Фантастика : Социальная фантастика : TIMELINE QR -90-0 5-1. : Андрей Валентинов

на главную страницу  Контакты  Разм.статью


страницы книги:
 0  1  2  3  4  5  6  7  8  9  10  11  12  13  14  15  16  17  18  19  20  21  22

вы читаете книгу




TIMELINE

QR -90-0

5-1.

С Харьковом его примирила сирень.

Он любил свой Алтай, особенно после того, как тесная скорлупа Барнаула треснула, открывая перед ним огромный мир: горный, речной, степной, таежный. Глубины земли, скрывавшие память тысячелетней истории, бездонное весеннее небо, ветер, скалы, сводящий с ума запах весенних цветов… Искать иного, лучшего просто не имело смысла, и он не понимал родителей, постоянно вспоминавших давно покинутую Украину. Молодые геологи, они уехали из Харькова по распределению, "за туманом и за запахом тайги", всего на несколько лет – поработать, повидать мир, почувствовать себя взрослыми. Большая Страна казалась одним общим домом – что Барнаул, что Харьков, хорошим специалистам всюду были рады. Несколько лет растянулись на четверть века, и когда отец все-таки оформил перевод в один их харьковских НИИ, он, студент второго курса, вначале решил никуда не уезжать. Землю, по которой ходили деды, он помнил – бывал в гостях почти каждое лето, пока были живы родичи, но не любил. Плоский, сожженный солнцем Донбасс, грохочущий металлом дымный Харьков… Если бы не атаман Кайгородов, по чьей милости едва не пришлось вылететь из университета, он, быть может, и остался. Но рисковать не хотелось, он оформил бумаги – и с сентября уже тосковал среди серых харьковских улиц. Конструктивистские «коробки» первых пятилеток, местная гордость, наводили уныние, слякотная сырая зима отозвалась хронической простудой. Все было не то, все было не так. Но потом наступил День Сирени.

Сирень в Харькове расцветает 9 мая, под праздничный фейерверк. Это знает каждый старожил, для него же внезапное буйство цвета и запаха стало откровением. Парки и улицы преобразились, скучный двор ударил в глаза яркими разноцветными гроздьями. Ходи, любуйся, дыши… Невзрачный серый куст под его балконом взорвался, запылал "Белым Огнем"… Это повторилось через год, потом еще, еще. Черное небо в праздничном пламени фейерверка и улицы в сиреневом цвету – таким полюбил он город своих предков.

Сиренью же одно время увлекся всерьез. Сотни сортов, калейдоскоп названий, непривычных, странных. «Декен», "Моника Лемуан", «Альдона», "Внезапный Дождь", памятный "Белый Огонь". Это не "Ветвистая № 5", не "Мичуринская озимая"!

"Белый огонь" расцветал у него во дворе. Могилы родителей на 2-м городском кладбище осеняла "Моника Лемуан".

Смущало то, что цветы полагалось срезать. Он не очень любил мертвые ветки. Букеты дарил, но никогда не держал в квартире.


* * *

– От! – не без гордости сообщил вахмистр, протягивая букет. – Полный, значится, парадиз будет. Тока, вашпредво, сирень, как ни крути, баловство, для барышень больше, тут бы чего парадистей, пухлявей, так сказать. Цветы, которые на официальное вручение – дело сурьезное. Господам офицерам цветы системы георгины положены. Или, опять же, праздничный букет о пяти сортах с лентой и пожеланием.

Спорить я не стал – сирень была бесподобна. Прижал к лицу, вдохнул…

– Это нет для господ офицеров. Это для меня.

Вахмистров взгляд не требовал перевода. «Сурьезное» дело, а «вашпредво» в сирень носом тычет. Баловство – и только.

Я положил букет в коляску мотоцикла, осмотрелся. Все в порядке, все на месте, вахмистр-церемониймейстер дело знает. Убрано, даже подметено, легкий ветерок флаги полощет, братья-добровольцы в новенькой форме с лампасами, свежеокрашенный пулеметный «Остин» ненавязчиво убран подальше, в тень деревьев. У самого моста-границы – биг-борд по всем стандартам, буквы огромные, издалека видать…

Вчера еще здесь стреляли. Сегодня тихо. Оркестр пока молчит.

– Китель, вашпредво, – ненавязчиво, но твердо напомнил вахмистр. – И медаля ваша с крестом.

Я чуть не застонал. Надеялся, забудет, не вспомнит. Зря надеялся!

Ладно…

На часах, новых, недавно купленных – 11.45. Скоро! 9 мая 1918 года, ростовское шоссе, мост через темный Аксай. История честно пытается выдерживать календарь.

– Никак они! – вахмистров палец уверенно указал вперед, в сторону Ростова. – Вроде как разведка?

Я вскинул бинокль, вгляделся.

Вроде.

