчав, - а, что ты видишь плохого в обезьянах? ЧТО-ТО говорит, что мы все равны, все одинаковы, все под одним небом ходим. Так что плохого в обезьянах?

— Ничего, - ответила резко Лилит, - только вот ты не обезьяна, - сказав, она вдруг схватила его за руку и бросила в воду.

Человек в испуге стал барахтаться и кричать о помощи. Змей наблюдал из-за кустов происходящее и от смеха держался за живот. Небо растерянно остановило бег облаков.

— Помоги мне! – Кричал человек, протягивая к Лилит руки.

— Ещё не время, - хохотала она, - ещё ты похож на обезьяну. Теперь на трусливую и мокрую обезьяну. Откисай.

— Но, я погибну, умру! – Кричал человек.

— Лучше умри, чем живи обезьяной. – хохотала Лилит. – Какой же ты беспомощный. – Она протянула ему руку, тот вцепился в неё и вместо того, чтобы вылезти из воды, резко притянул к себе Лилит. Теперь они барахтались вместе, то жадно хватая ртом воздух, то вновь уходя под воду, крича, смеясь и поднимая фонтаны брызг.

— М-м, да ты коварная обезьяна, прошептала Лилит, когда они уставшие лежали на берегу. Человек раскинул руки, тяжело дышал и смотрел на остановившиеся облака. На лице его блуждала улыбка, едва появляясь, и тут же исчезая.

— Что ты сказала?

— Я сказала, ты коварная обезьяна, - Лилит повернулась к человеку и дотронулась губами его губ.

Это было не просто прикосновение, это была жадность и страсть. Человек обнимал её тело, срывая мокрую одежду. Он чувствовал невероятную силу. Сейчас она сила была там, в паху. Она вырывалась наружу львиным рёвом. И не было ни страха, ни смерти. Взорвись вселенная и она, не остановила бы эту силу.

— Я человек, - шептал он ей, обнимая.

— И я человек, - шептала она, целуя - мы оба, мы вместе.

— Навсегда, - шептал он.

— Бесконечно, - шептала она.

— Я твой, - говорил он, глядя ей в глаза.

— Я твоя, - вторила она ему, сжимая крепко его пальцы.

Через семь дней она говорила ему:

— Ты навсегда принадлежишь мне, - и хмурила брови.

А, он отвечал, срываясь в крике:

— Нет, это ты принадлежишь мне! И, если считаешь, что я продолжаю быть твоей обезьяной, то бесконечно заблуждаешься.

— Ты не выносим!

— Ты ужасна!

— Ты не сможешь без меня!

— Ты много на себя берёшь!

— М-м-ма-а, - она вскинула руки к небу и прошептала слово, - пустота.

Человек остался один.

На утро он увидел её. Это была женщина, совсем не похожая на Лилит. Он быстро, не вставая, перекатился в сторону, встал на четвереньки и пристально стал разглядывать объект. В боку что-то саднило. Может быть, рёбра. Она смотрела на него, улыбаясь, и медленно опускала и поднимала веки с длинными ресницами.

— Ты кто? – спросил он-человек.

Она-человек пожала плечами.

— Эй, - крикнул он куда-то вверх, - я ничего не понял!

Ответа не последовало.

— Опять ты за своё! - закричал он-человек кому-то в небесах.

Она-человек сжалась от крика, и, обняв колени, тихо заплакала. Он почувствовал, что дышит как-то легче.

— Ну, чего плачешь то? - обратился он к ней, подошёл и протянул руку. - Пойдём.

Она осторожно вложила свою маленькую ладошку в его ладонь. Он почувствовал её тепло. Где-то в груди бешено заколотилось. Он думал, что она красивее, чем Лилит. Но, когда вспоминал Лилит, то, что бешено колотилось в груди, вдруг сжималось и неприятно холодело, будто тосковало. Он вспоминал чёрные глаза своей первой женщины, и глаза второй блекли перед чернотой первой. Ему не хотелось быть с ней так близко, как хотелось с Лилит. Он не чувствовал силы, но видел свою необходимость для маленького хрупкого создания, которое не знало своего имени. Не знало, как не знал своего и он.

— Пойдём, - впервые произнесла она слово.

Человек вздрогнул при звуке её голоса.

Змей прищёлкнул языком и с сомнением покачал головой.

Небо разгоняло ветром облака во все стороны, не зная, что делать дальше.

***

Она стояла позади меня. Её губы приблизили к моему уху тёплое дыхание женщины.

— Здравствуй, Дима, - прошептала она. - Сколько же мы не виделись?

— Здравствуй, Наташа, - прошептал я, повернувшись к ней лицом, - мы не виделись очень долго. Только я не Дима. Меня зовут Эдуард – Тэни Мугиро, помнишь?

— Димка, дурачина, - засмеялась она, хлопнув меня по плечу ладошкой.

— Да нет же, Наташа, - я в серьёз подумал, что она меня забыла.

Она нахмурила брови:

— Но я не Наташа, меня зовут Женя. Ев-ге-ни-я, - произнесла она по слогам, видимо для пущей убеждённости.

Если она говорит серьёзно, а это невероятно, то этого быть не может, подумал я.

— Как ты здесь очутился, Димочка? – улыбалась она. – А я ведь только недавно о тебе вспоминала.

Мне подумалось, что это уже не смешно. Конечно же, она зла на меня до сих пор. Конечно же издевается. Мстит. И тут поезд качнуло, а она схватилась левой рукой за поручень. Мой взгляд упал на её предплечье – там не было шрамов.

— Извините, я не Дима, - запинаясь, заговорил я, и ничего умнее не придумал, как достать и раскрыть паспорт. Выглядел при этом конченым идиотом.

Я видел, как она менялась в лице, собирая буквы в слова.

— А вы, я теперь вижу, не Наташа.

Она кивнула в ответ.

— Ну, надо же, - Женя всплеснула руками через мгновение, - никогда бы не подумала, что возможно такое сходство.

Я подумал, что нам нельзя вот так просто разойтись после случившегося разговора. А, скорее просто, кровь стукнула в промежность, дав понять, что я хочу эту женщину.

— Послушайте, - обратился я к девушке,- после такого мне нужно обязательно выпить кофе, присоединяйтесь, а?

— У-у, - произнесла она, качая головой и глядя на меня широко раскрытыми глазами, - пожалуй.

Мы давно уже проехали свои станции. Я смотрел в её глаза и видел сменяющие друг друга воспоминания. Её воспоминания о другом мужчине, на которого я был похож.

Этой ночью домой я не пришёл, впервые по причине адюльтера. Я изменил Ленке со своей памятью. Словно перенесся на двенадцать лет назад и ещё не знал супруги, словно у меня не было сына, и словно я был влюблён. Тот, кто был рядом, тоже спал со своими воспоминаниями, отдаваясь им со всей страстью нереализованных желаний.

Рано утром, когда рассвет только-только вступал в свои права, положив записку с номером её телефона в карман, я поцеловал девушку:

— Пока, Наташа.

