Фантастика : Социальная фантастика : Наталья Корсакова И МИР ЕЕ – ВОЗМЕЗДИЕ : Далия Трускиновская

на главную страницу  Контакты  Разм.статью


страницы книги:
 0  1  4  8  12  16  20  24  28  32  36  40  44  48  52  56  60  64  68  72  75  76  77  80  84  88  92  96  100  104  108  112  116  120  124  128  132  136  140  143  144

вы читаете книгу




Наталья Корсакова

И МИР ЕЕ – ВОЗМЕЗДИЕ

1

«Святая Оанда, имя твое выбито на скрижалях памяти нашей.

Ты подняла нас с колен, вернув этому миру совершенство.

Ныне прошлое навсегда вычеркнуто из летописи дней.

Мы свободны…»

Юноша коснулся выпуклой, шелковистой вязи орнамента на буквах. Мастерство необычайное. Каждая страница – картина, засмотреться можно, краски яркие, живые, словно вчера положенные. Сейчас так не пишут, мельчат, строчка к строчке, тесно, без украшений, бумага нынче дорога.

Расточительство, сказал тогда наставник, так не беречь бумагу, поля чуть не в ладонь, а буквы-то, буквы большущие, а укручены завитушками так, что читать сложно. Не жрецами писано, беспокойный слог, невнятица. Сожги!

Но не поднялась рука бросить в огонь древнюю книгу. Спрятал, читая тайком. Только книга разочаровала. Не было в ней мудрых высказываний старцев, лишь странные легенды о святой Оанде. Истории, одна другой причудливее, грозили страшными карами неведомым врагам. И ни слова о величайшем подвиге святой Оанды: о сотворении этого мира у истоков времен.

Он приоткрыл окно, совсем немного, чтобы утренний, наполненный уже осенней прохладой воздух не выстудил комнату, и осторожно, стараясь ступать по приметной трещинке, где половицы не скрипели, подошел к кровати. На этот раз приступ лихорадки был особенно долгим, наставник бредил всю ночь и лишь перед рассветом затих в тяжком сне. В этом году болезнь вернулась рано, обидно рано, ведь еще не было осенних ветров.

Где-то протяжно затрубил рожок. Юноша встревоженно замер, метнулся взглядом по лицу наставника, но тот лишь слабо застонал сквозь сон, корябнул пальцами грязную суконку одеяла и затих. Осень. В стылом воздухе звуки становятся ярче, пронзительнее. Ругая себя за оплошность, вернулся к окну и осторожно приладил перекошенную раму обратно. Слава святым, не заскрипела.

Напротив, под кособоким соломенным навесом, собирались поселяне, зубоскалили, шумели, готовясь к встрече с хозяйкой. Сенги покачал головой. Странные обычаи. Так не похоже на Убежище. И люди здесь странные. Смотрят, словно кусают. Наставник говорил, что жрецов уважают, но почему же?..

И староста… Юноша невольно поежился. Пришел сегодня на рассвете, навис сумеречной тенью, перепугав до смерти. Сегодня праздник, говорил староста, не таясь, в голос, работы отменены, госпожа приезжает. Умоляю, тише, вскочил с постеленной на полу накидки, оглянулся, ловя звук дыхания, наставник только что уснул, прошу вас тише, шептал ему, боясь заглянуть в темные провалы глаз. Приходи, ученик жреца, уголок рта кривился в непонятной ухмылке, приходи утром…

Сон зыбкий, мучительный, отступал, сползал тяжким шершавым куском весеннего снега, обнажая остро-остро вспыхивающую где-то под сердцем колкую струнку боли, еще кроткую, еще щекотную. Старик улыбнулся ей, прислушался к ласковому биению, и радость, тихая, безбрежная радость наполнила его. Как хорошо, прошептал он, слава святым, болезнь отступает. Ликование росло в его груди, и казалось, еще мгновенье, он сорвет с себя тяжелое одеяло, выбежит прочь из этой душной коморки, смеясь…

Боль вдруг шаркнула огненным коготком по сердцу, окатив волной дурноты. Почему, удивился он, почему? Сумерки потянулись к нему вязкими, жаркими щупальцами, и мысль тревожной, суетной птицей забилась на границе сознания, он напрягся, потянулся к ней, но она сочилась сквозь пальцы колючими, ускользающими искрами, а у него не хватало сил собрать их воедино.

Старик открыл мутные, воспаленные глаза и непонимающе уставился в пустоту. Рожок протрубил снова. Болезненная судорога прошла по лицу жреца.

– Осень, – прохрипел старик, – она зовет…

– Что? Что вы сказали? – Сенги подбежал к кровати, взял в ладони жаркую тяжелую руку.

Старик вздрогнул, плеснулось в зрачках узнавание.

– Сенги, как хорошо. Это всего лишь сон. – Его лицо прояснилось, он улыбнулся слабой, вымученной улыбкой, но тут же с растущим беспокойством оглядел комнату. – Где мы? Что это за место?

– В поселении, что недалеко от моста.

Жрец со стоном закрыл глаза. В поселении. Сенги все же притащил его сюда, пренебрег запретом. Упрямец. Стало быть, звук рожка ему не почудился. Началась осень. Это время года, несмотря на десятилетия, проведенные в Убежище, он ненавидел до сих пор, и до сих пор оно отзывалось в нем тупой, грызущей болью, не знающей пощады.

– Ты не должен был меня сюда привозить.

– Наставник, я не мог вас там оставить, начался дождь, – юноша нахмурился. – Я знаю, вам не нравится останавливаться в поселениях, но вы и так два дня не приходили в себя.

– Сенги, ты не понимаешь, – качнул головой старик. – Мальчик мой, ты всю свою недолгую жизнь провел в Убежище и даже не догадываешься о мире, что лежит за его стенами.

– Я не заметил особой разницы, – обидчиво вздернул он подбородок.

– А что ты мог заметить? Мы вышли из Убежища всего две недели назад. Что ты мог увидеть?

– Вы преувеличиваете, наставник.

– Нет. Осень… Нам нельзя здесь оставаться. Началась осень, – торопливо заговорил жрец, сопротивляясь растущему, мучительному жару. – Поверь мне, я знаю, о чем говорю. Я очень долго жил в городе, и осень была для меня проклятьем.

– О чем вы?

– Сенги, тебе нужно уйти. – Он сел, цепляясь слабыми пальцами за спинку кровати. – Отправляйся в Убежище. Ты знаешь дорогу. Не медли. Я догоню тебя.

– Я не могу вас оставить. Когда вы поправитесь…

– Ты должен!

– Я не могу.

Старик обессиленно закрыл глаза, порыв, давший ему силы, вдруг истощился, и он тяжело опустился на жесткое ложе.

– Не спорь со мной. Ты должен уйти. Еще есть время.

Ученик лишь тревожно покачал головой.

– Осень, – взгляд старика бродил по прошлому. – Осень… Я встретил ее осенью… Святая Оанда, как она была прекрасна… Осень, была дивная, долгая осень… Она стала моим проклятьем…

Он умолк, тяжело и прерывисто дыша. Нет, только не сейчас. Не сейчас. Он должен его уберечь. Череда призрачных образов закружила вокруг, освобожденная болезнью, тянула в страшную глубину, налипая тяжкими тоскливыми каплями. Старик боролся изо всех сил, стараясь не упустить из виду слабую, сияющую точку, тревожный маячок на границе яви и небытия, не дающий провалиться в забытье.

– Сенги, мальчик мой, уходи, обещай мне, что уйдешь. Обещай мне.

Лицо юноши страдающе исказилось.

– Наставник, не беспокойтесь, – он беспомощно погладил его по руке, стараясь унять непонятную тревогу, – вы скоро поправитесь. К тому же я обещал старосте…

– Что? Что ты сказал?

– Да не волнуйтесь так. Тут есть смешной обычай: когда приезжает хозяйка поселения, все должны ее поприветствовать. Староста просил, чтобы я пришел, раз мы здесь остановились.

Жрец вздрогнул.

– Нет, только не это! Сенги, – потянулся он к юноше дрожащей, слабеющей рукой, – нет! Ты не должен туда ходить.

– Я обещал.

– Святые, да услышь меня!

– Вы всегда учили меня быть благодарным.

– Прошу тебя, – он судорожно вцепился в его руку, крепко сжал горячими, потными пальцами. – Сенги, мальчик мой, я умоляю тебя, уходи. Нет, я приказываю тебе уйти, как твой наставник. Я имею право.

– Я обещал, – голос юноши упал до шепота, – я должен.

– Нет, мальчик мой, послушай меня, уходи!

Почему он так настаивает? Сенги всмотрелся в родное, измученное болезнью лицо. Почему, святые, почему простая благодарность хозяйке так его тревожит?

– Не понимаю, наставник.

– Я потом все объясню, не медли.

– Нет, сейчас. Я хочу разобраться.

Старик опешил.

– Неужели тебе мало моей просьбы? Ты обязан беспрекословно…

– Мое ученичество закончилось.

– Но ты еще не жрец, Сенги, а я все еще твой наставник.

– Вы по-прежнему обращаетесь со мной как с ребенком, а я хочу принимать решения сам.

Старик застонал.

– Да нет же, нет! Сенги! Я горжусь тобой. Я хочу тебе добра, хочу помочь, хочу уберечь.

– Да от чего уберечь? От чего?

– Мальчик мой, не хмурься, я всегда буду тебя так называть, сколько бы тебе ни было лет. Мальчик мой, я всю жизнь оберегал тебя… святые, как жарко… осень, Сенги, началась осень… этот мир не так прекрасен, каким кажется из-за стен Убежища. Я не хотел, чтобы ты даже знал о нем… может быть, это ошибка… идеал чистоты… понимаешь… оградить от всех горестей… Сенги… Здесь так жарко, дай воды. Благодарю. Какой странный привкус. Что это?

– Травяной настой.

– Сенги, я же просил воды.

– Вас снова лихорадит. Вам нужно поспать.

– Ну вот, меня укоряешь, а сам принимаешь решения за меня, – жрец вымученно улыбнулся. – Но ты покраснел. Это хороший знак.

– Простите, наставник.

– Мальчик мой, ты еще так молод… Я… Какое сильное зелье… язык заплетается… Сенги, прошу тебя… – Его глаза закрылись, голос, едва слышный, прерывистый, еще звучал сквозь наваливающуюся дремоту, повинуясь страстной воле старика: – Не ходи… прошу…

2

Длинные нити ветвей серебряной кроны платоида вяло шевелились в горячем медлительном токе воздуха и, подчиняясь этому неторопливому, словно прибой, движению, текла по доскам крыльца прихотливая вязь сияющей светотени. Солнечные пятна бродили по узкому неподвижному полотнищу родового вымпела, раскинутому на перилах, горел алый бархат, источая кровавое сияние, танцевали в горячем воздухе, сплетая гибкие тела в причудливые узоры, златотканые драконы.

Светлейшая Лакл, устало сутулясь в жестком кресле, раздраженно терла висок, пытаясь избавиться от сонливости, ногти болезненно впивались в кожу, это чуть-чуть бодрило, но ненадолго. Цепочка поселян текла мимо крыльца, выплескивая к его подножию согбенные, лепечущие что-то приличествующее ее приезду мужские фигуры.

Их лица, изможденные, выжженные до черноты жестким летним солнцем, старые, совсем юные, грязные, уродливые, перечеркнутые шрамами, сливались в бесконечную ленту. «Ненавижу, – тоскливо подумала она, без всякой злости, на нее уже не было сил. – Почему они идут так медленно, так невыносимо медленно?» Веки тяжелые, непослушные требовали покоя, копили песчинки.

Солнечное пятно незаметно перебралось на серебряный подол платья и ощутимо пекло колени. Лакл слегка повернула голову, скользнула по утянутым с шеи до пят в черную, лоснящуюся кожу гибким фигурам воительниц, застывших вокруг. Уловила вопросительный взгляд старшей, нет, отрицательно качнула головой, ничего, пусть все остается как есть, не хочется шевелиться, не хочется. Сонливость окутывала ее, сотканная из скользящих теней на нагретых солнцем досках крыльца, из терпкого, густого аромата листвы, сочащегося вниз по могучему шершавому стволу платоида, из усталости от долгой ночной дороги, когда сон бежит, потревоженный движением повозки.

Поселяне шуршали у ног, горбясь в поклонах, таращились на платье. Но что они понимали в переплетении древних узоров? Тайный смысл, заложенный в каждой линии, в каждом завитке, гордой летописью провозглашавший историю древнего рода Клайэдоннэ, был им недоступен. Они ничего не могли оценить. Ничего. Ей вдруг стало жалко себя, такую уставшую после долгой дороги, такую нарядную, но перед кем, такую одинокую.

И тут же всплыло отчаянное, бледное лицо Торца, залитое слезами, обрюзгшее, рыхлое тело, дрожащее в рыданиях. «Ты постарел, Торц, – сказала она ему тогда, – растолстел. – Он корчился у ее ног, нелепый, жалкий. – Я не хочу тебя больше видеть, уходи». А он все не мог поверить, все пытался перевести в шутку ее слова, вплести их в прелюдию игры, так безотказно действовавшей когда-то.

Да, когда-то выражение его глаз, жгучих, наглых, с ускользающей злой смешинкой в черной глубине, привлекло ее, но все меняется, глаза выцвели, волосы поредели, тело заплыло жиром. Уходи, ты свободен, она смеялась его упрекам, капризно-искусственной ревности, нет, я еще не нашла нового избранника, нет, но ты мне больше не нужен…

Еще одно сияющее пятно жарко возникло на плече, неприятно ярко вызолотив тяжелые пряди темно-рыжих волос. Заморгала, ослепленная, недовольно поерзала на узком сиденье, пятно чуть сдвинулось. Может, все-таки передвинуть кресло? Скосила глаза в поисках тени, взгляд, оступившись, упал на шуршащую у ног толпу. И показалось, небо обрушилось на нее, осеннее пронзительное небо. Вздрогнула, теряясь в тревожных толчках головокружения, лицо смутным овалом дрожало в зрачках, и только глаза… Его глаза, распахнутые, доверчивые. Ток гулкий, жаркий пронзил ее тело, сладкой истомой угасая в груди. Неужели, о святые, неужели?

Он склонился перед ней.

– Да пребудет с вами свет звезд, госпожа. – Золотом вспыхнули волосы, попадая в солнечный свет. – Мы благодарны вам за приют и кров.

– Откуда ты? – едва слышно прошептала она, удивленная, зачарованная.

Уже шагнувший со ступеней, он остановился и внимательно посмотрел ей в глаза. Святые, изумилась она, он смотрит как на равную. Как он смеет?

– Я из Нагорного Убежища.

Жрец?! Нет, только не это. Прикусила губу, больно, до крови. Разочарование ядом сочилось вместе с кровью.

– Зачем ты пришел на приветствие? Здесь не место таким, как ты.

Голос, послушный инструмент, звучал ровно, с положенной долей насмешки, кровь соленым облачком – на языке. Жрец. Святые, это так оскорбительно.

– Это дань уважения. – Пятно света танцевало у его босых ног. – Мой наставник тяжело заболел, госпожа. Нам пришлось остановиться в вашем поселении, но вы не беспокойтесь, как только он поправится, мы сразу же уйдем.

– Оставайтесь сколько потребуется. – Солнце в его волосах вдруг ослепило. Откинулась на спинку кресла, туго напряглись корсетные струны платья, воздуха для вдоха только на горсть, чуть-чуть, чтобы не задохнуться. – Куда вы идете?

– Мы возвращаемся в Убежище после поклонения мощам святой Локс.

– Святой Локс? Мощи? – повторяла она пустые, ничего не значащие слова, пыль на губах, нечем дышать.

– Да. Таков обычай, – торжественно подтвердил он.

– Какой обычай?

– На тридцать шестой день осени я должен стать жрецом. Перед этим принято просить благословения у святых. Мой наставник выбрал святую Локс.

Качнулся золотым кружевом мир. Потянулась вперед, жесткие подлокотники болезненно ударили в ослабевшие пальцы.

– Так ты не жрец?

– Нет, я всего лишь ученик жреца, но мое ученичество уже подходит к концу.

Ученик! Жизнь мягко толкнулась в жилах. Ученик! Ветер, почти летний, шальной, ударил в лицо запахами опаленного на солнце луга. Она вдохнула его, потянула жадными нервными ноздрями, до озноба, до головокружения, глоток за глотком, ненасытно.

– Как твое имя, ученик?

Ключевой водой текло на языке слово «ученик», вторило ему вкрадчивое эхо внутри, отражалось на губах угасающей полуулыбкой, копилось внутри теплым, щекочущим комком.

– Сенги.

– У тебя очень древнее имя. Оно означает «дающий обет».

– Я знаю, – он застенчиво улыбнулся.

Она улыбнулась в ответ, не вспоминая об этикете, не выверяя положенный изгиб губ, босоногой продрогшей девчонкой потянулась к нему, словно к огню, истосковавшись по теплу.

– Хочешь, я пришлю твоему наставнику знахаря?

– Не беспокойтесь, госпожа. Знахарь уже приходил.

– Может быть, прислать еды?

