Фантастика : Социальная фантастика : TIMELINE QR -90-0 5-3. : Андрей Валентинов

на главную страницу  Контакты  Разм.статью


страницы книги:
 0  1  2  3  4  5  6  7  8  9  10  11  12  13  14  15  16  17  18  19  20  21  22

вы читаете книгу




TIMELINE

QR -90-0

5-3.

– Тыхо, товарищи, тыхо! Нихто не воюет, нихто никого не стриляе. Здравствуйте, товарищ старший военинструктор!.. Всэ, товарищи, всэ! Наш то человек, проверенный!

Слова Петра Мосиевича Шульги – закон. Винтовки, чуть помедлив, опустились. Красноармейцы пожали плечами, переглянулись. Свой, так свой. Я спрятал в карман заранее приготовленную корреспондентскую карточку "The Metropolitan Magazine". Так и не пришлось себя за Джона Рида выдать!

– То здоровеньки булы, товарищ Кайгородов!

На Петре Мосиевиче – полный комиссарский прикид, даже кожаная куртка, несмотря на майскую теплынь. Фуражка, бинокль, «кольт» в тяжелой кобуре, эмалированная звезда над левым карманом. Силен дед!

– Ну як там, у вас, за фронтом? Тяжко, так? А от мы, товарищ Кайгородов, не сдаемся. Бачитэ?

Вижу.

Суета на станции Несветай, шум, гудки паровозные. Три эшелона, тяжелый бронепоезд, пушки на платформах, деловитый народ с «мосинками» – харьковские металлисты, луганские забойщики, юзовские слесаря. Не сдается Донецко-Криворожская республика, собирает силы для последнего боя. Все на борьбу с германским империализмом! Не отдадим врагу родную пролетарскую Украину!..

– Чи не до товарища Руднева вы? Ждет он вас, товарищ Кайгородов. Со вчерашнего дня еще. Там он, у бронепоезде.

Смотрит на меня комиссар Шульга взглядом наивным, простым. Весело смотрит. Интересно, не он ли у Руднева контрразведкой ворочает?

– Спасибо! – улыбаюсь в ответ. – Я, Петр Мосиевич, часто вспоминаю, как мы в Лихачевке… Вместе.

Гаснет усмешка, твердеет взгляд.

– От и я вспоминаю. И товарищ Жук, командир наш боевой, светлая память, пока живый був, згадував. Як трэба, воевали, сыльно… С германцем… поможете? Надо, ох, надо!

Не улыбается комиссар, не шутит. Кончились шутки – немцы в Донбассе, истекает кровью Донецко-Криворожская.

Что ответить?


* * *

– Скажите, товарищ Кайгородов, с кем я все-таки разговариваю? С генералом Донской армии – или с… нашим человеком в Новочеркасске?

Стальные стены в заклепках, стальной потолок. На откидном столике – томик Шопенгауэра в мягкой обложке. "Мир как воля и представление" – большими черными буквами. Пустой стакан, свернутая карта…

Тот, кто памятником застыл на знакомой с детства площади, на чей надгробный камень я так и не положил цветы, оказался совершенно не монументального вида: невысок, рус, голубоглаз. Разве что взгляд такой же – бронзовый, твердый. Словно металл уже проник под кожу молодого замнаркома, готовый заместить бренную плоть, слишком слабую, чтобы вынести неимоверную тяжесть войны, смерти и бессмертия. Николай Александрович Руднев, тезка моего деда по матери, забытый полководец, несостоявшийся диктатор…

– Прежде всего, вы разговариваете с вашим соседом, товарищ Руднев, – смотреть ему в глаза было трудно, но я старался не отводить взгляд. – По Харькову. Я даже вам кое-что должен… А еще – с вашим человеком в Новочеркасске. Может быть, единственным.

Голубые глаза были холодны и спокойны. Заместитель народного комиссара ждал, что скажет ему генерал по особым поручениям Атамана Войска Донского. И я вдруг понял, что могу заранее расписать весь наш разговор – по фразам, по вопросам-ответам. Нет… Нет… Нет… Нет!

Я покосился на томик в мягкой обложке. Шопенгауэр… Обычно красные командиры предпочитали Ницше.

– "Наш мир – наихудший из всех возможных миров". Ты тоже так считаешь, Николай?


* * *

Его Мир, конечно же, не был наихудшим, не был даже плохим, как не может быть дурным или хорошим нечто несравнимое. Мир был самым обычным – точнее, стал. Из уютного закутка, куда так приятно попасть из огромной неупорядоченной Вселенной, Мир, меняясь и меняя маски, превратился, наконец, в самого себя – истинного. От ощущения нереальности, от виртуальной «стрелялки» – к Бытию, к материальности, к душе. Сравнивать стало не с чем. Метаморфозы завершились, хаос, циферблат, туннель, грохочущий тамбур – все исчезло, оставшись лишь в памяти, как остаются сны. Бабочка тоже сгинула, вдоволь намахавшись крыльями. Она стала подобной мириадам иных душ, несомых вечным ветром из Ниоткуда в Никуда, из Вечности в Вечность. Мир и Человек. Их спор не закончился, но теперь ни у кого уже не было преимуществ. Знание перестало служить оружием. Мир переменился, и Будущее окончательно обрело право на тайну. Мир тоже оказался бессилен против человеческой свободы, против права пылинки на вольный полет. Хаос стал Космосом, Мир – Вселенной, бунтующий Творец – обычным человеком, частью и плотью устоявшейся реальности.