— Пока, Димочка.

Мы сказали это разом, совершенно машинально, как будто именно так мы и должны были попрощаться. Не знаю, как она, я не сразу заметил, что меня назвали другим именем. А когда заметил, меня это нисколько не задело. Мне было всё равно, как ко мне обращались, лишь бы не забирали мою память. Из её подъезда я вышел пьяным от происходящего.

На зелёной скамейке у подъездной двери сидел человек. Знакомые черты: сутулая осанка, волосы, убранные в хвостик, большой нос, всё тот же взгляд. Конечно же, это был мой старый добрый враг Каин. Я не стал делать вид, будто его не заметил. Подошёл и присел рядом.

— Скучал? – спросил он.

— Не то, чтобы очень.

— В общем верно. Что скучать, когда скоро свидишься?

— Ты пришёл рассказать мне о морали? Если так, то не утруждайся. Я всё знаю лучше, чем ты. Давай лучше поговорим о тебе, - предложил я, - коль мы встретились.

— Ну, если у тебя есть, конечно, время, - размышлял вслух Каин, глядя в пустоту.

— У меня полно времени, особенно для тебя, ведь мы так привыкли друг к другу, - язвил я. - Ты же теперь от меня не отстанешь. Ты и вправду, тот самый Каин? Тебя что-то беспокоит? Хочешь об этом поговорить?

Он, молча, улыбнулся. Как-то, даже снисходительно улыбнулся, мол, что с тебя взять.

Солнце на восходе было прямо напротив нас. Оранжевый, правильной формы круг, поднимался над горизонтом. Глядя на него, я подумал о символе Ра. Всевидящее око которого прочно ассоциировалось с Древним Египтом.

— Послушай, ты никогда не думал, - спросил я Каина, - куда делись все Египетские боги, просуществовавшие десять тысяч лет, правившие душами живших тогда людей? Они безвозвратно умерли? Если так, то боги тоже смертны? А сколько лет тебе, Каин? Тысяч пять с хвостиком?

— Где-то так, - ответил мой собеседник. – Пять с хвостиком. Чуть больше половины лет, прожитых богом Ра.

— Ты ещё и мысли читаешь? – деланно возмутился я.

— Нет, в смысле читаю, но сейчас я просто смотрел на солнце и думал о том, куда делись все боги Египта? И ты об этом думал. Видишь, насколько мы похожи?

— Да, только я не прикончил своего брата. И заметь, это не потому, что у меня его нет.

Каин вздохнул и помассировал пальцами мышцы лица, как делает человек, когда долго пребывает в напряжении.

— Вот и ты туда же, а ещё просишь не говорить тебе о морали, - заговорил он после паузы. – Ты убиваешь самое близкое и дорогое тебе ежедневно. Да, я убил своего брата. Ты разрушаешь себя и всех тебя окружающих.

— Не надо, папаша, мы не в церкви, - я назвал его «папашей» машинально, и теперь задумался почему. Он действительно казался мне очень старым и уставшим от жизни. - Послушай, а ты всю жизнь один и жил? Полагаю, ты с родственниками отношений не поддерживал? – съехидничал я. – У тебя была, к примеру, жена?

— Э-э-э, да ты серость, - хлопнул меня ладонью по плечу Каин, потом достал пачку «Kent №8» и закурил. Он долго смотрел на огонёк одноразовой зажигалки, потом прикурил сигарету и стал пускать дым с таким удовольствием, что мне захотелось вспомнить старую привычку, и я попросил у него сигарету. – Конечно, была жена. Она и сейчас есть.

— Что-то не припомню, как её звали-то? В смысле, зовут, - поправился я. Не знаю, зачем было задавать ему такие вопросы. Просто он внезапно появляется в моей жизни и внезапно исчезает. Раздражает, бесит, изводит и не оставляет никакого следа. Я почти забываю о нём сразу, только он исчезает из моего поля зрения. Сейчас хотелось тянуть время, ожидая нашего расставания. С одной стороны, мистика, происходившая вокруг, была настолько неправдоподобна! Но, с другой, я давно предполагал, что всё в мире не так просто.

— Как её имя? – переспросил Каин. – Она первая жена моего отца.

— Вот как? – удивился я. – Хотя…Неужели.. – вспомнилась мне одна из версий давно минувших событий – Лилит? Женщина – демон.

— Сам ты демон! Болван! - рассердился Каин.

— Ладно, бог с ним. Я не хотел тебя обидеть. – успокоил его я. – Скорее не потому что не хотел его оскорбить, а оттого, что Лилит, его жена, действительно демон. И если Каин не моя галлюцинация, то изводить мужа такой женщины я бы не хотел. – Скажи, - продолжил я, - мне каждый раз не понятна цель нашего свидания. Когда мы встретились впервые, я испугался, но поначалу. Жизнь идёт своим чередом и ничего сверхъестественного со мной не происходит. Ты пугал меня глобальными потрясениями, а я здесь, сижу живой на зелёной скамейке, рядом с тобой, встречаю рассвет после волшебной ночи с женщиной, которую я сейчас люблю. Потом отправлюсь домой и высплюсь. К чему наши встречи?

— Любишь, я не ослышался, - спросил Каин. - Что ты хочешь, чтобы я тебе ответил? –одёрнул он брюки на коленях. – Я не хочу вываливать на тебя тонны информации, всему нужна постепенность. Скажу одно, иногда стоит обратить внимание на людей, живущих рядом с тобой. Очень важно делать это как можно чаще, потому что в любой момент все может измениться вдруг, и ты будешь бесконечное количество лет жалеть о том, что так и не смог разглядеть, кто же всё-таки с тобой жил рядом.

Каин докурил сигарету и щелчком направил окурок в бетонную урну. Окурок ударился о край каменной мусорницы и разлетелся надвое. Фильтр улетел в тёмную дыру, а дымящийся пепел упал на асфальт. Тут же рядом с ним очутилась чья-то собака, ушастый, серо-белый русский спаниель. Вдохнув запах тлеющего табака, пес фыркнул. Потом развернулся и подбежал, быстро виляя куцым хвостиком к Каину, сел рядом и ткнул свою морду ему между ладоней.

— Вообще, я с соседской собакой гулял, - сказал Каин.- Своей нет. Зато бессонница есть, поэтому по утрам вывожу его на прогулку, - указал он рукой на пса. Тот, видя, что его обсуждают, завилял хвостом ещё быстрее. – Не люблю собак, - после паузы сказал Каин. – Потому собственную не имею. Глупое животное. Грубое в своей привязанности. Но меня любит, уж не знаю, почему, - словно оправдывался он. – Да, рыба-прилипала? - обратился он к собаке.

— Вот что, - вздохнул я. – Значит, случайно. Значит, ты здесь просто живёшь. Может, я пойду тогда, а?

— Иди, иди, конечно, ты ведь устал сегодня. Нужно отдохнуть, подумать на досуге. А то ведь думать некогда в такой суматошной жизни.