– Благодарю, не нужно. Наша пища очень проста, и ее достаточно.

Неуч, легко усмехнулась, он смеет отказываться. Да, не торопятся жрецы преподавать мирские законы своим ученикам.

– Значит, вам ничего не нужно?

– Нет. – Он покачал головой. – Я пойду?

– Торопишься?

– Наставник один, я тревожусь за него.

– Но ты же сам сказал, что ему нужен покой. Пусть поспит. А мы между тем побеседуем.

– Скоро полдень, а солнце ранней осенью еще опасно, нельзя держать их там долго, – он кивнул в сторону поселян, сгрудившихся в прозрачной тени платоида. – Вы должны позаботиться о своих людях.

Должна? Он смеет учить меня? Чуть не вскочила с кресла, но с трудом сдержалась, стекленея в полуулыбке.

– Ты прав, – заставила себя кивнуть, превозмогая судорогу мышц шеи, покосилась на непроницаемые лица воительниц, слишком непроницаемые, чтобы не заподозрить ускользающую усмешку. – Подожди в доме, я скоро освобожусь, и мы продолжим разговор.

Он растерянно покачал головой.

– Но я должен идти.

– Сенги, я всего лишь предлагаю тебе стать моим гостем и разделить скромную трапезу. Неужели будущий жрец может быть столь жестоким?

– Жестоким? Но…

– Ты отказываешь мне в духовном общении? И это в самое тяжелое для меня время, когда мне так необходима поддержка. Как ты…

«Святые, что я делаю? Мне, которой достаточно только знака, чтобы его отвели в мои комнаты, зачем мне его согласие? Зачем, святые?»

Он порывисто шагнул к ней, неверно истолковав мучительную гримасу на ее лице.

– Нет, как вы могли подумать? Я не могу отказать, что вы. Если помочь вам в моих силах…

– Да, – полувсхлип и слезы, совсем немного, чтобы чуть увлажнить глаза, но не размазать грим, – да, это в твоих силах.

– Я только боюсь, что…

– Не нужно слов, иди в дом, – спрятала она в дрожащей тени ресниц жадный блеск зрачков. – Становится жарко.

3

Он ждал ее у дверей комнаты, так и не решившись войти. Высокий, ей пришлось запрокинуть голову, чтобы посмотреть ему в глаза.

– Входи, – сквозь распахнутые, затянутые тончайшей белоснежной тканью окна тек пронизанный солнцем воздух, и она шла сквозь его вдруг сгустившиеся мерцающие волны почти на ощупь, слабея с каждым шагом, остро, до трепета болезненной жилочки в животе, ощущая его взгляд. – Садись, – обессиленно махнула рукой в сторону маленького столика с ледяным кружевом переполненных фруктами ваз. – Не стой на пороге.

Он любопытно окинул комнату взглядом, равнодушно пропустив призеркальный столик с небрежно разбросанными драгоценностями, большое ложе на возвышении, стайку изящных мягких кресел, сбившихся вокруг стола, напряженно замершую фигурку светлейшей Лакл на краешке дивана, и лишь картина на стене, огромная, древняя, тревожным пятном пылающая на стене, привлекла его внимание.

Светлейшая больно закусила губу. Неуч! Ничтожество! Будто меня здесь нет. Надо же, через всю комнату поперся к этой дрянной картинке и посмел повернуться ко мне спиной! Она медленно выдохнула, утишая растущий гнев.

– Кто это? – Мятежная, рвущаяся навстречу фигура женщины в черных, льнущих к телу одеждах потрясла его. Гневное, неестественное бледное лицо, огромные черные глаза, снежное пламя волос, разметавшихся в порыве ветра, белые пальцы, стискивающие четыре огненных, широких кольца, – охватил одним взглядом. – Кто это?

– Святая Оанда.

– Это имя мне знакомо, – он отступил на шаг, жадно вглядываясь, – но я не знаю об этой святой ничего. В Убежище редко говорили о ней. Почему она такая сердитая? Она же святая, она должна улыбаться.

Скривила губы. Должна. Женщина никому ничего не должна.

– Святая Оанда – символ возмездия.

– Да? – удивился он. – А что означают эти кольца?

– Кольца? – Светлейшая невольно покосилась на ложе. – Ну, это… Ты сядешь или нет? Невежливо заставлять меня выворачивать голову при разговоре.

– Простите, – он виновато улыбнулся, сел напротив, по-детски уложив руки на колени, – но картины – такая редкость, что я просто забыл обо всем.

Забыл. Как мило. Холодом опалило лицо, маской стыла на коже приветливость.

– Да, когда-то живопись не считалась бездельем.

– А почему вы не отдадите ее в какое-нибудь Убежище?

– Зачем?

– Это же святая. Ей там место.

– Ты считаешь, что я недостойна иметь изображение святой в своем доме?

– Нет, что вы, я не это имел в виду, – он покраснел. – Я хотел сказать, что там больше людей смогут ее увидеть.

– Сомневаюсь, что жрецы захотят взять эту картину.

– Почему?

– Эта святая у них не в чести.

– Госпожа, такого не может быть. Святая есть святая. Вы что-то путаете.

– Я никогда ничего не путаю, – надменно вздернула она подбородок. – Но я отдам эту картину твоему наставнику, если он захочет взять ее, хорошо?

– Да, – сияние медленно умирало в его глазах.

«Вот ляпнула не к месту, – запоздало спохватилась она, – зачем напомнила про наставника? Непростительно. Святые, я совсем тупею рядом с ним».

– Значит, решено, – бодро хлопнула в ладоши. – Эта картина будет моим подарком.

Он кивнул, тонкая морщинка залегла меж бровей упрямым лучиком.

Взвизгнул щенок, неловко угодивший кому-то под ноги, заскрипел подъемник колодца, и тишина вновь воздвигла свой царственный замок, безмолвные, прозрачные стены – крепче брони.

– Пить хочешь? – Она плеснула в узкий бокал вина. – Попробуй.

Он отхлебнул как воду, большим жадным глотком, и закашлялся до слез.

– Это вино, глупенький. Оно не прощает спешки.

Нахмурился и отодвинул бокал.

– Жрецы не пьют вина. Вы должны были предупредить меня.

Несносный мальчишка, когда же ты прекратишь напоминать мне о долге?

– Но теперь ты хотя бы знаешь его вкус.

Отпила из своего бокала, сладкое тепло согрело горло, слегка закружилась голова. Откинулась на спинку дивана, медленно поглаживая кончиками пальцев бархатную обивку.

– Скажи, а какое у тебя в Убежище было занятие? Ну, кроме молитв и прочей еру… то есть обрядов.

– Я носил воду из горного источника.

– А, вот в чем дело, – она улыбнулась безукоризненно и искренно. – При взгляде на тебя мне подумалось, что жрецы вдруг занялись физическим воспитанием своих учеников. Но было бы смешно подозревать их в этом. Не правда ли? – Уловила тень обиды, затмившую его лицо, и тут же прикусила язычок. – Но не будем об этом. Лучше скажи, есть ли что-нибудь, что заставит тебя отказаться от желания стать жрецом?

– Нет, – он серьезно посмотрел на нее, оторвавшись от изучения узора на скатерти. – Я готовился к этому всю жизнь.

– Зачем же тебе становиться жрецом? – Она чуть подалась вперед, не отпуская его взгляд, погружаясь в распахнутую, доверчивую синеву, теряя и обретая себя в тяжких ударах собственного сердца. – Ты так красив, Сенги, и я подозреваю, что даже не догадываешься об этом.

Он покраснел.

– Я… мы… наставник сказал…

– Так это он, этот несчастный скопец, заморочил тебе голову? Да?

– Я готовился к этому всю жизнь, – тихо повторил он.

– Жизнь? И это ты называешь жизнью? Все время слушать нравоучения убогих кастратов и не иметь никакого представления о… – она медленно усмехнулась, – скажем, о других сторонах жизни.

– Стать жрецом – это большая честь, – еще тише пробормотал он.

– Честь? – она захохотала. – Честь!

Святые, он верит в это всем сердцем. Бедный мальчик. Но, в конце-то концов, что он видел в жизни кроме Убежища и кучки мудрствующих скопцов?

Сенги вскочил.

– Вы… вы… – его голос сорвался, – вы же ничего не знаете. Зачем вы так?

Задрала голову, поперхнулась смехом, закашлялась.

– Извини, я не хотела тебя обидеть. – Неуютно было под его взглядом, так неуютно, что казалось забавным. – Да сядь же, я сверну себе шею.

Он сел на самый краешек кресла, возмущенный, с пятнами румянца на щеках, до хруста стиснул пальцы.

– Сенги, – смех бился в горле, покусала губы, унимая, на лицо – маску раскаяния, в голос – бархат и печаль, – Сенги, я сожалею, что невольно оскорбила тебя. Я так мало знаю о… жизни в Убежище. Прости меня.

– Хорошо, – заглянул он ей в глаза, – я прощаю вас. Только вы больше не должны говорить так.

Не должна! Опять это слово. Нет, я убью его! Мужчина смеет мне указывать! Взорвалось внутри, ударила по жилам огненная волна гнева. Ничтожество, маленькое убогое ничтожество, да что он о себе возомнил?

– Не буду, – процедила она сквозь сведенные злостью челюсти.

– Почему вы так плохо относитесь к жрецам? Вы же их совсем не знаете.

– А это имеет значение? – она отхлебнула из бокала, жадно, много. – Тебе-то что?

– Я хочу, чтобы у вас в душе был мир.

– Ого, как трогательно. Но тебе это не по зубам, как, впрочем, и никому другому. Мужчине не дано понять женщину.

– Почему? Вы такой же человек, как и я.

– Да, две руки, две ноги, – усмехнулась она, гнев растворялся в горечи, – но есть и отличия, не правда ли?

– Разве они так значительны, чтобы не суметь понять друг друга?

Что со мной? Кажется, я привыкаю, что мужчина смеет так смотреть на меня, не опуская взгляда, как на равную. Но святые, какие же у него синие глаза.

– Сколько тебе лет, ученик жреца?

– Какое это имеет значение? – он дернул плечом. – Восемнадцать.

– Ты так молод.

– Ну и что, это ничего не меняет.

– И много ли ты женщин видел в своей жизни?

– Несколько, не помню, я не считал.

– И со сколькими тебе удалось поговорить?

Он сосредоточенно разглядывал ножку бокала, хмурясь и теребя уголок скатерти.

– Только с вами.

– И вот, поговорив со мной чуть-чуть, ты заявляешь, что познал душу женщины?

Опять уставился, святые, у меня кружится голова от его взгляда.

– Я так не говорил.

– Это иносказательно, я имела в виду, что ты совсем не знаешь женщин, чтобы судить о них.

– Так же как и вы о жрецах, – упрямая морщинка глубоко легла меж бровей.

– А вот тут ты заблуждаешься. У меня есть некоторый опыт общения со жрецами. Но не будем о них. Налей-ка мне лучше вина, мой бокал пуст.

Отхлебнула немного, потом еще и еще, сладкое тепло, расширяясь, заструилось по телу. «Я пьянею, – подумала она, – но от вина ли?» Желание росло в ней, и не было сил ему сопротивляться. Она закрыла глаза, унимая дрожь.

– Что с вами?

– Мне нужно прилечь, – она шагнула прочь, в пронизанное солнцем пространство, слепо опустилась в упругое скопление подушек на ложе, – я ехала всю ночь, и, святая Оанда, я так устала. Подай мне покрывало, я хочу укрыться. Да, это. Постой же, не уходи, присядь здесь. Расскажи мне о своем Нагорном Убежище…

Он невесомо сидел рядом, на самом краешке ложа, и рассказывал. Она смотрела в его лицо, на свободную, гордую посадку головы, на легкие жесты рук, рисующие что-то в воздухе. Смотрела, вслушивалась в звук его голоса, не понимая смысла слов и не стремясь их постичь. Лежала, укутанная по самое горло, и грелась кошкой в сиянии, исходящем от него. И нарастало внутри что-то истомленное, огненное, растекалось по жилам шелком слабости.

Протяни руку, и дотронешься. Рядом. Только коснись. И вдруг заробела, как девчонка, побоялась прервать его, предчувствуя, что так говорить с ней он не будет уже никогда. Никогда. Ну и пусть. Теперь он мой. Мой!

Легким, кошачьим движением опрокинула его на спину, положила ладонь на грудь, туда, чуть выше сердца, где расстегнулся ворот рубашки.

Он умолк, обеспокоенно посмотрев ей прямо в глаза.

– Почему ты так хочешь сбежать от меня? – Блики света отражались в ее зрачках странно и влажно. – Не торопись, – невесомо провела по его щеке подушечками пальцев, – мой ученик.

– Госпожа, – удивление в его голосе было бесконечным, – почему?

– Молчи, – она легко коснулась его губ подрагивающей ладонью. – Хочу тебе показать кое-что. – Нетерпеливо дернула, завела его руки вверх. Глухо клацнули замки, и бархатистые витые ленты туго охватили его запястья. – Ты знаешь, что это такое? – Смотрела, как он пытается высвободиться, царапая кожу о край металлических пластин. – Святая Оанда, помнишь ее? Ты хотел узнать о ней. Это замки святой Оанды.

– Замки? – переспросил он, все еще не догадываясь, все еще не понимая. – Но зачем?

– Святая Оанда, сотворившая мир, оставила нам их, ибо не один мужчина не смеет коснуться женщины. Ну же, вспомни, я не верю, что ты не слышал о них.

Растерянность в его глазах сменилась ужасом.

– Нет, – прошептал он, – нет, прошу вас…

Она сильно ударила его по лицу, до крови разбив губы перстнем.

– Молчи, – страшные пульсирующие зрачки приблизились, лишая воли, лишая сил, – молчи! Два кольца, помнишь, ты спрашивал о них, здесь еще два. – Наклонилась к его ногам, жестко сомкнулись, обтянутые бархатом, стальные ленты на щиколотках. – Это и есть ритуальные замки святой Оанды, мой ученик.

– Прошу вас, не надо…

О святые, какие бездонные глаза, как небо. Сладкая судорога прошла по ее телу. Рванула шнуровку, нетерпеливо вырывая петли, и платье упало к ногам. Нагая, гибкая, шагнула к нему, не сводя жадного, страшного взгляда. У него потемнело в глазах и сердце вдруг забилось в горле тяжело, часто, судорожно.

Она сорвала с него одежду, нетерпеливо, грубо, любуясь его поджарым, мускулистым телом, чуть прихваченным до пояса загаром, ладонями пыталась унять его дрожь, вжимая в подушки, шепча что-то бессвязно-ласковое.

Тяжелые, шелковистые пряди коснулись его лица, запах разгоряченной, нагой плоти лип к коже смрадной, вязкой жижей. Он забился в путах, распятый, беспомощный, почти не осознавая происходящее, только стучала в голове отчаянная, лихорадочная мысль: так не должно быть, не должно, не должно…

Пальцы, бесстыдные, жесткие, впивались в его тело снова и снова, не ведающие отказа, чуткие, опытные, алчные, распаляя ответный, мучительный огонь. Он хотел закричать, но лишь беззвучно хватал воздух потрескавшимися, разбитыми губами.

Так не должно быть… не должно…

4

Лакл сладко потянулась всем телом, до истомы, до легкого сердцебиения. Халат тончайшего изумрудного шелка туго натянулся, холодя кожу. Погрузила ладони в медную пену волос и замерла, медленно вдыхая утренний, стылый воздух, впрочем, слишком холодный, чтобы наслаждаться им, стоя босиком у распахнутого окна. Зябко передернула плечами и торопливо вернулась на ложе, облачко подушек обняло, согрело.

…Шелк, да, именно этот оттенок, текли по телу ласковые, щекотные волны, именно этот, темно-синий, под цвет глаз. Нежная ткань под пальцами льется, холодит. Портниха одобрительно кивает, хороший вкус, светлейшая. И герб, вот здесь, на груди, нет-нет, сделай побольше, да, алым с золотом, пусть все видят – собственность рода Клайэдоннэ. Улыбка течет по мягким, влажным губам портнихи, все будут видеть, светлейшая, все…

Дверь ударила о стену, плеснув в глаза ярким бликом. Воительница, смуглая, с раскосыми ярко-зелеными, дерзкими глазами, отчеркнутыми рваной каштановой челкой, слегка кивнула, застыв на пороге.

– В чем дело, Киана? – Радость угасла свечой, задутой ветром.

Приглушила зеленое ресницами, шагнула в сторону. Втащила за шиворот Сенги, ударила, ставя на колени, замерла рядом, довольные искорки плещутся в смешливых, кошачьих глазах.

Что это? Лакл ошеломленно вгляделась, темно-синий костюм, который она только вчера подарила, был помят и изорван.

– Кто-нибудь объяснит мне, что здесь происходит? – Стиснула бахрому подушки, холод тек по лицу.

– Он хотел сбежать, светлейшая.

– Что… – судорога перехватила горло, – что ты сказала?

– Сегодня. На рассвете.

Солнце, пронзительное, слепящее, било навылет, расчерчивая комнату рваными полосами. Там, в их пронзительном единении, – сгорбленная фигурка на коленях, далеко, невыносимо далеко.