"…Я с отрядом подхожу к Каменному Броду. Отдаю себя и мой отряд в Ваше распоряжение и, если обстановка требует, могу выслать немедленно две горные батареи с конным прикрытием…" Неровный почерк, мятый бумажный листок. Да, мой Мир очень старался соблюсти точность. Записку, лежавшую в нагрудном кармане, я впервые прочел много лет назад. Не саму понятно, копию с копии – несколько строчек в старой книге. В тот далекий день я и предположить не мог, что записку вручат именно мне, и я брошу дела, чтобы приехать сюда, на дальнюю окраину Новочеркасска, на самый западный участок неспокойного фронта, чтобы выставить караул в новой форме, вкопать в землю флаги – российский и донской, надеть парадный китель с чужого плеча, узнать, что господам офицерам положен букет с лентой и пожеланиями…

Разведка – двое мотоциклистов в круглых «марсианских» очках мчалась прямо на нас – уверенно, без всякой опаски. Они уже знали: свои. Знали, спешили."…Задачу для артиллерии и проводника высылайте. Полковник Дроздовский." Обошлось без боя, отряды Антонова отступили на север, и мы сумели наскоро подготовить встречу.

– …От, голова лихая!

Первый мотоциклист затормозил у самого биг-борда, чуть не врезавшись в столб. Заcмотрелся, видать. Второй оказался осторожнее, заглушил мотор загодя, слез с мотоцикла, не спеша сдвинул на лоб очки. Взглянул. Замер. Читает!

Биг-борд – моя идея. Огромный плакат на столбе – деревянном, конечно, не бетонном. Вахмистр-церемониймейстер расстарался, и с художником успел, и с красками. А вот текст…

– Здравие желаем, ваше превосходительство!..

"Марсианские" очки сняты, ладони – под несуществующий козырек. На пыльных лицах – радость.

– …Мотоциклетная разведка отряда полковника Дроздовского. Поручик Неговин, штабс-капитан Глазунов. Рады встрече! Ваше превосходительство, стихи на плакате… чьи?

– Народные, господа! – приложил руку к фуражке, улыбнулся в ответ. – Народные! Понравилось?

– "Шли дроздовцы твердым шагом, враг под натиском бежал!.." – выпалил первый. – "Под трехцветным русским флагом…"

– "…Славу полк себе стяжал!" – подхватил второй. – Мы, ваше превосходительство, строго говоря, не полк, но… Здорово! Огромное спасибо!..

Это еще что! В Новочеркасске «дроздов» ждет полное исполнение, с оркестром и хором. "Из Румынии походом шел Дроздовский славный полк…" Сюприи-и-из!

– Господа, сирень. Как раз сегодня расцвела. Не откажетесь?


* * *

Вначале смутила пыль. Ее оказалось неожиданно много, на зубах захрустело, новый китель подернулся серой патиной, пуговицы потухли, потеряв свой блеск. Пыль, пыль, пыль… Мотоциклисты, конный отряд, гремящие броневики, неуклюжие старые «трехдюймовки»… Пехота шла уже сквозь густое облако – рота за ротой, батальон за батальоном. Левой-правой, левой-правой… Крепкие, загорелые, в сдвинутых на затылок мятых фуражках, с расстегнутыми воротами гимнастерок, тоже серых от пыли. Пыльные винтовки, пыльные ремни. "Пыль, пыль, пыль от шагающих сапог…" Но старая песня, которую так любил отец, не пелась. Сквозь густое душное облако, сквозь мерный грохот сотен сапог неслышно и пока незаметно проступало что-то иное, тоже знакомое…

"Дрозды". Гвардия. Лучшие из лучших. Он был не прав – «белые» не погибли. Вот они – самые стойкие, самые храбрые, самые беспощадные. В его Истории, сбывшейся и расписанной по книгам, именно они влили свежую кровь в обессиленных, потерявших вождя корниловцев, взбодрили уставших и слабых, закрыли собой самые опасные участки – и пошли вперед. На Ростов, на Юзовку, на Харьков, на Курск, на Москву. Даже разбитые, выброшенные из ставшей чужой страны, они возвращались с бомбой и револьвером, а двумя десятилетием позже самые упорные надели черные мундиры с "сигиль-рунами".

Пыль, пыль, пыль… Желтая степь, умирающая под горячим майским солнцем трава, мерная поступь ясских «добровольцев». "Добровольцы…" Добрая Воля собрала их в эту колонну, провела сотнями верст по горящей адовым огнем Украине, не позволила пропасть, рассыпаться, погибнуть. Они пришли. Они уже здесь. «Дрозды» – улыбающиеся нибелунги в пыльных гимнастерках. "Добровольчество – добрая воля к смерти", – скажет через много лет женщина, смотревшая в глаза и смерти, и «добровольцам». Она даже не поняла, насколько права."…Жутки наши жестокие расправы, жутка та радость, то упоение убийством, которое не чуждо многим из добровольцев. – писал в дневнике автор короткой записки, лежавшей в нагрудном кармане. – Сердце мое мучится, но разум требует жестокости…"

Пыль, пыль, пыль от шагающих сапог… Старая песня не пелась, ускользала, но вот сквозь привычный уже шум донесся резкий голос губной гармошки. Наверняка трофейной, с Румынского фронта, из брошенной германской траншеи. Незатейливая мелодия тоже была чужой, но одновременно очень знакомой, много раз слышанной. Аля-улю, аля-улю… Пыль, пыль, пыль, губная гармошка, стройные ряды нибелунгов – добровольцев Смерти. Аля-улю аля-улю, трофейная музыка, трофейная кинолента. По выжженной равнине, за метром метр…


Солдат всегда здоров,
Солдат на все готов, —
И пыль, как из ковров,
Мы выбиваем из дорог.