Он не спорил с Миром. Он жил.

Я – жил.


* * *

– По каким причинам вы приехали в Новочеркасск? Прошу основательно подумать над ответом.

– Исключительно по личным причинам. Да.

Куда можно попасть после возвращения из вражеского штаба? Ясное дело, в контрразведку. Под белы ручки, в кресло, к двум внимательным следователям, доброму – и наоборот. Лампа в лицо, графин с мутной водой на столе.

Протокол.

– Вы подтверждаете тот факт, что штурм Екатеринодара был сорван из-за вредительского приказа Корнилова, оставившего бригаду Маркова в резерве, чтобы обеспечить успех своему любимцу Неженцеву? А также из-за столь же преступной безынициативности самого генерала Маркова, не оказавшего помощь гибнущей армии?

Даже не по себе стало. Никак дело шьют? И кому?!

– Клевета! Марков был направлен охранять раненых. Можете считать, что генерал Корнилов пожертвовал городом и собственной жизнью, но не оставил раненых «добровольцев» на поругание врагу. Да! Он не бежал, как другие генералы-трусы!

Накаркал Принц, накаркал! Вот она, родная ВЧК, уже работает, в поте лица трудится. А то, что "Осведомительным агентством" поименована, разницы никакой. У большевиков военная разведка вообще – Регистрационное управление. Одни осведомляют, другие регистр ведут.

– Так все-таки, почему вы покинули армию и тайно прибыли в Новочеркасск? Является ли ваш поступок результатом малодушия – или вы действовали согласно полученному приказу? А если так, кем был отдан этот приказ? Подумайте, прежде чем отвечать, подумайте. Настоятельно советую!

Одно хорошо – не я под лампой. В уголке я, при сифоне с водой и пепельнице. Не свидетель даже – начальство. Потому и стараются парни в расстегнутых кителях, прессуют по всему фронту. Раскрутим, мол, ваше превосходительство, в лучшем виде. У нас и не такие бобры кололись!

– Личные причины. Да! Личные!..

Мордатый, с кошачьими усиками, в долгополой черкеске… "Хивинский, проводите!" Дом на Барочной, огромный кабинет, где мы ругались с Корниловым, спесивый адъютант в газырях…

…Нет газырей, исчезли, как и кинжал в золоте, и пояс в бронзовых бляхах. Невеселый нынче вид у поручика Хивинского – Хивинского 2-го. Попал адъютант покойного Корнилова, как кур в ощип. Не повезло! Много в Новочеркасске беглецов из бывшей Добрармии, но не все при самом Лавре Георгиевиче служили. И не всем правящий в Хиве хан Саид абд Алла – родной дядя.

– Ну, хорошо, подпишите. Имя и звание полностью: поручик… э-э-э… Резак Бек Ходжиев хан Хивинский… Вот так! И здесь еще…

Негромко стукнула дверь. Я встал. Вовремя!

– Разрешите?

– Заходите, Михаил Алаярович… Господа! Позвольте представить. Есаул… Простите, войсковой старшина Махмуд Аляр Бек хан Хивинский.

Ценитель кубо-футуризма кивнул, поглядел на мордатого с усиками, улыбнулся. Шагнул вперед. Бывший адъютант дернулся, попытался встать… Встал.

Лицом к лицу – ни слова, ни жеста. Секунда, другая, третья… Непохожие. Похожие.

Обнялись. Замерли.


* * *

– За кузена – спасибо, Николай Федорович. Здесь его чуть ли не за шпиона Маркова приняли. Хорошо еще – не за турецкого. И не за… хивинского.

Бронетракторный войсковой старшина не слишком весел, хоть и пытается шутить. Черт, с новыми погонами не поздравил! Хотя, кажется, нашему Алаярычу не до них.

– Кузен покинул Добрармию не просто так? – говорю негромко. – Адъютант Корнилова – дезертир? Не верю! И в нашей «чрезвычайке» не поверили, решили: заговор, не иначе. Только, Михаил Алаярович, я ни в коем случае не спрашиваю…

Махмуд Аляр Бек хан Хивинский кивает:

– Спросили. Имеете полное право. Хивинский заговор, тайны восточного двора… Мы с кузеном не слишком скрывали… фамилию. Но есть разница. Он служил в Императорской армии с разрешения хана. Я – эмигрант, вне закона. Считайте, проклят… Помните у Даля? "Хан хивинский неистов: казнит и жалует по прихоти…"

Странно, но именно сейчас из его речи полностью исчез акцент. Слова чистые, дистиллированные. Горькие.