– Иди. Ты свободна.

Бесшумно отступила Киана в полупоклоне, царапая смешливым взглядом, читая ее лицо, скользнула за порог, опять острый блик ударил по глазам.

– Как ты посмел? – Слова горьким ознобом текли по горлу.

– Вы не вправе задерживать меня здесь.

– Ничтожество! Я подарила тебе такую роскошную одежду. Во что ты ее превратил?

– Она мне не нужна.

– Цвет не понравился? Скажи какой, и я куплю!

Он дернулся как от удара.

– Верните мою одежду.

– Ты будешь носить то, что дам я.

– Я все равно убегу, – едва слышно прошептал он.

– Неужели? – Холод ядом ожег губы.

Яркая полоса света легла на его лицо, золотом вспыхнули волосы. Шелк горел, темно-синий, глубокий, ускользающий из пальцев.

– Наставник сказал…

– Наставник? Ты видел его?

– Да. Он приходил вчера. – Он смотрел на нее, плохо различая сквозь бьющий в лицо свет, только золотой силуэт на фоне ложа. – Вы должны меня отпустить.

Лакл шагнула к нему, свет и тень расплескались у ног ослепительными лепестками. Схватила за волосы, резко дернула назад, заглянула в глаза.

– Должна? – Спазм перехватил горло.

– Да, госпожа.

Она наклонилась к нему, вспыхнули огненным ореолом волосы, бросая на застывшее, страшное лицо горячие тени.

– Отпустить? – Холодные пальцы сжались сильнее.

– Я хочу… – Мурашки потекли по спине, перехватывая дыхание, но он все равно шептал, цепенея под ее взглядом: – Хочу стать жрецом.

Черная волна захлестнула ее, тяжелая, бесконечная, наполнила каждую клеточку стылым бешенством, тугой жадной ночью потянулась к ней сквозь тревожные струны света.

– Пойдем. – Она шагнула прочь, рвались у ног ослепительные струны, растворялась в крови черная волна.

– Я должен…

– Заткнись! – Ложе стылое, наполненное сумраком, обожгло ладонь. – Иди сюда.

Фигурка в перекрестии света дернулась, заметалась радужная волна по алому гербу, часто-часто, в такт дыханию.

– Я не привыкла ждать! Иди!

Он вскочил с колен, глаза огромные, неподвижные, как у загнанного зверя.

– Ну же. Чего ты ждешь? Иди сюда!

– Нет.

Голос едва слышный, как выдох, упал шуршащим листком, и смысл не сразу дошел до нее. Что он сказал? Ночь холодной волной гнева взорвалась внутри. Он посмел отказать?

– Я не привыкла требовать то, что любой мужчина обязан мне дать! – Она сорвалась с ложа, не чувствуя боли от вонзившихся в ладони ногтей. – Ты, которому я оказала великую честь, назвав своим избранником, посмел пренебречь мною? Да что ты о себе возомнил?

Кошачьим стремительным движением замахнулась, но он невольно поймал ее руку, крепко стиснул запястье, не ощущая своей силы. Пальцы его дрожали.

– Людей бить нельзя, – прошептал он едва слышно.

Она ошеломленно ахнула. Он прикоснулся к ней! Мужчина посмел прикоснуться к ней! Святая Оанда, да как он посмел? Рассвирепевшей кошкой рванулась к нему, целясь в лицо алым вихрем отполированных когтей. Он чуть оттолкнул ее, почти увернувшись, отмеченный лишь одной кровавой царапиной. Лакл запнулась о халат и, растерянно взвизгнув, рухнула на пол, увлекая за собой хрупкий столик. Оглушительно взорвались осколками тонконогие вазы, мягко сыпля фруктами, разметалось багряными пятнами вино из серебряного кубка.

Старшая ворвалась в комнату, настороженная, дикая, скачущим взглядом охватив всю комнату. Бросилась к Лакл, помогла встать.

– Светлейшая, что случилось?

Молчала, ее пальцы на талии, чуткие, заботливые, не отпускали. Рукоять меча больно врезалась под ребра при каждом вдохе, но шевелиться не хотелось.

– Он толкнул меня.

– Паршивый звереныш!

– Викл! – остановила, удержала. Зачем? Удивилась себе. Что ей этот мальчишка? Одним больше, одним меньше. Этот шелк…

– Как скажешь. – Стиснула рукояти мечей, отступила. – Как скажешь, светлейшая.

– Простите, госпожа, это вышло случайно, – он ломал пальцы, мечась взглядом по ее лицу, – я не хотел. Простите меня.

Лакл скривилась.

– Ты посмел прикоснуться ко мне.

– Это случайно, простите.

– Заткнись. – Викл не сдержалась, ударила, сбила с ног. – Придержи язык за зубами, звереныш.

Меч потек из ножен, лунный, тусклый клинок. Нет, шевельнула бровью, нет, Викл, не сейчас. А что изменится? Что? Мальчик у ног скрючился от боли, кусает губы, чтобы не застонать. Он будет моим или умрет.

– Отведи его вниз.

– Зачем, светлейшая?

– Мы будем обсуждать мой приказ?

– Светлейшая, если убить, так можно и во дворе.

– Он мой избранник, Викл!

– Сомневаюсь, что это поможет, – нехорошо прищурилась та. – Вряд ли тебе захочется, чтобы его силком каждый раз укладывали на ложе.

– Викл, ты забываешься!

– Я слишком хорошо тебя знаю, светлейшая.

– Викл, отведи его вниз. – Всмотрелась в ее лицо, спокойное, хищное, с высокими скулами, тонким нервным ртом. Ведь забьет же насмерть, оставлю без присмотра, и забьет, как беспомощного кутенка. – Викл!

– Да, светлейшая.

– Не покалечь его.

– Я постараюсь.

– Викл!

– Обещаю, светлейшая, – с трудом разжала та сведенные яростью челюсти.

– Помни о своем обещании, старшая.

– Я помню, светлейшая. Тебе не нужно повторять дважды.

5

Факел плевался искрами, Викл недоверчиво косилась на него и отводила руку в сторону, подальше от лица, с тихим мстительным удовольствием вонзая шипящее пламя в провалы дверных проемов. Факел возмущенно швырялся кусками огня, источая смрадный, черный дым, но все же освещал грязные клетушки, заставленные старыми, поломанными бочками, трухлявыми скелетами ящиков и прочим хламом. Викл цедила сквозь зубы ругательства и шла дальше, пинками распахивая толстые, медлительные в скрипучем движении двери, ища пустую комнату.

Сенги беспокойно смотрел ей вслед. Коридор впереди был полон изломанных, пляшущих теней. Позади – ступеньки с ярким квадратом двери наверху. А если попытаться убежать сейчас? Успеют ли догнать?

Что-то с грохотом вылетело в коридор и тяжко ухнуло о стену, ссыпалось в груду осколков. Викл появилась следом, поманила рукой. Шагнул к ней, не смея перечить, в сумрачное переплетение теней, а свет позади с каждым шагом все дальше.

Комнатка с прелой соломой в углу, низкий потолок в пятнах копоти, огрызок ржавой цепи на стене. Сенги остановился посередине, жег спину взгляд кошачьих яростных глаз.

– Я нашла тебе клетку, звереныш, – голос воркующий, низкий, пронизанный искорками злости. – Нравится?

Он обернулся. Стояла напротив, ладони на рукоятях мечей, взгляд прицелом арбалета, скользит, почти ощутимо царапая.

– Нет.

Вздернула бровь, ухмыльнулась, жестко искривились тонкие, искусанные губы.

– Ты забываешь добавлять «госпожа», – процедила сквозь зубы, стиснула пальцы до хруста, сдерживая нарастающий, бешеный зуд под кожей.

– Так говорят только рабы, – шептал он, и коченело все внутри от мучительного ожидания удара.

Расхохоталась, белые зубы, как у скалящегося зверя.

– А ты кто, звереныш?

– Я ученик.

Зло дернула ртом.

– Ты то, чем назовет тебя женщина. Понял?

Свело от ненависти плечи, и отпустила, сбросила со звенящего тела оковы, метнулась вперед, к испуганным, таким отвратительно синим глазам. Податливое тело под костяшками ломается, оседает на пол, нет, звереныш, не закрывай лицо локотками, я хочу видеть твои глаза, хочу видеть твои слезы. Боль – великий учитель, звереныш, ты будешь самым преданным ее учеником.

Отскочила в сторону, выдернула из держателя факел, вцепилась в древко изо всех сил, ища опору, ища защиту от себя самой. Пламя так близко у лица, что обжигает зрачки.

– Я дала слово. Слышишь, звереныш? – Мышцы затекли, ползла по телу жгучая судорога. – Ты не умрешь.

Он шептал в ответ имя наставника, словно заклинание, разрушающее все беды. Шепот гас в каменном мешке, стены пили его, поглощая без остатка, нависая, давя. Воительница смеялась, поигрывая факелом, остро вспыхивали белые зубы, влажно тек по черной коже костюма сияющий блик. Если бы можно было умереть усилием воли, он бы умер, но лишь лежал у ее ног, размазывая по щекам непрошеные горькие слезы.

Время, всегда щедрое и просторное, теперь разделилось на два отрезка: тьму и свет. Тьма была скорлупой ореха, непроницаемой, мертвой, страшной, где время замирало, сочась шуршащими мгновеньями, осыпаясь в бесконечную пустоту. Свет вдруг врывался в нее, трепетный, яркий, невыносимо яркий, от которого слезились глаза, врывался под оглушительный скрип двери и вкрадчивый голос воительницы:

– Ты еще не сдох, звереныш?

Брезгливо швыряла еду на пол. Каждый раз он торопливо вскакивал, зная, что ей нравится, когда ее встречают стоя. Она рассматривала его, ненавидяще каменея лицом, иногда била, просто так, для порядка. Задавала глупые, смешные вопросы. Он отвечал односложно, боясь пропустить это слово – «госпожа». Не всегда получалось. Это нелепое слово часто терялось. Но Викл напоминала, и долго еще после ее ухода, когда стенки скорлупы смыкались, горело на коже это напоминание.

Однажды пришла госпожа Лакл. В сияющем платье, с уложенными в причудливую прическу волосами, только нежные завитки у тонкой, длинной шеи. Странно и долго смотрела на него, теребя кружевной платочек. Не задавала вопросов. Молчала. Молчала и смотрела. И ему хотелось провалиться сквозь землю, только бы не видеть этого взгляда.

Лицо холодное, точеное, неподвижное. Статуя. Разжала непослушные губы и спросила:

– Чего ты хочешь?

– Вернуться в Убежище, госпожа.

– Это не тот ответ, который мне бы хотелось услышать.

– Другого у меня нет, госпожа.

– Я могу сделать с тобой все, что захочу.

– Да, госпожа, я знаю.

Опять замолчала. Вдруг отяжелевшей рукой потянулась к виску, зажала болезненно забившуюся жилку. Колко заметались радужные искры по ожерелью в такт участившемуся дыханию. У нее подкосились колени, запрокинулась голова с жадно ловящим воздух ртом. Потолок. Он полз на нее, давил чудовищно тяжкой каменной плотью, отбирая дыхание. Она крепко стиснула веки, перепуганной бабочкой слепо раскинув руки.

Что-то возникло рядом, ударило в пальцы, задержало падение. Привалилась, отчаянно цепляясь, ослабевшая, дрожащая, боясь открыть глаза.

– Сейчас все пройдет… сейчас. Этот потолок… так низко… сейчас все пройдет, – шептала, борясь с животным, безотчетным ужасом. Сердце билось о ребра часто-часто. Осмелилась, приоткрыла глаза, изумленно охнула: – Ты? Ты посмел… Руки прочь!

– Вы упадете, госпожа, – тихо сказал он, отступая.

Она беспомощно покачнулась, потеряв опору, и испуганно уцепилась за него, неловко ткнувшись лицом в плечо.

– Нет, помоги мне. Я никому не скажу, что ты прикасался ко мне. Я обещаю.

– Благодарю, госпожа.

– Как я ненавижу эти маленькие комнатки, Сенги. Они как могилы. Тесные, холодные, жуткие.

– Да, госпожа, я знаю.

– Я задыхаюсь, Сенги… я умираю…

– Нет, госпожа, – он бережно обхватил ее за талию и повел к двери, – сейчас вам станет лучше. Вот и дверь. Обопритесь о стену, я…

Дверь вдруг распахнулась, Викл, словно ударившись, замерла на пороге, судорога прошла по лицу страшным ломким огнем.

– Звереныш, – полувыдох-полувсхлип, падает рука вдоль тела, соскользнув с дверной ручки, – как ты смеешь…

Медленно потянулась к ней светлейшая, слишком медленно, не удержать молнию ладонью, только волна воздуха задевает пальцы.

– Нет, Викл, нет!

6

Он открыл глаза. Желтые тени кружили вокруг. Среди них возникло алое. Приблизилось. Звуки приятные, тихие. Опять звуки. Громче, настойчивее. Что это?

Алое прояснилось, обрело очертания платья. Женщина. Знакомое лицо. Какие красивые волосы, как огонь.

Больно. Почему так больно?

Женщина говорит, вопросительные нотки проскальзывают в бархате голоса. Он слушает голос, и золотые тени быстрее начинают кружиться вокруг. Наставник. Слово повисло в тишине тревожно-радостным шариком. Наставник. Он чувствует всю важность этого слова, тянется сквозь вязкую, непослушную память к ласковому сиянию, но не хватает сил вспомнить. Кружатся вокруг золотые тени, и голос шелковой нежной паутиной все ткет и ткет бесконечный узор…

Тишина. Свеча у изголовья. Золотой туман сочится вокруг нее, водянисто дрожа радугой. Дрогнуло пламя, что-то темное потревожило туман. Голос. Далекий. Знакомый. Кто? Что-то больно отзывается в груди, жарко-жарко. Наставник. Светлячок в ночи, причудливый одинокий огонек, маленький, ничтожный, но без него так трудно жить.

Имя. Да, кивает он, я слышу, наставник. Фигурка у постели вздыхает, горбится, зябко пряча руки в рукава, оседает у ног. Слова, обретая смысл, текут сквозь туман. Госпожа хочет разрушить Убежище. Лицо у жреца дрожит, безжизненное, измученное, золотые полоски текут по щекам. Почему? Горестно взлетают к груди рукава, скользит черная ткань к локтям, обнажая стиснутые кулаки. Земли, на которых стоит Убежище, принадлежат ей. По праву владения она может изгнать нас. Почему, шепчет он, танцуют вокруг золотые тени, холодом, жутким холодом веет от них, почему?

Жидкое золото заливает лицо старика, дрожит каплями на подбородке. Прости меня, мальчик мой, я не уберег тебя, прости. Если ты останешься с ней, она подарит земли Убежищу.

Пляшут ледяные тени, все теснее смыкается круг. Подарит? Молчит жрец, только вздрагивают плечи.

Круг несется быстрее, сливаются тени в воющие слепящие жгуты, опадая в черную бесконечную сердцевину, он смотрел в нее, и ему не было страшно, только холодно, так холодно, что хотелось смеяться. Он улыбнулся, не плачьте, наставник, все так просто, но почему же так холодно? Он смеялся. Визжала летящая чернота, швыряясь ледяными искрами, тянула вниз.

Сенги! Голос в страшной дали шепчет, шуршит звуками, тревожит, мешает. Что мне сказать госпоже? Сказать, повторяет он, смех перехватывает горло, зачем говорить, она знает, и вы знаете, зачем говорить? Сенги, далекий голос рвется, крошится ненужными звуками, Сенги…

Золотое рвет стены воронки, бьет в лицо мягкий холод воды, текут по лицу щекотливые капли, обрывая смех. Осыпается хоровод теней беззвучным снегом к ногам женщины. Говори, стегает острой лозой бархатистый голос, говори, жрец, я хочу знать, что он сказал. Не надо, госпожа, шепчет Сенги, я скажу…

Лицо прекрасное, неподвижное склоняется к нему, искры текут в зрачках, говори, губы ткут сверкающий узор, и он не может оторвать от них взгляд, немея. Говори! Подарите земли Убежищу, госпожа. А что я получу взамен, ученик? Туман колкой пылью тянется вверх, тонет в тени ее лицо. Все, что хотите, госпожа. Все? Лицо-тень еще ближе, жгут провалы глаз, ты сказал – все? Да, госпожа. Клянись всем святым, что у тебя есть! Поглощает свет туман, растворяется лицо-тень, гаснет в месиве пыли. Слова падают во тьму с немеющих губ, кровавой печатью жгут имена святых…

7

Он спрыгнул с повозки, жадно вдохнул холодный воздух. Горы так близко, что казалось, рукой коснуться можно. Ютка, огненно-рыжая, почти девочка, тоненькая, надменная, перегородила дорогу конем, ткнула меч в горло.

– Куда собрался?

– Госпожа, позвольте подняться на этот холм.

– Убежать хочешь?

– Я дал слово, госпожа. Вы знаете.

– Слово, – презрительно фыркнула, – слово мужчины, что оно стоит?

– Прошу вас, госпожа, позвольте. Мы ехали целый день, и я хотел всего лишь немного пройтись.