"Сердце, молчи, и закаляйся воля, ибо этими дикими разнузданными хулиганами признается и уважается только один закон: "око за око", а я скажу: "два ока за око, все зубы за зуб". В этой беспощадной борьбе за жизнь я стану вровень с этим страшным звериным законом – с волками жить… И пусть культурное сердце сжимается иногда непроизвольно – жребий брошен, и в этом пути пойдем бесстрастно и упорно к заветной цели через потоки чужой и своей крови…"


И не остановиться,
И не сменить ноги, —
Сияют наши лица,
Сверкают сапоги!

Он понимал, что не прав. Память о другой, куда более страшной войне, которой еще предстояло обрушиться на мир, исказила взгляд, разбавив пыльный хаос непрошеным болотный колером, превратив значки училищ на мятых гимнастерках в черные кресты и "мороженное мясо"… Нет, так нельзя, неправда, неправда! "Из Румынии походом шел Дроздовский славный полк…" Это же герои, слава России, мученики и страстотерпцы, те, кто шагал в огонь, кто не кланялся пулям…


А перед нами все цветет,
За нами все горит.
Не надо думать – с нами тот,
Кто все за нас решит.

Аля-улю, аля-улю! Аля-улю!"…Идешь по пути крови и коварства к одному светлому лучу, к одной правой вере, но путь так далек, так тернист!" Они шли – нибелунги, сверхчеловеки, победители и убийцы, борцы и мстители…

Его друг Василий Чернецов расстрелял пленного – комиссара со станции Дебальцево. Лично – выстрелом в лицо. Одного-единственного, всех прочих, даже хана Брундуляка, доводил до суда, пытаясь соблюсти хотя бы тень законности в кровавом хаосе Смуты. Но убитый комиссар не отпускал, стоял за плечом, и ушастый Кибальчиш боялся выпить лишнего, чтобы мертвое лицо не проступило сквозь серый туман полузабытья. Мучился, ругался черными словами, не мог себе простить, порывался писать рапорт. Он, русский офицер, застрелил пленного, безоружного…


Веселые – не хмурые —
Вернемся по домам, —
Невесты белокурые
Наградой будут нам!

Аля-улю, аля-улю! Трофейная гармошка, трофейная кинолента, дедовы ордена в красной коробке, обелиск у шахты «Богдан», куда нибелунги сбросили подпольщика-прадеда. Веселые, не хмурые… "…Идешь по пути крови и коварства…" Аля-улю, аля-улю!


На «первый-второй» рассчитайсь!
Первый-второй…
Первый, шаг вперед! – и в рай.
Первый-второй…

Нибелунги улыбались, приветственно махали руками, прикладывали ладони к пыльным фуражкам, отдавая честь флагам, кричали что-то радостное, бесшабашное. Аля-улю, они дошли, они уже здесь, веселые, не хмурые, за ними горит проклятая большевистская Украина, за ними наскоро закопанные ямы с трупами в окровавленном белье, остовы спаленных хат, полумертвые вдовы с выплаканными глазами… Два ока за око, все зубы за зуб! Аля-улю, аля-улю!..

Песня не хотела умолкать. По выжженной равнине за метром метр… Они пришли, их не остановить, не задержать, не умолить, они всегда правы, они уверены и спокойны…


А каждый второй – тоже герой, —
В рай попадет вслед за тобой.
Первый-второй,
Первый-второй,
Первый-второй…

– С кем имею честь? – спросил у него Штандартенфюрер.

Черная фуражка с высокой тульей и "мертвой головой", «сигиль-руны» в широких петлицах, "Железный крест" на шее. Пенсне в тонкой оправе…

Господи!..

Мятая фуражка с трехцветной кокардой, «защитные» погоны с двумя просветами, георгиевская ленточка на груди. Пенсне в тонкой оправе…

– Капитан Филибер, Михаил Гордеевич. На погоны не обращайте внимания – это для конспирации.


* * *

Так тоже бывает. Этого человека я не любил. Не слишком честно питать антипатию к тем, о которых aut bene aut nihil, кто не может ответить, беззащитный в тесной тишине своего последнего покоя, кто уже все сказал и сделал, но факт есть факт.

Я бывал возле его спрятанной от чужих глаз могилы. Старый кинотеатр почти в самом центре залитого беспощадным солнцем Севастополя, тротуар, киоск с мороженным, суета, привычный дневной шум. Тот, кто теперь смотрел на меня через изящное «бериевское» пенсне, лежит прямо там, возле входа в кинотеатр, на глубине четырех метров, надежно спрятанный друзьями от надругательства врагов. Если бы на том месте стоял памятник, я бы принес букет сирени – мертвец был отважен и честен, он умер за Родину. Памятника нет, но Память осталась – в фотографиях, в книгах, в легендах.

Я не любил Михаила Гордеевича Дроздовского – мертвого. И очень опасался его, живого. Но это был Дроздовский, та самая Добрая Воля. Сила, что провела нибелунгов от Ясс до Новочеркасска.

– Фи-ли-бер? Мне доложили, что генерал Кайгородов…

Близорукие глаза недоуменно моргнули. Непорядок! Михаил Гордеевич не из тех, кто позволяет непорядки нарушать. Круглое положено катить, плоское – таскать. И не иначе – вплоть от особого распоряжения.

А зачем спрашивал?

