Фантастика : Социальная фантастика : TIMELINE QR -90-0 2-3. : Андрей Валентинов

на главную страницу  Контакты  Разм.статью


страницы книги:
 0  1  2  3  4  5  6  7  8  9  10  11  12  13  14  15  16  17  18  19  20  21  22

вы читаете книгу




TIMELINE

QR -90-0

2-3.

Караул в этот день несла 2-я рота. Социалисты прапорщика Веретенникова выучили-таки воинские звания и согласились (после длительных разъяснений с поминанием рыцарей и поднятого забрала) прикладывать руку к головному убору. В остальном же…

– Разрешите обратиться? Товарищ Кайгородов, да что же это происходит? На фига попу гармонь? В смысле: нам-то поп зачем? Приперся с кадилом, долгогривый, руку свою немытую начал всем тыкать…

– Во-первых, не "на фига попу гармонь", а "целесообразность распространения клавишно-духовых инструментов среди духовенства". А во-вторых, какие ваши предложения, товарищ доброволец?

Господи, еще и это!..


* * *

Штабс-капитана Згривца я нашел в маленькой комнатке, бывшей телеграфной, где размещался наш импровизированный штаб. Об этом ничего не напоминало, кроме карты расстеленной на старом колченогом столе. Фольклорист пристроился рядом и играл сам с собой в «коробочку». Бросок – пусто, бросок – пусто…

– Кайгородов, можно я не буду рапортовать? Все равно за время вашего отсутствия ни черта не случилось…

Бросок – пусто, бросок-пусто, бросок – «пять». Уже кое-что!

– …Разве что прибыл отец Серафим ради духовного окормления личного состава. Да-с. Но об этом вы наверняка знаете. Может, правда, вам еще не насплетничали, кому мы этой радостью обязаны. Полковник наш, Леопольд Феоктистович, расстарался. Его то ли земляк, то приятель… Одним словом, иже херувимы, аллилуя, аллилуя, чтобы не поминать всякое там хренило глыбогробливое ингерманландское, блудовместилище раскоряченное и прочих ездил раскукуйских…

Бросок – "пять. Бросок – «десять». "Пусто", «пусто», "пусто", "пусто"!

– И что у нас плохого? – понял я.

Штабс-капитан нехотя встал, провел рукой по пояснице, поморщился. Дернул за бакенбарду:

– Да полный фимиам-с, господин капитан. Благорастворение в воздухах-с. Снарядов к трехдюймовкам достать не вышло, в наличии два выстрела на орудие. С бронеплощадкой тоже не очень. Комендор наш, Хватков, с воспалением легких эвакуирован в Юзовку, дай бог, чтобы большевики дорогой не перехватили. С патронами как было, так и есть, в смысле почти никак-с. А главное… Николай, разве вы не видите? Войну мы, увы, проигрываем!..

Он кивнул на карту, испещренную красными и синими пометками. Стрелки, кружки, квадратики, снова стрелки… Не хватало только чертиков.

Я не выдержал – закрыл глаза. На какое-то мгновение Мир исчез, сменившись серой пеленой, сквозь которую пробивались ярко-желтые искорки. Вот и чертики… Поездка в мирный Новочеркасск отчего-то вымотала сильнее самого жаркого боя.

– Подтёлков сопли утер-с и отступил за Миус. Для нас не худший вариант, но сей то-ва-рищ поспешил слиться в… э-э-э.. экстазе с то-ва-ри-щем Голубовым, значит, у них сейчас…

– Два казачьих полка и Донская казачья батарея, – не открывая глаз, перебил я. – Голубов занял Каменскую…

…И мой друг Василий Чернецов поспешил на перехват. Каменскую он захватит почти без боя, потом повернет на Глубокую, решив, что Голубов с Подтёлковым в ужасе убегают. Он забыл, что имеет дело не с Красной гвардией от станка и бильярда, а с казачьими офицерами.

– Матвеев Курган, скорее всего, уже взят, в Батайске – черноморский десант. Если Сиверс двинется на восток, нам настанет полная финита. Пять бронепоездов, пусть даже три… На нас хватит, даже с избытком.

Я говорил, не открывая глаз, завороженный танцем огненных блесток. Вверх, вниз, снова вверх, вниз, во все стороны – огненным веером, беззвучным взрывом. Чертики вырвались из ада. Чертики всюду – в небесах, на земле, в темных недрах, разрезанных лабиринтом штреков, под серой коркой дымящихся терриконов, на стальных рельсах, пересекающих плоскую, как стол, донецкую степь. Чертики не торопятся, просто пляшут. Вверх, вниз, снова вверх, снова вниз. Они подождут, пока Голубов накроет тяжелыми снарядами чернецовский отряд, загонит его в овраг… "Тихий Дон", том второй. Раненого, брошенного в снег ушастого Кибальчиша с хеканьем и сопением рубит в кровавую кашу пламенный революционер Подтёлков. Голубов, кадровый офицер и почти что интеллигент, предпочтет отвернуться, уступив место мяснику. Это будет скоро, очень скоро. И вот тогда чертики взовьются, сплетутся огненным шаром – и покатятся прямо на нас. Не уйти, не отбиться: два выстрела на орудие, патронов – меньше чем на час боя. "На сером снегу волкам приманка: пять офицеров, консервов банка. "Эх, шарабан мой, американка! А я девчонка да шарлатанка!" Стой! Кто идет? Кончено. Залп!!"


