Фантастика : Социальная фантастика : Вторая жизнь : Василий Ванюшин

на главную страницу  Контакты  ФоРуМ  Случайная книга


страницы книги:
 0  1  2  3  4  5  6  7  8  9  10  11  12  13  14  15  16  17  18  19  20  21  22  23  24  25  26  27  28  29  30  31  32  33  34

вы читаете книгу

Василий Федорович Ванюшин — автор нескольких произведений, написанных в жанре приключений и научной фантастики, а также на военную тематику. Читатель знает его книги «Волчий глаз», «Железный комбат» и «Старое русло». В. Ванюшина — участника Отечественной войны, прослужившего в Советской Армии девять лет, в том числе в войсках, находившихся за границей, — волнует тема борьбы за мир, против угрозы новой войны. Эта тема нашла отражение в научно-фантастическом романе «Вторая жизнь».

…Атлапсдам — крупный капиталистический город. В центре его огромным саркофагом возвышается здание штаба маршала Фромма, олицетворяющее власть милитаристов. Рядом — Международный геронтологический институт, в котором совместно работают ученые из разных стран, в том числе советский профессор Галактионов. Директор института Доминак — ученый ив то же время католик; для него смерть — «святая святых», явление вне науки. Галактионов смело идет своим путем, но его постигают «неудачи», потому что в Атлансдаме другие социальные условия. Немало тяжелых испытаний выпадает на долю главного героя, но он не отступает. В штабе Фромма планируется испытание сверхмощного оружия. Один из офицеров штаба капитан Браун отказывается выполнить преступный приказ, Фромм расправляется с офицером, его убивают, но тело Брауна попадает в лабораторию Галактионова. Русский профессор воскрешает убитого, но только на тридцать часов — в пределах возможности. За короткую «вторую жизнь» Браун совершает подвиг, который стоит многих жизней. Жизнь человека определяется не тем, сколько он прожил, а тем, что он успел сделать полезного, — вот одна из главных идей книги.

Имерику, моему другу.

Василий Ванюшин

ВТОРАЯ ЖИЗНЬ

Имерику, моему другу.

ИЮНЬСКИМ УТРОМ В АТЛАНСДАМЕ

История Атлансдама длинна и путанна, лучше не касаться ее. Туристы не задерживаются в этом городе, не заглядывают в музеи древностей. Здесь нет бульваров и парков, всюду только камень. Летом в узких улочках жарко, душно. И очень много полицейских: из-под белых куполообразных касок торчат подбородки — череп в черепе — вид малоотрадный. Туристы спешат покинуть Атлансдам — уезжают к морю. И, последний раз оглядываясь на город, удивленно думают: для себя ли здесь строили люди? Все дома одинаковы — смесь архитектуры древних замков и современных тюрем. Неужели у градостроителей не возникло ничего светлого в голове? Да и было ли тут строительство?

Видно, город возник так. Выбрали каменное плоскогорье, взяли исполинскую пилу с большим разводом зубьев и разрезали его на равные квадраты — образовались улицы и кварталы; налили в разрезы черной жидкости — она застыла асфальтом, пустили туда, как тараканов, множество автомашин, и они засновали во все стороны. Дома никто не красил: каков камень от природы, таков и цвет дома — серый, темный, коричневый. На окна понавесили жалюзи, от пыли они все одинаковые — бесцветные. Из всех зданий выделили только три: Дом правительства, здание штаба Объединенных войск Обороны континента (ОВОК) и Главный собор. Понаставили зажженными сигарами заводские трубы и совершенно не посчитали нужным кинуть хотя бы пучок зелени — правда, для этого не нашлось бы и места. И не оказалось ни парка, ни единого сквера, только улицы, как горные теснины, и две небольшие площади: перед Домом правительства, оттесненным деловой частью города чуть ли не на окраину, и перед зданием штаба ОВОК, которое, с плоской крышей, с резьбой по карнизу, сплошь белое, возвышается серебряным саркофагом среди каменных памятников.

Государственные мужи Атлансдама обижаются, когда их стра ну называют Вестландией.

Атлансдам! При столице с таким военным штабом «Вестлан дия» не звучит. Это название принижает страну. Государственные мужи Атлансдама считают, что все земли, раскинувшиеся на восток, должны перейти под их власть.

«Атлантия» — это получше «Вестландии». Во-первых, «Атлан тия» крепит преемственность от сказочного культурного и могучего племени сказочной Атлантиды; сказочных атлантов считали полубогами, и весьма заманчиво было поставить себя теперь выше обыкновенных смертных. Во-вторых, это название может вместить в себя все, что омывает своими водами океан, вливаясь морями и заливами в сушу четырех континентов. Не принято жить в Атлансдаме, считать себя атлантом — и быть гражданином какой-то урезанной Вестландии.

Может быть, потому, что атланты проявляли больший интерес к военным картам, чем к обыкновенным географическим пособиям, войны не прошли для них даром… И все же, самые ярые из атлантов продолжают борьбу за новое имя своей страны. Они видят в этом первую победу на пути к заветной цели — распространить «присущую им высокую цивилизацию» на восточные земли континента. Активисты этого движения сездали партию, назвав ее «Новой Атлантидой». Но правительство медлит с переименованием страны, несмотря на кажущуюся бесспорность доводов «Новой Атлантиды». Дело в том, что в противовес этому движению возникло другое, которое тоже оформилось в партию — лидеры дали ей название «Партия истинных патриотов». Они говорили, что у сторонников «Новой Атлантиды» нет ни грана патриотизма, что история страны вовсе не такова, народ ее испокон веков живет на своей земле, а не пришел с какого-то никогда не существовавшего острова.

Впрочем, эти разногласия не принципиальны. Основные пунк ты программ обеих партий сходны — присоединение восточных земель.

Веселая потасовка партий из-за названия страны продолжа ется. «Новая Атлантида» завоевывает все больше сторонников, а в «Партии истинных патриотов» появились ренегаты. Вероятно, правительство тоже примет сторону «Новой Атлантиды» и переименует страну.

Что ж, пусть будет «Атлантия» — дело не в названии…

Все это растолковала атлансдамская рабочая газета «Бесс мертие труда». «Враждующие» партии сразу же ополчились против нее, их мощные печатные орудия дали по ней дружный залп.

Но этот залп все равно не произвел того впечатления, ка кое произвели сообщения тех же газет в одно июньское утро. Сообщения были кратки, необычны и не совсем ясны…

По небу только что прокатилась гроза, сыпал редкий свер кающий дождь, по тротуарам ползли грязные ручейки. Жители не ждали, когда прекратится дождь. Они выскакивали на улицу, не захватив зонтиков, и мчались к газетным киоскам. Очереди то возникали, вытягиваясь, то вдруг ломались; низенькие киоски, плотно окруженные толпой, исчезали, как грибы в траве. Мальчишкам, выбежавшим на тротуар с пачками газет, не надо было выкрикивать новости; через какие-нибудь две-три минуты они уже вприпрыжку возвращались в редакции с пустыми руками. Мокрый асфальт не пятнали грязно-белые листы — никто не бросал бегло просмотренных газет, все совали их в карманы, чтобы еще раз прочесть дома. Падким на сенсацию газетам верили и не верили. Бесчисленные вопросы, выкрики недоумения и удивления сыпались со всех сторон.

Вот какую сенсацию преподнесли газеты.

«Воскресение из мертвых» — чернел заголовок во всю первую страницу «Новой Атлантиды». Под этим заголовком — большая фотография: молоденькая девушка с очень худым лицом и печальными глазами… Краткий текст пояснял:

«Три дня назад мы сообщали нашим читателям о самоубийстве Эрики Зильтон, семнадцати лет, проживавшей в пригороде Ольвин, подвал дома 49. Врачи в присутствии нашего корреспондента констатировали ее смерть от острой анемии; причина самоубийства, как выяснилось из разговора с соседями Зильтон, — нищета.

Вчера вечером в магазин вдовы Сандор вошла не кто иная, как… Эрика Зильтон, и попросила отпустить сыру. Зильтон раньше часто бывала в этом магазине, брала продукты в долг, так что Сандор хорошо знала ее в лицо.) На этот раз Эрика показала деньги, но торговка была так поражена визитом своей клиентки с того света, что, взвесив сыр, забыла получить деньги. Она тотчас же позвонила в полицию, и та посетила подвал дома 49. Эрика не хотела видеть журналистов, и полиция никого не впустила к ней. Только наш корреспондент сумел проникнуть в подвал и даже сфотографировать Эрику Зильтон.

Подробности — в вечернем выпуске».

Мертвый воскрес! Но ведь в руках — не евангелие, а «Новая Атлантида», и пишет она не об Иисусе Христе, а о какой-то девчонке. Не кощунство ли тут над верой благочестивых католиков?

Немало рассказывали газеты о таинственных убийствах — жертвами были и красавицы, и безобразные старухи, и преуспевающие дельцы, и несчастные, попавшие под колеса авто. Печатались сообщения о редких, сложнейших операциях, благодаря которым люди были спасены от неминуемой смерти. Все это — обычные явления. Но чтобы мертвый воскрес! Такого не печатала еще ни одна газета. Не обман ли это, не шутка ли «Новой Атлантиды»? Что пишет противница ее, газета «Патриот» — орган «Партии истинных патриотов»? Что скажет «Апостол»? Эта благопристойная газета не позволит оскорблять святые чувства католика.

«Патриот», оказывается, лучше осведомлен и мыслит более широко.

«Русский профессор Даниэль Галактионов занимается недоз воленными опытами».

Чем же занимается русский профессор?

«Наше правительство, руководствуясь гуманистическими со ображениями, как и должно поступать правительство цивилизованного государства, предоставило возможность группе ученых разных стран работать совместно над решением такой проблемы, волнующей человечество, как продление человеческой жизни. В отличие от своих коллег по Международному геронтологическому институту профессор Галактионов занялся недозволенными опытами, которые с полным основанием можно назвать шарлатанством. Как стало известно, он пытается оживить труп человека и будто бы добился в этом успеха.

Но мы не станем жертвами мистификации. Русский профессор, несомненно, коммунист, и цель его — вызвать смуту… Будьте бдительны, соотечественники!..»

Католическая газета «Апостол» напечатала новую проповедь аббата Рабелиуса «Религия и наука», но о том, что волновало сейчас всех атлантов, не сказала ни слова.

Бульварный листок, стяжавший себе популярность описанием любовных похождений различных знаменитостей, утверждал: «Все дело в любви». И довольно развязно описывал переживания пятидесятилетнего профессора, который должен был вскрыть труп молоденькой девушки. Он «любовью своей вдохнул жизнь в мертвое тело».

Но эта болтовня так же, как и рассудительный тон «Патрио та», заглушались тревожным голосом промышленных дельцов. «Биржевые новости» писали о несчастье, постигшем миллионера Нибиша.

«Когда этому будет конец? Достопочтенный Джордон Нибиш, член правительственной комиссии по экономическим вопросам, владелец многих заводов, переживает мрачные дни.

Позавчера Джордон Нибиш пригласил к себе в дом одного че ловека (здесь нет надобности называть его фамилию), чтобы уладить с ним финансовые дела. Для этого Нибиш приготовил значительную сумму наличными.

В девять часов слуга доложил о приезде г-на Н. и передал его просьбу принять без посторонних… Джордон Нибиш выразил согласие. В кабинет быстро вошел молодой человек и выхватил пистолет. То был совсем не г-н Н, а известный бандит по прозвищу «Мальчик Гуго»; угрожая оружием, он потребовал деньги.