…Зря это я, конечно. В конце концов, на встречу лично напросился, уговорил Африкана Петровича, даже его китель надел – собственной «парадкой» обзавестить не было ни времени, ни желания. Китель оказался из старых запасов – с погонами генерал-майора. Перешивать их Донской Атаман не стал – просто заказал новый комплект парадной формы. Ему можно.

– …И при чем здесь конс-пи-рация, сударь, когда на вас погоны генерала Русской армии, честь носить которые…

Я не выдержал – усмехнулся. Черт возьми, дразнить – дроздить! – самого Дроздовского! Дед бы оценил.

– Погодите, погодите!..

Взгляд серых глаз за маленькими стеклышками на миг замер, затем кончики бесцветных, словно пыльных, губ еле заметно дернулись. Кажется, это должно обозначать улыбку.

– Филибер? "Целься в грудь, маленький зуав"? По всеобщему мнению у меня нет чувства юмора. Увы, это действительно так. Очень рад, генерал!

Надо же! Действительно рад. Рука крепкая, сухая… пыльная.

– Если разведка не оплошала… Кайгородов Николай Федорович, генерал по особым поручениям при Донском Атамане, до вчерашнего дня – заместитель командующего Южной оперативной группой. Любит называть себя «земгусаром». Не ошибся?

Пыльные губы честно пытались улыбаться. Михаилу Гордеевичу явно не хотелось ссориться. Может, и вправду не стоит?

– Разведка доложила точно, – вздохнул я. – Кроме одного: «земгусаром» меня дразнит командующий опергруппой генерал-майор Чернецов – пользуясь своим служебным положением… Для полной ясности: сегодня утром я назначен заместителем главы Донского правительства по вопросам обороны. По собственной просьбе и в связи с вашим прибытием. Такова интрига.

Губы застыли, лицо затвердело, превратившись в пыльную маску.

– Вот как? И в чем же суть интриги, генерал?

Я провел рукой по дорогой ткани безнадежно испорченной «парадки». Чистить и чистить!.. Интриг Михаил Гордеевич не любит, поэтому… Сразу? Или сперва протанцуем первый круг Марлезонского балета?

Лучше сразу!


* * *

– Господин полковник! Войско Донское считает себя неотъемлемой частью единой и неделимой Российской державы с автономными правами по положению на 25 октября 1917 года…

– Такая формула меня полностью устраивает, генерал. Я монархист, но не сумасшедший. Права Дона и прочих казачьих войск признаю и обязуюсь уважать. Но… Давайте сразу. Мне доложили, что некоторые ваши части сражаются под красным флагом.

– Цвет флага не красный, а "древний княжеский" – так записано в соответствующем приказе. Михаил Гордеевич, это шахтеры из Каменноугольного бассейна. Рабочие сражаются за нас против Антонова!

– Оценил… Я с большим трудом иду на компромиссы, генерал. Не стану больше придираться. Могу я узнать о судьбе Добровольческой армии?

– Можете даже лично ее навестить. Генерал Марков привел то, что осталось после Екатеринодара, к нам на Дон. Около тысячи штыков и шашек. Они сейчас неподалеку, в Егорлыцкой. С сожалением вынужден сообщить, что две недели назад скончался генерал Алексеев. Сердце не выдержало…

– Очень жаль… Значит, Марков? Ни Корнилова, ни Алексеева… У меня больше нет вопросов. Слушаю!

– Наши войска скоро выйдут за границы Войска. Но армии – настоящей, боеспособной – пока нет, у нас четыре дивизии-кадра и десятки повстанческих отрядов. Необходимо создавать вооруженные силы – с прицелом на решительную борьбу, для чего нужна правильная организация, более того – диктатура тыла. Желающих полно, стада в погонах, но требуется грамотный специалист. Настоящий. Подчеркну: армия создается не только на Дону и не только для Дона. Мы ведет борьбу за освобождение всей России.

– Полностью согласен с таким подходом. Более того, считаю, что мы заигрались с «добровольчеством». Нужна регулярная армия.

– Донской Атаман предлагает вам пост военного министра с правами заместителя главы правительства. Этот пост я и создал – чтобы передать его вам. Еще раз подчеркну: вы станете военным министром не только Дона.

– Понял. Понял – и, можно сказать, проникся… Разрешите немного подумать? Обещаю ответить в ближайшее время… Генерал! Если откровенно – моя кандидатура лично вас не слишком устраивает?

– Устраивает. Свои услуги нам достаточно настойчиво предлагал полковник Кутепов, но я решил, что лучше пусть министром будет бывший авиатор, чем бывший… фельдфебель.

– И про авиашколу знаете? Зрение, черт его дери… Генерал, что я могу сделать, чтобы улучшить наши отношения? Не хотелось бы, так сказать, спотыкаться на ровном месте.

– Если хотите, можете называть меня Филибером.