Не ныть, не болеть,
Никого не жалеть,

Пулеметные дорожки расстеливать,
Беляков у сосны расстреливать…

– Спите, Кайгородов?

– Сплю, штабс-капитан. Сейчас проснусь…

Не сейчас, пусть допляшут, погаснут, уйдут обратно в серую мглу. Пусть решат, что мы годимся лишь на волчью приманку. "Ах, шарабан мой, американка… Звените струны моей гитары, мы отступили из-под Самары…" Сейчас, еще немного…

Сейчас!

– Згривец, соберите офицеров. Выступаем через три часа. База операций переносится на юг-восток, за Миус, в район донских зимовников. Ближайшая задача – атаковать станцию Глубокая не позже полудня 21 января. Конница отправится своим ходом, напрямик, основные силы – по «железке» через один из мостов. Надо будет – пойдем на прорыв. Два орудия оставить и спрятать. Повторяю – Глубокую атакуем в полдень 21-го. Прикажите погоде не портиться, паровозному котлу не протекать, рельсам быть в идеальном состоянии, чинам отряда – не хворать и не обмораживаться. "Не ныть, не болеть, никого не жалеть…" В противном случае буду расстреливать. Вас – первым номером. Вопросы?

– Капитан, я вам уже говорил, что вы – тонняга?

Теперь можно открыть глаза.


* * *

Он понимал, что его товарищи сделают все возможное и даже больше. Они и так воевали на пределе, у самого краешка. Ледяная степь, горячая пища раз в три дня, аптечка, в которой кроме бинта и ваты хранились лишь «зеленка» и бутылка медицинского спирта. Недосып, пули, прилетающий невесть откуда – из чистого пространства, из мирового эфира. Неделя за неделей, от позднего рассвета до раннего зимнего заката, а порой и глухой ночью. Большего нельзя было требовать не только от маленьких кадетиков и юнкеров с несколькими месяцами обучения за плечами, но и от офицеров-фронтовиков, уже успевших вволю нахлебаться этой киплинговской романтики. Он не только никого не расстреляет, но не скажет резкого слова. Его товарищи не заслужили.

Однако он знал и другое. Именно в такие минуты, когда и от людей, и от обстоятельств требовалась максимальная отдача, возникало сопротивление – глухое, упорное, многоуровневое. Его Мир начинал чувствовать в себе чужака, и усталые лейкоциты вновь и вновь бросались к гниющей ране. Устранить протест было невозможно, его можно лишь учитывать – и пытаться ослабить. Сейчас, когда он впервые попытался по-настоящему изменить оптимальный ход событий, предопределенный броуновским движением пылинок-душ, когда бабочка-чужачка попыталась взмахнуть крыльями, можно было ожидать всякого – вплоть до того, что Солнце забудет час восхода. Мир боролся, пока еще неосознанно, не видя, но чувствуя, врага.

Впрочем, он был готов оправдать даже этот протест, даже забывчивое Солнце. Его Мир был не только по-своему совершенным и даже идеальным, но очень терпимым к тому, кто был его извечной частью. Здесь еще не научились спешить, не умели требовать невозможного и отдавать приказы "Ни шагу назад!". К человеческой слабости столь охотно снисходили, что ему, пережившему Век-Волкодав, такое казалось просто невозможным. Двое командующим фронтами отказывались выполнить приказ и поднять солдат в генеральное наступление – и Главком смирялся, вместо того, чтобы кликнуть комендантский взвод и расстрелять обоих. После Ледяного похода, когда война уже полыхала вовсю, господа офицеры получили двухнедельные отпуска – и полностью оными воспользовались. На передовой, между двумя атаками, можно было подать рапорт – и отправиться в тыл. В этом не видели ничего невероятного, ибо человек еще не стал колесиком и винтиком, оставаясь созданием Божьим. Он хотел заставить Мир жить и умирать по своим собственными правилам. Мир имел право на неподчинение.

Иногда ему… Иногда мне хотелось просто отойти в сторону. Пусть все идет, как идет, привычно, предопределенно. Но тогда не имело смысл творить этот Мир.


* * *

– Прочитал, – вздохнул я, откладывая бумагу в сторону. – Ваше мнение, Леопольд Феоктистович?

– В угол – да на горох, – улыбка утонула в седой бороде. – Дабы до вечера постояли и о жизни подумали. В антипедагогические времена моего детства сей способ был весьма и весьма употребим… Да что с ними делать, господин капитан? Не расстреливать же!

Я вновь покосился на бумагу. Полковник Мионковский был прав – с точки зрения своего антипедагогического детства. Нынешние Ушинские, что красные", что «белые» тоже предпочитали горох – но свинцовый. И без бумаг прекрасно обходились. Руководствуясь революционной законностью – или контрреволюционной, но с тем же результатом.

Мы пока еще не переступили порог. Полковник Мионковский честно исполнял обязанности председателя трибунала. Работы хватало. Отряд не стоял на месте, рейдируя от поселка к поселку, от рудника к руднику, неосторожные красногвардейцы то и дело попадали под пулеметы «Сюзанны», уцелевшими же занимался наш артиллерист. Последний улов был не слишком велик, с дюжину всего – чертову. Зато отборный – балтийские морячки. На этот раз постаралась не «Сюзанна», а конники Хивинского. Позавчера, пока я прохлаждался в Новочеркасске, поручик решил «обкатать» пополнение. Его возвращение из набега мы как раз и застали.