– Ладно, – бросила меч в ножны, – иди, но только так, чтобы я тебя видела, избранник.

– Благодарю вас, госпожа. Я не доставлю вам хлопот.

Трава жемчужно-аметистовая, пряная, еще хранившая в узорчатой сердцевине капельки росы, беззвучно ломалась под каблуками. Он спешил, почти бежал к вершине холма, только бы не окликнули, только бы не позвали назад.

На лысой вершине лишь ветер. Подставил ему лицо, повернулся навстречу и смотрел сквозь тугие порывы, не отрываясь, в дрожащей пелене слез, на изломанную линию гор.

Голос. Ее голос острой иглой меж лопаток перехватил дыхание. Не захотела оставить игрушку, сама вскарабкалась следом.

– Вам идет это платье, госпожа, оно восхитительно.

Слова пустые, никчемные срываются с губ, но Викл требовала, чтобы он говорил их. Каждой женщине это приятно, зло шипела от его непонятливости, просто говори, и всё. И он говорил, каждый раз боясь, что госпожа поймет, что он с трудом может отличить одно платье от другого, поймет, что он ничего не смыслит в приемах укладки волос, поймет, что он лжет. Но госпожа лишь улыбалась в ответ, чуть-чуть, словно самой себе, и теплела в глазах черная звездочка, разглаживалась на лбу тонкая морщинка.

– Отсюда хороший вид. – Она крутанулась на каблучках, поворачиваясь. – Смотри на меня.

Опять. Тошнота подкатила к горлу. Смотрел в прищуренные кошачьи, жгучие глаза, боясь пошевелиться, только мучительно пытался изобразить улыбку, госпоже нравилось, когда он улыбался, но губы не слушались, складывая свой упрямый узор.

Она смотрела, окутанная ветром, и разгорались в зрачках жадные, черные звезды.

– Зачем ты сюда пришел?

– Горы, госпожа, мы все дальше уезжаем от них.

Смеялась в ответ, не отпускала взгляд.

– Горы видно из города. Ты привыкнешь.

– Я в этом не уверен, госпожа.

– Пройдет время, и сам не захочешь уезжать. – Усмешка текла в звездной черноте. – Поверь мне.

Вылетела нежданно на вершину всадница, осадила нервного скакуна. Путает ветер тысячу разноцветных косичек, блестит умащенное, чуть прикрытое шкурами тело.

Оглянулась госпожа, побледнела.

– Ты?!

Выгнулась в седле всадница, смеялось лицо, исполосованное черными линиями, на щеках мялись белые спирали. Заговорила, незнакомый язык, каркающие звуки. Госпожа хмурилась, кусала губы, рвала кружево на рукавах.

– Уходи, – бросила она сквозь зубы Сенги, – иди в свою повозку и не смей покидать ее.

Ютка уже летела навстречу, осадила жеребца рядом, неспокойно металась взглядом вокруг. Всадницы пронеслись мимо, гортанно и протяжно крича. Загорелые, лоснящиеся тела льнут к нечесаным гривам лошадей. Белые спирали на щеках, черная краска вокруг глаз, как пустые глазницы.

– Кто это, госпожа? – он удивленно проводил их взглядом.

Презрительно сплюнула.

– Дикие Кошки. Дань собирают. За проезд. Совсем обнаглели. И нечего на них пялиться, – ударила рукоятью меча в спину, – лезь в повозку.

Внутри сумрачно, плотная ткань почти не пропускает свет. Душно. Пыльный запах соломы щекочет ноздри. Топот копыт приблизился и вдруг смолк, разом, как обрубленный. Короткие ножи вспороли ткань полога в разных местах, ворвались на повозку смеющиеся Кошки. Шаловливые пальцы ощупали Сенги, заломили руки за спину, туго перетягивая запястья кожаной петлей. Выволокли из повозки, бросили лицом вниз к ногам предводительницы.

– Нет, – шипит светлейшая, падают на землю белые лохмотья кружев. – Ты не посмеешь!

Молчит Дикая Кошка, мягким сапожком переворачивает Сенги, разглядывая.

– Нет, – повторяет светлейшая, – нет.

Викл наклоняется к ней, шепчет что-то. Нервно вздрагивают ноздри светлейшей.

– Поединок, – говорит она, – поединок. Ты не смеешь отказаться.

Молчит всадница, не сводит глаз с Сенги. Неподвижны узоры на щеках, прячется огонь в провалах глаз.

– Хорошо, – кивает предводительница, звенят обереги в косичках, – пусть будет поединок.

– Так дай же, – торопит светлейшая, – дай знак начала, солнце уже высоко.

Смеется Дикая Кошка, сверкают зубы в оскале.

– Не подгоняй меня, светлейшая. Ты же знаешь, я этого не переношу.

Оборачивается к воительнице Лакл, смотрит в глаза.

– Ты должна победить!

– Я лучшая, ты забыла, – улыбается Викл, ветер теребит высоко затянутый на затылке хвосте.

– Да, ты лучшая, – кивает светлейшая, – подари мне победу, старшая.

– Я не подведу.

Друг против друга: Викл и Кошка. Плетут узор поединка, глаза в глаза, солнце обжигает острие мечей. Танцует Кошка, пронизывает воздух меч, не успевает дотянуться до черной фигуры. Смеется Кошка, ускоряет танец, но вновь и вновь только воздух режет клинок. Лишь однажды встретились мечи, и опять отступила воительница, выжидая.

Закричали что-то Дикие Кошки, запрыгали, подбадривая подругу. На мгновенье отвлеклась, отвела взгляд, но летел уже навстречу клинок…

Кровь сквозь пальцы жаркими толчками уходит. Оступилась, рухнула в траву, расплескались тугие косички веером вокруг головы. Молчали Дикие Кошки. Хмурилась предводительница.

Посветлело лицо госпожи и тут же холодом равнодушия задернулось. А за ее спиной танцевали в горячем ветре сияющие и недостижимые вершины гор.

8

– Она так сказала? – Стакан холодил пальцы, но пить не хотелось. Ничего не хотелось. Только вспороть душу, вытряхнуть этого маленького злого червячка, который грызет и грызет, и нет от него спасенья.

– Да, госпожа.

– Надо же, согласилась, – кривая усмешка ломает губы. – Не ожидала.

– Госпожа, я могу идти?

– Звереныш, ты так ничего и не понял.

– О чем вы, госпожа?

– О награде за поединок. – Поставила стакан на столик. – Светлейшая подарила мне ночь с тобой. Ты сам принес ее согласие. – Пальцы теребят бахрому на ножнах. Подарила. Уступила на одну ночь. Светлейшая, зачем? Что я тебе сделала? – Ложись.

Он не шевельнулся, просто стоял и смотрел, неприятно смотрел, как смотрят на умирающего. Ненависть остро царапнулась в груди, и забилось в сжатых до боли пальцах только одно – убить, убить, убить. Но нельзя, опять нельзя, даже избить нельзя. О светлейшая, за что? Что я тебе сделала?

– Ты слышал, что я сказала?

– Да, госпожа.

Обошел ее, словно мебель, потянулся к пуговицам рубашки неловкими пальцами. Не сдержалась, ударила, сбила с ног, завыла тихонько от непереносимой тоски. За что ты меня так, светлейшая? За что?

Он корчился у ее ног, жалкий, слабый, ненавистный. И хоть бы раз закричал, взмолился о пощаде. Нет. Только смотрел. Так и не научился опускать глаза перед женщиной. Но светлейшей нравится. Это ее забавляет. Стиснула до сладкой судороги рукоять меча. Отвращение яркое, тошнотное вдруг накатило, не перенести.

– Убирайся! Убирайся, звереныш! И передай светлейшей, что я отказываюсь от награды.

– Я передам, госпожа. – Он встал, ухватился за спинку ложа, едва держась на ногах.

А она улыбнется и скажет: я знала. Да, она знает. Злые слезы вдруг покатились по щекам. Она улыбнется. Улыбнется ему, зверенышу. Ему. Гнев и ненависть гремучей смесью выплеснулись в кровь. Хорошо же, светлейшая, хорошо.

– Плевать! – Метнулась к столику, стиснула бутыль в ладони, вязкие капли потекли в стакан. – Плевать на все. Она согласилась. – Отхлебнула жадным большим глотком, передернула плечами, отвратительный вкус. Подошла к Сенги. – Пей, – больно ударила по губам стаканом. – Пей!

Он с трудом проглотил горький напиток.

– Это яд, госпожа?

Викл расхохоталась.

– Слишком большая честь для тебя.

– Я могу уйти, госпожа?

– Нет. Сейчас ты ляжешь. Туда. И живо.

– Да, госпожа, как прикажете.

Мир сузился до размеров комнаты, ласковый, жаркий. Викл зажмурилась, что-то освободилось в ней, огонь пробежал по жилам темной безумной волной. Сорвала оружие, сбросила костюм. Воздух мягко коснулся горячей кожи. Замки Оанды показались такими забавными, и как она раньше этого не замечала.

– Сейчас подействует, звереныш, – она склонилась над ним, обжигая зрачками. – Подожди немного.

Ее голос вдруг наполнился цветом и рассыпался по комнате радужными, шкодливыми пятнами, они бродили по стенам, касались ее лица, текли с губ. Сенги восторженно следил за ними, и предчувствие чего-то необыкновенного вдруг наполнило его, щекоча смешливыми, теплыми искорками.

Она провела рукой по его груди. Каскад ярких ощущений обрушился на него. Он застонал. Викл засмеялась, и смех ее был хрустальным. Он засмеялся в ответ. Хрусталь слился в мерцающую радугу, замкнул их тела в шепчущий, звенящий круг, пронзая невыносимо-блаженной мукой неутоленной жажды…

Лакл ворвалась в комнату, громко хлопнув дверью. Медленно наливалась гневом, разглядывая их просветленные, спящие лица, ломались ногти, впиваясь в ладони.

Всю ночь! А она была уверена, что… Ошеломленно ловила его блуждающую, спокойную улыбку, и холод бил в виски.

– Викл, уже день на дворе!

– Что? – Бессмыслие плескалось в сонных глазах.

– Ты хочешь лишиться службы в моем доме?

– Службы? – Смутное воспоминание отразилось на лице. – Что-то случилось?

– Ты что напилась? – Лакл окинула комнату взглядом. – И это лучшая моя воительница.

– Воительница? – Разум, еще шаткий, затеплился в ее зрачках. – Светлейшая… – Глянула на Сенги, и отвращение мучительной судорогой смяло лицо. – Я сейчас. – Она торопливо принялась одеваться, не сразу сообразив, что мечи лучше надевать поверх костюма. – Прошу простить меня, светлейшая.

– Ты пила зелье? – Она увидела полупустой пузырек, и сразу отпустил холод, угас под целительной волной догадки.

– Кажется, да.

Сенги открыл глаза и улыбнулся.

– А вот и ты. Странно, что ты так задержалась. Иди сюда, – и так распахнуто-ласково улыбнулся, что у нее подкосились колени.

– Он тоже?

– Ну да. – Викл наконец справилась с одеждой. – Мы очень хорошо провели время.

– Вижу.

– Ну что же ты, – опять позвал он, – иди ко мне.

Светлейшая отвернулась, зло стиснув зубы. Это не он, это зелье. Святые, но почему для этого нужно зелье, почему он не хочет сказать это сам?

– Заткнись, Сенги, ты пьян, – рявкнула Викл.

– Ты пила зелье. Я не думала…

– Что, светлейшая?

– Не важно.

– Нет, это важно. – Отшвырнула сапог, встала перед ней, босая, растрепанная, тревожными зрачками пожирая ее лицо. – Это важно, светлейшая.

– Викл, я…

– Ты думала, я не посмею? Да? – Она вымученно ухмыльнулась. – Видишь, я смогла. – Вздернула подбородок, мотнув растрепанной гривой. – Смогла!

Светлейшая приподняла бровь.

– И что?

– А то! – выкрикнула зло и вдруг, словно сломалось что-то внутри, задрожала. – Что я говорю?! Прости меня, прости, – она рухнула на колени, ткнувшись лицом в жесткие, золотые узоры платья Лакл, и жалко разрыдалась. – Я совсем сошла с ума. Прости меня. Я ненавижу его. Он отнял тебя у меня. Прости меня, прошу. Я глупо сделала, но я совсем отчаялась, ты не замечаешь меня. Избегаешь.

– Нет, – Лакл погладила её по голове, невесомо касаясь волос. – Это не так.

– Правда? – Викл подняла заплаканное лицо, отчаянно мечась глазами. – Скажи мне.

– Он всего лишь мужчина, – ее пальцы скользнули по влажной щеке, нежно, бережно. – И мой избранник. Но не более, глупышка, не более. – Пальцы скользили, лаская. – Не придумывай больше, чем есть на самом деле. Тебя мне не заменит никто.

– Правда? – робко улыбнулась Викл.

– Правда-правда, – Лакл улыбнулась тоже.

– Ты не сердишься на меня? – Викл поймала ее ладонь и прижала к губам. – Скажи, – шептала, целуя пряно пахнущие, тонкие пальцы.

– Разве на тебя можно сердиться?

– Значит – нет?

– Значит – нет.

– Ты возвращаешь мне жизнь, – потянулась к ней, сияя мокрыми глазами. – Благодарю.

– Глупышка.

9

Тени скользят, мнутся, прячутся от лепестка пламени в руке. Длинный коридор. Тихо. Ночь прильнула к стеклам огромных окон и следит, давит тысячеглазым взглядом в спину.

Лакл зябко поежилась. Святые, как длинны коридоры в заезжих домах. Как безжизненны. Отыскала нужную дверь, толкнула, беззвучно отошло в сторону массивное полотнище. Свет призрачно отделяет сумрак от ночи, серебрится на грязных узорах стен, кутает в тени маленькое, низкое ложе.

Спит. Все еще спит. Такое юное, такое непростительно спокойное лицо. Раздражение паутинкой ткалось внутри в бесконечные, острые нити. Зачем позволила? Зачем? Но кто же знал? Викл, что ты наделала? Дурочка. Сладкая моя дурочка.

Он открыл глаза. Удивление плескалась в зрачках, сонное, доверчивое, он не узнавал ее, рассматривал как чудесную картинку.

– Выспался?

Голос. Бархат кошачьей лапы. Нежный, но так близко смертельные когти. Сенги улыбнулся. Женщина прекрасная, добрая смотрела на него. Ждала ответа. Кто она? Святая? Да, это она, та женщина с картины. Святая…

– Сенги!

Хлестнула по щеке, больно, отрезвляюще.

– Вы похожи на святую, госпожа, – зачем-то прошептал он вслед ускользающему видению.

Она усмехнулась.

– Как мило. Еще чуть-чуть, и я расплачусь от умиления, – присела она на краешек ложа. – Как ты себя чувствуешь?

– Хорошо, госпожа.

– Сомневаюсь. Я прекрасно знаю последствия зелья, – усмешка текла по холодным губам. – Слабость, головокружение, судороги, лихорадка. Так что не лги мне.

– Простите, госпожа. Я не хотел вас огорчить.

Вздернула тонкую бровь, хотела сказать что-нибудь ядовитое, но промолчала. Он лежал так близко. Но не было сил протянуть руку. Ночь окутывала ее давящей пустотой, студила пальцы до ломоты.

Огромные, очерченные синяками лихорадочные глаза, испарина на лбу, ее взгляд скользил по-хозяйски придирчиво, губы припухшие, сухие, на запястьях багровые отметины. Всю ночь! Проклятье! Брезгливая гримаса исказила лицо.

– Еще никогда я не делила мужчину с другой, – голос ровно выводил фразу, правильно выдерживая интонацию. – Это унизительно, избранник.

– Но вы же…

– Да. Разрешила. И только ей. Больше бы никому. Бедная девочка. Она не должна была. – Вскочила, прошлась по комнате, тек по коже черный шелк, расплескиваясь у ног. – По закону я должна вас убить. Тебя и ее.

– Как вам будет угодно, госпожа.

Она вновь села, заглянула в тревожно распахнувшиеся глаза. Испугался. Да, милый мальчик, как бы ты ни молил о смерти, ее ты все же боишься.

– Я еще не решила, как мне поступить.

Тишина. Свеча потрескивает на столике, неподвижный язычок пламени бутоном дремлет на тонкой ножке фитиля.

– А может быть, отпустить тебя? – Слова вырвались сами собой, как игривые, глупые котята. Бессмысленные, ненужные слова, просто каприз, навеянный долгой, холодной ночью.

– Госпожа, – застенчивый, радостный свет озарил его лицо, – вы правда хотите?

Ей захотелось его ударить. Из всех сил. Чтобы угас этот свет. Этот нестерпимый свет, который никогда не появлялся, когда он видел ее.

– А ты хочешь этого? – Лицо застыло послушным, дрессированным зверьком.

– Да, госпожа.

– Даже после стольких ночей со мной?

– Не по моей воле, госпожа, – прошептал он едва слышно.

– Да? – слегка удивилась она. – Бедный мальчик. Я так жестоко с тобой обошлась. Ты простишь меня?

– Госпожа, тут нет вашей вины. Я не знал обычаев. Это случайность. Это моя вина.