* * *

Иногда Мир казался ему огромным циферблатом. Даже виделся: неровная окружность с центром в Москве, стрелки – часовая, минутная, секундная. Цифры-города, тяжелые черные гири внизу, у самых корней мироздания – и маленькие фигурки, выскакивающие каждый час, подчиняясь воле незримого механизма. Тик-так, тик-так… Часовая стрелка у двенадцати, Время уходит, спешит к очередной «развилке», откуда уже нет возврата. Ударит Полночь, сдвинутся гири-корни, и Река Времен все-таки найдет заранее вырытое русло-ров, чтобы доверху наполнить его трупами. Зашумит – и радостно, потечет вдаль, к Каховке и Кронштадту, Магнитке и Волоколамскому шоссе, Байконуру и Белому Дому. Мир улыбнется, довольный победой. Тик-так, тик-так, тик-так…

Часовая возле двенадцати, секундную же не разглядеть. Это даже не стрелка – коса, с бешеной скоростью собирающая страшную жатву. Вжжжиг! Вжжи-и-иг! Она всегда в пути, остановить Косу можно только вместе с часами, уничтожив Мир. Но сейчас ее час, ее праздник, ее лихое буйство. Вжжжиг! Вжжи-и-иг! Тугими затворами патроны вдвинь! Коса-война берет свое, каждую секунду, каждый миг. И все быстрее мчат свинцовые кони у подножия циферблата-страны, циферблата-Мира. Тик-так, тик-так! Вжжи-и-иг!

Мир может быть спокоен – наглая бабочка не слишком преуспела. Минутная стрелка застряла на Дону, зацепилась за Новочеркасск, слишком рано заявивший о себе, слишком заметно нарушивший заранее утвержденный сценарий. Дон свободен, бои отступают к его северным границам, угроза нависла над "Красным Верденом" – Царицыным, над Воронежем, над большевистским Луганском. Вместо готового взять пернач гуляйтера Краснова, Атаманский дворец занял Африкан Богаевский, не искушенный в интригах боевой офицер, фронтовик, можно сказать, окопник, твердой рукой придерживающий брата-мечтателя, Председателя Круга. Братья Богаевские не поклонились немцам, не оторвали Тихий Дон от матери-России, не отпугнули золотыми погонами иногородних и левую интеллигенцию. Сценарий дал сбой, минутная стрелка дрожала, не в силах оторваться, пойти дальше. Тик-так, тик-так, тик-так…

Но он знал – это все ненадолго. 9 мая, День Сирени, праздник будущей Победы. День, когда дед надевал ордена за Корсунь, Сандомир и Прагу. Май мчал вперед, дрожала заждавшаяся стрелка, готовая перескочить полным оборотом сразу на Волгу, пройтись разбегом от Казани до Симбирска. Неделя-другая, и запылает Восток, возьмутся за винтовки чешские дивизии, сметая большевизм до самого Тихого океана. Тик-так, тик-так, тик-так… Маленький Дон просто исчезнет, утонет в распескавшейся земной тверди, на подиум выбегут новые фигурки, замашут саблями, затрясут густыми эполетами. Тик-так, тик-так… Все вернется на круги своя, часовая стрелка с довольным скрипом уткнется в Северный полюс – и Война, та самая, единственная, вступит в полные свои права под покрытым квадратами и ромбами небом. Не повернуть, не остановить. Тик-так, тик-так, тик-так… Бом-м-м-м!

Времени оставалось все меньше, Мир-циферблат улыбался все шире, все радостней, мертвый солдатик в гремящем железом тамбуре тянул костяную руку за новой папиросой.

Тик-так… Тик-так… Тик-так…


* * *

– …Полотенце! По-ло-тен…

Правая рука – раз! Хорошо, что под рукой, заранее озаботился, иначе ищи его в темноте, махровое, гостиничное…

– Фи-ли-бер…

Наглухо закрытые шторы, глухая искусственная ночь, негромкий сдавленный крик. Саша вцепилась в полотенце зубами, изо всех сил, до боли, до красных пятнышек. Ей все еще нужна тьма, все еще пугает собственный голос. Даже сейчас, когда не увидишь и собственных пальцев, когда вообще ничего нельзя различить. Нельзя, не можешь, не хочешь. Не пытаешься. "Это подлинное мистическое единение – единение тел и душ. Мы смешаемся плотью, мы станем ближе, чем любые жена и муж…"

– Филибер… Мой Филибер, не давай мне говорить глупости…

– Говори, Саша.

Ее горячий пот, ее сухие потрескавшиеся губы, которым не помогает никакая помада. Саша рассказывала: подруги по госпиталю, вдовы и солдатки, поглядывают косо, шепчутся за спиной. Подпоручик Войска Донского, старшая сестра милосердия Кленович стеснялась, пыталась мазать рот какой-то медицинской пакостью…

– Нет, мой Филибер. Ты начнешь соглашаться со мной – какой мужчина не скажет «да» женщине, которая даже не отдышалась после… после!.. А я буду говорить о том, что война когда-нибудь кончится, я смогу съездить в Париж, купить самое лучшее белье… Не улыбайся, мой Филибер, я знаю, ты сейчас улыбаешься. Да, в душе я мещанка, мечтаю, чтобы мой мужчина увидел меня красивой, при свете свечей, а не в этом колодце…

– Почему ты говоришь – «мужчина»? Только мужчина?

Она оставалась свободной, оставалась сама собой, даже когда впивалась зубами в мою кожу, закусывала полотенце, боясь собственного крика, ловила и до синевы сжимала руку, размазывала по лицу наш горячий липкий пот. Человек – не скелет и не кожа.