— Тогда, пока, - я, не протягивая ему руки, отвернулся и пошёл прочь. Каждый раз я уходил от него с раздражением. Каждый раз хотелось поскандалить.

— Эй, - окликнул он меня, - только не подумай, что я на счёт твоих моральных качеств сегодня к тебе пришёл.

Я сделал вид, что не слышу.

— Я говорю, не строй из себя идиота, - закричал он громче. А потом пробурчал под нос что-то похожее на «ишь, любит, понимаешь» – Пошли, животное, обратился он к собаке и, отвернувшись, зашагал в другую сторону.

***

— Здравствуй, Змей, - поприветствовал человек-он свесившуюся из зелёной густой кроны дерева спящую тупоносую мордочку.

Змей приоткрыл один глаз, потом второй. Казалось, его змеиное лицо разрезало что-то похожее на улыбку.

— Шш-шу-у, - приветственно прошипело существо, - я рад тебя видеть, мой друг. Ты разбиваешь мне сердце, когда долго не приходишь. – Кто это с тобой? – Качнувшись, указал змей на она-человека.

Человек-она стояла чуть в стороне и, опустив голову, исподлобья наблюдала за происходящим. Она никогда не видела Змея, по той лишь причине, что от момента её появления на свет, прошло очень мало времени. Ей всё было в диковинку: и Земля, и Небо, и Яблоня, и Змей. Ко всему она относилась с жадным любопытством, но и как ко всякому влекущему, испытывала необъяснимое напряжение и тревогу.

— Это… Это…, - почёсывал длинноволосый затылок человек-он, - это мой друг… да, - вращал он глазами в раздумье, - так и есть… Точно, мой друг.

Голова Змея раскачивалась из стороны в сторону, несколько раз высунув раздвоенный язык, он потрогал им теплоту, исходящую от она-человека.

— Друг?

— Ну… Да… - Пожал плечами человек.

— Друг, такой же, как я? – спросил Змей.

Человек-он нервно топтался на месте.

— Ага… - Он прищурился, - Почти, понимаешь, мне кажется, она на меня больше похожа, чем ты. В смысле, внешне. Правда? – искал поддержки человек.

Он боялся обидеть Змея. ( Кстати, с этого времени в сознание обывателя прочно вошла пословица о том, что старый друг лучше новых двух) Змей был первым близким другом человека. Великое ЧТО-ТО тоже, конечно, было близким, но по-другому. Во-первых, оно сделало человека, а по настоящему чувствовать себя равным создателю невозможно, неравенство быстро превращает дружбу в тягость. Во-вторых, и это, пожалуй, самое главное, ЧТО-ТО имело мерзкую привычку оставлять человека в самый неподходящий момент – друзья так не поступают.

— Да брось оправдываться, - из кроны дерева, рядом с головой Змея, появился кончик его разноцветного хвоста и махнул в сторону человека, - я ничего против не имею.

Человек-он покраснел. Он чувствовал какую-то неловкость. В глубине души, жалел о том, что пришёл к Змею. Раньше они болтали вдвоём, ели яблоки и наслаждались обществом друг друга, а теперь появился третий, который непременно разрушит прежнюю идиллию. Их дружба уже не будет такой как раньше. Третьего же, человек-он, не хотел бросать. Непонятное доселе чувство ответственности за только что появившегося на свет обязывало. (Дурацкое ощущение) Человек-он вспоминал себя раннего и понимал, что вновь появившемуся будет непросто без его присутствия. Он будет растерян, печален и каждый день его будет преследовать чувство обречённости. Когда ещё он найдёт утешение в общении с кем-то. Человек-он решил выбрать другого человека и остаться с ним. Жаль, что это разрушит дужбу со Змеем.. О том, что сохранить и те и другие отношения одновременно невозможно, человеку подсказывала нарастающая в глубине его души тоска.

Змей, кажется, понял, что происходит с человеком.

— Не печалься, мой друг, - провёл он хвостом по волосам человека, - я знаю, о чём ты думаешь.

— Но Змей…

— Тс-с-с-с, - Змей приложил кончик хвоста, словно палец, ко рту, не будем об этом. Всё проходит.

— Но, Змей… - повторил человек.

— Ребята, ешьте яблоки. Ешьте. А я, пожалуй, откланяюсь, потому как знаю, чем всё закончится. Не буду вам мешать. Пока Жизнь, - сползший с дерева Змей кивнул плоской головой новому человеку и медленно пополз прочь. Его тело, переливавшееся разными цветами под падающими на чешую лучами света, медленно скрылось за кустарником волчьих ягод.

— Как он меня назвал? - спросила человек-она. Всё время она не вступала в разговор. Чувствовала себя ужасно неуютно, понимая, что из-за неё что-то происходит. Что-то далеко не приятное. Чувствовала и ругала нелепость положения.

Человек-он пожал плечами:

— Ева, по-моему.

— А, по-моему, Жизнь? А что это означает?

— Не знаю. Ты ведь появилась – наверное, это и значит. Что такое Смерть, я, вроде бы, сегодня видел, - человек вспомнил убитую им черепаху. – Какая разница, в конце концов? Хочешь яблоко?

— Наверное, - Ева подошла к дереву и, вглядевшись в листву, вытянула палец, - вон то, красное.

— Хм, - человек махнул головой, - красное? – Он проворно вскарабкался на ствол, нырнул в листву и через минуту спустился.

Человек-она взяла яблоко двумя руками, покрутила, погладила пальцем по блестящей кожице, поднесла к лицу и вдохнула аромат. Потом медленно и осторожно откусила маленький кусочек.

— М-м-м, вкусно.

— Да уж, - заговорил человек-он, раньше мы со Змеем лопали яблоки до тошноты, действительно вкусно.

Жизни показалось, что в словах про Змея сквозило сожаление.

— Хочешь? – протянула она яблоко.

— Давай, - он взял плод и хрустнул зубами по сочной мякоти, брызги разлетелись в стороны. Он закрыл глаза. – Вкусное, очень вкусное. Раньше такого не пробовал.

Ева решила, что человек чувствует её неловкость и хочет ободрить. Он открыл глаза, улыбался и смотрел на неё, словно впервые увидел.

— Что ты так на меня пялишься, - ещё больше смутилась она.

— Помнишь, я говорил тебе о пустоте? – Спросил человек.

Ева удивилась:

— О какой пустоте?

— Не говорил?.. Хм… Странно, значит не тебе. – Человек рассматривал её фигуру. Красивые бёдра, лоно, высокая грудь. – Можно, я прикоснусь к тебе. – Его глаза были стеклянными.

— С тобой всё хорошо? – тревожно улыбнулась человек-она. – Ты меня пугаешь.