Мы хорошо знаем волевые качества Джордона Нибиша, он в самые критические моменты не терял присутствия духа. Г-н Нибиш, делая вид, что повинуется бандиту, открыл сейф, но вынул из него не деньги, а маленький пистолет, и, не целясь, выстрелил в грабителя. Пуля попала в шею, и бандит упал, обливаясь кровью. Пока прибыла вызванная полиция, он уже умирал от потери крови.

Но на этом не кончилась печальная для г-на Нибиша исто рия. Как стало известно, в тот же вечер некий русский профессор с целью опыта забрал из морга труп бандита и оживил его. Если это так, то презренный Гуго будет, конечно, мстить. Понятно, каково теперь настроение г-на Нибиша…

Мы задаем вопрос полиции и правительству: когда это кон чится? Сколько почтенных людей пострадало от Гуго! К смерти, второй смерти бандита! К ответу русского профессора!»

«Биржевые новости» приводили факты, и это произвело впе чатление на жителей Атлансдама — в мире творится необычное: мертвые воскресают. Растерявшимся почтенным атлантам подбавила жару рабочая газета, она вышла позднее других. Спокойный тон, скромный вид, малый формат — до сих пор это не позволяло ей завоевать массового читателя. Но теперь многие вдруг заметили, что у нее пророческое название — «Бессмертие труда». Газета писала: «Успешные опыты профессора Галактионова — еще одно свидетельство неоспоримого преимущества советской науки, цельу которой высока и благородна — служение человечеству. Не средства уничтожения жизни, а средства возрождения, сохранения и продления ее изыскивает она. Жизнь побеждает все, даже смерть, и человек становится бессмертным. Придет время, и, может быть, герои народа, погибшие в неравной борьбе, будут судить своих палачей».

Читали это — и мурашки пробегали по спяне. Судить, мерт вые! — непонятно, страшно. А вообще-то смешно. Однако смеяться боялись.

А днем ротационные машины выбросили новые миллионы эк земпляров газет. И хотя небо над городом было чистым, асфальт давно высох и от дождя не осталось и следа, казалось, гроза не прошла, она накапливается и вот-вот обрушится из невидимых туч.

«Новая Атлантида» ничего нового не поведала своим читате лям об Эрике Зильтон. Хотя в редакции и поняли намек «Патриота», сказавшего что-то о жертвах фальсификации, однако, перебранки не последовало; наоборот, позиции этих двух крупнейших газет сблизились. Всем бросилось в глаза сообщение «Новой Атлантиды» о назначении нового начальника штаба Объединенных войск обороны континента (ОВОК). Таковым явился главный маршал авиации Фромм, Кавалер Ордена апостола Павла, Железного креста «Священной войны» I степени, награжденный также высшими орденами за боевые подвига в воздухе, за храбрость, проявленную на земле, и отмеченный другими знаками отличия. Вступив на пост начальника штаба, Фромм в тот же час заявил корреспондентам:

«Оставьте преждевременные умозаключения, касательные столь неожиданного, как вам кажется, моего назначения на этот высокоответственный пост, — никаких особых изменений в военных делах не последует. Но одно могу твердо сказать: обстановка требует энергичных и безотлагательных мер по укреплению обороны континента.

Мне кажется, заявил далее Фромм, что наличие буквально под окнами нашего штаба так называемого Международного геронтологического института ни в коей мере не способствует укреплению обороны континента. Некоторые сотрудники института прибыли из стран, не входящих в содружество наций, и ясно, что они не могут стать нашими друзьями. Соответствующее заявление правительству вашей страны мною уже сделано»…

«Патриот» развивал ту же мысль, с той лишь разницей, что высказывал ее своими словами, не упоминая Фромма, который был иностранцем: «Партии истинных патриотов» показалось неудобным выставлять его фигуру на первое место. Обеспокоенные дельцы из «Биржевых новостей» сумели взять интервью у одного из членов правительства и опубликовать его заявление:

«Нет оснований для сборищ на улицах и разных кривотолков. Мы сообщаем: Гуго не сможет встать со своего смертного одра. За профессором Галактионовым установлено строгое наблюдение. Налогоплательщики могут быть спокойны. Их имущество будет оберегаться согласно незыблемому закону об охране частной собственности».

Католическая газета. «Апостол» поместила интервью с ди ректором геронтологического института профессором Себастьяном Доминаком, виднейшим ученым Атлантии. Доминак сказал, что ему ничего не известно об опытах профессора Галактионова, и вообще, по его мнению, такие опыты не могут считаться научными. Никто не осмеливался и не осмелится вторгаться в потустороннюю жизнь человека, ибо это — «санкта санкторум» (святая святых).

По-разному подействовали эти сообщения на жителей Атланс дама. Одни говорили, что вот-вот разразится война. Другие уже посмеивались сами над собой: как это можно поверить в воскрешение мертвецов? Третьи просто не знали, чему верить и что думать. Их сбила с толку неожиданная забота правительства о налогоплательщиках. При чем тут разговор об охране имущества? Не спроста это. Черт с ним, что кого-то там оживили! Главное — чтобы не опрокинулся на головы страшный экономический кризис. Что делать с акциями? Упадут они или нет?..

Успокоения не было.

Наступил вечер, но темнота не наступила: ее отогнали ты сячи рекламных огней. Огни сновали на домах и над домами. Чего только ни призывали они покупать! Но больше всех в этот вечер было световых реклам телецентра. Директор его Жильмаро не жалел денег на рекламу, он обещал интересную программу.

И жители города сели к телевизорам. Что-то скажет им се годня Ювента Мэй, диктор, самая красивая девушка Атлансдама?

Юв Мэй появилась на экране с той же неизменной прической — темные вьющиеся волосы небрежно сдвинуты набок, она будто только что поднялась с постели. Сегодня Юв даже не улыбнулась телезрителям — слишком серьезная передача, и улыбки неуместны.

Но после передачи жители не успокоились, им не стало яс нее, что же, касающееся их лично, происходит в городе, в стране? К чему приведут заявления маршала Фромма и правительства? Правда ли, что все мертвые воскреснут? И сейчас много безработных, жизнь трудна, а что будет тогда, когда население Атлансдама увеличится хотя бы вдвое?

Все эти вопросы оставались без ответа. И на следующий день газеты не внесли ясности. Писали о том, что миллионер Нибиш заказал себе бронированный автомобиль, что разработана конструкция надежного атомобомбоубежища, стоимостью всего в сто тысяч, что в геронтологическом институте должно состояться заседание ученого совета.

Еще через день газеты не стали говорить даже о мелочах, связанных с опытами профессора Галактионова. Этому отчасти способствовала возникшая новая распря между двумя большими газетами — «Новой Атлантидой» и «Патриотом». Один видный чиновник, депутат от «Партии истинных патриотов», оказался замешанным в скандальную историю. Он принимал ценные подарки, а попросту — брал взятки от известного промышленника, и за эти услуги помогал улаживать конфликты с правительственными учреждениями. «Новая Атлантида» обрушилась на «Патриота», тот, в свою очередь, встал на защиту своего единомышленника и начал изобличать «Новую Атлантиду» в беспринципности. Скандал разрастался и привлек всеобщее внимание.

В разгар драки рабочая газета «Бессмертие труда» перепе чатала из советской прессы статью следующего содержания:

«Год назад на Всемирном конгрессе ученых-геронтологов бы ло решено создать в одной из стран Международный геронтологический институт, в котором бы могли работать рука об руку наиболее видные ученые. Такой институт был создан.

От советских ученых в институт вошел профессор Д. Р. Галактионов, хорошо известный не только работами по геронтологии, но и оригинальными опытами по оживлению организма. Продолжая свои опыты, советский профессор достиг выдающегося результата: он добился оживления организма в двух случаях, причем, в первом случае — спустя час после смерти.

Хорошо известно, что период так называемой клинической смерти — обратимый этап умирания организма — продолжается всего пять минут, затем умирает мозг и следует биологическая смерть. Профессор Галактионов в своих опытах сумел искусственно продлить клинический период. Он применил облучение мозга, обеспечил таким образом жизнедеятельность его клеток, прекратившуюся с остановкой кровообращения, а затем применил для полного оживления организма новейшие приборы и препараты.

Ныне уже хорошо изучены действия радиоактивности на клет ки различных тканей организма и эффективность мер борьбы с лучевой болезнью. Радиотерапия основана на том, что чувствительность разных тканей, например, опухолевой и рядом с ней нормальной, неодинакова, и неодинаково биологическое, действие на них ионизирующих излучений. Отсюда — широкое применение радиотерапии в борьбе с злокачественными опухолями. Неодинаковы и действия излучений на различные органы. Например, радиоактивный йод поглощается главным образом щитовидной железой, что сопровождается повышением ее функций.

Выбор источника и типа излучений, плотности ионизации, длины лучей и их проникаемости, приборов, применяемых для облучения, позволяет по-разному воздействовать на клетки тканей и органы. Как стрихнин, смертельный в большой дозе, а в малой (один на тысячу) прописывается больному в качестве тонизирующего средства, так и радиоактивность: сто тысяч рентгенов убивают человека на месте, одна тысяча незаметно разрушает организм, но в мельчайших, строго определенных дозах при целевом назначении направляется человеком на пользу.

Человеческий мозг — это пятнадцать биллионов нервных клеток. Мозговая ткань весьма отличается от других тканей человеческого тела. Понятно, что клетки мозга будут иначе реагировать на действия излучений. Но какие требуются лучи — и есть ли они, — чтобы воздействовать возбуждающе на умерший мозг? На этот вопроа медицина смогла ответить только благодаря новейшим достижениям советских физиков…»

В новом прибое газетного шума на эту статью, написанную довольно сухо, неинтересно, мало кто обратил внимание. В больших газетах ей не нашлось места. Правда, напечатал ее католический орган «Апостол», но искаженную безбожно, и запрятал так, что не всякий заметил, — между сообщением об издании «Маллеус малефикарум» («Молот ведьм»), труда преподобного Якоба Шпренгера, иезуита-инквизитора (1436–1495), доказывавшего своим учением, что добиться признания легче всего с помощью пыток, и длинными разглагольствованиями аббата Рабелиуса, который видел причину всех бед на земле в ее перенаселении и намекал на то, что единственный путь к избавлению от безработицы — это война,

В Атлансдаме сенсационная новость захватывает всех, но ненадолго. Через день-два она стареет, перестает будоражить — подавай другую, которая нужна, как пьянице очередная доза алкоголя. Имя профессора Галактионова, казалось, забыли. Но скоро, и для многих неожиданно, оно опять появилось в газетах…

В ГЕРОНТОЛОГИЧСКОМ ИНСТИТУТЕ

Международный геронтологический институт находится неда леко от площади, над которой высится белое здание штаба ОВОК. Он занимает небольшой старинный дом с узкими стрельчатыми окнами, с каменными зубцами по краям крыши — в виде парапета. Кабинет директора помещается в верхнем, третьем этаже. Отсюда в окно виднеется часть площади и угол здания штаба.

Солнечный свет падает на стол директора. Себастьян Доми нак сидит, низко опустив голову. Кажется, он прячет глаза от света. На самом деле у него привычка смотреть людям не в лицо, а на их ноги. Он видел большие туфли профессора Галактионова, узкие изящные туфельки Арвия Шельбы и грубые ботинки Адама Мартинсона. Остальные сотрудники института сидели дальше, и Доминак не видел их ног.

Галактионов поднялся и пошел к кафедре. Все, кроме Доми нака, с любопытством рассматривали его, как будто видели впервые.