– Не убивали, не грабили даже. Винопитие же хоть и грех, но не смертный.

Леопольд Феоктистович незаметно для себя взялся за нелегкий гуж адвоката. Если верить протоколу, мореманы, квартировавшие в поселке, и вправду не слишком бузили. Винопитие, конечно, имело место, потому и в плен угодили. Но не только…

– Три жестяные банки с кокаином, – я кивнул на бумагу. – Одна полная, две початые. Кокаинеточки кронштадтские!..

Полковник вздохнул, пожал широкими плечами. Кажется, и сие не почиталось им среди смертных грехов. А действительно, что за беда! Зачем горох переводить?

– "Ведь жизнь сама таких накажет строго, – констатировал я. – Тут мы согласны". Не правда ли, Леопольд Феоктистович?

Наш Рere Noёl, цитаты не уловивший, тем не менее утвердительно кивнул.

– За них и рабочие просят. Делегацию прислали – от союза профессионального.

Даже так? Осмелели товарищи углекопы! Вообще-то мы с ними ладили. Зуавами не пугали детей, как страшным и ужасным Чернецовым. Вредить не пытались, даже порой помогали, особенно если попадалась особо шумная красногвардейская орава. Но и мы старались не ссориться.

– Профессионального, говорите? От месткома значит. Ну, с месткомом не поспоришь. Еще путевку не выдадут!..

Встал, взвесил легкий листок на ладони. Граждане алкоголики, наркоманы и прочие буревестники революции… Отпустить их, что ли в самом деле? Катись, яблочко, пока не съедено!..

– Ладно, Леопольд Феоктистович. Пойдемте, поглядим на морскую гвардию. Эх, яблочко!..


* * *

И что в них наши романтики нашли? "Гвозди бы делать их этих людей…" Да такую публику дерьмо грузить не пошлешь – половину расплескают, половину обменяют на кокаин. Краса и гордость революции, мать их!

Краса и гордость и в самом деле смотрелась хреново – ободранные до белья, в синяках и ссадинах, небритые, нечесаные. А уж глаза!.. В лучшем случае на цепь, в худшем – в институт Сербского.

– Товарищ… Господин капитан! Мы того… этого. Не обижайте вы уж их! Отпустите! Оно, конечно, известное дело, потому как, что же…

Еще и синеблузники-профсоюзники, сбежались – спасать социально близких. Вроде и шапки ломают, а сквозь подобострастие наглость прет. Хочешь, Филибер, партизанской войны по всем правилам, чтобы из-за каждого террикона шахтерский пулемет лупил? Ах, не хочешь? Так разойдемся по хорошему. Мы тебя уважаем, ты нас уважаешь…

Истоптанная насыпь возле станции, юнкерский конвой с «мосинками», тринадцать балтийских героев спохмела и с кокаиновой ломки, мелкий снежок с низких небес… Эх, устроить бы им киноклассику, "Оптимистическую трагедию" или даже "Мы из Корнштадта"! "Коммунисты есть?" И по каменюке на шею…

Так вроде не убивали? И не грабили, по нынешним лихим временам – почти туристы.

Я покосился на Мионковского. Пожал Рождественский Дед плечами. На профсоюзников взглянул…

– Господин капитан! Николай Федорович! Мы вам за этих бездельников консервов подкинем, прямо сегодня. И сала, копченного, вы такого и не ели еще!…

Интересно, меня бы так же выкупать стали? Ладно…

Расставил ноги, руки в карманы сунул.

– Доблестные красные моряки! К вам обращаюсь я, славные балтийцы, борцы за счастье трудящихся всего мира!.. А ну, на хер отсюда! Бего-о-о-о-ом!!!

Смотреть, что дальше будет, не стал. Где тут желтая коробка?

Щелк!

Любопытно, что напишут мои коллеги в соответствующем томе будущей "Истории гражданской войны в СССР"? "После зверских истязаний героев выгнали на лютый мороз. Под дулами винтовок стояли они, славные морские орлы, но не дрогнул никто, не изменил революционному долгу. Напрасно сулили им палачи бочки варенья и корзины печенья, напрасно обещали каждому по ведру кокаина…"

– Господин капитан!

Что за черт? Чуть папиросу не уронил…

Мионковского нет – отбыл по своим артиллерийским делам, испарились профсоюзники – за салом побежали, юнкера в сторонке дым в небо пускают, моментом пользуются. А этот?

"Этот" стоял на насыпи – сам-один, в рваном бушлате поверх тельника. Синяк под глазом, бескозырка на ухо сползла… Глухой, что ли?

– Господин капитан, разрешите вопрос?

Вроде не глухой. И не дурака на похож, в глазах что-то осмысленное плещется. Ответа не дождался, с насыпи шагнул – прямо ко мне. По грязному снегу – босыми ногами. Подошел, плечи выпрямил:

– Красный военмор Федор Евдокимов!

Поглядел я на него, хотел команду "на хер" продубулировать…

– Курить будете, красвоенмор?

Щелк!