— Не бойся,, - улыбался в ответ человек-он, - просто ты заполнила мою пустоту. Человек подошёл к Еве и прикоснулся к её руке. Погладил бархатную кожу предплечья, на секунду остановился, охватив локоток подушечками пальцев, затем, осторожно провел по плечу. Коснулся шеи, щеки, подошёл ещё ближе и медленно губами коснулся её губ.

— Вкусно, - прошептала она.

— Ты – это я, прошептал он.

МУЖЧИНА и ЖЕНЩИНА лежали рядом под яблоней и тяжело дышали.

— В общем, как-то так! – сказал он.

— Ну, не знаю! - сказала она.

***

Грёбаная объективная реальность вернула воспоминания о событиях прошедшей ночи.

— Ты проснулся? – Спросил щенок из чёрной дыры бессознательного.

Я ничего не ответил. Я услышал шёпот Ленки в другой комнате.

— Тихо, не шуми, - говорила она сыну, - папа сегодня всю ночь не спал.

— А почему он не спал? – Звенел наивный детский голос.

— Работал, - ответил шёпот.

— Всю ночь? – Звенел голос.

— Всю ночь, - отвечал шёпот.

— Неужели и мне так придётся, когда ни будь? - не унимался звенеть сын.

— Когда ни будь, - ответила его мать, - главное, что не сейчас.

— Да, хорошо, - не спорил сын. - Я пойду гулять во двор, - доносилось из другой комнаты.

— Иди, через час придёшь, покажешься.

Что-то неприятно переворачивалось над диафрагмой.

— Стыдно? – спросил щенок.

— Хм, не знаю, - видимо, вслух ответил я.

Наверное, громко ответил, потому что сын услышал, и его семилетние топалки застучали в направлении спальни.

— Эй, шёпот Ленки был похож на гудение ветра, - стой, ты куда?

— Мама, он проснулся. - С этими словами сын ворвался в спальню и бросился мне на шею. – М-м, колючий. - Поцеловав меня в щёку, он потёр губы. - С добрым утром.

— Приветики.

— Ты сегодня всю ночь работал, да?

— Ну, отвечай, отвечай, - упирался в меня изнутри мой щенок.

— А-га.

— Молодец, - похвалил меня Ренатка, - я бы так не смог.

— В смысле, не захотел бы, - улыбнулся я.

Сын нахмурил брови:

— Я так и хотел сказать. – Он тыкал меня пальчиками в грудь. – А в цирк сегодня не пойдём?

Я прищурил правый глаз оттого, что жестокий щенок зубами вгрызался в моё сердце.

— Не-а.

— Ну и ладно, - ответил сын, - потом. Ты ведь устал?

— Есть немного.

Вошла Лена.

— Кто-то, кажется, собирался гулять – Обратилась она к Ренату.

— Чего мне одеть-то? – похлопал он Лену по бедру.

— Я всё положила на кресле.

Мальчишка поскакал на одной ножке в направлении двери.

— Выспался? – Присела на кровать супруга.

Я взял её руку в ладони. Вспомнил, как раньше нежность стучалась в сердце, когда я касался её тела. Сейчас не стучалась. Глядя ей в глаза, я пытался вызвать это чувство вновь. Пытался заполнить пустоту в груди, которая теперь называлась отношением к жене. Сейчас туда, словно в чёрную дыру улетало моё «Я». Но ВСЁ ПРОХОДИТ. Беспощадное время не позволяет застывать ничему.

— Ты куда улетел? – спросила Лена.

— Тут я. Пошли завтракать.

— Пошли.

Лена встала, запахнула халат и молча вышла из комнаты.

— Я ушёл, - зазвенел голос сына, - дверь хлопнула.

Когда я пришёл на кухню, она молча ковыряла яичницу глазунью, размазывая желток по тарелке. Мне совсем не хотелось есть. И, почему-то не хотелось заваривать ей чай, просить, чтобы приготовила его она, мне тоже не хотелось.

— Позавтракал? - Ехидно спрашивал щенок, когда я брился в ванной.

В ответ я лишь водил бритвой по подбородку.

— Вкусно? - Продолжал он издеваться.

— Отвали.

После обеда мы бродили втроём по парку.

— Жара, классно, - разговаривал вслух Ренатка. Он шёл между нами и держал нас за руки. – Пап, а ты любишь лето?

— Ага.

— Мам, а ты? - обратился он к супруге.

— Наверное.

— Что значит «наверное»? Можно любить или не любить, - рассуждал мальчишка.

— Можно, - отвечала мать, - а можно «наверное».

— Не понимаю, - бился над проблемой ребёнок.

Он прав, подумал я… И она права. Он потому что ему семь лет. Она, потому что «наверное» лучше, как никакое другое слово защищает от щенка, грызущего изнутри.

Щенок скулит:

— Ты чувствуешь, как всё дерьмово? Понюхай, понюхай – это твоя жизнь, чувствуешь?

А ты в ответ равнодушно пожимаешь плечами и говоришь:

— «Наверное», - продолжая пребывать там же, где находился. Щенок напуганный таким равнодушием поджимает хвост и лезет в конуру.

И так можно избавиться не только от жары, духоты и лета.

Гуляя втроём, я и Лена общались только с сыном. Друг с другом не разговаривали – не то чтобы не хотели, просто не о чем. Но впечатление складывалось, что радуемся жизни все. Со стороны может показаться – семейная идиллия. Мне казалось – атомная бомба с часовым механизмом детонации. Щёлкнет секундомер, и заряды сольются в критическую массу. БА – БАХ!!! Какой провод перерезать? А может, не резать? Пускай всё к чертям!

***

После тогдашнего разговора с Наташей я стал растерян. Я не понимал, как мне теперь себя вести. Она, Наташа, вызывала теперь во мне вселенскую жалость. Трагедия её жизни, казалась мне столь велика, что я постепенно, незаметно для себя самого, стал относиться к ней словно старший брат или отец. В ответ же, она стала замыкаться, всё больше молчала и чаще проводила время, уединившись с книгой. После проведённой вместе ночи я чувствовал какой-то дискомфорт. А однажды, колом в голове у меня застряла мысль, что я сплю со своим пациентом, хотя пациентов как таковых, на тот момент, у меня не было вовсе. Чувство долга легло между нами в постели. Я ощущал себя её опекуном. В то же время, гадкое ощущение недопустимости, неэтичности сексуальных отношений с опекаемым, раздражали и оставляли неудовлетворённым. Секс стал утомительным и воспринимался, как бремя. Как-то, вдруг остановившись, она спросила:

— Что с тобой, Эдик?

Что я должен был ей ответить? Конечно, соврать про усталость, про головную боль, про напряжённый день. Я же, считая себя знатоком-психоведом, взял и вывалил ей на голову (искренне, как пишут в книжках) все свои переживания по этому поводу.

— Я поняла, - сказала она, выслушав, - думаю, со временем всё пройдёт.

Чёртово «всё пройдёт»!