Рост средний, правое плечо кажется выше левого, волосы черные с заметной сединой на висках, лицо бледное, без загара, бровастое, с крупным носом, с выпуклыми губами; под сомкнутыми бровями поперек переносья резкая складка, на щеках две глубокие дугообразные морщины. Вообще довольно грубоватое лицо, но какое, черт возьми, завидное спокойствие на этом лице! Как будто русского профессора и не касается весь этот шум и вой, поднятый газетами, ничуть не волнует надвигающийся скандал, который неизбежно разразится сегодня в институте.

— Уважаемый господин директор, я понимаю, в чем тут де ло… — Галактионов взглянул на Доминака. Тот еще ниже склонил лысую голову, и толстые щеки его расплылись вширь. — Хорошо понимаю, уважаемые коллеги. — Галактионов посмотрел на Мартинсона и Шельбу и не встретил их взглядов.

Адам Мартинсон, сухощавый старик с коротко стриженной го ловой, одетый в неизменный мешковатый костюм, потупясь, теребил седые усы. Арвий Шельба, с пышной черной шевелюрой, румянощекий, подвижной, тронул соседа за рукав, наклонился, улыбаясь, шепнул что-то и кивком головы показал на Доминака, затем начал старательно поправлять высунувшиеся белоснежные манжеты.

— С самого начала нашей совместной работы мы нашли общий язык, — продолжал Галактионов. — Я говорю не о латыни, а о том, что объединяет наев работе. Это — общность цели, служение человечеству. Моя страна два года назад проявила инициативу.

— Мы договаривались не касаться политики, — прервал Га лактионова, не поднимая головы, Доминак.

— Я и не касаюсь…

— Вы сбиваетесь на нее, — директор повернулся, глянул ис подлобья, и Галактионов увидел, что глаза у него не светло-голубые, какими казались ему раньше, а серые, жесткие, с холодным взглядом; щеки его подергивались. — Мы только из газет узнали о ваших… — Доминак запнулся, — о ваших делах, причем такое, что и пересказать невозможно. Между тем у нас есть определенная программа работ, и все достижения каждого из нас принадлежат институту, они должны быть переданы очередному конгрессу геронтологов. Таково было условие, и оно вам хорошо известно. Извольте объяснить ваши… действия.

Галактионов не сразу заговорил, он будто раздумывал, что сказать и стоит ли делать доклад. В кабинете стояла тишина, подобная той, которая наступает перед дверью больницы, когда люди ждут вестей из операционной, — неспокойная и напряженная тишина. Что скажет сейчас коллега из Советской России? Будет ли это величайшее открытие или недозволенный эксперимент» обман, шарлатануво, и, значит, имя института действительно скомпрометировано. И только сейчас все сидящие здесь, может быть, кроме Доминака, смотревшего на пол, заметили, как побледнел русский профессор. Галактионов за год существования института ни разу не выезжал за город. А ведь сейчас лето, прекрасная погода! Он дни и ночи проводил либо в лаборатории, либо в холодном морге. Удивительные люди, эти русские — во имя достижения своей цели они отказываются от удовольствий жизни…

— Я ученик Оппеля, — тихо сказал Галактионов, — взглянув на Доминака. — Может быть, вы опять упрекнете меня, но тут дело не политики, хотя Оппель был выдающимся советским хирургом, советским ученым, Я еще не слушал его лекций, но уже знал о нем. Владимир Андреевич Оппель своими работами перевернул во мне представление о подвиге. История заполнена военными подвигами, и многие из них достойны славы. Мы читали о героях войн, о полководцах, о храбрецах, иные из которых умели только хладнокровно и ловко убивать. И теперь газеты полны сообщений о разных убийствах, причем убийцы выставляются, как личности исключительные, чуть ли не герои. А о тех людях, что возвращают человеку жизнь, газеты почти ничего не пишут, о них можно прочесть только в специальных медицинских журналах.

На Галактионова смотрели с недоумением: к чему. это?

— Я говорю обо всем этом потому, — продолжал Галактионов, — чтобы понятной стала вам цель моей жизни и мои опыты. Дело, разумеется, не в жажде подвига и не в славе, а в назначении человека науки. Будучи студентом, я впервые присутствовал на операции у Оппеля. Больной — простой ленинградский рабочий. Его оперировали по поводу новообразования легкого. Я видел, как Владимир Андреевич удалил часть легкого вместе с опухолью, впервые видел обнаженное живое сердце человека. Оно замирало. Жизнь человека кончалась. Я посмотрел на хирурга — он подал операционной сестре инструменты. Значит, все…

Но нет, хирург задумался только на одну секунду, и вот он уже массирует сердце, сжимает его и отпускает в определенном ритме. Так продолжалось минут десять, а может, и больше. Я заметил только, что пальцы его все легче и осторожнее прикасаются к сердцу. Потом он совсем отнял руку. Сердце снова работало. К человеку вернулась жизнь.

Галактионов достал платок, провел им по лицу.

— Для нас такой случай сейчас не нов. Но тогда… Тогда я дал себе клятву — служить только борьбе за жизнь человека. И сейчас, видимо, придется говорить о наших взглядах, убеждениях… Я не буду скрывать, что признаю научной только ту физиологию, которая рассматривает смерть как существенный момент жизни. Я материалист, но не из тех, которые смотрят так: была жизнь, стала смерть — произошел скачок, возникло новое качество. И больше ничего знать не хотят. Для меня важен переход из одного в другое. Подлинно научная физиология доказывает, что смерть есть не внезапный, мгновенный акт, а постепенный, иногда очень медленно совершающийся процесс. Этот процесс неодинаков во времени для отдельных систем организма. После прекращения дыхания и кровообращения раньше всех, через пять-шесть минут, биологическая смерть поражает головной мозг, точнее — кору головного мозга. Следовательно, его обстоятельство требует главного внимания. Можно вынуть сердце, поместить его в определенные условия — и оно будет работать. Уважаемый профессор Мартинсон добился в этом поразительного успеха. Есть у нас прекрасные аппараты для искусственного дыхания. Мы можем заменить тот или иной сосуд в организме человека. Все это очень важно. Но есля говорить об оживлении организма в целом, то мало что можно сделать в течение критических пяти минут. Как только в коре головного мозга — тончайшем и всеобъемлющем регуляторе всех физиологических процессов — начнутся необратимые явления, уже бесцельны все попытки вернуть к жизнедеятельности любую из систем человеческого организма.

Следовательно, проблема заключалась в том, чтобы отодви нуть как можно дальше наступление биологической смерти коры головного мозга. И если это мне удалось, то здесь заслуга не только моя, и, пожалуй, меньше всего моя.

Я долгое время работал в тесном контакте со своим братом, физиком. Он и его коллеги по научно-исследовательскому институту нашли в спектре излучения, содержащем десятки тысяч линий, группу трудноуловимых, до сих пор нерегистрируемых лучей. Их я и применил в своих опытах. Много было неудачных, но последние два уже здесь, в геронтологическом институте, дали вполне положительный результат. Лучи эти обладают тремя свойствами: во-первых, бактерицидностью — убивают вредных микробов и накапливающиеся токсины; во-вторых, действуют весьма возбуждающе на мозг в стадии некробиоза; в-третьих, они как бы консервируют мозг, задерживают распад белковых структур, препятствуют на какое-то время наступлению этого губительного процесса. Будущие опыты позволят уточнить это.

Вы вправе, — продолжал далее Галактионов, — требовать, чтобы я подробно рассказал об этих лучах, ибо все наши опыты принадлежат институту. Но я не вправе говорить о них больше того, что сказал, ибо они — не мое открытие. Впрочем, я думаю, что в ближайшее время это не будет секретом.

Но насколько я понимаю, — он повысил голос и опять пос мотрел на Доминака, — весь сыр-бор загорелся не из-за этих лучей. Все дело в том, что я осмелился вторгнуться в область «санкта санкторум», а такое вторжение господин Доминак считает…

Тут вскочил Доминак, на лице его выступили багровые пят на.

— Кто вам поверит, что вы искренни, профессор? — закричал он. — Либо вы договаривайте все, будьте до конца ученым, либо… либо мы сочтем это за шарлатанство. Да, да, шарлатанство! Вы делаете вид, что вокруг ничего не случилось. Или вы не читаете газет, не знаете, как поносят доброе имя нашего института? Позор! — он обхватил руками лысину. — Подозрительные эксперименты над трупами, когда это материал только для анатомов, связь с бандитами… Мне стыдно показаться на улице. Нет! — Доминак уперся руками о стол, качнулся вперед. — Вопрос сегодня стоит только так: одобряем мы вашу работу, которую вы вели самостоятельно, или не одобряем? В первом случае ответственность ложится на весь институт, во втором случае… — и Доминак пожал плечами, развел руками. Это означало: извините нас и расхлебывайте сами.

Глухо прозвучал хриплый голос Мартинсона:

— Какая ответственность, коллега? Радоваться надо такому успеху, гордиться… Я не понимаю.

— Я вынужден был работать самостоятельно, — спокойно за говорил Галактионов. — Директор вычеркнул мои опыты из программы института — они вне рамок геронтологии, — я был лишен сотрудников, необходимого материала. Мне поручили работать совместно с вами, коллега, — он с протянутой рукой и с легким поклоном посмотрел на Мартинсона. — Я так и делал. Но параллельно, на страх и риск, работал над тем, чему решил посвятить всю свою жизнь.

— Вы не должны были этого делать здесь, тем более произ водить опыты с лучами, которые считаете секретом. Здесь не должно быть секретов, — снова резко заговорил Доминак. Он стоял за столом, Галактионов — на кафедре, их перепалка походила на диспут, да оно так и было. — Впрочем, вы человек не нашей морали. Мы же всегда с открытым сердцем… — Он вскинул руки вверх, как священник на проповеди, посмотрел на потолок, обвел глазами стены. — Этот очаг, светоч гуманизма, называют пристанищем шпионов и шарлатанов. Может ли быть спокойным святое чувство ученого? Что скажут о нас тысячи наших друзей в разных странах, перед которыми мы ответственны на предстоящем конгрессе? Ведь конгресс определил нам план работ — не я и не вы…

Он опустил руки и заговорил спокойным голосом.

— Мы должны делать то, что предопределено нам не только программой, но и совестью, моралью. Наша цель — помочь человеку в его жизни, в сохранении его здоровья, разума. Но если никакие средства медицины не могут отвратить смерти, то врач должен отступить. Есть же священные пределы… Вам, может быть, покажется странным такой взгляд…

— Да, у нас взгляды на роль науки разные, — согласился Галактионов. — Но в ваших взглядах я не вижу последовательности. Помнится, вы с одобрением отзывались об идее Джона Лаймена, который предлагал заморозить человека до твердого состояния для полета в космическом снаряде. Ведь что такое превратить человека в ледяную статую, а потом оживить?

— Замороженный, но не труп — разница большая, а вы ее не видите. Потому что есть христианская цивилизация и есть…

— Коллега, — улыбнулся Галактионов, — мы договорились не касаться политики.

— Я не касаюсь, — ничуть не смутился Доминак. — Я хочу сказать, что есть мораль и аморализм.

Шельба хлопнул в ладоши, поправил высунувшиеся из рукавов манжеты, раскинул руки, обращаясь к Доминаку и Галактионову:

— Дорогие коллеги, продолжим разговор по существу дела.

— Это и есть суть дела, все сводится к морали, — сказал Доминак.

Галактионов отпарировал:

— В вашем выводе нет логики.

— Есть. И я докажу, — снова повысил голос Доминак. — Де вушка лишила себя жизни. Я осуждаю самоубийство. Пусть ей на том свете будет хуже…

— Куда уж больше. Дойти до того, что в семнадцать лет вскрыть себе вену.