* * *

– Я – большевик, господин капитан. Заместитель председателя отрядной партячейки…

– Да хоть из партии «Баас»! Сказано же…

– Господин капитан, будь вы обычной «кадетской» контрой, я бы не стал рисковать. Да вы бы нас и не отпустили. Штык в брюхо – и амба, в горняцкий Подземинтерн. Насмотрелся уже… Вы, конечно, можете ответить, что видели ничуть не лучшие примеры…

– У вас очень грамотная речь.

– Закончил заводскую школу, сдал за гимназию экстерном, хотел поступать в университет на физико-математический факультет. В партии с 1916 года. А вы считаете, что все моряки – безграмотные подонки?

– Грамотных вы сами перерезали – еще в феврале 1917-го. Штык в брюхо – и амба. Загубили флот, продали за кокаин, а потом пошли заразу распространять – по всей стране. Вы даже не подонки – вы то, что и в бурю не тонет. Плавает!

– Жаль, что не можете вы перед ребятами выступить, господин капитан. Хоть в Кронштадте, хоть перед нашим Первым Революционным Балтийским полком. Наглядно очень будет. Мы тоже врага неправильно видим. Намучились с золотопогонниками, с «драконами», будь они прокляты, и теперь «контру» так себе и представляем. Кулаком в рылом, сапогом в брюхо – и мать-перемать, матрос, два часа на баке под ружьем, с-с-скотина! Таких бояться нечего, сами от ненависти и дури злобной лопнут. Вы – настоящий враг, господин капитан. И даже не то страшно, что у вас рабочие под красным революционным флагом с пролетарской властью воюют. Страшно, что вы себя правым считаете. Вы же за народ, вы за шахтеров, вы их от бандитов защищаете!..

– Глаза мне открыть решили, Евдокимов?

– Я бы их вам охотно закрыл, господин капитан. Может, и придется еще. Или я вам, или вы мне, как фарт выйдет. А что честный вы человек, пленных отпускаете, то для нашего дела, считай, еще хуже. Слабые сдаваться станут, а не до смерти стоять. И тут умно поступаете, признаю. Но я о другом сказать хотел. Если вы думать привыкли, если кроме ненависти у вас в душе и голове еще что-то имеется, рассудите: может, не только кокаин нас в бой ведет, может, не только ради грабежа и баб мы в штыковые ходим, пулям не кланяемся? И в землю эту угольную ложимся не только по приказу германского Генштаба? Может, и у нас своя правда есть? А как подумаете, следующий шажок сделайте: прикиньте, сколько сейчас в России за нашу правду, а сколько – за вашу. Тогда, господин капитан, глядишь, и ясность некая прорисуется.

– Ясность некая… Вы Анатолия Железнякова знаете? Его на вашем флоте должны знать, известен. Как он Учредилку разогнал, все газеты напечатали. "Караул устал!", классика. А вы знаете, красновоенмор, что Железняков в эту самую Учредилку хотел избираться? Программу составлял, речи писал? Избрался – хуже бы стало? Свободный парламент, в нем ваши же товарищи. Принимаете законы – и никого расстреливать не надо. Почему не захотели?

– Хорошо материалом владеете, господин капитан. Сильный вы спорщик, опасный! Добавить могу: Железняков после своего «караула» приказ боевой не выполнил – не стал по контрреволюционной толпе стрелять, пожалел недобитых. Такой, значит, парламентарий. Только Анатолий не пример совсем, не большевик он – анарх, попутчик временный. С братом мы его уже разобрались, отправили в Могилевскую губернию, скоро и до «караульщика» доберемся. Разъясним по самое не могу, до полной прозрачности и желтых костей!

– До желтых костей… Ясно! Идите, Евдокимов!..

– Не жалеете, что отпустили? Я-то вас… Нет, вру, теперь отпустил бы, я – моряк, а не сука беспамятная, неблагодарная… Вас Николаем Федоровичем зовут, правда? А вот скажите мне, Николай Федорович, почему, такие как вы, собственную могилу копаете? Не жалко? Не Россию, не народ – самих себя?

– Насчет могилы вы уверены, красвоенмор? Говорили же – как фарт выйдет.

– Это фарт – случай, удача. Вас убьют, меня убьют… А Россия уже не ваша – наша.


* * *

Вначале я принял его за нашего полковника. И ростом в Мионковского, и статью, даже борода похожа, такая же седая. Удивила лишь шуба – богатая, рыжим мехом наружу, полами до пят. Леонид Феоктистович носил обычную офицерскую шинель…

– Добрый день!

Сказал, не думая, но уже понимая, что это, конечно же, не Рere Noёl, а кто-то совершенно посторонний. Может, из поселка? Гости иногда к нам заходят.

Сейчас мне было не до гостей. Следовало заглянуть во 2-ю роту, поговорить с экипажем «Сюзанны», решить дела с тем же Мионковским…

Шуба неторопливо обернулась. Дрогнула седая борода.

– Здравствуйте, господин капитан. Дозвольте отрекомендоваться – Серафим Попов, заштатный священник. Служил в Харьковской епархии, с осени 1917-го пребываю на покое…

Я сглотнул. Священник Попов… На фига попу гармонь?

– …Имею к вам, господин капитан, серьезный разговор касательно порядка проведения духовных служб во вверенный вам части, равно как свершения таинств …

Заштатный отец Серафим вещал гласом велиим, опускаясь до глубокого баса, вид же имел же не токмо благолепный, но и основательный весьма, понеже покой, им вкушаемый, на сущую и очевидную пользу обратился. Вот уж кто не голодал!