– Вы знаете историю, Николай Федорович, поймете сразу. Дело не в луноликих красавицах, даже не в наследовании трона. Все проще и… страшнее. Конграты – хивинская династия, оплот Ислама, защитники правоверных – йезиды.

Я не присвистнул, не всплеснул руками. Даже не слишком изумился. "Могу поручиться именем Малаки Тавуса. Да не увижу я гору Лапеш, где ждут Семеро, да стану я добычей Змеиного царя…" Алаярыч, истинный дарвинист, не слишком скрывал не только фамилию.

– Йезиды на Востоке – отщепенцы, всеобщие враги, слуги Шайтана. Mухаммад Aмин Инак, первый Конграт на троне, естественно, выдал себя за истинного правоверного. Так и повелось, окружающих это вполне устраивало. Но не все Конграты – лицемеры, некоторые готовы были платить жизнью за право открыто славить истинного Бога. Мой отец… Сейчас это назвали бы "нарушением правил игры". Хан хивинский неистов: казнит и жалует по прихоти… А тут, как вы не понимаете, совсем не прихоть. Меня, еще младенца, спасли, вывезли в Россию…

Негромко звучала чистая, холодная речь, и мне подумалось, какой язык для Хивинского родной? Узбекский, русский – или даже французский, кто знает? А может вообще – никакой? Ни Родины, ни речи… Дорогую плату потребовал от своих рабов Великий Павлин Малаки Тавус.

– А теперь все Конграты собираются вместе. Хива захвачена. Курбан Сардар, бандит, басмач, ублюдок… Там сейчас, как при Подтёлкове. Кузен решил ехать, а я… Я – нет. Все начнется и закончится не в Хиве – здесь. Победим в России – победим и в моих песках…

– Чар-яр, Аляр-хан! – вздохнул я.

– Чар-яр, Филибер-бояр!

Внезапно он засмеялся – негромко, от души. Из глаз ушла печаль.

– Между прочим, я человек по-своему очень наблюдательный и… систематичный. Кроме Николаевского инженерного успел и на мехмате поучиться. Так вот, был бы я чуть более правоверным… дарвинистом, наверняка уверовал, что тогда, возле Лихачевки, вместе с нами с поезда спрыгнул посланник Павлина. Сложить все одно к одному… Николай Федорович, если не секрет, как там оно… сверху?

И вновь я не удивился. Алексеев, мудрый старик что-то понял, и Саша поняла. Никто из неоткуда, чужак в чужой стране… Нет, все-таки, не в чужой!

– Сверху? По всякому, признаться… Хотите Маяковского прочту? Он это еще не…

– Давайте!

Понял? Конечно, понял, умен наш Алаярыч, верный адепт древней запретной веры. Спросить бы совета, только что услышишь в ответ? Мехмат – мехматом, а для парня все просто. Освободить Москву, спасти Хиву…


– Я знаю силу слов, я знаю слов набат.
Они не те, которым рукоплещут ложи.
От слов таких срываются гроба
шагать четверкою своих дубовых ножек.
Бывает, выбросят, не напечатав, не издав,
но слово мчится, подтянув подпруги,
звенит века, и подползают поезда
лизать поэзии мозолистые руки…

Я думал, что он попросит повторить, но Хивинский просто закрыл глаза. Посидел, помолчал…

– Запомнил! Здорово, Николай Федорович!.. Еще, пожалуйста. Если… Если можно!

Можно? Конечно, можно. Что угодно! Стихи. Текст предсмертной записки. "Любовная лодка разбилась о быт. Товарищ Правительство, моя семья – это Лиля Брик, мама, сестры…" Кажется, все что мне осталось – быть пророком Смерти. Нельзя! Я здесь совсем для другого…


– Я хочу быть понят моей страной, а не буду понят – что ж?!

По родной стране пройду стороной, как проходит косой дождь.


* * *

Цветы – в фарфоровые китайские вазы, шампанское – пробками в лепной потолок, заливную осетрину – в хрусталь. Веселись, Новочеркасск-столица. Ничего, что война, ничего, что враг за Аксаем… Гуляй да пой, казачий Дон! Пока еще можно, пока еще живы. Гуляй!..

– Единственная гастроль… чудом… из большевистских застенков… великая и неповторимая…

Лепной потолок, бронзовые люстры, синий табачный дым. Битком набит «Арагви», яблоко не кинуть. Золотые погоны вперемешку с пышными платьями, лысины и «офицерские» проборы, старомодные дамские прически-башни, новомодные «парижские» стрижки…

–..С терзающей душу программой… "Танго в Мертвой Стране"… Иза Кремер!!!

– А-а-а-а-а-а-а-а-а! Иза-а-а-а-а-а!..

Несравненная, роскошная, чудом не расстрелянная, бежавшая, спасенная, в черном платье с черным бантом… Ах-х-х-х-х!