— Пусть. Но человек сам себе судья. И сколько она пережи ла, сколько страдала, мучилась, прежде чем решилась на это! И вот наконец решилась… Нужда, мучения, страхи — все позади, она умерла. Может быть, душа ее уже летела в рай. Не смейтесь над этим, безбожный вы человек! Да, в рай… И что же вы сделали? Вы вернули ее к прежним мучениям. Это морально?

— А вы создайте ей хорошую жизнь на земле, а не на небе.

— Что вы хотите этим сказать? — горячился Доминак. — Мо жет быть, вы хотите заняться пропагандой?

Галактионов промолчал. Доминак продолжал наступать:

— Вы вернули к жизни бандита, по которому давно плакала веревка. Это тоже морально?

— Случайность. Просто попал не тот труп.

— Вас всюду будут подстерегать такие случайности, и не счастье принесете вы людям, а горе. — Доминак шагнул вперед и, уже обращаясь ко всем, продолжал: — Мы знаем: мир ограничен в пространстве. Жизнь человека тоже ограничена, и смерть не минет никого из нас. То, что за порогом нашей жизни, — не нам дано знать, не в нашей то власти… Обратим свои помыслы к жизни человека на земле — здесь истины нашего разума. Профессор Галактионов придерживается иных взглядов. Я советовал бы ему покинуть институт.

— Нет, не согласен. Впрочем, как решит большинство. Изг нать меня вы не имеете права. Мы с общего согласия предоставили вам директорское кресло из благодарности за гостеприимство, которое, оказал а нам ваша страна, но без права увольнять кого бы то ни было из сотрудников. Я, как и вы, одинаково отвечаю перед конгрессом.

Галактионов сказал это с такой твердостью в голосе, что Доминак понял: человек этот непоколебим в своих убеждениях и поступках. И он, вздохнув, вернулся к столу, но не сел за него, а, опершись рукой, тихо и с грустной торжественностью сказал:

— Что ж, тогда я должен сложить с себя полномочия. Я не могу взять на себя ответственность… Все это против моей… совести. — И пошел мимо рядов кресел к двери.

Все молчали. Галактионов взглянул на Мартинсона; тот с удивлением смотрел на удаляющегося Доминака.

С места сорвался Арвий Шельба. Он догнал Доминака и схва тил за рукав:

— Коллега, что вы делаете? Разве так можно! Ведь достиже ние нашего коллеги чрезвычайно интересное. — Он повернулся к Галактионову и протянул руку. — Профессор! Тогда как же быть с тезисом сосуществования? Пойдите на какой-нибудь компромисс ради науки. Не доводите дело до международного скандала. Профессор Доминак, послушайте…

Но Доминак, отстранив руку Шельбы, пошел с величественно поднятой головой к двери и скрылся. Все растерянно молчали, только Шельба не унимался.

— Ну, стоит ли так расстраиваться из-за газетной болтов ни! — возмущался он. — Махнуть бы на это рукой — и дело с концом. Меня не интересуют убеждения, за свою жизнь я немало перепробовал их, и если бы нашел лучшее, то пожертвовал бы им ради науки, ради доброго согласия. Не так ли, профессор Мартинсон?

Мартинсон угрюмо ответил:

— У меня убеждение — служить народу, только ему, всегда и во всем. Правительства сменяются, меняются идеи, политика, но народ остается. Я рад успеху моего коллеги, хотя и не разделяю полностью его взглядов.

Шельба подбежал к Галактионову, улыбаясь, протянул руки.

— Дорогой коллега, ведь речь идет о судьбе института. Ес ли Доминак уйдет, власти Атлансдама выживут нас. Поступитесь, поговорите наедине с профессором Доминаком. Так нельзя…

Галактионов понимал, что нельзя допустить закрытия инсти тута, да и не видел причины для этого.

Он не ожидал от Доминака такого резкого поступка, Ведь профессор Себастьян Доминак первый активно поддержал его, Галактионова, кандидатуру на конгрессе при формирования штата института. Потом Галактионов узнал Доминака ближе и увидел, что работать им вместе будет очень трудно. Но вот различие во взглядах коснулось дела, и тут Доминак оказался принципиальным до конца. Следует ли Галактионову поступить так же? Это означало бы закрытие института. Но отступить от своей позиции — значило бы признаться в своей слабости и отказаться от дальнейших опытов.

«Нет, я не отступлю, никогда в жизни! — думал он. — Пусть будет все ясным, и до конца. Не надо только нервничать. Но кому объяснять? Доминак ушел. Пожалуй это лучше. Сегодня я смогу вспылить, сказать лишнее».

Сотрудники института стали расходиться. Мартинсон сидел, скрестив руки.

Шельба растерянно улыбался.

Сжимая в руках гнутую спинку стула, Галактионов сказал:

— Я чувствую себя страшно утомленным. Впервые так…

— Вы очень бледны, и глаза воспалены, — говорил Шельба. — Вам надо отдохнуть. Знаете что, выбросим сегодня из головы все и поедем. Завтра договорим… Я вам устрою отдых с развлечениями.

— Я поеду домой.

— Ну, как хотите.

Кабинет опустел. Это была большая квадратная комната с низким потолком, с уродливо нависающей рамой балок. Галактионов скорее почувствовал, чем заметил этот низкий тяжелый потолок и маленькие, как в башне, окна.

БОЛЬШИХ ГОРОДОВ ОДИНОЧЕСТВО

Даниил Романович вышел на площадь. По ту сторону ее выси лось белое с синеватым отливом здание штаба ОВОК. Вправо и влево ущельями прорезались улицы, громады домов стояли утесами. Многомиллионный город днем выглядел величественным и мрачным. Лучи солнца не попадали в узкие и глубокие улицы. Машины мчались безмолвным потоком, временами сбивались на перекрестках перед светофором, потом разом срывались и мчались дальше с прежней скоростью.

Посередине площади нет движения автомашин, белые ленты отграничили с двух сторон дорогу для пешеходов. Тут можно идти спокойно, можно даже на ходу заглянуть в газету. Даниил Романович шел не спеша, слегка прихрамывая (после ранения), прислушивался, о чем говорят сегодня атланты. За год он хорошо изучил их язык — свободно читал газеты, понимал их речь, но сам говорил плохо: ему не удавалось произношение очень трудных звукосочетаний.

Он услышал, что «воскресение из мертвых» — сплошное вранье, цены на сыр и масло опять повысились, что сборная футбольная команда Атлансдама состоит из увальней, не способных бегать и ударить как следует по мячу, и что у знаменитой Юв Мэй на левой щеке появилась родинка.

— Ты не заметил этого? — спросил молодой человек в пест рой рубашке и желтых кожаных трусах у своего спутника — в такой же рубашке, но в брюках.

— Нет. У Мэй родинка?

— А какой у тебя телевизор?

— «Луна».

Парень в трусах расхохотался.

— Чудак, что ты увидишь в свою «Луну». Такие телевизоры выпускает мебельно-стекольная фабрика. Ты купи «Юпитер», как у меня. Это — вещь! А в свою «Луну», если Мэй выйдет даже нагая, ты не увидишь…

Хохоча, молодые люди прибавили шагу.

Даниил Романович перешел площадь и свернул в улицу. Он жил в двадцати минутах ходьбы от института и редко пользовался автомашиной. Путь утром в институт, а вечером из института он считал утренней и вечерней прогулкой.

Правда, иногда хотелось проехаться по городу, и в гараже при институте всегда можно было найти свободный автомобиль, но Галактионов не умел управлять машиной. А учиться не было времени.

Даниил Романович никак не мог привыкнуть к огромкому го роду. Ему казалось, что в нем нет ни одного уголка тихой размеренной жизни, нет и не может быть человеческой жизни с ее радостями в семье, в кругу друзей. Все здесь — в гонке сверкающих автомашин. Люди, ухватившись за руль, куда-то несутся, досадуют на задержку у светофоров, снова мчатся с еще большей скоростью.

Ему нравилось быть среди пешеходов, тут видишь живых лю дей, слышишь их голос. И думаешь о своем…

Мысли сегодня были невеселые. Если Доминак уйдет, даже только откажется от поста директора, это вызовет раздор и — Шельба прав — может кончиться плохо для института. Доминак считается выдающимся ученым Атлантии, все здесь будут на его стороне, и в первую очередь церковь — она тут всесильна. Странно — ученый и в то же время верующий. Кто же поддержит его, Галактионова, в институте? Шельба всегда настроен дружески, но он ненадежен, как всякий человек без принципов. Мартинсон — лауреат Нобелевской премии, человек очень гордый, способный отрешиться от всего ради науки, ради служения человечеству. Поддержка его многое значила бы. Но он ограничится лишь тем, что пожмет руку.

Галактионов за год работы хорошо узнал Мартинсона. Этот человек с редкой силой воли сам пробил себе дорогу. К советским ученым он относится с болезненной завистью: они выросли с помощью государства. Эта зависть часто в разговоре доводит его до угрюмою озлобления: «Сколько сил тратилось ради куска хлеба! А вам-то было легко…» Галактионову не всегда было легко, но он не возражал.

Мартинсон сторонился общественной жизни, ничего не читал, кроме медицинских журналов и специальной литературы. Он считал, что нет таких правительств, учреждений и органов печати, которые служили бы только интересам народа, и, значит, не стаит к ним апеллировать.

А научные сотрудники будут молчать, как молчали сегод ня… «Но уйти мне нельзя, — решил твердо Галактионов, — надо закончить работу. Не обратиться ли в посольство? Нет, это не годится: это вызовет подозрение, недоверие…»

Он не дошел до своей квартиры, увидел маленькую вывеску кафе и вспомнил, что сутра ничего не ел. Зашел и заказал обед.

— Но прежде всего лимонад, — сказал он официанту. — Се годня очень жарко.

— О, да! — последовал ответ.

В Атлансдаме не подают лимонада в бутылках. Принесут на тарелках лимон, колотый лед и порцию сахара, и клиент сам приготовит себе напиток по своему вкусу, добавляя содовую воду из сифончика.

После обеда Галактионов почувствовал себя лучше. Идти на квартиру не хотелось, Даниил Романович взял такси и поехал в клинику института навестить Гуго — единственного своего пациента.

Когда Галактионов вошел в палату, дежурная сестра-мона шенка смутилась и не поднимала глаз на профессора. Даниил Романович схватил руку больного — пульс еле прощупывался. Гуго лежал с закрытыми глазами, мертвенно-бледный.

— В чем дело? — круто повернулся он к сестре. — Да раз бинтуйте же скорее…

У Гуго была перебита сонная артерия. При операции ее сое динили. Сейчас Гуго умирал от внутреннего кровоизлияния: видимо, в артерии на месте шва образовался разрыв.

— Вызвать операционную сестру. Приготовить кровь для пе реливания.

У сестры дрожали руки, она не знала, куда их деть.

— Я не могу выполнить вашего приказания.

— Это что еще такое! Почему?

— Директор сказал: если я выдам кровь, буду уволена с ра боты.

— Профессор Доминак видел больного?

— Да, полчаса назад.

— Что он сказал?

— Он сказал, что это опасный преступник, и я буду отве чать… перед церковью, перед судом.

— В клинике бывают только больные — запомните это, и мы обязаны их лечить, — внушительно сказал Галактионов. — Выполняйте!

— Не могу… — сестра заплакала. — Я потеряю работу.

— Тогда уволю вас я, — не сдержался Галактионов. — Ведь больной умирает на наших глазах!

Сестра умоляюще протянула руки:

— Вы не сделаете этого…

— Сделаю, — Галактионов, засучив рукава, стал мыть руки. Сестра молча всхлипывала. В клинике стояла тишина. Больной тут был один — Гуго; остальные палаты занимали древние старики-пациенты профессора Доминака, они большую часть времени проводили лежа.