– Нет, мой Филибер. Не обижайся, пожалуйста. Пойми, попробуй понять… Я последняя из рода Кленовичей, мертвы все – родители и родичи, убиты братья, вся наша фамилия, погиб мой жених. Со мной – их память, их честь, их гордость. Я полька, католичка, шляхтянка герба Апданк. Я не могу пойти к алтарю с человеком ниоткуда. С тем, для которого все, что мне дорого – только прах и пыль. Имя и честь остаются даже после смерти, о них будет записано на Небесах. Не могу. Даже с тобой, мой Филибер! Даже с тобой…

Прах и пыль… Пыль, пыль, пыль от шагающих сапог… Осторожно отвел в сторону ее пальцы, отодвинулся. Встал. Я не должен обижаться, Ольга Станиславовна Кленович и так отдала все, что у нее осталось на Земле.

На Земле – не на Небе.

– Я ведь не о том, Саша. Все проще и… хуже. Жене генерала Кайгородова помогут в любом случае – даже когда она… станет вдовой. Я тебе уже говорил, у меня очень странная… религия. Я верю, что мир исчезнет вместе со мной, что я – и есть Мир. Но вдруг это не так? Все может быть, пятьдесят на пятьдесят… Ты не должна остаться одной – особенно после поражения, за границей, где-нибудь в Стамбуле или Белграде…

– Нет! Нет!..

Трудно отыскать черную кошку в темной комнате – в густом гостиничном мраке, за плотными шторами. Саша нашла меня сразу, безошибочно, наощупь. Ладони легли на плечи, щека прижалась к груди – мокрая, холодная…

– Н-не смей… Не смей! Не смей говорить о таком! Мы победим, обязательно победим, не можем не победить! Иначе зачем я живу, мой Филибер, зачем? Почему Отец Небесный, Pater Noster, до сих пор меня хранит? Русский Царь наденет шапку Мономаха в Успенском соборе Кремля, да, да, да! Иначе не может быть, не может, не может!.. Ты не веришь в нашу победу, Филибер, что-то замышляешь, хитришь, интригуешь… Иногда мне кажется, что ты – предатель, хуже предателя. И когда я это пойму, я… я убью тебя, любимый. На Небесном Суде мы возьмемся за руки – пусть нас рассудят!

Она не ждала ответа. Я не пытался отвечать.

"А ты думала, солнце будет светить вечно? Оно превратится в пар. Аллах акбар, детка. Аллах акбар!"


Лабораторный журнал № 4
26 марта.
Запись восемнадцатая.

На работе коллега подсунул журнал с любопытной дискуссией о генерале Корнилове. Прочитал с немалым удовольствием. Идеализация этого деятеля давно вызывает протест. Такое понятно и объяснимо в условиях войны, когда позарез нужны герои и мученики. Простительно в эмиграции. Но в наше время пора расставлять акценты.

Один из диспутантов приводит мнение генерала Е.И. Мартынова, хорошо знавшего будущего белого вождя. Среди прочего Мартынов обращает внимание на то, что:


Корнилов в Первую мировую бездарно погубил свою часть, покинув ее, когда она еще могла оказывать сопротивление, и в итоге совершенно бесславно попал в плен. Если бы не плен и триумфальное возвращение после побега в Россию (Корнилов был единственным на тот момент генералом Первой мировой, которому удалось бежать из плена) ему грозил бы военный суд.

Лавр Георгиевич совершенно не разбирался в хитросплетениях тогдашней политики. Он вообще многого не понимал в жизни европейской части России и мог только "наломать дров". Большая часть его службы прошла в Азии, и сам он был, что уж таить, скорее "человеком Азии". Относительно последовательно поддерживали его, кстати, только "туземные части".

Корнилов, любивший рисоваться "железной твердостью" своего характера, на практике легко подпадал под влияние окружавших. Крайне самолюбивый, болезненно обидчивый, он был весьма падок на лесть, и на такую удочку его всегда можно было поймать. К тому же генерал весьма плохо оценивал и выбирал людей, вследствие чего «окружение» его было обыкновенно самое неудачное, что признает и апологет его Деникин.

Господствовавшей страстью Корнилова было честолюбие, необходимое, в известной мере, для политической и особенно военной деятельности, но которое у него переходило всякие разумные пределы. Корнилов старался прикрыть свои честолюбивые стремления пламенным патриотизмом, но это был тот особый вид «патриотизма», который присущ всем властолюбивым и самонадеянным людям, видящим благо отечества исключительно в своем личном возвышении.


С этим вполне можно согласиться. Корнилов проиграл все свои сражения и умудрился погубить тех, кто шел за ним. В Ледяном походе бывший Главком допустил все возможные и невозможные ошибки. Лично я не захотел бы служить с этим "спасителем отчества" и дня. Надеюсь, не придется. "Сердце льва – голова барана." Генералу Алексееву было виднее…

Само собой, нынешние «белогвардейцы» никогда со мной не согласятся. Для них, как и для «красных» война до сих пор продолжается.

Между прочим, в свое время пришлось спорить по иному, но близкому поводу: кто первым на "той единственной" отдал приказ расстреливать пленных. Именно приказ; эксцессы и самосуды начались сразу, но крепкая командирская рука вполне могла бы их пресечь, как это и случилось годом позже. Честно говоря, был уверен, что отметились большевики с их обостренным классовым чувством. Ошибся – приказ "пленных не брать" в первый раз прозвучал в Ледяном походе. Трагическая ирония в том, что расстреляли не пленных красногвардейцев и не балтийскую «братву», а солдат одного из полков Кавказского фронта. Бедняги ехали домой, были остановлены и буквально силой развернуты против «добровольцев». Им сказали, что надо разоружить взбунтовавшихся дезертиров. «Кавказцы» были при погонах и офицерах, они знать не знали ни о какой Добровольческой армии.