Долго смотрела на него, искала насмешку. Святые, все никак не привыкну к его простодушию.

– Не вини себя, – невесомо прикоснулась к его руке, – не надо.

– Госпожа, вы так добры. – Свет переполнял его, лихорадочный, страстный, сжигающий.

Отвела взгляд, пряча под ресницами. Невыносимо, святые, это невыносимо видеть.

– А когда ты станешь жрецом, ты будешь вспоминать меня?

– Я не смогу забыть вас, госпожа.

– А наслаждение, которое я подарила тебе, ты будешь помнить?

– Госпожа…

– А наши долгие ночи? Сенги, наши долгие ночи ты будешь помнить?

– Госпожа…

– А город, Сенги, ты еще не видел город. Там столько интересного. А ты станешь калекой. И ничего, слышишь, ничего уже нельзя будет изменить. Разве ты не будешь жалеть об этом?

– Нет, госпожа, – мучительный румянец залил его лицо. – Нет.

– Жаль. Мне жаль, Сенги, что я не стала, – она всхлипнула, – для тебя…

Послушные слезы щедро заструились по щекам.

– Госпожа, – он растерялся, – прошу вас, не надо.

– Сенги, я так одинока. – Лакл рыдала. Рыдала искренне и самозабвенно. – Мне так тяжело, Сенги, если бы только знал. Ты единственный, кто понимает меня. Только ты можешь утешить меня, поддержать. Но ты все время хочешь уйти. Святые, за что? Я молюсь каждый день, чтобы не казаться тебе такой противной.

– Нет, госпожа, это не так. Я очень хорошо к вам отношусь, не плачьте, прошу вас.

– Правда? – Изумление, чеканное, яркое, застыло на лице. – Я тебе не противна?

«Выгляжу полной идиоткой, – она порывисто вздохнула. – Гадко, светлейшая, гадко. Сейчас мальчик начнет плакать, глядя на тебя».

– Нет, госпожа, нет, как вы могли так подумать.

Она промокнула слезы.

– Значит, все не так плохо? Ты не бросишь меня? – Улыбка робко проявилась на дрожащих губах. – Не бросишь?

– Госпожа, – страдание исказило его лицо, – но вы же хотели…

– Что? Отпустить тебя? Но зачем нам расставаться, если мы сами этого не хотим? Верно? Или, – умолкла, словно пораженная горькой догадкой, – я неправильно тебя поняла? Ты хочешь уйти?

– Да, госпожа.

Она слабо вскрикнула и закрыла лицо руками.

– Святые, как ты жесток!

– Госпожа, простите меня.

Лакл опустила руки. Скорбь, безысходная, отчаянная, царила на ее лице.

– Сенги, я останусь совсем одна.

– Госпожа, – слезы стояли в его глазах, – меня заменит любой.

– Мне жаль, что ты ничего не понял.

– Госпожа, как бы я хотел остаться. – Он готов был броситься к ее ногам, чтобы утешить. – Вы такая умная, такая красивая. Вы забудете меня. Я не тот, кто вам нужен.

Лакл порывисто вздохнула, покачнулась и почти случайно оперлась, положила руку ему на грудь, едва уловимая дрожь прошла по коже, сердце под пальцами забилось сильнее.

– Сенги, тебе понравилось зелье?

Он смотрел на нее, небо, пронзительное осеннее небо застыло в распахнутых глазах.

– Оно горькое, госпожа.

– А я почти забыла его вкус, – она медленно улыбнулась, – так давно это было. Будто в другой жизни.

– Госпожа…

– Нет, ничего не говори. – Его губы, пересохшие, потрескавшиеся, накрыла ладонью – шершавые, горячие. – Не надо. Ты хочешь уйти сейчас?

– Да, госпожа.

– Ты так слаб. Оставайся до утра.

– Я бы хотел уйти сейчас, госпожа.

– Хорошо, – взгляд угас под ресницами. – Иди. Только что же будет с Убежищем? – Он, казалось, перестал дышать, обратившись в слух. – Мне придется его разрушить.

– Нет! – вскрикнул он, как от непереносимой боли. – Нет, госпожа, только не это.

– Почему? Ты уходишь. Уходишь по своей воле. И наш договор теряет силу. Я вольна поступить как мне захочется. Не правда ли?

– Вы смеетесь надо мной, госпожа?

Она слегка пожала плечами.

– Тебе нужен мой ответ? – она зевнула, прикрыв губы пальцами. – Я вижу, что нет. Ты сообразительный мальчик.

Он закрыл глаза.

– Что ж, – Лакл встала, – я приняла решение. Ты будешь жить и останешься моим избранником.

– Я не достоин такой чести, госпожа, – прошептал он, – лучше прикажите меня убить.

Ночь долгая, страшная таяла внутри, она вздохнула почти успокоенно, почти радостно.

– Убить? – она наклонилась к нему, потрепала по щеке, чуть царапая полированными коготками, ловила кошачьими настороженными зрачками умирающий свет. – Нет, Сенги. Ты еще не надоел мне.

10

Флит подошла к зеркалу. Седина. С каждым годом все больше. Долгими тропинками выткано кружево жизни, завиток к завитку. Только здесь, в самом начале – пустота. Не выткалось исполнение сокровенного, разметал капризный ветер судьбы воздушные замки, только осколки до сих пор мечутся, ранят.

Она слегка разворошила локоны невесомыми прикосновениями пальцев, улыбка вернулась на лицо, потеплел взгляд. По-девичьи восторженно крутанулась у зеркала, нежная ткань бархатно текла, серебрилась бликами. Святые, какое великолепие! Ощущение праздника робко затеплилось внутри. Это первое дорогое платье за всю жизнь. Повинуясь капризу, позволила себе этот подарок. Но не слишком ли поздно? Не будет ли она выглядеть смешно?

Распахнула окно, запах сырой земли ударил в ноздри. Дождь. Как тогда, два года назад, она бежала по двору, набросив на голову пыльную хламиду, чтобы уберечь прическу, и почти столкнулась на крыльце с Лакл. Запах духов, невозможно дорогих, вдруг окутал ее, так что закружилась голова. Вцепилась в мокрые перила, не чувствуя, как ледяные капли бьют по пальцам.

Светлейшая окинула ее взглядом, сверкнула белоснежными ровными зубками в острожной улыбке. Я слышала о награде, рада за тебя, огненные локоны пляшут на ветру, скользит в глазах настороженная тень, хочешь работать у меня?

Она долго молчала, теребя влажный уголок хламиды, холод, такой знакомый, такой привычный, тек по сердцу. Назови свою сумму, Флит. А если я запрошу очень много, Лакл? Флит, ты лучшая из лучших, я умею ценить людей.

Гроздь бриллиантов на золотом кружеве – изящная корона, врученная ей на последнем съезде домоправительниц, где ее выбрали лучшей из лучших, – ее награда, ее приговор. Прислуга. Пусть лучшая из лучших, но всего лишь прислуга.

Флит открыла дверь, напоследок окинув комнату взглядом. Все чужое: мебель, ковры, стены. И пора признаться себе, что своего дома у нее уже не будет. Но хватит размышлений. Нужно идти. Впереди целый день. Еще один день будет наполнен чужими заботами. Еще один день станет пеплом.

Она спустилась вниз. Сумрачный, пустой коридор еще таил в углах за атласными бутонами отдернутых штор уходящую ночь. Святые, как же хочется спать. Помотала головой, локоны ударили по щекам, а сон все не отпускал, копился на веках.

Запах. Судорога отвращения потекла по плечам, тошнотным комком застревая в горле. Святые, как я ненавижу эти утренние визиты на кухню! Толкнула тяжелую дверь, и запахи во влажной обертке пара ярко плеснули в лицо. Флит стиснула зубы. Платье! Оно же пропитается этой вонью, как я могла забыть?

Старший кухарь бросился к ней, потное, осунувшееся личико окунулось на миг во влажное полукружие фартука и потупилось в поклоне.

– Да пребудет с вами свет звезд, домоправительница Флит.

– Завтрак готов?

– Да, госпожа.

– Нужно ли что купить?

– Да, госпожа. Для завтрашнего блюда потребуется светлый корень. У нас почти ничего не осталось.

– Корень? Что за корень? – спросила она, но, уже соскучившись, торопилась прочь, скользя рассеянным взглядом по столам. Обязательно нужно будет пройти по саду, чтобы выветрился запах.

– Это специя, госпожа. Она придает мясу особый, очень…

– Избавь меня от подробностей. – Платье, новое платье текло по коже, обнимало упругой волной. Как уютно, святые мои, как уютно. – Я распоряжусь, чтобы…

Кухаренок, проходивший мимо с подносом, вдруг запнулся, тяжелая соусница заскребла днищем о сталь, накренилась, и молочная жижа вязко потекла вниз, щедрым мазком лизнув платье.

У нее потемнело в глазах. Мир, еще недавно такой ласковый и цветной, скукожился до размеров кляксы, оглушительно пожирающей ткань.

– Простите, госпожа, – соусница часто-часто била фаянсовым донцем о поднос в дрожащих руках мальчика, – простите, я случайно, простите, госпожа.

– Ты что ослеп? – Кухарь отвесил кухаренку звонкую оплеуху, от которой тот едва устоял на ногах. – Не мог в другом месте пройти?

– Простите, госпожа, – жалобный голосок рвется мокрой ниточкой.

Слова текли навстречу, но смысл ускользал от нее. Почему, святые, почему? Почему это все время происходит со мной?

Белое, трясущееся лицо кухаренка тянулось к ней незрячим от слез взглядом, бормоча что-то.

– Убирайся из этого дома!

– Госпожа, прошу вас, не прогоняйте.

Отчаяние вдруг затопило ее, безжалостное, темное, жаркое. Урок тебе, дурочка, чтобы не забывала, что ты есть.

– Уберите его с глаз моих! – Вздернула подбородок высоко, чтобы не видеть умирающее платье.

Старший кухарь услужливо встрепенулся, отобрал поднос, сгреб мальчика за шиворот и потащил к выходу.

– Госпожа, – кухаренок тянул к ней обожженные ладони, худенькое личико его дрожало, – прошу вас, госпожа, мне некуда идти.

Кухарь вышвырнул его в коридор и обернулся, часто кланяясь.

– Не извольте беспокоиться, госпожа. Он больше вас не потревожит.

– Тебя тоже следовало бы отправить вслед за ним.

Лицо кухаря пошло красными пятнами.

– Простите, госпожа, – судорожно мял он фартук подрагивающими пальцами, – простите.

– Видимо, нужно взять на твое место кого-нибудь помоложе, – медленно цедила она слова, ни к чему торопиться, мертвое платье не нужно оберегать.

– Как прикажете, госпожа, – белое лицо угасло в поклоне.

Поднялась к себе, переоделась в ненавистное черное. Держала в руках невесомое, изуродованное – не было сил выбросить. Бархат грел ладони, мерцал тягучими переливами света.

В дверь постучали. Едва слышно, торопливо.

Кто? В такую-то рань. Кому она понадобилась? Оттерла слезы, приготовила лицо, тень улыбки легла на губы.

– Войди.

– Да пребудет с вами свет звезд, госпожа.

Избранник? Ему-то что здесь надо? Взъерошенный какой-то, босой. Склянка в руке, вцепился так, что пальцы побелели.

– Чего тебе?

– Позвольте, я все исправлю, госпожа, – бросился к ней, потянул платье из рук. – Пятно еще можно вывести, у меня есть травы.

Не успела ничего сказать, просто разжала пальцы. Он подхватил его, бережно опустил на пол, насыпал из склянки что-то красное на пятно. Шипя, вздулась пена и тут же опала серыми хлопьями, он торопливо промокнул ее влажным платком.

– Все, госпожа, когда высохнет, пятна не будет.

– Сомневаюсь.

– Немного терпения, госпожа. Сейчас вы сами все увидите.

Влага медленно угасала на ткани. Флит недоверчиво покачала головой. Неужели оно исчезло? Святые, в это трудно поверить.

– Госпожа, не прогоняйте кухаренка.

– Вот, значит, в чем дело. – Она опустилась в кресло. – И, смыв пятно, ты надеешься, что я прощу мальчишку?

– Да, госпожа, – он положил ей на колени исцеленное платье. – Позвольте ему остаться, госпожа.

Бархат струился под пальцами. Вновь обретенное платье. Она усмехнулась.

– Почему ты просишь за него? Какое тебе до него дело?

– Никакого, госпожа.

Как же у него все просто, стер пятно, и словно ничего не было. Но как я смогу это забыть? Даже высохшее – пятно останется, оно будет там всегда. Прошлое не выбелить, не переписать.

– Хорошо, передай кухаренку, что он может остаться.

– Благодарю, госпожа. – Он так и стоял на коленях перед ней, теребя рукав исцеленного платья. – Вы очень добры.

– Домоправительница… – Недавно нанятая воительница, коренастая, неулыбчивая, возникла в дверях, чиркнула по Сенги взглядом темных, прищуренных глаз. Тот сразу вскочил, шарахнулся к стене.

– Что случилось, Казара?

– Это и есть избранник светлейшей?

– Да.

– У нее хороший вкус. Его можно одолжить?

– Нет. У нас так не принято, Казара.

– Надо же, в моей стране другие правила.

Тихонько вздохнула, была б моя воля, ты бы в своей стране и осталась. Неотесанная деревенщина. Одно на уме – прислужников тискать да жрать без меры.

– Я слышала, что у вас истребили всех мужчин.

– Можно и так сказать, домоправительница, – облизнула губы, ползая взглядом по Сенги.

Святые, а что если она потащит его на ложе прямо сейчас? Я не смогу ее удержать, как от букашки отмахнется.

– Но должен же кто-то вести домашнее хозяйство, работать на кухне, в поле. – Флит вскочила, стараясь заслонить избранника, но куда там, роста не хватило, Казара продолжала пялиться на него поверх ее головы. – Не хочешь же ты сказать, что этим стали заниматься женщины?

– Святые, как ты могла такое подумать? Женщина у плиты! Невозможно! Для этого есть мужчины. Их осталось мало, но работают они с особым усердием, – она с удовольствием помассировала кулак. – У них есть хороший стимул.

– Не думаю, что…

– Слушай, а может быть, я все же попользуюсь избранничком? Никто не узнает. Мы же взрослые девочки, никому не скажем. А?

Флит закоченела в улыбке. Светлейшая меня убьет!

– Нет, Казара. Любого другого, но не его.

– А мне хочется этого, – шагнула к Сенги, такая же высокая, как он. Бугры мышц туго прокатились под кожей, ухватила его за подбородок. – Какой глазастенький.

– Казара!

– Ладно, – вскинула ладони вверх, отступая, – не будем об этом.

Слава святым, она послушалась. Сегодня. А что будет потом, когда она освоится, поймет, что я не властна над воительницами? Святые, даже представить страшно.

– Ты свободна, Казара. Можешь идти.

– Ага, – раздумчиво кивнула и вдруг спохватилась. – Я что пришла-то, тебя спрашивал прислужник какой-то Рут. Ждет в гостевой, – выразительно потерла кулак и ухмыльнулась. – Такой таинственный, слова не вытянешь.

– Хорошо, сейчас спущусь.

– Ну так я пойду? – уперлась во Флит маленькими буравчиками глаз, пятерней массируя высоко бритый, квадратный затылок.

– Иди.

Ушла, гулко хлопнув дверью. Флит без сил опустилась в кресло. Только бы светлейшая не узнала.

– Благодарю, госпожа, – прошептал Сенги, не поднимая глаз, непрерывно откручивая и закручивая крышку склянки дрожащими пальцами. – Вы так добры. Благодарю.

Святые, даже не смогла улыбнуться. Он подумал, что я ради него так старалась. Как он все же глуп. Но как красив.

11

– Девочка моя, как хорошо, что ты заехала ко мне. – Лакл обняла дочь. – Когда?

– На днях. – Тин сорвала с головы хрупкую соломенную шляпку, стиснула в кулаке, золото кружева под пальцами ломалось, сыпалось на пол мятыми иглами. – На этот раз я приехала рожать к тебе. Можно?

– Что ты спрашиваешь, малышка, конечно, можно. Я всегда рада тебе.

Тин, закусив губу, оперлась на подлокотник дивана и осторожно села, капризная гримаска изогнула припухшие губы. Протянула матери беспокойные, маленькие ладони.

– Видишь, пальцы отекают, не могу надеть кольца. Хожу как нищенка, руки голые. Даже наперстия жмут.

– Потерпи, солнышко, – коснулась губами поочередно ее ладошек, сложила вместе, убаюкивая, – скоро все пройдет.

– Мне приснился плохой сон, Ла. – Глаза цвета пасмурного неба наполнились слезами. – С тех пор я места себе не нахожу.

– Что тебе приснилось, малышка?

– Это был мальчик, Ла! – отчаяние сломало ее лицо. – Снова мальчик!

Лакл нахмурилась.

– Это всего лишь сон, дорогая.

– Я убью его! Убью!

– Тише, девочка. Не нужно истерик, – качнула головой неодобрительно. Святые, неужели правда, неужели опять мальчик?