Тишину нарушил шум у входных дверей, потом послышался стук и грубый мужской голос. Сестра вышла и тут же вернулась.

— Вас спрашивают, — сказала она.

В коридоре Галактионова ожидал рослый мужчина в отличном светлом костюме; не снимая шляпы, он стоял, засунув руки в карманы. У него были разные глаза: один налившийся кровью, другой белел, как фарфор, — искусственный глаз.

— Вы профессор? — спросил бесцеремонно мужчина.

— Да. Снимите шляпу.

Посетитель постоял с минуту в раздумье, затем вынул руки из карманов, снял шляпу и спросил:

— Русский?

— Русский.

— Вас-то мне и надо. Есть разговор один на один, — посе титель подмигнул фарфоровым глазом.

— Мы одни, можете говорить, — Даниил Романович насторо жился. — Только я очень занят…

Мужчина вытащил из кармана газету.

— Я по поводу вот этой статьи. Правда ли это? Правда ли, что тут лежит наш мальчик?

Перед Галактионовым, несомненно, стоял бандит, может быть, главарь шайки. Стало не по себе.

— А вы кто будете?

— Отец, — не моргнул тот.

— Ну и что?

— Ага, значит, он здесь! — обрадовался фарфоровый глаз. — Значит, все это правда… Слушайте, профессор! Если вы спасете нашего мальчика, вы получите пару-другую чистым золотом… Какой дьявол — пару тысяч! Вы получите столько, сколько скажете. Ну?

— Послушайте, — нахмурился Галактионов. — У меня нет ни желания, ни времени разговаривать на эту тему. Не отрывайте меня от работы, не мешайте. — И с огорчением подумал: «Вот с кем приходится иметь дело…»

Посетитель придвинулся и заговорил тихо, с доверитель ностью:

— Ладно. Вы не верите, что я отец. Скажу правду. Я Кай зер. Слышали?

Галактионов знал из газет кличку главаря столичной банды; много писалось о его характере, только портретов не помещали. И он подумал, что просто так Кайзера не выпроводить из клиники: словами не отделаешься.

И сказал:

— Я не знаю, что будет с вашим «мальчиком» через час, че рез полчаса. У нас не оказалось крови для переливания, нужной крови…

Кайзер мигом скинул пиджак, сорвав золотую с камнем за понку, засучил рукав рубашки. — Берите. У меня первая группа — в армии проверено. Цедите сколько надо. Мало будет, пятеро таких придут, каждый день будут приходить — берите!

— Идемте, — кивнул Галактионов.

Поздно вечером усталый, с головной болью и горечью во рту от курения Даниил Романович поднялся к себе. В его квартире было только то, что нужно для отдыха — кровать и диван, и то, что требовалось для работы — письменный стол, книги, аппаратура, инструменты. Гостей он не принимал, да никто к нему и не ходил.

Правда, Галактионов встречался с атташе по вопросам науки и культуры, молодым человеком из советского посольства, но эти встречи бывали чаще всего не в квартире.

Галактионов приехал в Атлансдам вместе с женой. Она про жила тут только два месяца и решительно заявила, что не может больше оставаться без дела, положение домашней хозяйки ей не по душе. Она любила преподавательскую работу, говорила, что никто не в праве отнять ее, чувствовала себя здесь чуть ли не ссыльной, и Галактионов согласился на отъезд жены. В институте удивлялись такому поступку супруги советского профессора: странная женщина, ей не нравится спокойная, обеспеченная жизнь в великолепном городе!

Сейчас Даниил Романович пожалел, что отпустил Марию. Скучно было одному. Квартира казалась необитаемой.

В гостиной висела единственная картина — «Нерон в цирке» Г. Семирадского. Домовладелец, юркий старикашка, желая польстить русскому профессору, повесил не абстракционистскую мазню, а «Нерона», сказав, что это-картина известного русского художника. И еще сказал, что является поклонником искусства и науки: в его доме живут исключительно «художники, артисты, ученые.

Галактионов прилег на диван, тотчас же зазвонил телефон.

«Кто бы это мог быть? — подумал он: уж очень редко разда вался звонок в его квартире. — Мартинсон? Нет, он никогда не звонил. Если Шельба, то позовет в ресторан…»

Голос был тонкий и далекий.

— Это я, Эрика Зильтон. Что же мне делать, господин про фессор? Спасибо вам за помощь — за деньги, но… ведь живые каждый день хотят есть. Мне нужна работа, а ее нет. Мне не к кому больше обратиться — ведь вы все равно как отец…

«Да, это верно, — думал Даниил Романович, — как отец… Я дал ей вторую жизнь. Но что я могу сделать для нее? Снова предложить деньги?»

— Не подумайте, что я прошу у вас помощи, — говорила Эри ка. — Все равно это не может продолжаться без конца. Мне нужна работа. Я могу работать. Ко мне пристают корреспонденты, но я вижу, что их нисколько не интересует моя судьба. Они сами хотят заработать. О, я отлично их понимаю…

«Можно бы взять ее в клинику вместо той сестры-монашенки, — подумал Галактионов. — Но помимо Доминака этого сделать нельзя — а он ни за что не согласится».

— Что же мне делать, господин профессор? Снова умереть? У меня уже не хватит сил и решимости…

— Что вы, что вы, Эрика! — воскликнул Даниил Романович. — Выбросьте из головы эти мысли. Надо что-то придумать… Вам не предлагали выступить, ну хотя бы по телевидению?

— Предлагал один корреспондент. Но я не хочу иметь дела с корреспондентами. Еще предлагали выступать в варьете…

— Нет, в варьете вы не ходите, Эрика. Нужно что-то дру гое.

— Я как раз хотела спросить у вас совета насчет варьете, — продолжала Эрика.

— Я бы не советовал…

— Но что же мне делать?

«Что же я могу сказать ей? — мучительно раздумывал Даниил Романович. — Надо посоветоваться хотя бы с Шельбой, человек он бойкий».

— Лучше подождать, Эрика, — сказал он в трубку. — Еще немного. А пока возьмите у меня денег.

— Нет-нет, не могу! — вскрикнула Эрика. — Это оскорби тельно, я начинаю ненавидеть себя.

— Но я же как отец. Разве оскорбительно брать деньги у отца?

Она, видимо, задумалась. Помолчав, вздохнула:

— Не знаю. Я никогда не брала денег у отца. Я не знала отца.

— Ну вот видите… А говорите: оскорбительно. Возьмите, Эрика.

— Нет-нет! — снова закричала она. — Не надо, не буду… Никогда! Я уже решила все. И больше не позвоню.

— Эрика!

— Прощайте! — Трубка монотонно загудела.

Даниил Романович подошел к окну. В темноте метались рек ламные огни, приглашали, звали, уговаривали, манили. Он повалился на диван, достал первую попавшуюся книгу, открыл ее так, как открылось, стал читать.

Читал и не понимал, что читает. Перед глазами стоял Доми нах. Его слова: «Не счастье принесете вы людям, а горе», — мешались с прочитанным в книге. И еще доносился далекий, полный растерянности голос Эрики. Он подвинулся к настольной лампе, чтобы лучше различать буквы. «И вот она приняла фосфор. Но судьба — против нее… На сцену является доктор, и она спасена.

Для чего спасена? Для такой же жизни, полной позора и му чений, которой она предпочитает смерть?

Согласитесь, что это чрезмерно, по-инквизиторски жестоко — изломать, исковеркать человеку жизнь, оскорбить, опозорить, выпачкать его и, когда он после всех пережитых пыток предпочтет им смерть, лишить его права на это, вылечить и снова пытать».

Галактионов закрыл книгой лицо.

«Согласитесь…

Но неужели я поступил, как инквизитор? Неужели Доминак прав? Во время войны я работал в полевом госпитале, спас тысячи жизней, ощущал радость спасителя. И вот, оказывается, сейчас стал инквизитором! Кто же это написал, как попала ко мне эта книга?»

Он посмотрел на переплет и удивился: Горький! Не может быть! Это попали страницы из другой книги…

Даниил Романович внимательно перелистал книгу. Сомнений не оставалось-то слова Максима Горького. Странно: гуманист Горький так резко осудил не убийц, а тех, кто спас человеку жизнь, и осудил, как палачей — они казнили молодую рабыню при жизни, а когда она отравилась, спасли ее, чтобы опять казнить. «Ничего странного нет. То было давно. Я вернулся в эту жизнь, И, видимо, моя работа здесь не нужна, — думал Даниил Романович. — И Доминак по-своему прав. Но я работаю не для него. Поэтому Шельба тоже прав — надо найти согласие, чтобы продолжать опыты, работать до конгресса, а потом — домой».

Спать не хотелось. Он достал другую книгу и, так же не взглянув, кто ее автор, открыл наугад. Это оказались стихи.

Тот, с кем ты говоришь, — не тот, кто тебе нужен. Ты ищешь твердого слева, не зная, куда идти.

Верно! В этом огромном городе-муравейнике, кажется, есть хорошие люди, а человека, который бы поддержал, нет.


А тот, кто ищет тебя, не может тебя найти
В водовороте людей на улицах, после пяти.
И жжет твое сердце тоска, и сам ты словно контужен.

А верно ли это? Кто может здесь искать тебя, чужого чело века? Семья, товарищи — далеко. Друзья из посольства не станут, не имеют права вмешиваться в дела института, а тебе именно там нужна поддержка. На газетную шумиху надо махнуть рукой — Шельба прав. Но встанет ли он на твою сторону? Кому ты нужен в этом огромном чужом городе? Кто до сих пор искал тебя? Кайзер! Но лучше бы не знать его. Эрика звонила и сказала: «Прощайте!»

…И жжет твое сердце тоска, и сам ты словно контужен. Право, хуже всего — больших городов одиночество.

МАНЕКЕНЫ

Уснуть не удавалось, вечер тянулся бесконечно долго, За окном вспыхивали неоновые огни реклам, прятались, возникали снова, методически повторяя одно и то же.

Даниил Романович еще ни разу не бродил по ночным улицам Атлансдама. Он спустился вниз, в шуршащий поток пешеходов. Липкие огни гонялись за лакированными машинами. Толстые тени от проводов лежали поперек улицы. Небо исчезло, вверху была одна черная пустота.

Люди шагали, подпрыгивая, а когда появлялась встречная машина, бьющая в глаза светом, казалось, они прыгали на одном месте.

Галактионов слышал, что в городе есть река, и он пошел в ту сторону, где она протекала. Надоели камни, хотелось увидеть струящуюся воду и, может быть, кусочек зелени.

Магазины работали. Люди входили в крутящиеся стеклянные двери, и эти же двери выпроваживали их, легонько поддавая в спину: механический привратник был недоволен расчетливостью покупателей. Даниил Романович не видел, чтобы два-три человека обсуждали какую-либо покупку. Никого не интересовало, кто и что выбирал. Каждый делал это в одиночку. Каждый был наедине со своим карманом и советовался только с ним: от кармана зависело, что купить. А богато убранные витрины смеялись и словно говорили: «Не понимаешь, что такое жизнь! Вот она! Не скупись».

Эту жизнь изображали манекены. Их было много, в разных позах и по-разному одетых. Была даже целая квартира, в которой среди мебели жили манекены. Они изображали супружескую чету, возлежащую на рядом поставленных низких кроватях; забавляющихся игрушками детей. Молодая розовая девица с очень узкими плечами сидела, развалясь, в шезлонге, высоко закинув худую, как палка, ногу. Она смотрела ярко разрисованными глазами в телевизор. Телевизор был настоящий. Экран светился, и настоящая Юв Мэй говорила о красоте жизни. Телевизор стоял к витрине боком, и Даниил Романович не мог разглядеть лица диктора. Разноцветные лучи тканей скользили по витрине, Юв Мэй говорила о каждой из них, отдавая предпочтение нейлону, тэторону, тэвирону, ацетату и рейону.