Куда же оно денется?! Испарится? Улетит? Исчезнет? Можно сжечь листок бумаги и развеять пепел по ветру, можно сравнять с землёй город, но как испепелить, развеять чувства?! Нужно удалить нечто их вызывающее – расстаться с ..(мне не хотелось даже думать об этом), или уничтожить место, где они рождаются –вырвать собственное сердце. Ни так, ни иначе, я поступать не хотел.

— Давай спать, - предложила она.

— Угу.

А что я мог ещё ответить?

Я не спал всю ночь и краем привыкшего к темноте глаза видел, что Наташа тоже не спит. Её дыхание поверхностно, почти неуловимо, а немигающий взгляд устремлён в потолок. На словах с чувствами она расправлялась куда проще. Мне не раз хотелось повернуться к ней, сказать, что всё ранее произнесённое чушь, глупость оторвавшегося от реальности студента первого курса психфака. Но я понимал – можно извиниться за выпаленное в гневе оскорбление. Крикнуть на человека, совсем не имея его в виду, а лишь расплачиваясь за свою собственную обиду. И его – оскорбление, скоро забудут. Но если говоришь о собственных переживаниях, о чувствах собственных, о страхах, порождаемых в тебе кем-то другим, о нетерпимости к нему - другому, о пристыженности перед собой самим, за его присутствие, сколько не бери слова обратно, их никто не отдаст.

Когда рассвет цвета талого серого снега медленно ввалился в комнату сквозь зашторенное окно, она встала, взяла полотенце, и накинув халат, пошла в душ. У меня застучало в висках, и щенок, который в то время ещё боязливо, робко, но всё чаще стал вылезать из конуры души, тихо зарычал:

— А ты не думаешь, что она прихватила с собой твою бритву? Лезвие достать там очень легко.

— Заткнись мерзкая тварь! Я и так чувствую себя прескверно. Какого хрена ты меня накручиваешь?!

В жизни я не раз видел такие маленькие щетинистые моськи. Сильно испугавшись, они ныряют к себе в будку. Из темноты лаза видна только их маленькая, озлобленная, с тонкими, но острыми клыками пасть. Чувствуя себя в безопасности, они начинают тявкать без умолку, разливая по улицам мерзкий животный страх. Мой был из той же породы. Я заткнул уши и зажмурил глаза. Бестолковый! От этого тявканье страха стало ещё громче и мучительнее. Я вскочил, и, надевая на ходу штаны, выбежал в коридор.

Душевая находилась, в общем, на четыре комнаты, холле. Дверь её, естественно была закрыта изнутри на щеколду. Я запаниковал. Хотя, если подумать, кто заходит в душ, не закрывая за собой двери, конечно, если он не проживает один в собственной квартире.

Дверь распахнулась от удара ноги. Звякнула о кафель сорванная щеколда.

Она вздрогнула, замерла широко раскрыв глаза и прикрыв руками грудь. Вода с шумом падала из смесителя. Несколько секунд мы, оцепенев, смотрели друг на друга. Я увидел, что с ней всё в порядке, но от этого (странно) не почувствовал облегчения. Наоборот, что-то похожее на разочарование растеклось по телу. Может быть, на самом деле, Я НЕ ХОТЕЛ, ЧТОБЫ С НЕЙ БЫЛО ВСЁ В ПОРЯДКЕ?

— Ты с ума сошёл? – Спросила она своим высоким голосом. На этот раз она говорила медленно и тихо, словно напуганный ребёнок.

Мне стало жаль её, себя, всё человечество, за то, что оно не может жить, не причиняя себе боли.

— Переживал за тебя, - не стал лукавить я и придумывать оправдание своему поступку.

Наташа подставила лицо тёплым струям воды и умыла его ладонями.

— А я за тебя. Смотри, - указала она рукой, - ты намочил джинсы. Теперь нужно гладить другие.

— Да, бог с ними.

Я развернулся, вышел и прикрыл за собой дверь, потом понял, что если уйду, почти молча, и совсем просто – то только навсегда. Мог ли я так поступить с ней в то утро? Я вернулся. Она ждала.

***

— Теплеет, смотри, - услышал я, видимо от проходящей мимо, болтающей парочки. Эти слова вытащили меня из путаницы неосознаваемых мыслей, цеплявшихся одна за другую в моей голове. Действительно припекало солнце и грело безветрие. Хотя от земли уже веяло первым осенним холодом. Утро было зябким. Вечно лгущие синоптики обещали отсутствие дождя. Им хотелось верить, но верилось мало. Прищурив глаза, я посмотрел на солнце. Агония лета. В середине июля разве можно было запросто посмотреть на солнце? Едва взглянув на него, почувствуешь резь в глазах, прослезишься. Сегодня оно было тоскливым и нежным. Как провожающая на долгие месяцы разлуки мать.

Мне вдруг захотелось позвонить матери. Она жила в другом городе, далеко, за тысячу километров. Мне до головокружения захотелось услышать её голос, и сказать матери, что люблю её. Конечно же, я не позвонил, решив, что она лишь разволнуется от такого моего поведения, и будет думать, что происходит нечто ужасное. Будет беспокоиться обо мне, проводя бессонные ночи. Наверняка это было бы именно так. Я бы сам встревожился, чьим либо подобным поведением.

Наверное, человеку всегда тревожно, когда он сталкивается с чувствами ближних, даже если это любовь.

Время от времени, не взирая на место моего пребывания, невзирая на меня, левая рука моя, словно мне не принадлежащая, тянулась к нагрудному карману джинсовой рубашки, доставала оттуда записку с телефоном и вертела её у моих глаз. Звонок я откладывал и намеренно не вносил номер в память своего сотового. Пару раз я пытался выбросить записку, но из этого ничего не выходило. Я даже однажды её смял, но рука так и не смогла разжать пальцы, что бы дать возможность шарику скомканной бумаги упасть в мусорную корзину.

Казалось, мне не хотелось встречаться с Женей. Судя по тому, что звонка с её стороны не было – ей тоже. По прошествии нескольких дней после нашей встречи глупый самообман мне становился противнее всё больше. Мне хотелось быть с Наташей, имя женщины с которой я был недавно – Женя. Ев-ге-ни-я, как она сама сказала при нашем знакомстве. Конечно, они похожи, но это лишь внешнее сходство, говорил я себе. На самом деле, та с которой я был – другой человек, с другими мыслями, иной судьбой. Но с тем же запахом, с тем же теплом, исходящим от тела, с тем же цветом волос, с тем же голосом - отвечало что-то в глубине средостения. От таких споров меня и меня, становилось всё тягостней. Я использовал кого-то лишь ради удовлетворения своей собственной потребности любить и быть любимым!

— Ты подыхаешь, когда тебя никто не обожает? - ехидно тявкал щенок.

— Да, да, подыхаю, - молча кивал я ему.

— И чего ты скулишь? - Тявкал он. – Она ведь тоже тебя использует по аналогичной причине. Ведь ты тоже для неё Дима. Дима, а не Эдуард, понимаешь?

— Понятно, конечно, - отвечал я своему зоопарку, - но от этого ещё гаже.