– …Ибо смею заметить, господин капитан, не нашел я не только поминаемого порядка, но и самого простого, в русском воинстве принятого: молитв утренних, святых икон в местах квартирования…

Борода поднималась и опускалась в такт мерной речи, взгляд небольших глаз под густыми бровями был суров. Не шутил отец Серафим Попов.

– Кто хочет, молится, – пожал я плечами. – Остальные – по возможности.

Юнкера действительно молились, а маленькие кадеты даже пели – так, что сердце сжималось. Порой к ним присоединялся Згривец, а в последнее время – Мионковский, ставшим кем-то вроде церковного старосты. 2-я рота тоже иногда пела, но не молитвы, а "Смело друзья, не теряйте бодрость в неравном бою" на слова Михайлова. Слушать приходили все.

Михаила Алаяровича Хивинского никто не приглашал – ни молиться, ни петь. Он не напрашивался.

– …Вынужден также заметить, что вы, господин капитан, недеяним своим, на молитвах неприсутствием, подаете пример, коий…

Я вздохнул и попытался выдохнуть – медленно, не спеша. Мир действительно сопротивлялся, но зачем было командировать сюда этого… заштатного?

Как бы сказать… помягче?

– Отец Серафим! Делами подобными в отряде занимается… прапорщик Веретенников, командир 2-й роты. Благоволите побеседовать с ним. Он вас с удовольствием… м-м-м… выслушает. А я извините, спешу.

– Не в том спешка, сын мой, дабы дела суетные творить! – маленькие глаза смотрели в упор, не мигая. – Спешка требуется лишь во спасение души бессмертной…

Я закусил губу. Так значит…

– Отец Серафим! Знаете ли вы, кем сотворен этот Мир?

Во взгляде его мелькнуло удивление, но голос остался тверд:

– Истинно знаю, сын мой! И готов…

– Не готовы. И не знаете, – поморщился я. – И лучше вам, честно говоря, не знать.

Его рот отверзся, но я решил не продолжать. Пусть сам разбирается с вопросом о распространении клавишно-духовых инструментов! Или спросит у Хивинского…

Хивинский? Да, сначала к нему, к ценителю футуризма! И с поручиком надо поговорить, и с его донцами. Я же с ними даже не познакомился…


* * *

– Да мы вас знаем, господин капитан! Кто ж Филибера не знает? Мы же из-за Миуса, отсель рукой подать. Наслушались!..

– …И навидались! Наелись даже. К нам не один Подтёлков, язви его в жилу, захаживал, но и морячки краснопузые – от Сиверса. Только в нашей станице пятерых расстреляли и штыками покололи, еще дюжину в заложники взяли. А уж грабили!..

– С зуавами, господин капитан, деда мой, царствие ему небесное, еще в Крымскую войну переведывался. Самые, говорил, лихие головы, башибузуки прям. Ну, теперь мы и сами, значит, ничуть не хужей…

– Вы не верьте, Микола Федорыч, что Дон большевикам поддался. Спит он пока, да мы не спим, проснулись кубыть. Сдюжим, все, чего велите, исполним. Только… Спор у нас, уж извините, зашел. Фамилие ваше, стало быть, Кайгородов? Приметное оно дюже. Уж не с Алтая вы, не из тамошней казары родом?


* * *

– Николай Федорович, не волнуйтесь. К полудню 21-го я буду в Глубокой. Если вы с отрядом не успеете, атакую сам. Говорите, гаубичная батарея? Ничего, было у меня нечто похожее под Ковелем. Возьмем в шашки. Мне, как… дарвинисту не положено клясться, но я могу поручиться именем Малаки Тавуса, пусть царствует Он вечно-вековечно. Да не увижу я гору Лапеш, где ждут Семеро, да стану я добычей Змеиного царя, если… Ну, вы понимаете.

– Чар-яр, поручик!

– Чар-яр, бояр!


* * *

Бронеплощадка, осиротелый Норденфельд… Нет нашего канонира! Пулеметы при двух последних цинках патронов, трехдюймовки Рождественского Деда – какие взять, какие оставить? Консервы и сухари – паёк на двое суток, пополнить так и не успели. Лекарства, лекарства, лекарства… Спирт есть, и то спасибо.

Трое юнкеров больны. Оставить? Где оставить? В поселке нет даже фельдшера.

Паровозы, наша железнодорожная команда, без которой мы бы давно пропали. Запасные рельсы, инструменты… Хватит? Не хватит?

…Кленович Ольга Станиславовна. Дать ориентировку по телеграфу? Профсоюз обещал помогать – и пока помогает. Но Антонов стал сажать на станциях своих телеграфистов, если перехватят…

В желтой пачке – последняя папиросина. Salve!

Что еще?

– Господин капитан! Николай Федорович! Вторая рота… Они говорят… Они уходит!

– Понял, Сергей, не волнуйтесь так. Я иду.

2-я Социалистическая. "Смело друзья, не теряйте бодрость в неравном бою…" Да, конечно.


* * *

Стояли ровно, не дыша, как и положено на последнем параде. Винтовки у ноги, патронные ленты – крестом поверх полушубков и шинелей, лохматые шапки – до самых нахмуренных бровей. Ожившая старая фотография, не хватает лишь красного знамени…

Вот и оно! Не знамя, правда – значок у флангового. Но и его достаточно. Намекают? Да чего там намекают, все прямо в лоб.