— О, ацетат! — восклицала Юв Мэй, — он изящен и красочен. В нем девушки прелестны, как распустившиеся цветы.

А рейон! Мы уверены в превосходных его достоинствах. Его дешевизна — результат непрерывного технического усовершенствования, его высокое качество — плод многолетнего опыта и технических достижений.

Но не будет преувеличением сказать, что человечество наш ло все идеальные качества волокна как такового лишь в тэтороне. Это самое несгибаемое из всех волокон, самое прочное, очень приятное на осязание, оно не горит и весьма устойчиво против всякого рода химикатов.

Но тем, кто обеспокоен состоянием своего здоровья, сове туем покупать вещи из тэвирона. С химической точки зрения это волокно является разновидностью полихлористого винила… Важнейшее достоинство его в том, что оно вызывает отрицательное статическое электричество, которое играет ценнейшую, с медицинской точки зрения, роль в оздоровлении организма. Любой медик подтвердит правильность моих слов…

— Вы, случайно, не медик? — услышал Галактионов возле се бя игривый голос. Спрашивала женщина, высокая и худая, с дряблой кожей, густо накрашенная.

— Нет, — ответил он и пошел к реке.

В аккуратно вырезанном в цементе русле с отвесными бере гами текла вода. Река брала начало далеко в горах и, вероятно, там была бурлива и светла. Здесь же вода текла медленно, светилась тускло и казалась густой. Зелени на берегах не было.

На набережной, как и возле всякой приличной реки в любом городе, конечно, нашлось место ресторанчику. Из его больших распахнутых окон доносился скулеж джаза. На полупрозрачных шторах маячили тени. Ужинать не хотелось, но Даниил Романович понадеялся, что аппетит придет во время еды.

Ресторан оказался из тех, где сверхмодные танцы считались неприличными. Парочки покачивались и топтались между столиками. Ни улыбки, ни смущения, только взгляд партнера настороженно следил за выражением глаз партнерши.

Свободный столик оказался рядом с длинным столом, за ко торым тесно сидели офицеры. Они совсем не походили на военных, каких изображают в иллюстрированных журналах, — гордых и стройных в аккуратно пригнанных мундирах. Одежда их была проста, и оттого лица выглядели выразительными. За столом командовал толстый моложавый полковник с плутоватыми глазами. Рядом с ним сидел майор, красивый, но с холодным взглядом мутноватых и пустых глаз — этот держался с большим достоинством, чем полковник. По другую сторону — еше один майор, с лысиной и в очках, с брезгливой складкой возле губ. Остальные были ниже званием. Из них выделялся капитан — невысокий крепыш, румянощекий и густобровый.

Офицеры говорили о женщинах, об Юв Мэй, о каком-то Брау не, о новых назначениях и о деньгах. Но лишь только Даниил Романович заговорил с официантом, стараясь как можно чище произносить слова чужого языка, офицеры насторожились, опра, вили мундиры, подтянулись и притихли, словно одеревенели. Теперь их можно было фотографировать для журнала — вполне надежные войны, готовые, не рассуждая, выполнить любой приказ, стрелять и нажимать на рычаг, освобождая бомбодержатель.

Они начали рассчитываться. Платить должен был крепыш-ка питан, но у него не хватило денег. Его вы ручил полковник, коротко сказав при этом:

— Опять долг…

Спустя полчаса Даниил Романович вышел на набережную. Над рекой плыл тягучий гул. Похоже было на удары колокола, из-за отдаленности сливающиеся в монотонное гудение. Или удалялся поезд, промчавшийся по воздушной дороге. Неподалеку стояла группа людей, они молча смотрели на реку, чего-то ждали. Подходили еще люди, спрашивали, в чем дело. Им отвечали:

— Аббат Рабелиус будет говорить,

— Проповедь о жизни и смерти.

Высоко на столбе потрескивал черный репродуктор. Было ин тересно послушать проповедь аббата. В потрескивание репродуктора влилось тихое шипение, затем кто-то кашлянул и начал говорить:

— Паки Голгофа и крест! Паки гроб и плащаница!

Даниил Романович вздрогнул от неожиданности. Громады ос вещенных домов, решетчатая железная дорога, вознесенная над ними, мельканье неоновых реклам, бесшумные, скользкие в лаковом блеске автомашины, повизгивание джаза, широкие витрины магазинов с манекенами, нейлоном и тэтороном, и вместе с тем — ученый и католик Доминак, голос радио: «Паки Голгофа и крест»… Что это — смещение эпох? Жизнь должна идти только вперед. Но религия такова же, как и много веков назад, лишь на ней, словно на манекене, делают примерку нового платья, взамен старого, обветшалого и вышедшего из моды. Получился странно дикий перекос времени. Радио — достижение цивилизации — говорило библейским языком.

— Есть еще фарисеи и есть еще иуды, лобызающие устами и предающие руками. Есть еще пилаты и ироды, ругающиеся истине и омывающие руки в крови праведников. Мы видим их в сонме грешников — нужно ли оглашать всех по имени?

Рабелиус, конечно, не назвал имен. Даниил Романович дога дался, в кого метил аббат. Но и газеты «Новая Атлантида» и «Патриот» безымянно были преданы анафеме.

— Нашлись, однако, такие, что возомнили себя магдалинами. Они-де, принесли первые вести о воскресении.

Ах, вот почему «Апостол» умолчал об Эрике и Гуго! Это — не божье дело. Воскрешение их — дело дьявола.

— Ничего истинно великого не свершалось на земле и не свершится без веры в него, жизнедавца, — вещал аббат. — Что такое жизнь человеческая? Это драгоценный дар небесного отца. Его всеблагая воля была — воззвать нас из ничтожества и дать почувствовать это биение жизни, всю красоту ее, все благо бытия. И возрадуется сердце ваше, сказал он, и радости вашей никто не отнимет у вас. Кого же благодарить нам, как не его, жизнедавца! Мы видим природу, мы дышим ею. Она, точно одушевленное существо, перед нами то замирает, то оживает и дробится на бесконечное множество явлений и предметов, приводящих нас в восторг перед величием творца… Мы наслаждаемся ею до последнего часа, пока не придет смерть.

Но что такое смерть? В глазах христианина смерть есть только изменение жизни, ступень от хорошего к лучшему, от менее совершенного к более совершенному, от временного к вечному.

«Да он диалектик!» — усмехнулся Галактионов.

— «Бог дал, бог взял» — говорят в народе о жизни и смер ти, но это не совсем так. Со смертью бог дает еще больше. Теперь мы видим бога и его любовь к нам, по словам апостола, как бы сквозь. тусклое стекло, гадательно, тогда же увидим лицом к лицу. Кто согласится отвратить чело от бога, сойти ступенью ниже, вернуться в первоначальное состояние, какое было при жизни? Никто. Да это и невозможно, ибо все…

Проповедь оборвалась. Репродуктор начал потрескивать.

— Пленка лопнула! — услышал Галактионов молодой насмешли вый голос.

Среди слушателей — а это были все пожилые люди — оказался солдат. Ворот его форменной рубашки был расстегнут, пилотка сдвинута на лоб; сильно выступал затылок, отчего шея казалась очень тонкой.

Солдат был прав — все слышали легкое шипение репродуктора перед началом проповеди, она передавалась в магнитофонной записи.

— Ждите, ждите, старички! — сказал солдат. — Рабелиус вам еще и не такое соврет.

— Идем, Карди! — окликнул весельчака другой солдат, сто явший в стороне. — Идем, лучше будет…

Карди поправил пилотку и уже серьезным тоном пояснил:

— Аббат Рабелиус записывает свои проповеди на пленку и размножает в копиях. Бизнес! А вы думали, это он сам выступает? Эх вы!

Насвистывая какой-то веселый мотивчик, Карди удалился. Репродуктор воскрес: «в руках божьих «, - закончил он после длительного молчания фразу.

Галактионов тоже пошел своей дорогой.

Ночь выбрасывала огненные строки реклам. Механический по пугай дразнил, смеялся над скудостью жизни людей, манил к себе, озаряя неоновым светом земной рай для всех, у кого много денег. Скользили, красуясь блеском, автомашины, поворачивались за стеклом витрин манекены, показывая новые фасоны. Прыгали пешеходы на тротуарах-руки засунуты в карманы. Доносились слова проповеди: «Только он воскрешает умершего, а завистники хотят умертвить его и веру в него…» Было черно вверху и светло внизу, метались тени, духота не спадала, и носилась невидимая пыль. Та же толчея и спешка, угарный запах горелого бензина. Но на душе у Даниила Романовича стало легче.

НА ДРУГОЙ ДЕНЬ

Себастьян Доминак не ушел из института. И хотя категори чески заявил, что не намерен оставаться директором и нести ответственность за самовольство профессора Галактионова, он не предложил директорского кресла Мартинсону, который, по условиям, должен замещать Доминака в случае болезни его или при других обстоятельствах.

Арвий Шельба ставил это себе в заслугу.

После 3аседания он не отказался от мысли помирить Домина ка с Галактионовым, а если это не удастся, все же как-то не допустить скандального развала института. Шельба не раз говаривал, что может помирить хоть ангела с дьяволом.

Утром он пришел в кабинет Доминака и с обычной улыбочкой принялся успокаивать взволнованного и сердитого директора.

— Вы правы, дорогой коллега, в большей части правы, гово рю как перед богом. В душе я разделяю ваши убеждения. Ведь я тоже католик. Именно земная жизнь человека — сфера забот ученого-медика. Я сам очень люблю жизнь, люблю людей, даже их пороки. Что поделаешь — и мне ничто человеческое не чуждо.

Доминак сурово смотрел на него, не приглашая садиться. Но Шельба сел и без приглашения. Взбив руками курчавые волосы, отчего они стали пышнее и голова будто распухла, он горячо и убежденно продолжал:

— Жизнь хороша всегда: в младенчестве, в детстве, в юнос ти, в пору, когда человек возмужал, и даже в старости — да-да и в старости. Вы. поверите мне, потому что очень много отдали сил и времени для изучения организма человека именно в старости, даже в период сверхстарости. Сколько вами написано трудов! Потомки будут благодарны…

Доминак принял эту похвалу, как сладость, пожевал губами. Он откинулся в кресле, дав понять, что не прочь послушать и дальше. Шельба продолжал:

— Чем хороша жизнь младенца? Тем, что он не знает ни за бот, ни тревог, ни житейских невзгод. Под крылом матери младенец просто ангел. Это святой период жизни. Эх, все такими были!.. — Шельба прищурил глаза, сладостно вздохнул. — Детство! Но в детстве, знаете ли, коллега, мне солоно приходилось… Нет, я конечно, из порядочной семьи, но подзатыльников получал немало и от отца и от старших братьев. А все-таки сколько приятного можно вспомнить! Игры, шалости… Потом — школа. Мир раздвигается, он увлекателен. Идут школьные годы, растут познания. Первые столкновения добра со злом — вырабатывается характер, да-а… Появляются друзья, одни остаются на всю жизнь, об иных не хочется теперь и вспоминать.

На минуту Шельба умолк, опустив пышную голову, потом встрепенулся, взмахнул руками.