– В далекой, знойной Аргентине,
Где небо южное так сине,
Где женщина, как на картине,
Там Джо влюбился в Кло…

Танго, дамы и господа, танго! Страшный, смертный танец, символ греха и разврата, трущобный вальс, порождение домов терпимости далекой знойной Аргентины, строжайше запрещенный в России, порочный, вызывающе бесстыдный. В Российской империи его не танцуют, никогда, никогда! Только нет ее больше, России, а танго есть. Танцуем, танцуем, пока живы мы сами! Танго, танго, дамы и господа! Черное платье, черный бант…


Лишь зажигался свет вечерний,
Она плясала ним в таверне
Для пьяной и разгульной черни
Дразнящее танго…

Саше одета не в черное – в синее. Сгорели наивные бабушкины кринолины, засыпаны негашеной известью братских могил. На сестре милосердия – тонкая ткань-перчатка, обтягивающая, ничего не скрывающая – как и танго, которое мы танцуем. Танец пьяной и разгульной черни, танец «бывших», ныне ставших никем, загнанных киями-штыками в новочерасскую лузу, потерявших все и уже уставших об этом жалеть. Незачем! Ничего не вернется, не воскреснет. Прошлого нет, нет и Будущего, есть только танго, танго, танго, есть дивный голос чудом спасшейся от большевистской пули Изы Кремер. Она в черном, это траур, дамы и господа, траур по нам, по России, по нашей жизни. Единственная гастроль, прощальная, последняя. Танго, танго!..


В ночных шикарных ресторанах,
На низких бархатных диванах,
С шампанским в узеньких стаканах,
Проводит ночи Кло…

На Саше синее платье, на Саше – колье из голубых топазов. Куплено за бесценок, почти даром – кому сейчас нужны топазы в Новочеркасске? Смерть за Аксаем, она никуда не уходила, ждет, караулит, напоминает о себе гулом канонады, пулеметной трещоткой. Только сегодня, только этим вечером можно надеть синее, застегнуть маленький замочек на шее – и танцевать, танцевать, танцевать… Завтра придется надеть платье с красным крестом – или гимнастерку, тоже с крестом, но серебряным, с геройской «веткой». И будет ли оно, вообще, завтра? Танго – танец будущих вдов и вечных невест, прощание с Россией, с прежней жизнью, со всем, что дорого. Ничего уже нет, мы танцуем, глаза Саши полузакрыты, растрескавшиеся губы, которым не помогает никакая помада, алеют свежей раной. La Caminata, el Paseo, la Cadencia – Шаг, Прогулка, Отсчет – у танго простой язык, как проста жизнь, как проста смерть. Las Cunitas – Покачивания колыбели, el Circulo – Круг, и дальше, дальше, до самой трехшаговой la Resolucion, Резолюции-Итога, окончательного, как короткий росчерк карандаша на смертном приговоре. Танго, танго, танго…


Поют о страсти нежно скрипки, —
И Кло сгибая стан свой гибкий,
И рассыпая всем улыбки —
Идет плясать танго…

О чем можно говорить, когда ладони впились в тело, когда гладкая синяя ткань-перчатка скользит под пальцами, когда хрипло дышат губы? Только об одном, только об одном…

– Ты обманул Маркова, Филибер! Ты его предал – его и всех остальных, не погибших под Екатеринодаром! Он уйдет на Кубань – навстречу смерти, навстречу Автономову! Почему я не убила тебя, мой Филибер? Это было так просто! Теперь поздно, поздно!..

– Я не предавал Маркова, Саша. Автономов пропустит Добровольческую армию на Тамань, где высадились немцы. Туда сейчас спешит отряд Шкуро и Слащова, "новая армия", ни «красная», ни «белая» – народная. Сергей Леонидович сумеет собрать вместе кубанские отряды. Это и будет Армия, которую он мечтает создать, большая, настоящая. Он сможет остановить немцев, объединить всю Кубань. Всех, кто захохочет защищать Родину от врага…


Но вот на встречу вышел кто-то стройный.
Он Кло спокойно руку подает,
Партнера Джо из Аргентины знойной
Она в танцоре этом узнает…

– Будь ты проклят, Филибер! Ты – обманщик, ты – предатель. Наши враги – не какие-то немцы, немцы – стихия, прилив, они все равно уйдут. Наш враг – большевики, и только они, хамы и убийцы, распявшие и осквернившие Россию. Мы должны воевать лишь с ними, с ними одними! Твоего Автономова надо разрезать на куски, он – убийца Лавра Георгиевича, он приказал глумиться над телом Вождя… Ничего, Марков разберется – и с Автономовым, и с тобой, мой Филибер.

– Пусть. Марков понял главное. Я предложил ему выход из ловушки, из склепа, из могилы, куда загнали «добровольцев». Он снова на Кубани, и уже от него зависит, кем стать – народным вождем или мстителем за безголового авантюриста. Если Марков решится и поднимет Кубань против немцев, если мы договоримся с Артемом и Рудневым, нам удасться создать фронт – Национальный фронт от Луганска до Новороссийска. Домашние склоки уладим после, их можно уладить. Мы вместе защитим страну, а тот, кто сражается плечом к плечу, трижды подумает, прежде чем выстрелить в товарища. Родина важнее, чем партийная программа!..