Таких фактов, впрочем, полным полно. Знаменитая "психическая атака" из Q-реальности фильма «Чапаев» на самом деле проходила под красным знаменем и с пением «Варшавянки». Рабочие-ижевцы, лучшая часть белого Восточного фронта! После этого уже не удивляешься, что воспетый нынешними «белыми» Каппель занимал крупный штабной пост в РККА, Булак-Булахович командовал красным полком, Шкуро был чуть ли не правой рукой северокавказского главкома Автономова. Все становится просто и ясно лишь под пером штатных историков, восторженных романистов и прочих Марин Цветаевых. Что бы ответили корниловцы, прочитав "Белый стан"? "Старого мира – последний сон…" Ясное дело, спели бы "Царь нам не указ!"

Незачем ставить эксперименты, История сама вволю натешилась, еще сто лет разгребать будем.


Третьего, между тем, потянуло на мораль. Прервав рассуждения о «кодонах» и их «шнуровке», он, достаточно нелогично по-моему, задался вопросом о «нравственности» нашего вмешательства в Q-реальность. Повеяло чем-то давним и знакомым, чуть ли не "Трудно быть богом" Стругацких. Ирония в том, что Третий даже не вспоминает «ревизионистов» (возможно, о них и не слыхал), значит, сомневается по сути в целесообразности распоряжаться собственным сном! Да, для «виртуала» в Q-реальности все будет по-настоящему. Но суть опыта именно в создании личной, пусть и очень недолговечной Вселенной, которой мы имеем права распоряжаться по собственному усмотрению. Опыт в Q-реальности – опыт над самим собой, мы сами пьем холерную сыворотку…

Могу обострить ситуацию. А если «Q-ревизионисты» правы, и мы ничего не создаем, а лишь попадаем в уже существующий мир? Сам я в такое не верю, но… Допустим. В этом случае я бы посоветовал Третьему вспомнить давнюю заповедь и относиться к Миру, как к самому себе. Но особо опасаться нечего. Q-реальность достаточно хрупка, «настоящий» же Мир не так легко сдвинуть с места. Что может сделать один конкретный «янки»? Без помощи маленьких и зелененьких – практически ничего. Даже если раскроет Корнилову секрет ядерной бомбы. Где и как «изделие» станут мастерить? В станице Мечетинской – с помощью молотка, зубила и всем известной помощницы?

Могу позволить себе долю здорового цинизма. С Миром (чем бы он ни был) ничего особенного не случится. А вот о себе, любимом, подумать не помешает.


Кроме Корнилова, сегодня довелось вспомнить еще одного участника "той единственной", пусть и не самого главного. Я имею в виду Джона Рида, американского репортера, наблюдавшего, как десять дней подряд трясется мир. Подумал о нем безотносительно достоинств его писаний. Репортер – удобная профессия, особенно иностранный. Рида пропускали всюду, по нему не стреляли, он мог поговорить и с Керенским, и с Лениным – и от каждого получить пропуск с печатью. Американец не был слишком везучим (помер от тифа, хлебнув грязной воды), однако за годы Гражданской в России не погиб ни одни иностранный журналист. Изготовить карточку репортера какой-нибудь «Геральд» или «Стар» труда не составит. К тому же шведу или португальцу легко простят незнание элементарных бытовых мелочей. Сколько стоила буханка хлеба в Ростове в декабре 1917-го? А в январе? "Оу, это есть отшень интерьесноу!"

Идея заманчивая, но что-то удерживает. Джон Рид колесил по России в относительно спокойном 1917-м. Год спустя он с трудом выбрался из страны, для чего понадобилось ехать аж к Тихому океану. Году же в 1919-м всякий иностранец – готовый клиент и для ВЧК или «белой» контрразведки. Расстреляют даже не за шпионаж, за пачку долларов.

"Запишите, государь, меня в немцы" – просил когда-то генерал Ермолов. Нет, погодим пока.

Если не иностранец, то кто? "Цыпленку жареному", провинциальному доценту или учителю гимназии, на Гражданской делать нечего. "Я не советский, я не кадетский, меня нетрудно раздавить…" Придется не любопытствовать, не изучать эпоху, а элементарно выживать. Невелика радость!

В поручики Голицыны не возьмут. Выдать себя за офицера трудно, если не служил в Императорской армии. Мой короткий опыт в СА едва ли пригодится. Офицеры – тесная семья. Какое училище, какой полк, как звали батальонного… Комиссары тоже друг друга знали, а за новичками крепко присматривали. И происхождение явно подгуляло, за слесаря из-под станка мой «виртуал» едва ли сойдет. В рядовые идти – никакого желания, что в «белые», что в «красные». Разве что в «вольноперы» из студентов-недоучек? Как говаривал Марек, друг-приятель Бравого Солдата: "Ко мне каждый день обращаются: вольноопределяющийся, вы – скотина. Заметьте, как красиво звучит "вы – скотина!"

И вообще, нет ни малейшего желания воевать. Предки отметились – и хватит. Деду-Кибальчишу даже вспоминать "ту единственную" не хотелось.

Может, прав Второй? Отправиться в год собственного рождения, поступить на кафедру истории КПСС? Четверть века спокойной жизни, изучай эпоху, ставь эксперименты, шнуруй "кодоны"…


Q-исследования: результаты и перспективы.
14. Ноосферные исследования в Q-реальности.