— В детстве вот что хорошо — природа! Она становится вто рой матерью. Я, знаете ли, вырос в деревне. Речка, лесок, вечером заря в полнеба, утром белый туман — хорошо, незабываемо. Слезы на глазах, — он достал платок, дотронулся до глаз, снова заулыбался. — Но пора юности разве хуже? Чувствуешь, как крепнут мускулы, как наливается силой молодое тело, и не знаешь ни одышки, ни сердцебиения. Сердцебиения, виноват, бывают. Это порывы первой любви. Какая счастливая nopa! Я, знаете ли, был очень влюбчив.

А дальше что у человека? Дальше женитьба — бывает удач ная, бывает неудачная. Но все равно. Человек становится семейным, сознает ответственность, больше думает о будущем… Появляются дети. У вас ведь есть дети, коллега? — Поскольку Доминак молчал, стал нервничать и проявлять нетерпение, Шельба быстро сообщил:

— У меня двое от первой жены, один от второй и еще двое так… Гм. Но я всех их одинаково люблю и отношусь к ним, как истинный христианин.

— Что же дальше? Пора возмужания, пора накопления глубо ких знаний, жизненного опыта, деловых навыков, расцвета таланта — это у человека средних лет. Иной становится знаменитым, иной хорошим дельцом, иной просто отличным семьянином. Счастье его в том, что он видит, как его дети растут, выходят в люди, он им поддержка, оплачиваемая сторицей. В эти годы он получает все за то, что сделал в предыдущие годы, — и почет, и уважение, и славу, и деньги. Он сколачивает, если удается, состояние и уже не страшится надвигающейся старости и смерти.

— Да, старость! — Шельба изобразил на своем лице грусть, но только на одну секунду. — Но ведь и в ней есть прелесть. Правда, станет меньше желаний, но зато человек в эту пору мудр. Он многое повидал и пережил, а это много значит. Он снисходительно смотрит вокруг, но замечает все. В этот период он должен больше прощать и меньше осуждать. Как вам кажется? — Шельба посмотрел на Доминака — тот был стар, но на большом, полном и гладко выбритом лице было очень мало морщин; правда, они врезались глубоко, и это придавало его облику мужественность и суровость, — кажется, Доминак был не согласен с тем, что надо больше прощать.

Такой длинный подход к главной теме разговора не дал по ложительного результата: Доминак смотрел угрюмо. «Не хвалить же мне его опять за возню с выжившими из ума старцами. Пусть это ему нравится, но — хватит», — подумал Шельба и пошел напрямик. Он сказал, что ученые не могут становиться в позу партийных лидеров — те ведут себя в борьбе как мальчишки-забияки. Ученый выше всего этого.

— Вы к чему затеяли этот разговор? — в упор спросил Доми нак.

Шельба вскочил со стула и, прижав руки к груди, подошел ближе.

— Дорогой коллега! Во имя славных дел нашего института…

— К делу, профессор.

— Я тоже не люблю профессора Галактионова, потому что он не принадлежит к цивилизованному миру. И все же нельзя допустить раздора…

— У вас, я знаю, нет веры, нет никаких убеждений, — ска зал Доминак и отвернулся. — А у меня есть.

Шельба, обойдя вокруг Доминака, подошел с другой стороны и ударил себя кулаками в грудь.

— Есть, есть. Я люблю жизнь и не люблю ссор. Мне хотелось бы мира. Прошу вас — и эта просьба не только моя — учесть все, взвесить, прежде чем сделать практический шаг. То, что сказано было в стенах института, останется между нами. Но если попадет в газеты…

Доминак задумался. Отвечая, он тщательно подбирал слова:

— Я не могу принимать даже косвенного участия в деле, ко торое противно моим христианским взглядам. Мне неизвестно, что теперь думает профессор Галактионов. Может быть, после вчерашнего серьезного разговора он изменит свое отношение к делу, которое нам поручено, и… ко мне, конечно. Хорошо, что газеты прекратили этот шум.

— Я поговорю с Галактионовым, — обрадовался Шельба. — Вы ясню. — И, раскланявшись, шаром выкатился из кабинета.

Он пошел в лабораторию Галактионова и застал его там склонившимся над столом. Галактионов выглядел сегодня не столь утомленным,

— Сальве,[1] коллега! — протянул руку Шельба. — Вы, видимо, вчера хорошо отдохнули?

— Спал хорошо, — ответил Галактионов, опять склоняясь над чертежом.

— Что это такое? — Шельба стал рассматривать чертеж. — Ничего не пойму. Похоже на футляр к фотоаппарату фирмы «Соллюкс». Не думаете ли вы заняться фотографией?

— Нет, не думаю. Но вы почти угадали. У фотоаппарата фир мы «Соллюкс» так же сильно выдвинут телеобъектив. Футляр его очень подходит и к моему портативному лучевому аппарату. Есть только небольшая разница. в размерах, и надо сделать другую крышку.

Шельба понял: не может быть и речи о том, что Галактионов откажется от своих опытов. Да и кому не понятно, что это величайшее достижение науки! «И достижение именно на благо человечества, на благо жизни, о прелестях которой я так долго говорил Доминаку, — подумал Шельба. — Неужели забросить его, отказаться от него ради Доминака — хоть он и директор и видный ученый». Он внезапно проникся уважение к Галактионову.

«Ведь вот же человек — настоящим делом занят, работает, несмотря ни на что. Однако я пришел по делу…»

— Я только что был у Доминака, — сказал Шельба. — Угова ривал его помириться. И пришел к вам. Я не знаю, почему Доминак не хочет понять этого… — он ткнул пальцем в чертеж.

Затем он принялся высмеивать Доминака. Изучать организм древних стариков — дело пустое и нестоящее. Какой смысл бороться науке за то, чтобы человек жил сто пятьдесят — двести лет?

— Вы помните, коллега, о струльдбругах? — спросил он у Галактионова, который, отбросив карандаш, с интересом слушал.

— О каких струльдбругах? Из «Путешествия Гулливера?»

— Да-да. Помните «Путешествие в Лапуту?» Ха-хаха! — не мог удержаться Шельба от смеха. — Наш Доминак, это я вам скажу, как другу, — он понизил голос, — наш почтенный Себастьян Доминак похож на ученого-лапутянина. Вы хотите вернуть жизнь молодому организму, погибшему случайно. Это гуманно и гениально, потому что у молодого человека вся жизнь впереди. Я хочу омолодить организм человека в преклонных годах, вернуть ему способность наслаждаться жизнью. Цель у нас почти одинакова. А Доминак хочет продлить жизнь человека. Зачем это? Кому нужен человек в возрасте двухсот лет, немощный, потерявший рассудок, делающий, извините, под себя?.. Никому. И себе — тоже. Вспомните о струльдбруге, человеке бессмертном? Подавленный страшной перспективой бесконечно тянуть тяжесть дряхлого тела, он становится угрюмым, недовольным, страшно завистливым. Сам несчастный, он отравляет жизнь окружающим, он ненавидит красоту, потому что лишен ее, ропщет без конца, даже при виде похорон, потому что и это ему недоступно. Память у такого человека, если можно назвать человеком это жалкое существо, дырявая: он, прожив столетия, не может рассказать о тех событиях, очевидцем которых был когдато… Ест он все, что попадается под руку: вкус, обоняние — все чувства у него атрофировались. Он не может проводить время за чтением, потому что, прочитав фразу, он уже не помнит ее начала. А женщины становятся сущими ведьмами.

И Доминак думает, что величайшее благо — как можно больше иметь на земле таких людей! Но это было бы омерзительнейшее зрелище. Вы только представьте себе, что на экране телевизора вместо Юв Мэй появляется двухсотлетняя старуха, безобразная настолько, что вид ее вызывает отвращение. Появляется и начинает шамкать о красоте, о чувствах… Это же черт знает что было бы! Я немедленно застрелился бы.

— Но я не понимаю, коллега, — остановил его Галактионов, — что вы хотите мне сказать.

— А вот что, — Шельба бесцеремонно сел на край стола. — Не стоит спорить с Доминаком. Зачем нужна вам принципиальная борьба? Махните на нее рукой и давайте продолжать каждый свое дело.

— Я согласен, лишь бы можно было работать.

— Делайте что хотите! — Шельба рассмеялся, хлопнул Галак тионова по плечу. — Только поговорите с Доминаком, ну извинитесь немножко, кое в чем согласитесь. А опыты можно продолжать и вне института. Снимите себе подходящую квартиру, оборудуйте лабораторию… Нельзя нам доводить институт до развала.

— Да, это верно.

Галактионов пообещал поговорить с Доминаком, хотя в душе решил, что отступать от своих принципов он не будет, но сгладить резкость в отношениях для пользы дела необходимо.

— А если Доминак все же будет настаивать на своем, — ска зал он, когда Шельба собрался уходить, — если он будет по-прежнему требовать, чтобы я отказался от опытов, и дело таким образом дойдет до неизбежного разрыва между нами, — тогда вы, коллега, на чью сторону станете?

Добродушие исчезло с лица Шельбы. Он помолчал, прищурив шись, посмотрел в окно.

— Я скажу честно: в душе я на вашей стороне, формально должен быть на стороне Доминака — я ведь тоже считаюсь католиком. Но не стану ни на чью сторону и буду думать, что виноваты вы оба. Зачем раздор, если от него только вред? Буду думать, что не все сделано для достижения согласия. До свидания, коллега!

Хотя конец разговора был не столь ободряющим, Даниил Ро манович подумал, что на Шельбу можно надеяться — меньше всего он похож на формалиста.

Сегодня Галактионов был настроен оптимистически. Его об радовала встреча с Латовым — советским атташе по вопросам науки и культуры. Встреча эта не была случайной. Лавр Афанасьевич Латов знал, где обычно завтракает и ужинает Галактионов, и утром ждал его в кафе. Потом они сидели друг против друга, склонившись над мрамврным столиком, пили кофе и разговаривали вполголоса. Время было не для деловых свиданий, и никто не мешал их разговору.

— Сергей Сергеевич просил передать привет, — сказал Ла тов.

Привет и добрые пожелания советского посла было приятно услышать. Затем Лавр Афанасьевич в полушутливой форме высказал сожаление, что опыты профессора получились удачными не в Советском Союзе, а здесь, в Атлантии. В ответ Даниил Романович тоже пошутил: если бы знать заранее, что будет. Если бы знал отец Латова, что сын его будет не землепашцем, как он сам, а дипломатом в большой стране, то дал бы ему другое имя. А то назвал Лаврентием. И вот пришлось Латову-младшему укоротить свое имя, чтобы оно стало позвучнее, покрасивее.

Затем Даниил Романович уже серьезно сказал, что каждый опыт ставится не без цели, от каждого ожидается результат, но удача приходит не сразу. Не прекращать же было работу, когда появилась уверенность, что успех вот-вот будет достигнут.

Латов опасался, что аппарат Галактионова станет приманкой для алчных бизнесменов, а они не брезгуют никакими методами… Даниил Романович успокоил его: аппарат без радиоэлемента — все равно, что ружье без заряда, шприц без лекарства. Аппарат заряжается радиоактивным веществом только на одно облучение. Галактионову хочется испробовать его в работе еще раз. Если кто-нибудь попытается овладеть э. тим аппаратом, Галактионов успеет нажать кнопку, включить его — радиоактивное вещество исчезнет. Кстати, этого вещества у Галактионова осталось всего на два опыта. Остальную работу придется отложить до возвращения на родину.

И все же Латов просил Галактионова быть осторожным. Могут применить и не прямое нападение. Вероятнее всего, постараются использовать незначительную ошибку и обвинить советского профессора в нарушении какогонибудь закона Атлантии, а то припишут и вмешательство в дела чужой страны. Ведь достаточно Даниилу Романовичу на пути до квартиры, когда он пересекает площадь перед зданием штаба ОВОК, по рассеянности ступить ногой за черту, по которой обычно выстраиваются автомашины штабных офицеров, — и он будет арестован. И вся его научная аппаратура попадет в чужие руки.