– Гражданин Кайгородов. 2-я Социалистическая рота провела митинг, на котором единогласно принята следующая резолюция…

Однорукий прапорщик Веретенников в это утро хрипел даже страшнее, чем тогда, на перроне Лихачевки. Шарф ему подарить, что ли?

– …Бывший войсковой старшина Голубов является верным сторонников социалистической демократии и выступает за создание однородного левого правительства Донской области. Центральный комитет социалистов-революционеров ведет в настоящее время переговоры с социалистическими элементами Дона, поэтому военные действия полностью противоречат…

Ветер стих, но красный флажок в руке флангового чуть заметно подрагивал. Все было ясно. Дальше можно не слушать.

Я поднял ладонь, шагнул вперед – прямо на замерший в холодном напряжении строй.

Умолк однорукий.

– Патронов нет, нет снарядов – я говорил негромко, даже не стараясь повысить голос. – Юнкера пойдут в штыковую. Я пойду вместе с ними…

Мир сопротивлялся. Пружинил. Не хотел меняться. Он имел на это право.

– …А вам я пришлю попа. Авось, отпустит грехи – за то, что помогали «кадетам» и прочим врагам трудового народа. Как там в вашей песне? "Гимн нам народ пропоет, добрым нас словом помянет, к нам на могилу придёт"? Могу лишь позавидовать – от нас не останется могил. Все! Война окончена – всем спасибо. За расчетом – к юнкеру фон Прицу.

Повернулся, поправил башлык, на миг закрыл глаза, впуская в Мир веселых золотистых чертиков.

Что-то крикнули в спину – растерянно, с обидой…

Слушать я не стал.


Лабораторный журнал № 4
16 марта.
Запись восьмая.

На нашей площади Свободы намечается очередное побоище. Полно милиции – еле прошел к Университету. По краям агитационные палатки с флагами, крепкие молодые люди в полной боевой, пресса с телевидением в предвкушении. Все из-за того, что некий киевский гастролер возжелал прямо с площади обругать правительство. Зрелище привычное, упомянул же я его, поскольку подобные танцы с саблями, на которые лично я давно не обращаю внимание, очень интересовали Второго. Почти в каждой записи упоминание о политике. Не раздражает, но все-таки отвлекает.

Второй – человек желчный и скептически настроенный. Подозреваю, что в глубине души он считал Q-реальность очередным псевдонаучным шарлатанством, по крайней мере, до первого своего «погружения». Что любопытно, разнося в клочья «псевдонауку», Второй сосредотачивается не на шарлатанах, а почему-то на ученых. Странно и даже обидно. Все направления ноосферных исследований с самого начала четко позиционировали свое отношение к мистике, оккультизму и прочим Блаватским. Опыт, эксперимент, проверяемость результатов, воспроизводимость – критерии самые четкие и жесткие.

Второй договаривается до того, что приводит цитату, которую приписывает Эйнштейну, о ненависти к науке, приведшей его к вере в Бога. Заодно достается и ученым-жуликам, которые (см. вчерашнюю запись) обманывали людей перспективами полуторавековой жизни. Особенно перепало академику Александру Богомольцу, в свое время много сделавшему для популяризации идеи "прожить 150". После чего следует намек, что Джек Саргати, дескать, тоже…

Если Бог и вправду есть, то Он знает мое отношение к нынешней "официальной науке" и ее «корифеям». Но пьяный поп и епископ-мужеложец – не доказательство неправоты Церкви. Дабы внести ясность – и для себя, и для будущих читателей Журнала – постараюсь разобраться.

Прежде всего о цитате. Она достаточно известна, но чаще всего подается с искажениями. Выглядит она так:


"Моя ненависть к науке, технике когда-нибудь приведет меня к такому абсурду, как вера в Бога."


Сказано лихо, но изрек сие не Эйнштейн, а кинорежиссер Луис Буньюэль. К сказанному добавил: "Если Бог существует, то как я ненавижу Его!" Спорить с такой позицией бессмысленно, но Q-реальность – это и наука, и техника, значит Второй попал явно не по адресу.

Некоторые исследователи действительно увлекались возможностью долгожительства. Гуфеланд, автор известной «Макробиотики», полагал, что продолжительность жизни человека должна достигать 200 лет. Но это писалось больше века назад, когда реальные возможности человеческого организма только начинали изучаться. Нечто подобное утверждал и Мечников, пытаясь, между прочим, дать конкретные рекомендации. Винить ученых за то, что они хотя бы попытались, грешно. Продление жизни – не изобретение атомной бомбы. К тому же работа над проблемами долголетия дала очень много полезных результатов вполне практического свойства.

Академика Богомольца и в самом деле немало упрекали в откровенной фальсификации, даже в попытке "обмануть Сталина", поманив того перспективой бессмертия. После ранней кончины ученого (Богомолец умер в 66 лет) Отец Народов якобы изрек: "Обманул, подлец!" Самому академику мстить было поздно, зато Институт экспериментальной биологии и патологии, детище всей его жизни, разогнали и чуть ли не разобрали по кирпичику.