Трепещет Кло и плачет вместе с скрипкой…
В тревоге замер шумный зал
И вот конец… Джо с дьявольской улыбкой
Вонзает в Кло кинжал…

– Нет, мой Филибер! Это иллюзия, страшная утопия, ты обманул сам себя и теперь хочешь обмануть остальных. Дело не программах, дело в крови, слишком много ее уже пролито, ее не забудешь, не простишь. О какой Родине ты говоришь, мой Филибер? Родины нет, Россия погибла, есть Совдепия, антихристова Большевизия – и кровавые ошметья вокруг. Сначала надо убить большевизм, убить каждого большевика, если понадобится – убить тысячи и миллионы, закопать в землю, вбить кол – а потом уже строить новую Россию. Это возможно, надо только захотеть, очень захотеть, надо не жалеть и не миловать – ни себя, ни врагов.

– Ты сама не веришь в то, что говоришь, Саша. Но ты даже не понимаешь, насколько права. Ты еще не знаешь, что это возможно – убить миллионы людей, тысячи тысяч. Тысячи тысяч, Саша! Пуля весит девять грамм, чтобы прострелить затылки миллиону понадобится девять тонн. Но и это возможно, даже не слишком сложно. Убить смогут – так убить, чтобы даже имен не вспомнили, чтобы через век самодовольные историки уверяли всех, будто этого никогда не было. Да такое возможно – и уже начинается, первые рвы забиты доверху, копают новые. Ты полька, ты должна была слышать об Освенциме. Не дай Бог нам всем дожить до того, когда он станет Аушвицем. Пролитая кровь – ничто по сравнению с той, которой еще предстоит пролиться. Никого не будут жалеть, никого не станут миловать. Ты этого хочешь, Саша?


В далекой знойной Аргентине,
Где небо южное так сине,
Где женщины как на картине,
Про Джо и Кло поют…

Танго танцевать просто. Надо только не сводить глаз с той, с которой танцуешь, с ее глаз, зеленых, полуоткрытых, замечать каждое движение, твердой рукой возвращать на верный путь – к следующего шагу, к следующему повороту. La Caminata, el Paseo, la Cadencia – Шаг, Прогулка, Отсчет – у танго простая речь, очень простая. Она не сложнее языка пуль и смертных приговоров, она столь же ясна и четка. Шаг, шаг, шаг… Пальцы застыли на синей тонкой ткани, ладонь впилась в ладонь, горячий прокуренный воздух зала режет глаза, рождая нежданные слезы. Не стоит плакать – не о чем и незачем. Поздно! Танго, дамы и господа, танго! Иза Кремер поет для вас, она в трауре, она поет танго в Мертвой Стране, когда-то называвшейся Россией. Танцуем, дамы и господа, танцуем! Смерть еще не здесь, она за темным Аксаем, мы еще живы, в зале горит свет, в бокалах пенится шампанское. Последнее шампанское, дамы и господа, последняя гастроль, последняя ночь! Танго, танго, танго…


– Там знают огненные страсти,
Там все покорно этой власти,
Там часто по дороге к счастью,
Любовь и смерть идут…
* * *

Саша остановилась у нашего столика, поглядела на остывающий после "El Chaclo" зал, усмехнулась:

– Никто нас не видит, правда, Филибер? Сотни людей, ни стен, на занавеса, но мы никому не нужны. Как и в жизни…

Повернулась, ударила взглядом зеленых глаз. Зеленый и синий, морская волна…

– Правильно, что танго запрещали! Даже название нельзя было упоминать в газетах, знаешь? Специальный циркуляр выходил, отец был редактором, рассказывал… Мы наговорили друг другу…

Я протянул руку, коснулся ее пальцев…

– Погоди, мой Филибер! Сейчас я успокоилась… почти. Я скажу, а ты послушай. Это похоже на мелодраму, глупую, провинциальную, но… Я действительно хотела тебя убить. Какое-то наваждение, несколько ночей спать не могла – видела, представляла… Жду, пока ты заснешь. Ты всегда спишь на правом боку, я заметила. Да… Ты начинаешь ровно дышать, я беру «маузер», твой "номер один", аккуратно прикладываю к твоему виску… Ты спал, твоя кожа пахла моим потом, а я сидела рядом, представляла, видела…

Мы стояли у столика, посреди шумного зала, нас никто не видел, никому не было дела до женщины в новом синем платье и мужчины в генеральском кителе с чужого плеча. Наверное, я должен был испугаться – или напротив, успокоить ее, но слова не шли, я просто стоял, слушал, представлял.

Видел.