– Ла, я так измучилась. Этот огромный живот. Как он мне надоел. Я не выдержу это еще раз! Пусть у меня не будет наследницы, но третий раз на я на это не пойду!

– Давай отложим этот разговор. Сейчас ты не в состоянии…

– Ла, не говори со мной таким тоном! Я не прислуга!

– Тин, первая дочь Лакл, урожденная Клайэдоннэ, – опустила ресницы, усмиряя раздражение, бархатом, нежным бархатом укутала металл в голосе, – никто не оспаривает твоего права. Ты моя наследница. На тебе ответственность всего рода Клайэдоннэ.

– Прости, – она зябко поежилась и закрыла лицо руками. – Прости. Я стала такая злая. – Пальцы чуть раздвинула, подглядывая.

Лакл улыбнулась одними глазами, домашняя улыбка, как называла это особенное сияние Тин, предназначенное только ей, это был их маленький секрет, детский тайный знак, что шалость прощена.

– Ты проголодалась?

– Немножко. – Тин со вздохом уронила руки на колени. – А если честно, то очень. Мне все время хочется есть.

– У меня сегодня гости. Ты спустишься на ужин?

– Нет, только не это, никого не хочу видеть.

– Хорошо, я распоряжусь, чтобы тебе принесли сюда. – Коснулась ее щеки мимолетным, ласкающим жестом руки. – Только самое вкусненькое.

– Благодарю, Ла, – она улыбнулась, ухватила двумя пальцами затейливый цветок-заколку, и лавина шелковистых светлых волос рухнула на плечи. – Так хорошо дома. Так хорошо. – Она сладко потянулась, уже забыв о своих страхах. Гроза прошла, и вновь царственный, безоблачный свод небес сиял над ней. – Ла, а он действительно так хорош, как о нем говорят?

Лакл ухватилась за ручку двери, холодный металл неловко ударил в пальцы.

– Ты о чем? – У ручки оказался затейливый узор, две полоски то сливались в одну, то расходились. Интересно, столько лет вижу, а заметила впервые.

– О твоем избраннике, – Тин засмеялась. – Только не волнуйся, это простое любопытство.

– Он очень красив, – Лакл слегка повернула голову в ее сторону, – но упрям и своенравен.

– Что? До сих пор? Ты не смогла его вышколить?

Она посмотрела на дочь. Металл в пальцах нагрелся.

– Меня это забавляет.

– Да? – она чуть подалась вперед, недоверчиво разглядывая ее лицо. – Я хочу увидеть твое новое приобретение.

Лакл поковыряла узор коготком.

– Зачем?

– Ну не будь занудой, мне интересно.

– Ладно, – пальцы соскользнули с ручки. – Как я могу отказать тебе, звездочка моя. Сейчас я пришлю его.

– Ты очень добра.

Лакл в ответ слабо пожала плечами и вышла.

Поясница ныла, и это раздражало, бросила горсть подушек за спину, неловко утрамбовала кулачком. Волосы, непослушные, скользкие, упали на лицо жаркой волной. Святые, когда ж это кончится, надоело быть такой неповоротливой, такой…

– Да пребудет с вами свет звезд, госпожа.

Откинула волосы назад, угрюмо глянула на вошедшего. Дорогой костюм, святые, ткань просто шикарная, покрой безупречен, а вот герб великоват, слишком ярко. И украшений нет, ни одного камешка, хотя сама ткань… Ух ты, а мальчик-то действительно красив.

Упрям и своенравен, говоришь, что-то тут не так, дорогая, у него лицо ангела. Хотя сколько их с такими личиками кочует из дома в дом. Лицедеи.

– Сядь сюда, – указала на противоположный конец дивана. – Как твое имя?

– Сенги, госпожа, – сел на краешек, мимолетно и беспокойно коснувшись ее взглядом.

Ну и глазищи, с ума сойти, даже мурашки по коже.

– Ты находишь меня безобразной, Сенги?

– Что вы, госпожа, нет. У меня и в мыслях не было…

– Ты позволил себе рассматривать меня.

– Простите, госпожа. Это вышло случайно, простите.

Внутри мягко толкнулось, она провела ладонью по животу. Успокойся малышка, не бей пяточкой, мы обе истомились от ожидания, но осталось совсем немножко. Девочка. Дочка. Наследница. Она улыбнулась. Все будет хорошо.

– Ла не удалось привить тебе хорошие манеры. А может быть, ты намеренно так делаешь?

– Нет, госпожа, я…

– Оставь. Правду все равно не скажешь, а слушать всякую чушь я не намерена.

– Простите, госпожа, – едва слышно прошептал он.

– Ты, наверное, с детства хотел стать избранником?

Что это тебя всего передернуло, красавчик? Правда глаза колет?

– Нет, госпожа.

– Ты лжешь, мужчина. Твоя красота – товар, который стоит дорого. Я не верю, что ты не думал о том, как бы повыгоднее продать себя. Чего-чего, а на это у таких, как ты, мозгов хватает.

Побледнел. Почему? Что нового я сказала?

– Нет, госпожа, я не лгу. Я никогда об этом не думал.

– Ложь, – она улыбнулась. – Все вы так говорите. Придумай что-нибудь новенькое.

Интересно, как он выкрутится? Лицедей будет красноречив и убедителен, а ангел… Вот уж не знаю, что будет делать ангел.

– Я хотел стать жрецом, госпожа.

Неожиданный ход. Лицедей оказался с мозгами. Одно очко в твою пользу, красавчик.

– С такой мордашкой не бегут в Убежище. Придумай что-нибудь другое.

– Я там вырос, госпожа. Я был учеником жреца.

– Ученик? – она захохотала. – Ты был учеником? Вот это да, с ума сойти, – отерла слезы ладошкой, – это ж надо.

– Позвольте мне уйти, госпожа.

Губы искусал до крови, какие мы чувствительные. И личико скорбное, будто умер кто. Негоже перед женщиной с таким безрадостным выражением сидеть.

– Не позволю. Ты мне еще не наскучил. Подай воды.

Он наполнил стакан доверху и протянул ей.

Святые, совершенный дикарь. Нужно было налить две четверти и подать на подносе. А он дает стакан, будто не боится случайного прикосновения. Нет, такой непростительной ошибки лицедей бы не сделал. Взяла стакан, понесла к губам, один маленький вежливый глоток, потом еще.

– Благодарю.

Он взял стакан, рукав чуть сдвинулся, обнажая красную полосу на запястье. Свежий след, она покусала губу, очень даже свежий. А почему меня это волнует, вдруг спохватилась, стирая с лица блуждающую улыбку.

– И как тебе живется у Ла?

– Хорошо, госпожа.

– По твоему лицу этого не скажешь.

Он испуганно вскинул на нее глаза и тут же опустил. Синие-синие. Тревожные.

– Простите, госпожа.

– За что простить?

– Я не знаю, как правильно вести себя с женщинами, госпожа. Все время делаю что-то не так.

Кто ж тебя так запугал, милый мальчик? Хотя, она медленно усмехнулась, всегда найдется учитель.

Напольные часы тихо вздохнули, и по комнате поплыли густые, тяжелые звуки. Она считала удары, как в детстве, загибая пальцы. Пробило шесть тактов.

– Как ты думаешь, я очень уродливо выгляжу с таким животом?

– Нет, госпожа, что вы. Материнство украшает женщину. Вы просто светитесь изнутри, госпожа.

– Ну нет, – усмехнулась, качая головой, – это солнце отражается от дверцы шкафа, все время бьет в глаза. Материнство – вещь полезная, но вряд ли это бочкообразное состояние меня украшает.

– Но, госпожа, это же чудо – ощущать внутри себя новую жизнь.

– Со стороны, может быть, это и кажется чудом. Потаскал бы такой живот, сразу бы по-другому заговорил.

– Чудо не дается легко, госпожа, – чуть слышно возразил он.

Еще одно очко в твою пользу, ангел. Никто другой не посмел бы противоречить женщине.

– Ребенок, по-твоему, чудо?

– Да, госпожа, это дар небес.

– Вне зависимости от пола?

– Да, госпожа.

– Твои слова достойны казни, избранник.

– Но это так, госпожа. Мальчики не знают матерей.

– Таков порядок. Они не могут наследовать.

– Это, наверное, счастье, когда о тебе заботится мать, госпожа. Видеть ее каждое утро, ловить ее улыбку, слушать ее. Почему мальчиков лишают матерей, госпожа?

– А зачем содержать бесполезное существо? Это не оправдывает себя. Для женщины рождение мальчика – позор. Ты предлагаешь держать его при себе как напоминание? Бред.

– Я не об этом, госпожа.

– О чем же?

– Почему все так, госпожа?

– Как так? Не понимаю.

– Почему все так несправедливо, госпожа?

– Несправедливо? Мужчины не заслуживают большего. Мы и так делаем для вас слишком много: даем кров, работу, приглядываем, чтобы не поубивали друг друга.

– А разве нельзя просто жить, госпожа? Между нами не так много различий.

– Между нами – бездна. И одним желанием ее не уничтожить. Так было и так будет во веки веков.

– Ну как ты тут? – золотым вихрем ворвалась Лакл в комнату, одним движением брови заставляя Сенги вскочить с дивана, устремилась к дочери, заслоняя. – Все хорошо, родная?

– Да, Ла, – улыбка против воли текла по губам. – Все хорошо.

– Ты еще здесь? – полуоборот головы в сторону избранника, легкий румянец на щеках. – Убирайся.

– Да, госпожа, – Сенги торопливо вышел.

– Ты так строга с ним. – Тин смотрела на дверь, и чудился высокий, стремительный силуэт.

– Закон предписывает…

– Ла, – перебила она, качнув головой, обрывая ненужные слова, – не надо, – взяла ее за руки, пальцы холодные, неподвижные, усадила рядом, – он ангел.

Лакл опустила ресницы и осторожно вздохнула.

– Девочка моя…

– А ты отрубила ему крылья.

Светлейшая подняла глаза. Смешинки сияли в зрачках, бродили по губам.

– Девочка моя, зачем же мне ангел в небе?

12

Ее раздражало все: рябенький, приторный рисунок обивки внутри кареты, пыльные занавески с тяжелой бахромой, стучащие о стекло растрепанными крыльями, платье вычурное и жесткое, с немыслимым количеством тончайших юбок, едва помещавшихся в тесном пространстве кареты, локоны, прихотливо обрамлявшие лицо и все время лезущие в глаза, и этот запах, которым отметила ее запястья и шею строгая домоправительница, самый модный в этом сезоне, но тошнотворно-сладкий, от которого не было пощады нигде. Но ты сама этого хотела, зло шептала себе, мечта сбылась, удачливая воительница стала светлейшей, вот оно, счастье, так что ешь его досыта.

Карета остановилась. Лекус, скверный мальчишка, полуприслужник-полуизбранник, распахнул дверь, согнувшись в поклоне, чтобы госпожа в случае надобности могла опереться о его плечо. Вздохнула, насколько позволил корсет, оживляя на лице рассеянно-задумчивую улыбку, чуть прихватила пальцами юбки и скользнула вниз, в летний, жаркий день.

Дом ослепительно белый, в бахроме увитых цветами балкончиков, стелил к ее ногам кружево мраморной лестницы. Заторопилась по ступеням вверх мимо почтительно кивающих воительниц, мимо стайки хохочущих нарядных девушек, мимо толстушки с коробкой булочек.

Двери сомкнулись за ней, и хозяйка заведения, осветившись умелой гостеприимной улыбкой, пошла навстречу сквозь анфиладу комнат, неся хрустящий шорох накрахмаленных юбок.

– Добро пожаловать, светлейшая Рут. Я рада тебя видеть.

– Взаимно, Теркс, – добавила льда в улыбку и чуточку высокомерия в тонкий росчерк брови, но не много, а в самую меру, ровно столько, сколько предназначено для хозяйки самого лучшего в городе заведения. – Светлейшая Инкрс приехала?

– Да, и ждет тебя. Я отвела ей лучшую комнату.

– С фонтаном? – Вспомнился мраморный бутон с неторопливыми струями, и не удержала детской, восторженной улыбки, такой не к месту, такой непростительно глупой.

– Да, – снисхождение вяло ожило на губах хозяйки.

– Мне так нравится эта комната, Теркс.

– Рада это слышать, светлейшая. И раз уж она тебе так нравится, надеюсь, ты найдешь дорогу сама.

Улыбка послушно легла на губы. Как она посмела? Она обязана проводить до дверей! Ах ты, облезлая кошка, ну подожди.

– Найду, Теркс, найду, – и так загадочно усмехнулась, наполняя голос бархатисто-развязными вибрациями, что хозяйка слегка переменилась в лице, тревожно воззрившись на нее, сомнение лапкой морщинок скользнуло по жемчужному, безукоризненному лбу. – Найду, – повторила, с удовольствием ловя далекую, тщательно скрываемую ниточку страха в ее глазах. – Не утруждай себя.

Прочь от нее, но не так быстро, а то подумает, что я убегаю. Вот и комната. Резко выдохнула, сбрасывая волнение, оглядела платье – все идеально, скользнула руками по прическе, ожерельям и медленно распахнула дверь.

Нет! Только не это! Запах сигаретного дыма, отвратительный, едкий, ударил в ноздри. О святые, только не это!

– Светлейшая Инкрс, – чуть присела, прижав подбородок к колким ожерельям, – ты звала меня?

– Да, дорогая.

Женщина на диване слабо кивнула. Взгляд из-под опущенных век, осторожный, холодный, пронзил насквозь. Безмятежность, словно печать на безукоризненно прекрасном лице, сияла мертвой звездой.

– Я слушаю тебя.

– Присаживайся, – указала та рукой с зажатой сигаретой на угол дивана рядом с собой, ядовитый дым оставил мягкий росчерк в воздухе.

«Что я ей, собачка? – возмущенно стиснула она зубы. – Еще бы посвистела. Сидеть рядом и дышать этой вонью, нет уж, наслаждайтесь сами».

– Благодарю, светлейшая, но…

– Не нужно церемоний, дорогая, – неожиданно сильно схватила та за руку и дернула к себе, насильно усаживая рядом. – У меня слишком мало времени, светлейшая Рут.

– Я слушаю тебя, светлейшая Инкрс. – Дым жег горло, щипал глаза и унижал, бесконечно унижал невозможностью избежать этого зловония. Она старалась тянуть воздух маленькими глотками, давя кашель и злость, укрыв ресницами слезящиеся глаза.

– Ты знакома с Лакл?

– Мы несколько раз встречались.

– Это значительно упрощает дело. – По губам зазмеилось отражение улыбки. – Значительно.

Едва удержалась, чтобы не отмахнуться от дыма.

– Какое дело?

– Ты видела ее избранника?

– Нет, не приходилось.

«Так я тебе и сказала, – злорадно усмехнулась про себя Рут, – видела я его, видела! А тебе не скажу. Лакл им гордится, словно редкой породы псом. Но он смазливенький, в этом ему не откажешь».

– Жаль, – Инкрс улыбалась почти нежно, почти искренне.

«Знает, – тоскливо заскреблось внутри, – она знает, что я его видела. Мерзавка». Холодные мурашки потекли по спине.

– Но я могу его увидеть, светлейшая Инкрс. Меня часто приглашают на вечера к Лакл.

– Это было бы очень кстати, светлейшая Рут.

– При чем здесь избранник Лакл?

Прекрасное лицо озарилось чуть смущенным, по-девичьи целомудренным светом.

– Говорят, он хорош собой, – легко потупилась она. – Весь город о нем говорит.

Если она еще и покраснеет, я расцелую ей руки. Святые, какое мастерство. А я-то, дурочка, считала, что прекрасно владею собой. Мне до нее так далеко, что, если буду бежать всю жизнь, не пройду и половины пути.

– Я слышала, у тебя четыре избранника, светлейшая Инкрс.

– Да, вернее, – хищное, капризное выражение облачком скользнуло по лицу, мимолетно исказив прекрасные черты, – сейчас три. Один недавно умер.

Да уж, умер. Весь город два дня носился с этой историей. Смаковали кровавые подробности. Гадюшник. Быть милосердным к умирающему врагу – это первое, чему учат юных воительниц, подарить смерть, когда не можешь подарить жизнь. Но здесь другие правила.

– Ты ищешь четвертого?

– Вовсе нет. С чего ты взяла?

– Твои вопросы, светлейшая.

– Ах, это, – безмятежность опять воцарилась на ее лице. – Нет, на будущей неделе я возвращаюсь в столицу. Ты бы не хотела составить мне компанию?

«Что ты задумала, Инкрс? Это слишком лестное предложение. Слишком большая честь для меня. Я для тебя лишь выскочка, которую ты хочешь использовать в своих интригах. Но вопрос в том, насколько выгодно мне будет участвовать в них».

– Это честь для меня.

– Хочу предложить тебе одно довольно спокойное местечко при дворе. Верховная подыскивает наместницу для Срединной провинции. Думаю, ты справишься.

«Святые, мир перевернулся. Так много? Так много и все мне? Этого не может быть. Я сплю или умерла?»

– Светлейшая, это так неожиданно.

– Ты отказываешься?