Где-то так все и было. В 20-30-е годы ученые-биологи, пытаясь спасти научные учреждения и продолжить исследования с некоторой гарантией личной безопасности, поманили безграмотных большевиков перспективой если не бессмертия, то долгожительства и "вечной молодости". Как это выглядело на практике, прекрасно показал Булгаков в "Собачьем сердце":


"Но только одно условие: кем угодно, что угодно, когда угодно, но чтобы это была такая бумажка, при наличности которой ни Швондер, ни кто-либо другой не мог бы даже подойти к дверям моей квартиры. Окончательная бумажка. Фактическая. Настоящая. Броня."


Богомолец действительно говорил и о 120 и о 150-ти годах жизни и под эти разговоры смог продолжить работы по вполне «земным» проектам. Его цитотоксическая сыворотка (АЦС) спасла тысячи жизней в годы войны.

В то же время академик никого не обманывал. Специально взял в библиотеке редчайшую книгу: А.А. Богомолец "Продление жизни" (Киев, 1938 год). Если бегло ее перелистать, дух захватывает.


"Колхозники села Гали (Абхазия) недавно отпраздновали 132-летие старейшего жителя селения, живого свидетеля многих исторических событий начала XIX века Кацба Тлабаган…"

"Всего лишь год назад умер в возрасте 155 лет житель Очимчирского района Хапара Кнут…"

"В селе Карпиловка Отсерского района живет 130-летняя женщина Ульяна Якименко…"


И – под фанфары: "Не только сто, а и сто пятьдесят лет не являются пределом не только жизни, но и сохранения работоспособности человека. Нет, однако, оснований считать и эти цифры предельными."

Вот так! Вы все поняли, товарищ Сталин? Давайте бумагу – окончательную, фактическую, настоящую. Броню!

Если же вчитаться… Академик ничего не утверждает, а лишь пересказывает мнения. Да, Гуфеланд обещал людям 200 лет жизни. Да, Мечников этим очень увлекался. Да, вековечная мечта человечества. Откуда все эти Хапара Кнуты и Ульяны Якименко? Из текущей прессы, понятно, с указанием соответствующих газет. Или вы не верите советской прессе?


"– И, боже вас сохрани, не читайте до обеда советских газет.

– Гм… Да ведь других нет?

– Вот никаких и не читайте."


А что же сам Богомолец? "Институт клинической физиологии Академии Наук УССР, приступив к изучению проблемы долголетия, командировал осенью 1937 года группу научных работников в Сухуми." И как? Ничего конкретного. Отыскали дюжину старичков без всяких документов, утверждавших, что им за сто. Зачем гостей дорогих разочаровывать? Сознательность, правда, проявляли не все. "Один из этих старцев, 107 лет, упорно отрицал свой возраст и утверждал, что ему всего 70". Ничего, убедили, осень 1937-го на дворе. "Изобличенный сверстниками и свидетелями, он признался…" Еще бы! У нас и не такие бобры кололись!

Пересказав все эти байки (и ни за что, понятно, не ручаясь), академик делает вывод, что работы еще много, очень много – а заодно всячески рекламирует исследования своего института, обращая особое внимание на цитотоксическую сыворотку – ту самую, что так пригодилась в годы войны.

Даются также практические и очень подробные рекомендации по долгожительству, легко сводимые к великой формуле: "кто не курит и не пьет, тот здоровеньким помрет". Опять же, кто возразит?

В переводе на понятный язык книга Богомольца расшифровывается просто. Люди (в том числе академики и корреспонденты советских газет) всегда мечтали о том, чтобы прожить побольше. Ученые вполне допускают возможность очень долгой жизни и пыталются найти к этому пути. Конкретных доказательств и методик еще нет, но попытки прекращать нельзя. А вдруг получится? Пока же занимайтесь физкультурой, не ешьте жирного на ночь, не увлекайтесь излишествами – и здравы будете.

Какие претензии к академику?


В общем, Второй кругом неправ. Наука никого не обманывала. Мнения высказывались разные, но мнение одно, конкретные же результаты исследований – совсем иное. Пока предельным возрастом человеческой жизни считается 120 лет. Но такое – редчайшее исключение, норма куда скромнее. По расчетам русских физиологов Л.А.Гаврилова и Н.С.Гавриловой, видовая продолжительность жизни человека находится в пределах 95±2. Где-то на такой же срок «рассчитан» человеческий мозг, после чего идет угасание. Это связано не только с биологией и химией, но и с очевидной «усталостью» психики. Человек еще способен доживать – но не жить.

Джек Саргати тоже никого не обманывал. Q-реальность – дело пока не только новое, но и очень опасное, недаром все мы – приговоренные в «обычной» жизни. Более того, мы еще не знаем, станет ли Q-реальность доступна обычным здоровым людям – или останется "последней командировкой" умирающего. Чтобы понять это, я согласились на эксперимент, променяв его на призрачную надежду больницы в Померках. "Моя ненависть к науке, технике когда-нибудь приведет меня к такому абсурду, как вера в Бога." Нет, товарищ Буньюэль, вы не правы. Вера в Бога никогда не приведет к такому абсурду, как ненависть к технике и науке. Снимали бы свое кино, не лезли бы в метафизику, там и без вас остроумцев хватает.

Очередная проверка Q-чипа. Результат – положительный.


Q-исследования: результаты и перспективы.
4. Q-реальность.