– Я же говорю, Филибер, мелодрама, дурной фарс. Мне казалось… Казалось, что я – Мир, наш Мир, а ты – чужак, никто из ниоткуда, и я должна, обязана… И еще я видела циферблат, огромный, как небо, цифры двигались очень быстро, время уходило… Я никогда не принимала наркотиков, Филибер, даже когда меня ранили, это был не бред, не видение… Мне стало страшно, я несколько раз порывалась тебя разбудить…

Я молча кивнул. Все верно, Саша не ошиблась. Мир и Человек. Мир защищается, у Него много лиц и личин, Ему нетрудно взглянуть на меня через зеленые глаза. Но танго и в самом деле следует запретить. Моя смерть может стать гибелью для этой Вселенной. Небезопасно убивать Творца.

– А потом… А потом все оборвалось, кончилось. И я вдруг поняла, все поняла, мой Филибер. Ты – не пришелец из ниоткуда, не граф Монте-Кристо, не Гарун аль Рашид. Ты – авантюрист, которому ничто не дорого, для которого Россия, Родина – пустые слова. Ты играешь, а не живешь, Филибер. А надо жить, жить – и умирать. "Аллах акбар, детка! Аллах акбар!" Жуткие стихи, но… правильные. Я обещала тебе, мой Филибер, даже клялась. А теперь прошу: отпусти! Я не хочу быть с тобой, не хочу видеть, как человек, которого люблю, становится предателем, становится… ничтожеством.

Надо было отвечать, объяснить, объясниться. Я молчал. Мне есть, что сказать Миру, но как возразить Саше, подпоручику Ольге Кленович, офицеру Белой армии? "Дело в крови, слишком много ее уже пролито, ее не забудешь, не простишь…" Саша не простит.

– …А сейчас! Впер-р-рвые!.. В Новочеркасске… В Р-р-россии!..

Резкий визгливый голос конферансье заставил вздрогнуть. Нас никто не видит, мы никому не нужны. Ночь Танго мчит дальше, к близкому рассвету, к утренней перестрелке за Аксаем, надо успеть, дотанцевать, дожить…

– …Сенсация века! Знаменитое… Пугающее… Манящее… Танго Смерти, именуемое также…

Саша не выдержала, дернула алые губы в улыбке. Даже ее допекло. Танго Смерти… Перебор, даже для "Арагви".

– …"Кумпарсита"!!!

Ольга Станиславовна Кленович повернулась, покачала головой:

– Новое что-то. Не слышала.

– Услышишь! – усмехнулся. – Прямо сейчас…

Певица в черном траурном платье шагнула к краю сцены – строгая, серьезная. В руках бумажный лист, наверняка – слова. Никогда не думал, что «Кумпарситу» пели. Ради такого стоило совершить el Paseo почти на целый век.

– Ты не ответил, Филибер!

– А разве тебе нужен ответ?

Негромко вступил оркестр, Иза Кремер поднесла белый листок к глазам…

"Кумпарсита"!


– Los amigos ya no vienen
ni siquiera a visitarme,
nadie quiere consolarme
en mi afliccio'n…

Пары, уже готовые слиться в танце, замерли, поглядели недоуменно. Это… Это танго?!

Танго!


Desde el di'a que te fuiste
siento angustias en mi pecho,
deci', percanta, que' has hecho
de mi pobre corazo'n?

…Друзья уходят, но не из памяти, они остаются со мной, я слышу их шаги, ощущаю их дыхание, пусть даже их нет рядом, пусть они исчезли из мира, но я чувствую, как бьется сердце, сердце, которое не слышит никто, кроме меня…


Si supieras, que au'n dentro de mi alma
conservo aque'l cari no
que tuve para ti…

…Если кто-то удивиться, что я помню тебя, пусть не удивляется, ты, твоя тень – здесь, со мною…

Танго Смерти.

Сашины пальцы до боли сжали мою ладонь, зеленые глаза взглянули в упор:

– А ты еще и трус, Филибер. Ты не ответил женщине – своей женщине. Ты… спрятался. Ну и пусть! Ты… У тебя еще остались деньги? Здесь, в «Арагви», есть кабинеты для… Для таких, как я сейчас. Заплати, Филибер, заплати, сколько запросят, лишь бы там был диван и защелка. Заплати – и приходи за мной, только не смей больше ничего говорить, иначе я все-таки тебя убью, мой Филибер! Исчезнем сейчас, пока все слушают, пока никто нас не видит… А потом… «Потом» не будет, Филибер, я уйду и даже не стану вспоминать. И только когда узнаю, что ты мертв – помолюсь за тебя, любимый…


Пляшут тени, безмолвен танец.
Нас не слышат, пойдем, любимый,
В лунном свете, как в пляске Смерти,
Стыд бесстыден – и капля к капле
Наши души сольются вечно
В лунном свете, где шепот ветра,
В мертвом танце ты скажешь «Да».
Лабораторный журнал № 4
28 марта.
Запись двадцатая.