– Нет, – слишком поспешно сказала. Зло прикусила губу. – Нет, я согласна.

Инкрс улыбалась. Отечески нежно, заботливо, олицетворение добродетели. Только дымок сигареты ядовито змеится вверх.

– Вот и хорошо.

«Мышеловка. Она приготовила мне золотую мышеловку. Святые, но какова цена? Уж не хочет ли она…»

– Я не подведу, светлейшая Инкрс.

– Дорогая, я нисколько не сомневаюсь в этом. – Медленно выпустила дым из ноздрей. – Ах да, совсем забыла. Я хочу, чтобы ты доставила избранника Лакл в столицу.

От удивления у Рут отвисла челюсть.

– Но Лакл…

– Девочка, Лакл здесь ни при чем, – в прекрасной безмятежности появился намек на грозовые облака. – Для такого пустяка знать ее мнение нам не обязательно. Верно?

– Да.

Почему-то ярко вспомнилась домашняя мельничка, неторопливое движение жерновов и шорох перетираемых в порошок зерен.

– Вот адрес. Это пустой дом на окраине столицы. Оставишь избранника там, о нем позаботятся.

– Ты хочешь, чтобы я его выкрала?

Ядовитые молнии заплясали в зрачках. Инкрс погасила улыбку.

– Деточка, я что, говорю на птичьем языке?

– У Лакл самые лучшие на этом побережье воительницы.

– Это проблема?

«Святые, когда же у тебя кончатся эти поганые сигареты?»

– Для меня – нет.

– И? – многозначительно приподняла изящную бровь.

«Лакл меня убьет. Если узнает. А кто ей скажет? Вот эта змея первая в списке. Самый простой способ освободить тепленькое местечко, когда я стану ненужной. И лапки не замарает».

– Я все сделаю, – улыбка примерзла к холодным губам.

– Замечательно. – Инкрс выдохнула в лицо дым, усмехнулась. – Иди, ты свободна.

Рут вскочила и чуть не рухнула перед ней на колени, так затекли от неловкой позы ноги. Пришлось изобразить нечто среднее между реверансом и поклоном.

– Рада служить, светлейшая Инкрс, – прошептала она, давясь кашлем.

13

День угасал. Тени от оконных решеток, ажурные, розовые, тонули в матовых стеклах книжных шкафов. Она окунула в светотень босую ступню, красный блик омыл кожу, одел в сияющий сапожок. Глупо. Подобрала ноги и прижалась к теплой кожаной спинке кресла. Высокое, с огромными мягкими подлокотниками и круглой спинкой, наполненное множеством тайных щелочек, неприступное детское убежище, где никто не смел ее потревожить.

За что святые так наказали меня? За что? Кричащий сверток все еще стоял перед глазами. Красное сморщенное личико. Мальчик. Святые, как это несправедливо! Вместо долгожданной дочки это бесполезное существо. Святые, почему не вняли мольбам, почему опять обошли с благословением?

Ла прятала брезгливую гримаску, щадя. Куда его, родная, двумя пальчиками тянула за уголок тряпки, рассматривая влажное тельце, скажи, что ты решила? Не хочу его видеть, шептала сквозь прижатые к лицу ладони, пусть унесут, знать про него ничего не хочу. Не хочу! Успокойся, родная, гладила по руке и не могла укрыть сожаления в голосе, успокойся, я обо всем позабочусь, забудь о нем…

Разочарование. Она все время ловила его отблески. Слезы закипали на глазах от скорбных масок на лицах, от намеренно приглушенных оттенков платьев. Тихие, соболезнующие голоса за спиной, шорох острожных шагов, чтобы не побеспокоить, словно ее девочка, ее солнышко, ее доченька умерла.

Блик от открывающейся двери пугливой бабочкой метнулся по комнате. Сенги, вцепившись в ручку двери, испуганно застыл на пороге, не смея ни войти, ни уйти без приказа.

– Чего тебе здесь нужно?

Шелк. Черный шелк. Не слишком ли расточительно для избранника? Разглядывала его, жег зрачки алый герб, и все отвратительнее становилось на душе.

– Простите, госпожа. Я не знал, что вы здесь.

– Отвечай на вопрос.

– Госпожа Лакл позволила мне брать книги, госпожа, – спохватившись, опустил глаза.

– И что же ты с ними делаешь? Картинки смотришь?

– Читаю, госпожа.

– Ты умеешь читать?

– Да, госпожа, меня обучили в Убежище.

– Ах да, я совсем забыла.

Обида огненной лапкой вдруг оцарапала сердце. Ничего у меня не получается, даже избранника не могу себе выбрать. Святые, почему его нашла не я? Девочка, какая от него была бы красивая девочка. С глазами цвета неба. Девочка, дочка, моя дочка…

– Можно мне уйти, госпожа?

– Что? Нет. Подойди. Святые, какой ты высокий. – Она швырнула подушку на пол. – Сядь.

Он сел у ее ног, не смея поднять взгляд, обеспокоенно теребя книгу.

– Почему судьба ко мне несправедлива, избранник? – Она потянулась к нему, взяла его голову в ладони, приблизила к себе, заглянула в глаза. – Почему?

– Вам плохо, госпожа?

– Хочу понять, что я сделала не так? Почему святые покарали меня? Ты можешь мне ответить?

– Святые не карают, госпожа.

– У меня родился мальчик! Разве это не кара? Снова мальчик!

– Вы подарили этому миру новую жизнь, госпожа. Чудо рождения…

– Мне не нужен мальчик! Пойми ты! Мне нужна наследница, продолжательница рода, девочка, дочь. – Слезы быстрыми росчерками скользнули по щекам. – Понимаешь?

– Да, госпожа.

– Сенги, разве это много? Скажи! Почему твои святые отказывают мне в такой малости? Почему?

– Я не знаю, госпожа.

Она оттолкнула его и, зябко спрятав руки в рукава, забилась в угол кресла.

– Мне казалось, что если ты был учеником жреца, то… С чего я взяла, что ты можешь ответить на мои вопросы?

– Простите, госпожа. Я не умею говорить красиво. Мне бы так хотелось утешить вас.

– Тебе? – Она засмеялась, зло, коротко. – Ты задумываешься о смысле слов, которые произносишь?

– Я опять сказал что-то не то, госпожа?

– Избранник утешает только на ложе, да будет тебе известно.

Он растеряно глянул на нее, небо с болезненной, мертвой звездой в глубине распахнулось на миг перед ней, обожгло.

– Простите, госпожа. Я только хотел поговорить.

– Поговорить, – горько скривила она дрожащие губы, замолчала, уставясь в колкий отблеск, радужно бивший в глаза.

Солнце растворилось в кровавом зареве. Померкли тени. Сумрак задернул комнату пеплом.

– Хорошо, давай поговорим просто, без всяких… ну, на равных. Сможешь?

– Госпожа…

– Сейчас для тебя я просто Тин. Поговорим?

– Да… Тин, – он странно смотрел на нее.

– Хорошо. Мне всегда было интересно, почему ты не сбежал отсюда?

Он вздрогнул.

– Я поклялся, гос… Тин.

– Да брось. Не надо прятаться за слова. Я же вижу, что тебя просто мутит от замков Оанды.

– Я не могу получить свободу ценой горя других людей.

– Да плевать на все! Что тебе другие? Не понимаю.

– Вы бы хотели, чтобы разрушили ваш дом?

– Мой дом? Никогда. Я бы лично перерезала глотку каждому, кто осмелился бы только задумать это.

– Я тоже пытаюсь сохранить свой дом, Тин.

– Дом? – Она недоуменно нахмурилась. – Ты говоришь об Убежище?

– Да.

– Это разные вещи. Убежища часто разрушают. Почему тебя это волнует?

– Это все, что у меня есть.

– С десяток келий да кучка скопцов, невелико достояние.

– Большего мне не надо.

– А хочешь, я помогу тебе? Дам денег, расскажу как добраться до ближайшего Убежища. Какая тебе разница, где стать жрецом? Никто не узнает.

– И это говорите вы?

Она вдруг засмотрелась на его изменившееся, горящее лихорадочным внутренним светом лицо. Теперь я ее понимаю. Как бабочка к огню. Разве можно устоять?

– Хочешь?

– Вы искушаете…

– Нет, клянусь святыми, если ты согласишься, я помогу.

– Я…

– Да соглашайся же!

– Не могу.

– Ты мне не веришь? В этом все дело?

– Нет, я верю. Только я не смогу так. Не смогу предать. Это будет преследовать меня всю жизнь, поймите.

– Слова, – она передернула плечами, словно сбрасывая мерзкую букашку. – Ты просто боишься что-нибудь сделать, вот и все.

– Я боюсь не за себя.

– Да что ты все о других и о других! О себе подумай. Когда ты ей надоешь, ты уже никому не будешь нужен, даже своим жрецам. Эти праведники тебя даже на порог не пустят.

– Двери Убежища открыты для всех.

– Но не для избранников.

– Вы что-то путаете, – он встревоженно поднял на нее взгляд.

– Ты не знаешь? Не могу поверить, – она удивленно вздернула бровь. – Жреческие уставы нужно было до конца читать. Есть там особый пунктик про избранников. Могу даже процитировать: «…и бивать избранника камнями, и гнать нещадно от стен Убежища, дабы не поганила святой земли даже тень его».

– Это правда?

– Твой наставник не предупредил об этом, когда благословил на… – она чуть запнулась, – служение светлейшей?

Он покачал головой.

– Вот видишь. Никому нет дела до тебя. Подумай о себе. Тут недалеко есть Убежище. Скажешь, что был прислужником.

– Я не знал, святые, я не знал.

– Ну же, – встряхнула его за плечи, – сделай как я говорю.

Он поднял на нее полные слез глаза.

– Нет.

– Какой ты упрямый! Клянусь святыми, я помогу. Ты должен сделать это. Слышишь? Должен!

– Нет.

– Вот заладил! – она стукнула по подлокотнику кулачком. – Я же хочу как лучше.

– Нет, госпожа, это не так.

– Ты о чем?

– Вы хотите досадить госпоже Лакл. Но она не виновата в том, что у вас родился мальчик.

– Да как ты смеешь? – Она ударила его по лицу, яростно, неожиданно для себя. Изумленно уставилась на ладонь: «Святые, до чего я скатилась?»

– Простите, госпожа.

– Ты слишком многое себе позволяешь, избранник.

– Простите, госпожа.

– Хватит просить у меня прощения!

Он посмотрел ей в лицо и опустил голову. Черный шелк почти растворился в сумраке, лишь золото волос, угасшее, призрачное, казалось, излучало свет.

– Это у тебя мне нужно просить прощения, – тихо сказала она.

– Нет, госпожа, не вините себя, это ваше горе. Это оно заставляет вас так говорить.

– Если бы только это, – она усмехнулась. – Знаешь, впервые в жизни я ей позавидовала. Ее простому взгляду на жизнь, ее умению все перестраивать на свой лад, добиваться всего, чего она хочет. И ее избраннику, наконец. Глупо. В чужих руках и золото ярче.

– Тебе стоит только попросить. – Лакл сияющим силуэтом стояла в дверях.

– Ла? Я не слышала… Ты давно тут стоишь?

– Нет, родная, не беспокойся, я только вошла. – Лакл оперлась спиной о косяк. – Хочешь, я тебе его подарю?

– Ты меня оскорбляешь.

– Почему? Я же не слепая, вижу как ты на него смотришь.

– И как я на него смотрю?

– Ну вот, рассердилась. Звездочка моя, я хочу тебе только добра. Мне для тебя ничего не жалко.

– Знаю.

– Так в чем же дело?

– Не хочу.

– И все же подумай об этом, не отказывайся сгоряча. – Лакл шагнула в коридор и бесшумно закрыла за собой дверь.

– Я могу уйти, госпожа?

– Скажи, а ты бы кого из нас выбрал?

Он посмотрел ей в лицо, долго, внимательно. И она поблагодарила святых за ранние сумерки, укрывшие нежданный румянец.

– Смею ли я выбирать, госпожа?

– Отвечай.

– Я бы оставил все как есть, госпожа.

– Вот как. А я-то думала… – больно прикусила губу. – Убирайся.

14

– Неп-правда, я выпила чуточку, – смотрела на ступеньки, такие маленькие, верткие, никак не поймать ступней.

– Светлейшая, – воительница протянула ей руку, – хватит пялиться на лестницу, идем. Оставь свои пьяные капризы и выметайся из кареты. Мое терпение на исходе.

– Викл, что за тон? Я пытаюсь… ой… – запуталась в юбках и рухнула вниз, в качающуюся, наполненную мутным светом факелов пустоту.

Воительница не дала упасть, подхватила на руки.

– Какая ты сильная, – обняла за шею, прижалась крепко, зашептала в ухо жаркие, шаловливые слова.

Викл засмеялась, легко взбежала на крыльцо.

– Пойдешь сама или мне отнести тебя наверх?

– Я не настолько пьяна, чтобы меня носить. Отпусти.

– Мне не трудно.

– Не сомневаюсь, – вырвалась наконец из кольца неуступчивых рук, поправила платье, сбившиеся ожерелья, прическу. Воительница откровенно рассматривала ее, длинные насмешливые блики текли в кошачьих неподвижных глазах. – И что тебя так развеселило, старшая?

– Ты такая забавная.

– Неужели?

– Но такой ты нравишься мне еще больше.

– Викл, – вернула перстням нормальное положение – камнями вверх, проверила игру граней, ловя рукой свет факелов, – тебе не кажется, что ты переходишь все границы?

– Нет, светлейшая, – чуть склонила голову к плечу, метался влажный блик по черной коже костюма, размеренно, в такт дыхания. – Только те, которые ты мне позволила пересечь.

– Викл, – медленно провела ладонью по ее щеке, – девочка моя.

– Позволь мне сегодня…

– Нет, – накрыла ее губы пальцами. – Нет, родная. Я не хочу оскорбить тебя своей усталостью. К тому же я чуточку пьяна.

– Значит, будет он?

– Очень может быть. Еще не решила. Святые, – метнулась взглядом по небу, – уже утро?

– Да, ночь на исходе. Только что сменилась городская стража.

Утро. Не думала, что ужин так затянется. Потянула легонько, вытащила из сопротивляющихся ладоней пальцы, мне пора, шептала лишь губами, прячась под ресницами от ее взгляда, мне пора, старшая…

Уже сновали по коридору прислужники, раздвигая тяжелые шторы и распахивая окна. Утренний воздух путался в занавесках, качая пронизанную нежно-розовым сиянием, прозрачную ткань. Рванула на себя дверь его комнаты, не заботясь о тишине, слишком сильно – полотнище ударило о стену, вошла, неся с собой волну утренней свежести, окутанная светом новорожденного дня.

Но он спал. И даже когда она, намеренно громко стуча каблуками, прошла через всю комнату к его постели, Сенги не проснулся. Лежал на спине, поверх покрывала, одетый, словно только что прилег на мгновенье, с таким просветленно спокойным выражением лица, что у нее почему-то испортилось настроение.

Пнула одноногий столик у изголовья, тот опрокинулся и с грохотом ударился о стену.

Сенги испуганно открыл глаза.

– Госпожа, – торопливо вскочил, – да пребудет с вами свет звезд, госпожа.

– С каких пор ты спишь в одежде?

– Простите, госпожа, я ждал вас, – одернул рубашку, ладонью попытался разгладить помявшуюся ткань, – а потом…

– Где ты был? Тебя искали весь вечер.

– В саду, госпожа.

– И что ты там забыл?

– Расцвели звездные лии, госпожа.

Раздражение зыбким облачком окутало ее, царапало виски, прогоняя сон.

– И что с того? Там все время что-то расцветает или засыхает. Это не повод, чтобы уходить из дома без разрешения.

– Но, госпожа, я думал, что сад…

– Разве тебе не было сказано, что выходить из своей комнаты ты можешь только с моего позволения?

– Да, госпожа.

– Разве так трудно выполнить это правило? – она топнула каблучком. – Я хочу быть уверена, что найду тебя всегда, когда захочу. И мне надоело, что ты все время шляешься по саду и мозолишь глаза моим гостьям.

– Простите, госпожа. Я больше не выйду в сад без вашего разрешения.

– Очень на это надеюсь.

Но гнев уже рос в ней, тек ядовитой, слепящей волной по жилам, мешаясь с гулким током пьяной крови, рвался наружу в жгучем желании сделать кому-нибудь больно, чтобы в агонии страдающего существа раствориться горечью пепла, освободить ее, возвращая покой…

– Пойдем. Я подарю тебе прощенье под благословение святой Оанды.

– Как прикажете, госпожа.

– Прикажете, – скривилась она. – Когда же ты сам этого захочешь? Вон сколько твоих собратьев добивается этой чести. Двое даже передрались вчера под моими окнами, – усмехнулась она в его тревожно расширившиеся, чуткие зрачки. – Когда?

– У меня нет ответа, госпожа.

– Ты просто не хочешь признаться.

– Вам лучше знать, госпожа.

– Ты прав. Идем.