Она позвонила сама через пару недель. На цветном дисплее сотового высветился её номер, сочетание цифр которого существовали в моей голове как неотъемлемая часть головного мозга. Поначалу знакомость цифр вызвала у меня ощущение de ja vju. Я поднёс телефон к уху и вздрогнул голос:

— Здравствуй, Эдик.

— Вот чёрт, я Эдик, - гавкнул я своему щенку.

— Прочему ты молчишь? – донеслось из трубки.

Она спрашивает, почему я молчу! Потому что ждал твоего звонка с нетерпением, потому что не мог тебе позвонить, чувствуя себя виноватым, потому что ты мне снилась каждую, ну или почти каждую ночь, потому что готов лететь к тебе сию минуту. Но…. так я всего лишь подумал. Подумал и не сказал.

— Простите, – Я сделал вид, словно не узнаю.

— Эдик, это Женя, Наташа в смысле.

Ужасно, она готова называться чужим именем! Что это, игра или?..

— Женя, прости, не узнал тебя, как твои дела?

— Нормально. Соскучилась.

УУ-УУ-УХ – эхом отозвался в сосуды мозга очередной удар сердца.

— Отлично, я тоже.

— Что значит «отлично», твою мать! – Затявкал щенок. – Ты что, не можешь вести себя по-человечески? Не будь мудаком, она позвонила не для того, что бы ты строил из себя папу римского. Она позвонила, потому что соскучилась.

Я был согласен со своим щенком, но с собой поделать ничего не мог.

— Увидимся?

— Конечно. Завтра. Сегодня у меня дела.

— Трус! Какие дела!? –надрывался в лае щенок.

— Да и у меня тоже, - помолчав, ответила Женя. – Завтра в девять у метро.

— У метро? – смутился я. – Может, я приду прямо к тебе домой?

— У метро романтичнее.

Бред какой-то, думалось мне. Кто мы?! Мы же просто любовники. Потрахались и разошлись. Какая ещё романтика?!

— Это же ты свистел мне вчера, что помимо секса тебе нужна ещё и любовь?! – рявкнул щенок.

— Не помню, - я мысленно пнул животное в направлении конуры.

Щенок, грустно махнув хвостом, исчез в темноте бессознательного.

— Хорошо, - ответил я в телефон, с сожалением думая, что до завтра не доживу.

Ночь я не спал. Бессонница, словно нелюбимая женщина в постели – противно, а никуда не денешься. Ленка за полмесяца привыкла к моим бдениям и реагировала на них спокойнее: тихо спала на краешке кровати. Под утро, когда я провалился в дрёму, мне приснился сон, словно на земле прекратились дожди, не стало морей и океанов, а оставшиеся в живых люди научились жрать песок вместо Н2О. Среди них был и я. Каждый раз, утоляя жажду, давясь оксидом кремния и мечтая о воде, я проклинал судьбу за то, что та не послала мне смерть.

По щелчку будильника я вскочил, тут же вышел на кухню и припал губами к обжигающей холодом струе воды из-под крана. Странно. Я ловил себя на мысли о том, что не испытывал жажды. Это было нечто напоминающее такую потребность, но дело было отнюдь не в воде, нечто другое томило где-то в глубине глотки. Я оставил Ленке записку, что домой не приеду, и ночевать буду на работе. Как она отреагирует – не задумывался.

Весь день я смотрел на часы, мысленно передвигая стрелки. Тренинг с персоналом закончил раньше на час. Пока все расходились с удивлённым видом и неудовлетворением, я быстро собрал портфель и вышел на улицу. Стрелки показывали пять, нужно было убить ещё четыре часа. Время не любит, когда его убивают и, огрызнувшись, может так нахлобучить, что мало не покажется. Но сейчас мне не было дела до мести со стороны четвёртого измерения.

В книжной лавке я купил томик Маларме. Сел за столик в кафе, заказал кофе и стал ждать. Стихи не воспринимались, я машинально пробегал глазами строфы, не понимая содержания и дымя сигареты одну за другой. Через час, передо мной стояло пять пустых чашек и полная пепельница окурков. Официантка, обслуживавшая меня, оказалась интеллектуалкой.

— Нравится? – Указала она глазами на книгу, уже лежавшую на столе в закрытом виде.

Я подумал, что, заведя с ней болтовню, смогу расстрелять ещё минут пятнадцать времени.

— М-м, в общем, не коленопреклонённый почитатель, но… - многозначительно пожал я плечами.

Девушка была симпатичной особой. Одетая в короткое платье и белый передник, она размеренно, плавными движениями убирала со стола чашки.

— Я, наверное, тоже, - проговорила она.

— Отлично, у нас много общего.

Девушка улыбнулась.

— Я закончила. Пришла моя напарница. У меня встреча через два часа, их нужно как-то убить. А шляться по городу не хочется. Я посижу здесь, с вами. Думаю, вы непротив.

— У нас больше общего, чем я думал две секунды назад. Мы будем отличной расстрельной командой.

— Какой командой? – переспросила девушка.

— Ай, не обращайте внимания, - махнул я рукой, - конечно, приходите, я буду ждать. Кофе закажем вашей сменщице.

Минут через пять, она подошла к столику. Её волосы были распущены. Платье, бронзового цвета, ничуть не длиннее чем рабочая одежда. Она едва улыбнулась. Я указал ей на стул.

— Почему Маларме? – спросила девушка, закурив.

— Да выпендривается он просто, - тявкнул щенок из конуры средостения. Я не думал ему противоречить.

— Да, выпендриваюсь просто, – ответил я, - сижу, делаю вид, будто читаю, а сам жду, когда подойдёт красивая девушка и спросит: «Вы любите поэзию?».

Она засмеялась.

— Откровение на откровение, вы мне сразу понравились.

— Чем же?

— Точнее, вы сразу привлекли моё внимание.

— Красив, как бог? – улыбнулся я.

— Есть, конечно, - девушка хитро прищурила глаза, - но, в основном, по другой причине.

— Неужели? – изобразил я удивление на лице.

— Человек, который пытается заставить себя читать подобные вещи в кафе, на глазах у многих, явно не заинтересован в чтении.

— В чём же тогда заинтересован этот человек? – я чувствовал лёгкое смущение.

— Я думаю это крик о помощи, типа «ОБРАТИТЕНАМЕНЯВНИМАНИЕПОЖАЛУЙ-СТА».

Я поставил локоть на стол и опёрся на собственную ладонь.

— Добрых три четверти человечества понятия не имеют о том, кто такой Маларме, а вы говорите, что таким способом я привлекаю внимание окружающих. Нельзя ли избрать для подобного способ попроще?

— В том то и дело, - упиралась девушка, я же не сказала, будто вы хотите привлечь внимание всех. Все вам не нужны. Вам нужны люди из той оставшейся одной четверти. Так ведь?

— Чёрт, да вы психолог, - хлопнул я в ладони, думая, что без неё всё это знал.