Заполняя журнал, каждый из нас стремится рассказать не только о подготовке к «погружению», но и о самом себе, пусть последнее и не предусмотрено "Правилами ведения…" Не вижу в том большой беды, в конце концов, будущие читатели вполне могут пропускать «лирику». Трудно сказать, насколько адекватно сумели отобразить себя мои предшественники, но, пересмотрев написанное, могу смело сказать по поводу «автопортрета»: это не я! Неужели я такой зануда и нытик? Так трагически серьезен и пафосен? Кажется, добросовестность, столь необходимая в исторических штудиях, оказала не самую лучшую услугу.

Менять ничего не стану – не предусмотрено Правилами. "Перечеркивать по диагонали" тоже. Придется отбывать в края неведомые со скорбной миной и в накинутой вместо тоги больничной простыне.

По этому поводу пересмотрел свою коллекцию анекдотов. Первое, что попалось на глаза в любимом «больничном» разделе:


– Доктор, подскажите, что делать?!

– Поезжайте, батенька, на грязи.

– А что, – поможет?

– Помочь – не поможет, а к земле привыкнете.


А это – почти философское, к вчерашним размышлениям:


Художник стоит и что-то рисует. Его спрашивают:

– Ты что рисуешь?

– Бога Единого.

– Так ведь Его никто не видел.

– Вот сейчас нарисую, и увидят.


Наконец, попутное, к завтрашнему отбытию:


"Едет замерзший зимний троллейбус. Остановка. Двери открываются, входят люди. Впереди всех идет некто в одном костюме и с рюмкой в руке. Кондуктор, обращаясь к нему:

– За проезд!

– О!… За проезд!…"


Добавлю: "за погружение!" Завтра… Сегодняшняя запись, вероятно, последняя. Перед включением программы помечу лишь время начала эксперимента.

Между прочим, вновь обратил внимание на некую закономерность. Каждый из моих предшественников обещал подробно описать результаты опыта. Третий, увы, не получил такой возможности, но остальные ограничились лишь констатацией факта прибытия. Конечно, сразу после многих лет в "ином мире" не станешь садиться за мемуары, но ничто не мешает сделать это через день, через неделю, месяц. У Первого такая возможность была. Почему так?

Я уже, кажется, упоминал, что в некоторых случаях Q-реальность может забыться, как забывается сон. Сознание «вытесняет» из памяти то, чему там изначально не место – воспоминания о несуществующей Вселенной. Но может быть иначе. Экспериментатору не хочется делиться результатами – по тем или иным причинам. В конце концов, мы добровольцы, а не белые крыски из лаборатории "Группы исследования физики сознания". Но все-таки жаль. Опыт, даже неудачный, будучи проанализирован, помог бы избежать ошибок.

Не стоит о неудачах. Что ни придумывай, жизнь всегда заканчивается, причем точно известно, чем именно. Как-то прочитал в предисловии к тому моего любимого Ремарка: не то важно, что герои умерли, важно, как прожили. Первый, Второй, Третий и все остальные, известные и неизвестные, смогли побывать там, где до них бывали единицы, столкнуться с тем, что по сей день считается невероятным. Чего еще можно пожелать?

Даже если мне не повезет, и я не смогу вернуться… Будет, о чем вспомнить – там, в неведомой Q-реальности. Сегодня был рабочий день – почти наверняка последний мой рабочий день в университете. Обычные практические занятия, Киевская Русь, язычество. Я спешил, хотел отпустить студентов пораньше. Не вышло – окружили, полчаса закидывали вопросами. Им в самом деле интересно, они думают, читают, им – не все равно. Я могу не волноваться – ни за них, ни за себя.


Все данные по грядущему «погружению» рекомендуется свести в таблицу. Бог весть зачем. Не думаю, что Джек Саргати собирает их и анализирует. Хотя – кто знает? Опыты требуют системы.

Честно признаюсь, скопировал таблицу из Журнала № 2, внеся соответствующие изменения. Кое-что решил не заполнять ввиду полной ясности ответа.


Таблица «погружения»
Номер и дата
Формула Q-реальности (желательно с расшифровкой)
Личные цели
Научные задачи
Режим защиты
Время пребывания
(предположительно)

№ 1.

29-3-07

QR-90-0


Конец ноября 1917 года, Восточная Украина, граница Каменноугольного бассейна и Войска Донского.


Реальность без "искажений".


Изучение эпохи.

Исследование изменений и «ветвлений» реальности и их закономерностей.

Изучение особенной Q-реальности, как части Ноосферы, проведение серии опытов.


С – обычный

Не менее пяти условных лет (до 1923 года)


Честно говоря, не вижу от такой «формализации» особой пользы. Но – пусть будет. Более точные ориентиры «высадки» оставляю в отдельном файле вместе с указанием использованного варианта программы. Мотивировать их не стану, тут имеет место то, что именуется "узкопрофессиональными интересами". Среди прочего, именно там находится стратегический «перекресток» с развитой железнодорожной сетью, что резко увеличит мобильность моего "виртуала".

До сих пор не решил, как его (меня!) будут звать. Q-travellers избегают использовать собственное имя (тоже примета!). Но и совсем чужое брать не хочется. Привыкать долго и неудобно.