Рассуждения о Q-реальности, как испытательном полигоне для экспериментов над Историей (о чем очень любят говорить адепты практической эвереттики), носят сугубо теоретический характер и в ближайшее время едва ли воплотятся в жизнь. Прежде всего, совершенно неясно, что именно должно считаться «экспериментом» над историческим процессом. Изменение известного нам хода событий ("бабочка Брэдбери") может и в самом деле иметь неожиданные последствия. Однако следует еще доказать, что их причиной стала именно «бабочка», а не другие, неведомые нам факторы. Кроме того, как уже неоднократно отмечалось, Q-реальность очень «нервно» реагирует на вмешательство. Она куда «беззащитнее», чем наш реальный мир. Всякий эксперимент не будет корректным.

Все это превращает попытки изучить механизм изменения, «ветвления» и «склеек» Истории в нечто сугубо сомнительное. Вместе с тем, Q-реальность способона стать уникальным местом для проведения иного рода опытов – ноосферных.

Возможность проведения эксперимента в искусственной реальности была открыта во время исследований по методике Джеймса Гранта. Сконструированные им «платформы» в Гипносфере, по своему смыслу аналогичные Q-реальности, допускали возможность повторения тех же опытов, что и в «неспящем» мире, причем с аналогичными последствиями. «Обитатели» реальности, существующей лишь в воображении, могли вполне ощутимо воздействовать на «настоящий» мир. Как выразился один из последователей Гранта, "у лилипутов должны быть свои лилипуты".

Таким образом, выяснилось, что искусственная реальность обладает теми же свойствами, что и наша собственная. DP-watchers неоднократно «погружались», находясь в «параллельном», как они считали, мире. Условием этого было лишь наличие подходящих ингредиентов, в их случае – набора лекарств. "Хакеры сновидений" достаточно свободно перемещались в пространстве «чужого» сна.

Поэтому имеет смысл использовать пребывание в Q-реальности (которые может оказаться субъективно очень долгим) для постановки аналогичных опытов. Трудность состоит лишь в том, что необходимые приборы и аппаратура, прежде всего Q-чип, появились сравнительно недавно. Более того, погружения согласно формуле QR-0-0 (то есть, в реальность, совершенно тождественную нашей) не позволили обнаружить в «том» мире следы каких-либо ноосферных исследований. «Обитатели» Q-реальности ее так и не открыли! Это обстоятельство никак не мешает, однако, самому исследователю проделать ту же работу, что Джек Саргати.

Возможны и более простые эксперименты. Наиболее подходит для этого методика Джеймса Гранта. Воссоздать в Q-реальности так называемые "картинки Джимми Джона", то есть «связные» файлы, не так и сложно. Это позволит сделать попытку установления прямого контакта с реальностью «нашей». Не менее интересен поиск по методике Монро, активно использумой при N-исследованиях (программа "Разговор").

Установление контакта с Q-реальностью позволит решить многие вопросы, связанные с ней самой и с ее местом в мирах Ноосферы. Отрицательный результат не менее поучителен, хотя и не так интересен в практическом плане.

Вывод по Пункту 14. Вне зависимости от непосредственных целей «погружения» следует ознакомиться с основными методиками ноосферных исследований и при случае попытаться их применить. Это не менее важно, чем раскрытие очередной исторической "тайны".


Содержание:
 0  Капитан Филибер : Андрей Валентинов  1  TIMELINE QR -90-0+40 : Андрей Валентинов
 2  TIMELINE QR -90-0 1-1. : Андрей Валентинов  3  TIMELINE QR -90-0 1-2. : Андрей Валентинов
 4  TIMELINE QR -90-0 1-3. : Андрей Валентинов  5  TIMELINE QR -90-0 1-4. : Андрей Валентинов
 6  TIMELINE QR -90-0 2-1. : Андрей Валентинов  7  TIMELINE QR -90-0 2-2. : Андрей Валентинов
 8  TIMELINE QR -90-0 2-3. : Андрей Валентинов  9  TIMELINE QR -90-0 2-4 : Андрей Валентинов
 10  TIMELINE QR -90-0 3-1. : Андрей Валентинов  11  TIMELINE QR -90-0 3-2. : Андрей Валентинов
 12  TIMELINE QR -90-0 3-3. : Андрей Валентинов  13  TIMELINE QR -90-0 3-4. : Андрей Валентинов
 14  TIMELINE QR -90-0 4-1. : Андрей Валентинов  15  TIMELINE QR -90-0 4-2. : Андрей Валентинов
 16  TIMELINE QR -90-0 4-3. : Андрей Валентинов  17  TIMELINE QR -90-0 4-4. : Андрей Валентинов
 18  вы читаете: TIMELINE QR -90-0 5-1. : Андрей Валентинов  19  TIMELINE QR -90-0 5-2. : Андрей Валентинов
 20  TIMELINE QR -90-0 5-3. : Андрей Валентинов  21  TIMELINE QR -90-0 5-4. : Андрей Валентинов
 22  TIMELINE QR -90-0+40 : Андрей Валентинов    



 




sitemap  

Грузоперевозки
ремонт автомобилей
Лечение
WhatsApp +79193649006 грузоперевозки по Екатеринбургу спросить Вячеслава, работа для водителей и грузчиков.