— В каком-то роде, - улыбнулась девушка, – я писательница.

— Писательница? – Удивился я. – А давно вы пишите, - на вид ей было лет восемнадцать.

Она улыбнулась

— Я хорошо сохранилась, если вас смущают мои внешние данные. Печатаюсь я уже восемь лет. А пишу, - она замолчала на секунду, - пишу, сколько себя помню. Но, давай поговорим о тебе, если хочешь, конечно.

Про себя я отметил её переход на «ты». Девушка нравилась мне всё больше. Я молча смотрел на неё и курил. Она тоже смотрела мне в глаза. Смотрела спокойно и дружелюбно.

— Как тебя зовут?

— Лиза. Елизавета, но лучше Лиза. А тебя?

— Меня Эдуард. Лучше Эдик, - улыбнулся я, - тебе какой кофе?

— Обычный и без сахара.

— Я тоже пью без сахара.

Мы расстались в восемь вечера. Я подарил ей книжку. Она оставила свой номер телефона. Когда девушка уходила, я подумал, точнее не успел подумать, мысль ещё не оформилась, а лишь некая идиома пронеслась по позвоночнику и мягко защекотала ниже живота, как вдруг затявкал щенок:

— Кобель!

Теперь я смотрел девушке вслед и ничего не думал – бывает и такое. У меня оставался час. До встречи с Женей я хотел купить три большие белые хризантемы.

На улице, как раз, была пора хризантем - багрово-желтые деревья, тяжёлое серое небо и не прекращаемый листопад.

— Я люблю хризантемы, - сказала она.

— Я тоже.

Она постриглась и стала выглядеть намного моложе.

— Ты грустишь? – спросила Женя.

— Зачем ты так, я рад, что мы наконец-то встретились.

— Я тоже рада, - она рассматривала цветы, пальцем водя по бутонам, - очень, очень рада.

Сейчас Евгения совсем не походила на ту прежнюю, казалось, ожидавшую быстрого скользкого секса, эмансипированную особу. Нет. Одинокая женщина под дождём. В уголках глаз которой собралась лёгкая, беспричинная грусть.

— Знаешь, - заговорил я, - это не я грущу, это ты грустишь, оттого видишь весь мир тоскливым, - я приобнял её за плечи.

— Может быть, - пожала она плечами. – ты поможешь мне развеселиться?

— Отчего бы нет? Хочешь в ресторан?

— Нет, в ресторан нет.

— В кино?

— В кино? Как в восемнадцать лет, - задумчиво произнесла она.

— Ну да, как в шестнадцать.

— Ты до скольких сегодня свободен? – спросила она, не двигаясь с места.

— До утра.

— Замечательно, -очвень серьёзно сказала она, нахмурив брови, - тогда пойдём ко мне, купим креветок, пива и будем пялиться в мой домашний кинотеатр.

Я облегчённо вздохнул. Мне самому не хотелось повторять то, что было в шестнадцать и восемнадцать.

Женя что-то говорила мне, пока мы неспеша шли к её дому. Я вспомнил, как мы ходили в кинотеатр с Наташей. Мы гуляли по городу, вокруг нас медленно танцевали хлопья первого снега. Остановившись возле афиши, мы решили провести остатки вечера в кинозале. В те годы никто понятия не имел, что такое долби-стерео и прочие прибамбасы. Однако, кинотеатр был не из плохих. Картина была про то, как то ли пожарный, то ли полицейский, вступил после своей смерти в радиосвязь с сыном и предостерёг того и его семью от гибели.

Сценарий, конечно, предсказуемый, актёры не первой десятки. Но, тем не менее, играли хорошо, естественно. Я думал о своём отце. О том, что он, к счастью, здоров и невредим. О том, что в жизни бывает зло, но, слава богу, бывает ещё и теплота человеческих отношений, уважение и принятие.

— Как тебе фильм? – спросил я Наташу, когда мы вышли из кинотеатра. Та шла и щебетала что-то своё совсем далёкое от просмотренной картины.

— Ай, не понравился, - махнула рукой девушка.

Я удивился.

— Конечно, это не блокбастер, но почему нет?

— Это фильм для слезливых домохозяек, - резко ответила она.

— Вот как? – Я почувствовал себя слезливой домохозяйкой.

— А тебе понравился? – Спросила Наташа.

— Да нет, ерунда, - соврал я, - зря потратили деньги.

В такие минуты я видел, что люди бывают разные. Точнее, взгляды их необязательно соответствуют друг другу. Одиночество, холодным прибоем вгрызалось в меня. И что позволило почувствовать его? – всего лишь беседа с любимым человеком о фильме. Как мало нужно для большого столкновения с реальностью. (А может, это просто моя голова находится на столь слабой шее, что постоянно тыкается носом в далеко не приятные вещи.)

— Эй, что молчишь? Мы дома, - услышал я голос Жени.

— Вижу, - улыбнулся я, будто не был погружён в мутное болото воспоминаний. Сам же подумал, что дома – она, я - в гостях.

— Рада, что ты уже здесь.

— А разве я куда-то уходил?

— О чём я говорила, помнишь? – повернулась ко мне спиной девушка, отдавая плащ.

— О жизни.

— Отличное резюме.

Квартира была уютной. В своё первое пребывание здесь я этого не заметил. Она не была похожа на убежище одинокой женщины. А может быть, наоборот, только такая квартира может быть настоящим убежищем, местом, где за стеной уюта можно скрыться от одиночества. Чисто, прибрано, мебель и шторы цвета кофе с молоком, пастельность стен укутывали со всех сторон теплотой.

— Что будем смотреть? - спросила она, доставая стаканы.

— Что угодно. На твой вкус.

— Вот отличный фильм, - девушка показала коробку с видеодиском.

Я не увидел названия.

— Ну и хорошо.

Пиво было хорошим – не горьким, но и без противной, присутствующей в некоторых светлых сортах, сластинки.

— Женя, я ведь тебя совсем не знаю, - обратился я к девушке, сделав глоток из стакана. В это время начинался фильм, титры появлялись под жёсткую, готическую музыку, резонирующую в желудке.

— Что тебе мешает, - она не смотрела в телевизор, но и на меня тоже не смотрела.

— Ничего, этим я сейчас и занимаюсь, - оглядывал я в очередной раз комнату.

— И что же ты узнал? – спросила девушка.

— Я узнал, что мне нравится цвет кофе с молоком, я узнал, что твоё стремление к уюту мне не чуждо, я вижу, что ты не против пропустить бутылочку, другую пива, хорошего пива, мы с тобой этим похожи, - отвечал я.

— Ещё.