С именем-отчеством просто. Надеюсь, мой дед не откажется одолжить на время. Не Дед-Кибальчиш, имя ему, участнику "той единственной" самому понадобится. Мой второй дед, от которого остались ФИО – и единственная фотография…

Фамилия… Первую попавшуюся брать не хочется, известную – опасно, распространенную – скучно. Что за удовольствие стать Ивановым или Сидоровым! Романовым? Спасибо!

Значит, нужную фамилию экспроприируем – в силу революционной целесообразности и по праву победителя!

Возраст «виртуала» уточнять не стану. Обычно в Q-реальность мы попадаем "на пике", в полный биологический «максимум». Иного и не требуется.

Итак, моему «Q-виртуалу» (мне! мне!) осталось сесть в поезд. Задача № 1, причем не такая легкая. Ноябрь 1917-го, только что заключили перемирие, сотни эшелонов идут с фронта, товарищи солдатики празднуют дембиль, засыпая табачок в "Декрет о мире"…

Можно и подробнее.


"Эти несколько дней путешествия и дальнейшие скитания мои по Кавказу в забитых до одури и головокружения человеческими телами вагонах, на площадках и тормозах, простаивание по много часов на узловых станциях – ввели меня в самую гущу революционного народа и солдатской толпы… Прежде всего – разлитая повсюду безбрежная ненависть – и к людям, и к идеям. Ко всему, что было социально и умственно выше толпы, что носило малейший след достатка, даже к неодушевленным предметам – признакам некоторой культуры, чуждой или недоступной толпе… И невидно или почти невидно сильного протеста или действительного сопротивления. Стихия захлестывает, а в ней бессильно барахтаются человеческие особи, не слившиеся с нею. Вспомнил почему-то виденную мною раз сквозь приотворенную дверь купе сцену. В проходе, набитом серыми шинелями, высокий, худой, в бедном потертом пальто человек, очевидно много часов переносивший пытку стояния, нестерпимую духоту и главное всевозможные издевательства своих спутников, истерически кричал:

– Проклятые! Ведь я молился на солдата… А теперь вот, если бы мог, собственными руками задушил бы!..

Странно – его оставили в покое."


Свидетель надежный – Антон Иванович Деникин. Едва ли генерал сильно сгустил краски. В поезде мы с ним не встретимся, будущий Главком проехал этим путем чуть раньше. На всякий случай можно спросить кого-нибудь более нейтрального, допустим… Хоть того же Евгения Винокурова. Стихотворение "Вагон в 1918 году":


"Казалось, лишь представься случай – и в щепки разлетится он, – трещал певучий и скрипучий, вконец раздерганный вагон. И средь толчков вагонных резких ворчащий проводник пронес фонарь над водорослями женских тяжелых спутанных волос. Ругался кто-то: – Тише, леший! – Солдат храпел впервые всласть, измученный, переболевший и возвращающийся в часть…"


Пятый, Шестой, все остальные! Надеюсь, вы мне уже позавидовали?

Кажется, начинаю тянуть время. Все! До завтра!


Содержание:
 0  Капитан Филибер : Андрей Валентинов  1  TIMELINE QR -90-0+40 : Андрей Валентинов
 2  TIMELINE QR -90-0 1-1. : Андрей Валентинов  3  TIMELINE QR -90-0 1-2. : Андрей Валентинов
 4  TIMELINE QR -90-0 1-3. : Андрей Валентинов  5  TIMELINE QR -90-0 1-4. : Андрей Валентинов
 6  TIMELINE QR -90-0 2-1. : Андрей Валентинов  7  TIMELINE QR -90-0 2-2. : Андрей Валентинов
 8  TIMELINE QR -90-0 2-3. : Андрей Валентинов  9  TIMELINE QR -90-0 2-4 : Андрей Валентинов
 10  TIMELINE QR -90-0 3-1. : Андрей Валентинов  11  TIMELINE QR -90-0 3-2. : Андрей Валентинов
 12  TIMELINE QR -90-0 3-3. : Андрей Валентинов  13  TIMELINE QR -90-0 3-4. : Андрей Валентинов
 14  TIMELINE QR -90-0 4-1. : Андрей Валентинов  15  TIMELINE QR -90-0 4-2. : Андрей Валентинов
 16  TIMELINE QR -90-0 4-3. : Андрей Валентинов  17  TIMELINE QR -90-0 4-4. : Андрей Валентинов
 18  TIMELINE QR -90-0 5-1. : Андрей Валентинов  19  TIMELINE QR -90-0 5-2. : Андрей Валентинов
 20  вы читаете: TIMELINE QR -90-0 5-3. : Андрей Валентинов  21  TIMELINE QR -90-0 5-4. : Андрей Валентинов
 22  TIMELINE QR -90-0+40 : Андрей Валентинов    



 




sitemap  

Грузоперевозки
ремонт автомобилей
Лечение
WhatsApp +79193649006 грузоперевозки по Екатеринбургу спросить Вячеслава, работа для водителей и грузчиков.