Особенностью всех крупных открытий в исследовании Ноосферы является то, что они стали "побочным продуктом" совсем иных экспериментов. Так случилось с программированием сновидений Джеймса Гранта, с обнаружением феномена "Dream of the Past", с программами Института Монро. Собственно, и эвереттика возникла как попытка осмыслить непонятный фактический материал, не лезущий в с точки зрения обычного здравого смысла буквально ни в какие ворота. Между прочим, это доказывает реальное существование Ноосферы, при всем нынешнем непонимании этого явления. Мы то и дело пробиваем «дырки» в тонкой стене, отделяющей нас от «чего-то». Каравеллы плывут на в разных направлениях, но все равно утыкаются в Америку.

Если судить по неясным оговоркам самого Джека Саргати, идея Q-чипа «всплыла» в ходе исследований по увеличению возможностей человеческого мозга. Подобные изыски в духе доброго доктора Франкенштейна до сих пор весьма популярны и неплохо финансируются. Бедный академик Богомолец с его полезной сывороткой, как ныне модно выражаться, отдыхает.

Работы вела "Группа исследования физики сознания". Именно туда пришел со своими замыслами Джек Саргати. 12 мая 1978 года он зарегистрировал патент США 771165 на модель реальной системы сверхсветовой связи, при которой распространяется не энергия, а информация. Источником этой информации должен служить человеческий мозг. «Официальная» наука встретила идею в штыки и не признавала до 1982 года, когда аналогичный патент был зарегистрирован постоянным оппонентом Саргати доктором Ником Хербертом. Информации о работе группы очень мало, однако важно то, что после серии экспериментов был достигнут частичный успех. Мозг подопытного (можно лишь посочувствовать несчастному!), куда был вживлен электрод, начал реагировать на внешние сигналы, исходящие из "непонятной реальности", и даже пытался преобразовывать их в визуальные и слуховые образы.

Теоретическое осмысление этого феномена еще не завершено (о некоторых предположениях – в следующих записях). В практическом же плане стало возможным воссоздание в сознании подопытного реальности, практически неотличимой от настоящей. Разница была во времени – искусственная реальность «жила» в сотни раз быстрее. По сути это был эффект «заказанного» сна, но с очень серьезными отличиями. «Сон» был непрерывным, субъективно (для подопытного) чрезвычайно долгим и проходил не в условной реальности Гипносферы, а в антураже "обычной жизни". Экспериментатор за несколько минут успевал «прожить» годы, причем воспоминания о них ничем не отличались от подлинных. Позже выяснилось, что реальность можно варьировать, меняя временные параметры (первоначально – исключительно опытным путем). В некоторых случаях человек мог «попасть» в Прошлое (то есть в соответствующую Q-реальность), выглядевшее очень "натурально".

Были проведены эксперименты по проверке истинности моделируемого Прошлого. В частности подопытный должен был установить местонахождение объектов, о которых до этого не имел представления. Результат во всех случаях был положительный, более того, удалось дать несколько серьезных подсказок историкам и археологам.

В то же время было очевидно, что возникающая «реальность» существует лишь в воображении человека и никак не влияет на «материальный» мир. "Очень настоящий сон" – резюмировал один из коллег Саргати.

Несмотря на все попытки, в моделируемое Q-Будущее попасть ни разу не удалось. Был возможен лишь «естественный» путь – через попадание в «нулевую» Q-реальность, в которой экспериментаторы могли «прожить» несколько лет. Однако в отличие от картин условного Прошлого, образы и события Q-Будущего никогда не совпадали с реальностью.

Вскоре было замечено, что изменение некоторых параметров в ходе эксперимента приводит к появлению образа «искаженного» мира.


Содержание:
 0  Капитан Филибер : Андрей Валентинов  1  TIMELINE QR -90-0+40 : Андрей Валентинов
 2  TIMELINE QR -90-0 1-1. : Андрей Валентинов  3  TIMELINE QR -90-0 1-2. : Андрей Валентинов
 4  TIMELINE QR -90-0 1-3. : Андрей Валентинов  5  TIMELINE QR -90-0 1-4. : Андрей Валентинов
 6  TIMELINE QR -90-0 2-1. : Андрей Валентинов  7  TIMELINE QR -90-0 2-2. : Андрей Валентинов
 8  вы читаете: TIMELINE QR -90-0 2-3. : Андрей Валентинов  9  TIMELINE QR -90-0 2-4 : Андрей Валентинов
 10  TIMELINE QR -90-0 3-1. : Андрей Валентинов  11  TIMELINE QR -90-0 3-2. : Андрей Валентинов
 12  TIMELINE QR -90-0 3-3. : Андрей Валентинов  13  TIMELINE QR -90-0 3-4. : Андрей Валентинов
 14  TIMELINE QR -90-0 4-1. : Андрей Валентинов  15  TIMELINE QR -90-0 4-2. : Андрей Валентинов
 16  TIMELINE QR -90-0 4-3. : Андрей Валентинов  17  TIMELINE QR -90-0 4-4. : Андрей Валентинов
 18  TIMELINE QR -90-0 5-1. : Андрей Валентинов  19  TIMELINE QR -90-0 5-2. : Андрей Валентинов
 20  TIMELINE QR -90-0 5-3. : Андрей Валентинов  21  TIMELINE QR -90-0 5-4. : Андрей Валентинов
 22  TIMELINE QR -90-0+40 : Андрей Валентинов    



 




sitemap  

Грузоперевозки
ремонт автомобилей
Лечение
WhatsApp +79193649006 грузоперевозки по Екатеринбургу спросить Вячеслава, работа для водителей и грузчиков.