— Ещё, - я замолчал, подбирая слова, - ещё ты пытаешься укрываться от одиночества, но у тебя это не совсем хорошо получается. Ты пытаешься окружить себя теплом, а оно не греет, потому что искусственно, нечеловечно. Это словно заменять солнце лампой дневного света. – Я повышал голос и приходил в состояние странного возбуждения. На её лице возникло напряжённое выражение. Глаза неуловимо изменились. Словно зрачки её стали чернее. Словно открылся шлюз в черную бездонную немоту. Может быть, риск суицида у офтальмологов высок именно потому, что чаще других им приходится иметь дело с подобными глазами. - Ещё, - продолжал я, -ты понимаешь, что от своего одиночества не спрятаться, как бы не ухищрялась, от того злишься на себя. Злость твоя огромна и разрушительна, но ты её не выпускаешь. Боишься, что она раздавит и тебя и всех тех, кто, возможно, окажется в твоём окружении, поэтому ты смотришь такие фильмы, - я указал на экран, где в это время крупным планом показывали полное ужаса лицо какой-то восточной девушки, она кричала, и казалось, на мгновение этот крик заполнил всю вселенную. Вселенную каждого из нас. – А ещё, - эта мысль вдруг появилась и не выходила из головы, - ты постриглась для того, чтобы я не называл тебя Наташей.

Женя давно отставила пиво. Сидя в кресле напротив, молча смотрела сквозь меня. По её щекам медленно скатывались слёзы. Они словно рождались из ниоткуда, в бесконечной черноте её зрачков. Я остановился, то ли из-за того, что испугался, то ли потому что нечего было больше говорить.

Тишина между нами заглушила звуки телевизора. Чувство вины, вытеснило во мне всё остальное. Зачем я это сделал? Что заставляет меня говорить людям подобные вещи? Может это месть за собственное тыканье носом в дурной запах жизни? Но причём здесь окружение?

— Обними меня, пожалуйста, - тихо попросила она, медленно встала из кресла и подошла ко мне. Я тоже встал. Обнял её нежно и трепетно. Обнял всей своей вселенной её вселенную. Казалось, две бесконечности слились и… Из ничего - ничего.

— А теперь иди, - сказала она, отстраняясь, - увидимся, как-нибудь.

Я понял, что лучше всего сделать так, как говорит Женя.

Ночь ударила мне в лицо холодной моросью. Звёзд не было видно. Только искусственность фонарей пыталась отвоевать место у темноты. Я взял такси и поехал домой.

***

— Зачем ты придумал для них эту жуть? – спрашивал Змей, наблюдая из-за кустов волчьих ягод, как, крича от боли, рожала Ева.

— Если бы я их не остановил, они бы оба свихнулись, и закончилось бы всё полным отстоем, причём не только для них одних. Ты, конечно, понимаешь, о чём я? - прошептало Змею Что-то. – Но, хочу тебя утешить, я сам дрожу от страха, когда наблюдаю за такой картиной, слезами обливаюсь, глядя на такие вещи.

— Что-то незаметно, - прошипел Змей.

— Посмотрите-ка на него, ему не заметно! - возмутилось Что-то. – Если это будет заметно, люди всё поймут, и мало толку будет от предпринимаемых стараний. Они поймут, что их никто не наказывал, разоблачат меня, понимаешь, голова на палке.

— Не понял, - удивился Змей, почесав кончиком хвоста плоскую голову, - а разве весь сыр-бор не из-за яблок?

— Да нет, конечно, эх ты, голова на палке, - Что-то хихикнуло.

Змей сглотнул в недоумении, высунув раздвоенный язык.

— А, как же?..

— Это от ума, - прошептало Что-то.

— Значит я идиот.

Что-то вздохнуло:

— Да, нет, друг мой, ты просто не человек, понимаешь?

— И что же?

— Объясняю, - Что-то заговорило назидательным тоном, - человек нужен душе, как питательная среда, и когда она разрастается в нём, то просто разрывает его в клочья.

— Как это?

— Как это, как это? – передразнило Что-то, - вот с таким вот звуком.

По чистому, прозрачному, голубому небу с треском разорвался раскат грома.

— Тебе кто ни будь, говорил, что объяснять ты не умеешь? – прошипел Змей, вжавшись от неожиданного грохота в землю.

Происшествие напугало Еву. Закричал третий человек на Земле. Мужчина, которого женщина звала Адамом, трепетно завернул чадо в шкуру животного. Змей и Что-то прервали на время беседу, вновь сосредоточившись на наблюдении за происходящим.

— Смотри, какой он счастливый, - прошипел Змей, глядя на мужчину, раньше надо было громыхнуть.

— Ай, молодцы, - согласилось Что-то. – Ну, так вот, уважаемый, продолжило оно прерванный разговор. – Душа, она разрастается пустотой. И взрыв, который следует, когда человеческое «Я» не выдерживает душевного давления – тоже взрыв пустоты. Что бы не произошло такой катастрофы, нужно постоянно заполнять образующийся вакуум, он сам же такового и требует. А заполнить его можно, лишь творя, понимаешь?

— Причём тут ум? – вращал глазами Змей.

— Твой вопрос справедлив, друг мой. У человека ум и душа разделены. Уж не знаю, почему так получилось. Мы как-то с Адамом болтали, он спрашивал о продуманности и совершенстве, считая, что я сотворил совершенную модель мира. Но он ошибался, как раз несовершенство мира и состоит в том, что душа человеческая и его разум раздельны, и словно сами по себе живут. Не смог я у человека достичь гармонии в построении. Наверно, потому что по своему образу и подобию лепил.

Змей, словно загипнотизированный, смотрел куда-то сквозь пространство.

— Непонятно, чего же ты в человеке такого наделал, что мешает его правильному построению? Что разделяет его душевную часть и часть ментальную? Ты ведь, если я понимаю правильно, только с человеком натворил подобное, только в нём видишь угрозу настоящему миру?

— Н-да, именно в человеке. Есть у меня одна мысль по этому поводу, не знаю, насколько верна она, – задумчиво произнесло Что-то.

Порыв ветра сбил с деревьев сада несколько яблок, те с глухим стуком попадали на землю в ожидании Ньютона.

— Всё, что в настоящее время находится на Земле, может вмещать душу, но человек, как я уже говорил, не просто её содержит, а, как бы, взращивает её, он словно почва питающая. Дальше непонятнее, - Что-то подбирал слова, - я создал всё из ЧЕГО-ТО, угу? – Ждал Что-то подтверждение понимания его слов Змеем.

Тот молчал.

— Единственного себе подобного сделал человека. Но! Я не учёл, что сам-то появился из НИЧЕГО. Теперь же НИЧЕГО исчезло, оно существовать не может. Человека я делал из ЧЕГО-ТО. Понимаешь? Материальчик не тот, - пояснил Что-то.

— Понимаю. Отчего же. – Ворчал Змей. – Вначале делаем, потом думаем. А ещё говоришь: «Вначале было слово…». И какие теперь последствия, уважаемый?

— Хм, последствия? - переспросил Что-то. – Ты видел, во что он заворачивал ребёнка?

Змей оторвал плоскую голову от земли и посмотрел на людей.

— З


Содержание:
 0  вы читаете: Катешизис : Тимур Темников    



 




sitemap