Спальни. Нетерпеливо распахивала двери и останавливалась на пороге, нет, не эта, не тот цвет, ей хотелось неба, его безбрежности, его чистоты. Да, эта подойдет. Сегодня это будет здесь. Нежный синий шелк опутывал стены, пол, потолок, струился по ложу, свисая пышными бантами у изголовья, наполняя комнату холодным, прозрачным сиянием. Сбросила платье почти брезгливо, словно его прикосновение тяготило кожу, улеглась, наблюдая, как он раздевается, ложится, стараясь не смотреть на нее.

Замки Оанды жадно всхлипывают, и он не может удержать болезненной гримасы, тут же каменея лицом под ее взглядом.

– Почему ты не смотришь на меня?

Он поворачивает голову и смотрит ей в глаза, серьезно, внимательно.

– Смотрю.

– Ты опять не добавляешь – «госпожа».

– Святая Оанда позволяет мне это.

– Ты несносен, – усмешка крадется по ее губам. – Но я прощаю тебя.

Он молчит, молчит и ждет, когда все закончится, свернувшись в далекой сердцевине души растерянным, пульсирующим комком, вновь и вновь воздвигая немые стены и прячась в их зыбких, холодных тенях. Но жадные, опытные пальцы касаются его, руша призрачные бастионы, выбрасывая в обжигающий свет, который пронизывает его жестко, насквозь, как игла, удерживающая мотылька. Свет течет, сжигая до пепла, и отзывается тело зыбким ответным огнем. Он презирает себя за это, но огонь все растет и растет, и нет больше сил сопротивляться этой сладкой муке, послушно растущей под умелыми, требовательными пальцами.

Она оседлала его, трепещущая, с блуждающей полуулыбкой, в бесконечном огненном танце, запрокидывая в чувственной, яркой судороге голову. Всадницей, горящей всадницей летела на долгой волне наслаждения, нагая, жаждущая, в сгустившемся тугом воздухе, с трудом утолявшем дыхание. И длилось время, растягивая мгновенья в столетия, рождаясь и умирая в круговороте горячих, ласковых звезд…

Потом, затихая, она лежала на спине, закинув за голову руки, и скользили по ее лицу сладкие-сладкие тени. Слушала, как старательно он пытается усмирить учащенное дыхание, и улыбалась.

– Сенги, тебе было хорошо?

Закусил губу, смотрел в потолок, молчал, только ладони рвались из колец Оанды.

– О чем ты думаешь?

– Ни о чем.

– Ты лжешь.

– Нет.

– Тогда скажи мне, избранник, – склонилась к нему, ловя обжигающую синеву пульсирующими, бездонными зрачками, – я красивая?

– Да.

– Как ты скуп на слова.

– Я не поэт.

– Не сравнивай себя с этими размалеванными прихлебателями. У них только деньги на уме. Заучат несколько фраз и шляются от дома к дому, – она брезгливо передернула плечами. – Была бы моя воля, всех бы отправила в поселения. На сборе урожая от них было бы больше пользы, чем в городе.

– Поэты умеют красиво говорить.

– Говорить? – она насмешливо приподняла бровь. – Да разве в этом дело? Конечно, умелая речь ласкает слух, и бывают моменты, когда очень хочется услышать что-нибудь приятное, – она медленно провела ладонью по его губам, – даже ложь. Мужчинам так нравится лгать. И самое смешное, что они уверены в том, что их ложь очень правдива. – Она вскинула подбородок особенным, капризным движением, тряхнув гривой растрепавшихся волос. – Глупцы.

– Вашей красоте не нужна ни ложь, ни правда.

– Неужели? Продолжай.

– Мне больше нечего добавить.

– Ты уверен?

– Да.

– Ты несносен и груб.

– Возьмите одного из тех, что умеют красиво говорить.

– Ты смеешь решать за меня?

– Вы требуете больше, чем я могу дать.

Она усмехнулась.

– Важно то, что я всегда могу взять, когда захочу.

15

Синее мелькнуло впереди, насторожилась, тенью потекла от ствола к стволу, не сводя глаз с яркого пятна, шелк костюма так неуместен, так лучезарен, словно неба кусочек запутался в тяжелой листве корневых побегов. Торопливая фигурка бежит, хрупкие, опаленные первой желтизной ветви ломаются от неловких движений, опадают на землю.

Да по такому следу тебя первогодка-воительница и с завязанными глазами найдет. На что же ты надеялся, упрямый мальчишка? Сбежал, не зная дороги, не умея запутывать следы. Зря тогда не упеленала веревками, чтобы и пальцем двинуть не смог, но как глянула на запястья – окровавленные, распухшие, не поднялась рука. Но не стоило так заботиться о чужой собственности. Не стоило.

– Торопишься? – выскользнула навстречу с небрежной светской улыбкой, кроткая, как ягненок.

Он замер, глаза огромные, лихорадочные, мечутся по ее лицу.

– Гос… госпожа Рут, – рвет голос частое, загнанное дыхание.

– Я приказала Лекусу ехать помедленнее, так что мы успеем догнать повозку быстрым шагом, – она смотрела с нежностью, как на тяжелобольного, почти застенчиво прикусив губу. – Пойдем, нам нужно торопиться.

– Я, – шагнул к ней, ободренный теплотой ее взгляда, – госпожа, прошу вас, отпустите меня.

– Что? – Изумление чуть не сломало идеально выстроенное выражение лица. – Отпустить?

– Госпожа, – порывисто прижал руки к груди, – прошу вас. Я должен…

– Мужчинам неведом долг!

– Госпожа, прошу вас. Я никому не скажу, что это вы увезли меня. Никто не узнает, поверьте мне.

Тень усмешки дорожной пылью осела на губах.

– Думаешь, я доверюсь твоему слову?

– Госпожа, клянусь…

– Что стоит мужская клятва? Вместо одной горсти слов – две.

– Госпожа, умоляю вас.

Вот почему… Он напоминает мне ее. То же упрямство, те же глаза. Только волосы цвета снега… Лес просторный, с тысячей звуков, запахов, движений, развернулся вокруг нее, потрясающе красивый, непостижимый, рвущийся вверх. Запрокинула голову, смотрела на небо сквозь просветы тревожных гудящих крон – сумеречное, торопливое, в прожилках багровых туч. Святые, как же я была слепа.

Громко, издевательски громко треснула ветка за спиной. Вздрогнула, едва удержалась, чтобы не оглянуться. Мозаикой сложились разрозненные знаки, которыми пренебрегла, отдавшись погоне. Как глупо. Медленно повернулась, звезда безмятежности сияла на лице, жаль, некому было оценить.

Дикая Кошка стояла напротив, молоденькая, насмешливая, сломанная ветка бродит в ловких пальцах, белые спирали на щеках мнутся в улыбчивом оскале.

– Подними руки, девочка, и я избавлю тебя от мечей.

– А дотянешься, малышка?

Вылиняла улыбка на черных губах. Кошка мягким округлым движением выдернула меч, принимая боевую стойку.

– Ты хочешь умереть?

– Ой, боюсь, – смеялась она ей в лицо, – положи ножичек на место, а то ненароком поранишься.

– Ах, ты, – рванулась было к ней, но замерла, остановленная коротким свистом.

Проступили из-за стволов вооруженные фигуры. Окружили. Разглядывали. Молчали. Обменивались знаками.

Много, слишком много. На этот раз не уйти. Святые, до чего же обидно умирать именно сейчас.

– Рут! Это ты? – вывернулась из-за спин худенькая фигурка, тысяча белых косичек облаком бьет по плечам. – Рут! Как я рада тебя видеть! – бросилась ей на шею, вцепилась крепко, обжигая лихорадкой прозрачных глаз.

– Юсиль? – что-то взорвалась внутри, но совсем не больно, только земля ушла из-под ног. – Ты здесь?

– Да, Рут, это я. Отдай им оружие.

– Никогда.

– Глупая, – тряхнула снежной головой, – тебя убьют.

– Еще посмотрим.

– Нет, Рут! Только не сейчас, когда я нашла тебя, – спирали крошились на ее щеках. – Прошу тебя.

– Что с тобой? Моя гордая и безжалостная Юсиль, ты научилась просить?

– Рут, – у нее перехватило дыхание, – прости меня. Дня не проходит с тех пор, чтобы я не пожалела.

– Ты даже научилась жалеть, Юсиль?

– Да! – отодрала ее ладони от рукоятей, сжала крепко-крепко, шептала черными, потрескавшимися губами как заклинание: – Рут, Рут, Рут…

Как во сне мечи заскользили из ножен, чужие легкие пальцы невесомо касались тела, разоружая, а она стояла, вдруг обессилевшая, потерявшаяся в осколках разбившегося мира…

– Рут, – бегут по щекам слезинки, вычерчивая дорожки в краске. – Я больше тебя никогда не потеряю.

– Я бы хотела, – голос подвел, сорвался на хрипоту, – чтобы именно ты убила меня.

– Что? – пошатнулась, как от удара. – Как ты…

– Мне хочется верить, что к последнему желанию приговоренной здесь прислушиваются.

– Нет! – отскочила, судорожно царапая рукоять. – Лучше я брошусь на меч на твоих глазах, чем сделаю это! Прошу тебя, не наказывай так!

– Это всего лишь услуга.

– Я не буду тебя убивать!

– Тогда это сделает другая.

– Зачем ты говоришь о смерти, Рут? Не мучай меня.

– Ты вольна уйти.

– Рут, ты совсем забыла меня? Да? – размазала краску на щеках, перепутались спирали, смешались в белые кляксы.

Заглянула в синеву, когда-то ядовитую, хлесткую, но не сейчас. Выцветшее, опаленное закатом небо тянулось к ней, моля, сожалея, робея.

– Я не смогу быть Кошкой, – губы непослушные, пересохшие уже не пытались вспомнить улыбку.

– Никогда. Я больше никогда тебя не предам, – шептала быстро, отчаянно, – никогда, Рут.

– Ты не слушаешь.

– Прости меня. Что?

– Девочки, сожалею, что вмешиваюсь, – Дикая Кошка, уютно устроившись на поваленном стволе, смотрела на них, сверкал в такт дыхания синий знак предводительницы на ее груди, – но мне интересно, откуда у тебя избранник Лакл?

Остро, так остро почувствовала пустые ножны.

– Он принадлежит мне.

– Понятно, – спрыгнула со ствола, подошла, высокая, хвост разноцветных косичек мотнулся за спиной, глаза в провалах краски неожиданно веселые. – Я благодарна тебе, воительница, за то, что ты не причинила вреда моим Кошкам.

– Ее благодари, – отвела взгляд, – не меня.

– Сестра, – повернулась к Юсиль, усмешка тает на черных губах, – я благодарю тебя.

– Нет! – вздернула подбородок Юсиль, загорелись в синеве привычные злые искры. – Не благодари, предводительница, я думала только о ней. Я… ой, – заметалась взглядом по Кошкам, застонала, потрясенная горькой догадкой. – Рут! Слышишь, я не хотела, я думала… Рут! Святые, какая я глупая. – Опустилась на землю, скрючилась, пряча лицо в ладонях. – Прости.

Улыбнулась, не следя за лицом, кривовато, горько. Малышка Юсиль, ты всегда была верна капризам своего сердца.

– Так что ты решила? – взгляд предводительницы бродит по избраннику, ухмылка тянет уголки губ вниз. – Ты станешь нашей сестрой?

– Это ее мечта, не моя.

– Что же мешает тебе попробовать? Погости у нас, присмотрись.

– А если я откажусь?

Молчит Кошка, окаменело лицо-маска, лишь в глазах разгорается огонь.

– Предводительница, – шепчет Юсиль, – отпусти ее.

– Что? – встрепенулась, перевела взгляд на Рут, тонут в зрачках жаркие, мертвые угольки. – Извини, о чем мы? Ах да. Не беспокойся, тебе не за что платить своей жизнью. Ты свободна.

Юсиль рывком вскочила на ноги.

– Правда?

– Да, сестра. И более того. Ты можешь уйти с ней, если она не захочет остаться с нами.

– С чего вдруг такая честь? – Ладони привычно ищут рукояти мечей, но не находят.

– Такова моя благодарность.

– И я могу уйти прямо сейчас?

– Как пожелаешь.

– И я могу забрать его?

– Да, – сверкнули зубы в насмешливом оскале, – но только после того, как мы возьмем с него свою дань.

Он вскинул голову, недоумевая, переводил взгляд с лица на лицо, пытаясь понять, о чем они говорят, денег у него отродясь не было. Смотрит на него госпожа Рут, странно смотрит, предчувствием беды веет от ее взгляда. Кошки вокруг тоже смотрят, голодные, пьяные от близости добычи, нетерпение дрожью бежит по коже, учащая дыхание…

16

Течет жара в шатре, тянется светлейшая взглядом к маленькому потолочному окошку, ловит лицом жалкую струйку прохлады. Не принося облегчения, мятый платок лишь царапает лоб.

– Погоня так и не утолила твой гнев? – смеется предводительница Диких Кошек, танцуют на щеках тонкие белые линии, тысяча косичек льется по голым плечам. – В твоем возрасте, всю ночь верхом. Стоило ли?

– Стоило, – терла кулаком поясницу, лицо стекленело в безмятежности. – Верни мою собственность. Я тут же уеду.

– Я не гоню тебя, живи сколько хочешь.

– Ты с ума сошла! Здесь? Среди Диких Кошек?

– Мало удобств, светлейшая?

– Лако, прекрати издеваться надо мной!

– Здесь нет имен! Ты знаешь закон.

– Да плевать мне на ваши законы.

– Я согласилась выслушать тебя, Лакл, – отшвырнула горсть косичек с плеча, – только потому, что в детстве мы были очень дружны. Не испытывай на прочность мое хорошее отношение к тебе. Детские воспоминания быстро тускнеют.

– Прости.

Поспешила с извинениями, мурашки скользнули по коже, и тут же раскаяние, запоздалое, ненужное, лизнуло шершавым языком, зря все это, зря, что я тут делаю? Что-то недосказанное, в глубине, касалось робкими щупальцами, требовало ответа, но мысль суетно бежала прочь, страшась разглядывать узоры догадок.

– Я решила сказать тебе, – сумрак копится в провалах глаз неподвижного лица, – это не в моих правилах, но я хочу, чтобы ты узнала.

– О чем?

– Мне заплатили, чтобы… – скользит кошачий блик в глубине зрачков, осторожный, цепкий, выжидающий. Склонила голову к плечу, словно прислушиваясь к внутренним весам: какая чаша перевесит.

– Что? – не выдержала долгой паузы, но тут же волна предчувствия накатила, накрыла с головой. – Да что же?

– Убить тебя.

Время остро застонавшей повозкой дернулось и остановилось. Словно это уже было когда-то, словно дурной сон. Безмолвие долгое, тяжкое распростерлось вокруг, и только где-то далеко-далеко медленные, тугие удары сердца, ниточка ритма, удерживающая все на своих местах.

– Интересно, – поправила прядь у виска, дрожь текла по пальцам, еще незаметная. 


Содержание:
 0  Феминиум (сборник) : Далия Трускиновская  1  Людмила Козинец ПРИЗ : Далия Трускиновская
 4  2 : Далия Трускиновская  8  Вячеслав Дыкин, Далия Трускиновская РЕПУТАЦИЯ : Далия Трускиновская
 12  Ярослав Веров НЕТРАДИЦИОННЫЙ ПСИХОАНАЛИЗ : Далия Трускиновская  16  2 : Далия Трускиновская
 20  6 : Далия Трускиновская  24  11 : Далия Трускиновская
 28  6 : Далия Трускиновская  32  13 : Далия Трускиновская
 36  Ярослав Веров НЕТРАДИЦИОННЫЙ ПСИХОАНАЛИЗ : Далия Трускиновская  40  3 : Далия Трускиновская
 44  7 : Далия Трускиновская  48  1 : Далия Трускиновская
 52  5 : Далия Трускиновская  56  10 : Далия Трускиновская
 60  6 : Далия Трускиновская  64  13 : Далия Трускиновская
 68  6 : Далия Трускиновская  72  13 : Далия Трускиновская
 75  Юлиана Лебединская АЛЬФА-ЧЕЗАРЕ : Далия Трускиновская  76  вы читаете: Наталья Корсакова И МИР ЕЕ – ВОЗМЕЗДИЕ : Далия Трускиновская
 77  1 : Далия Трускиновская  80  4 : Далия Трускиновская
 84  8 : Далия Трускиновская  88  12 : Далия Трускиновская
 92  16 : Далия Трускиновская  96  Ника Батхен ДОБЫЧА : Далия Трускиновская
 100  2 : Далия Трускиновская  104  6 : Далия Трускиновская
 108  10 : Далия Трускиновская  112  14 : Далия Трускиновская
 116  1 : Далия Трускиновская  120  5 : Далия Трускиновская
 124  9 : Далия Трускиновская  128  13 : Далия Трускиновская
 132  17 : Далия Трускиновская  136  ОНИ ЕЩЕ СМЕЮТСЯ! : Далия Трускиновская
 140  Сергей Пальцун ЦАРЕВНА : Далия Трускиновская  143  Елена Шайкина ВРЕМЯ ДЛЯ СЕБЯ : Далия Трускиновская
 144  Использовалась литература : Феминиум (сборник)    



 




sitemap