Даниил Романович сказал, что в таком случае они получили бы приборы, которые военным совершенно не нужны, и пустые коробки лучевых аппаратов.

Галактионов понимал положение Латова: на атташе по вопро сам науки и культуры лежали определенные обязанности, он отвечал за русского профессора, работающего в чужой стране.

На этом они кончили деловой разговор. Галактионов вернул ся к имени Латова. Лаврентия Афанасьевича он знал еще в Москве, когда тот был студентом. Еще тогда Латов укоротил свое имя, вероятно, для знакомства с девушками. Он не знал, что будет дипломатом.

— Атташе! Ведь это, кажется, самый низший дипломатический ранг?

Латов не остался в долгу и съязвил, что такой низкий ранг он получил из-за профессора Галактионова. Почему? Да ведь только в связи с размещением в Атлансдаме Международного геронтологического института Советский Союз и Атлантия договорились о включении в состав посольств атташе по вопросам науки и культуры.

Расставаясь, Латов снова вернулся к делу и сказал, что неплохо было бы Даниилу Романовичу ездить по городу в машине с шофером — честным парнем, который знает все порядки Атлансдама.

Галактионов еще раз убедился, что о нем не только беспо коятся, но прежде всего заботятся. Да и как же иначе! Вот она — Родина! Встреча с Латовым, крепкое пожатие его руки при расставании многое значили для Даниила Романовича.

А вскоре новое знакомство убедило Галактионова в том, что и кроме советского посольства в городе есть люди, которые сочувствуют ему и готовы прийти на помощь.

Под вечер пришел к нему мужчина лет тридцати, — одетый не очень изысканно, однако и не бедно, в легком летнем костюме. Ворот рубашки был расстегнут. Губы у него пересохли и потрескались, как у человека, работающего на ветру и солнце.

— Мне рекомендовали пойти к вам, — сказал он глухим ба сом. — Я техник по электроприборам. Звать — Макс, фамилия… Она очень трудная, лучше звать меня просто Максом.

— Позвольте, — удивился Галактионов. — У нас нет свобод ной должности техника, да если бы и была, то я не директор…

Макс улыбнулся и повторил:

— Мне рекомендовали…

— Кто?

— Свои.

— Может, скажете пояснее?

— Можно. Мне сказали, что вам нужен шофер, нужен верный надежный человек. Я имел работу, но если сказано, я пошел. — И Макс, широко улыбнувшись, протянул руку.

Даниил Романович испытывал чувство доверия к Максу, но разговаривал с ним довольно сухо. О шофере сегодня утром говорил Латов и предупредил быть осторожным.

— Где вы работали?

— Машиностроительный завод «Громан и K°».

— Пойдите к нашему директору. Профессор Доминак знает, что мне нужен шофер, поэтому лишне говорить о встрече со мной. Если он примет вас, приходите ко мне завтра. Сегодня я очень занят.

Макс ушел. Галактионов подумал, что Латов тут ни при чем. Он не будет подыскивать шофера для международного института — не его это дело. Скорее всего, Макса послали сюда свои же товарищи…

На другой день Даниил Романович возвращался на квартиру в машине. За рулем сидел Макс. По улицам города сделали хороший крюк — просто так, для прогулки. Шофер поднялся вместе с Галактионовым в его квартиру: ему надо было знать, как живет русский профессор. Он заметил, что в квартире нет телевизора.

— Даниил Романович, телевизор вам необходим, — сказал он твердо. — Вы не бываете ни в кино, ни в театре. Иногда показывают русские пленки; недавно был документальный фильм о медицинском обслуживании населения в Советском Союзе. Вам это интересно. Чужбина — я понимаю… Едемте за телевизором.

Через час телевизор стоял уже в квартире. Макс включил его, и Галактионов впервые увидел на экране Юв Мэй.

ЮВ МЭЙ ДОЛЖНА БЫТЬ ВСЕГДА КРАСИВОЙ

Даниил Романович увидел Мэй и на следующий день. Но уже не на экране телевизора, а в своей квартире…

Сначала она позвонила по телефону. Даниил Романович, ус лышав женский голос, как будто знакомый, подумал, что это — Эрика Зильтон. Но голос в трубке без всяких предисловий объявил, что говорит Юв Мэй, затем последовали извинения… Удивленный Галактионов не смог даже вставить слово. Мэй настоятельно просила принять ее по очень важному делу личного характера. Галактионов назначил час приема.

Весь день в ожидании назначенного срока «после пяти» его не покидали мысли о Мэй. «Зачем я понадобился такой знаменитости Атлансдама?»

Приехав к себе, он сразу же отправил машину. Коекак приб рал в квартире и задумчиво остановился перед зеркалом.

«Встреча по важному личному делу… — мысленно повторил он и улыбнулся себе в зеркале. Возле глаз собрались морщинки. Он помрачнел: «Если бы не адское напряжение в последние дни, я выглядел бы молодцом… Тьфу, черт! Какие мысли лезут в голову! Это все от одиночества».

Потом взгляд его остановился на картине «Нерон в цирке», которую он в последнее время перестал замечать. Сейчас он смотрел на картину по-иному. Не видел застывших фигур воинов возле арены цирка, раболепную знать, устремившую свои взоры на Нерона. Не видел и самого Нерона — с лавровым венком на голове и толстым лицом, — равнодушно взирающего на очередную жертву…

Даниил Романович смотрел только на эту жертву. Рядом с издыхающим черным быком, в боку которого торчало древко копья, лежала женщина. Тело ее было удивительной чистоты и красоты, мертвое оно не могло быть таким. Женщина, видно, была в обмороке — глаза прикрыты, черные длинные волосы спутаны; левая рука откинута — такая же прекрасная, как и на знаменитой картине «Гибель Помпеи», одна нога лежит на туше быка, другая полусогнута. На лице не видно страдания, женщина скорее спала после сильной усталости.

Даниил Романович вздрогнул, когда раздался звонок.

Ювента Мэй, или просто Юв Мэй, вошла быстро и закрыла дверь. Была она в светло-сером легком плаще: очень широкие спереди поля шляпы почти закрывали лицо. Мэй сняла шляпу и бросила ее на диван. Даниилу Романовичу показалось, что он находится не в своей квартире, а совсем в другом месте — так все тут преобразилось: эта небрежно брошенная шляпа на диван — никогда такой тут не было. На вешалке рядом с его пальто — легкий женский плащ с большими блестящими пуговицами, а в кресле, в котором сидел только он, — сама знаменитость Атлансдама.

Мэй, конечно, была красива, но не так, как на экране, Там постоянно светилась оживленная улыбка, и, казалось, именно она, эта улыбка, освещает экран. Здесь Ювента была иной: немного старше, губы не очень ярки и подбородок почему-то других очертаний. Но кожа была нежнее. Лицо ее выражало смущение, неловкость.

Даниил Романович сел против гостьи на диван, чуть отодви нув шляпу.

— Я вас слушаю.

Мэй оглядывалась то на дверь, то на окно, руки ее беспо койно сжимали одна другую.

— Не волнуйтесь и расскажите, что привело вас сюда?

Мэй собралась наконец с духом и заговорила. Голос был не уверенный, дрожащий, совсем не такой, как в телевизоре.

— Я попрошу вас прежде всего об одном… Это не трудно выполнить. Прошу никому не говорить, что я была здесь.

— Обещаю. — Даниил Романович налил в стакан воды и поста вил перед ней.

— Вы, вероятно, представляете особенность моей работы, — начала она, сделав глоток. — На меня ежедневно смотрят миллионы телезрителей. В обыденной жизни я стараюсь избегать встреч — так лучше… Вы, наверно, думаете, что я очень богата? — вдруг спросила она. — Мне иногда задают такой вопрос. Я на него не отвечаю. Но вам скажу, если вы даже не спросите… У меня больная мать с тремя детьми, себя я не считаю. Двое ходят в школу. Отца нет… Я зарабатываю столько, что с трудом хватает на нашу семью. А ведь мне нужно одеться… соответственно. Иначе нельзя. Каждый день нужно что-то новое в туалете. Вот и приходится отрывать от братьев и сестренки, от больной матери, и иначе нельзя, — глаза ее заблестели. — А мне — улыбаться перед зрителями…

Она отпила еще глоток. Галактионов слушал и хмурился, не понимая, зачем она это говорит.

— Но я не жаловаться пришла. Я пришла просить помощи. Смотрите! — Мэй повернулась так, что лучи вечернего солнца упали на ее левую щеку. — Видите вот это? Что это такое?

На щеке, возле мочки уха, рдело фиолетово-красное пятныш ко. Даже на расстоянии двух-трех метров Даниил Романович увидел, что пятнышко припухшее. Вокруг были следы пудры.

— Я заметила, оно растет.

«Вероятно, ангиома, — подумал Даниил Романович. — Злока чественная или доброкачественная?» — И спросил:

— Быстро растет?

— Месяц назад была со спичечную головку. Теперь трудно скрывать…

— Не это самое опасное.

— Не знаю, что опаснее. Зрители заметили. Поступают зап росы: что это у Мэй — искусственная мушка или другое… Директор обратил внимание.

Приблизившись, Галактионов осмотрел пятнышко, потрогал пальцами, сел в кресло.

— Вам надо обратиться к врачу-специалисту, и немедленно.

— Что вы! — испугалась девушка. — Сразу же пойдут разго воры, напишут в газетах, и я лишусь работы. А если это раковая опухоль? — темно-серые глаза ее расширились. — Я все время думаю о ней. Я слышала: это можно вылечить без операции, но если бы попасть к честному врачу! Я уверена, вы не представляете себе главной опасности. Допустим, можно вылечить лучами, но врач непременно захочет делать операцию.

— Не может так поступить врач.

— Я и говорю — вы не представляете… — доказывала Мэй. — Кто-то заинтересован в том, чтобы обезобразить мое лицо, кто-то хочет устроить свою дочь или жену на мое место — претенденток много, — и он подкупит врача… О вы не знаете наших нравов! И врача никто не сможет обвинить: ведь он вылечил меня! У меня будет вырезан вот такой кусок. — Мэй поднесла полусогнутые пальцы руки к щеке. — Будет ужасный шрам, кожа стянется… Это — конец. У директора и у зрителей требование ко мне — быть всегда красивой. Вы не слышали о Лите Кардаш?

Галактионов ничего не знал о Лите Кардаш, и Мэй рассказа ла.

Лита Кардаш была кинозвездой Атлансдама. В борьбе за ве дущие роли она не знала конкуренток. Ее все любили. И вот у нее на нижней губе появилась опухоль. Кто-то из артисток порекомендовал ей хорошего врача. Врач долго лечил ее при помощи какого-то препарата — опухоль не исчезала. Тогда он сказал, что единственный выход — операция. И уверял, что рот ничуть не изменится. «Лите пришлось согласиться. Когда ей впервые сняли повязку и она взглянула в зеркало, то упала в обморок — у нее была заячья губа. А когда Лита узнала, что все это подстроили артистки, конкурентки — те, что уверяли ее в своей любви и дружбе, — она лишилась рассудка и теперь находится в сумасшедшем доме.

— Я — не Лита Кардаш, — сказала Мэй, — но мне надо зара батывать.

Рассказ Мэй произвел на Галактионова гнетущее впечатле ние. Какое варварство! Она, конечно, говорит правду. Ему стало очень жаль ее.

— Но что же я могу сделать! — воскликнул он.

— О, вы можете! Я уверена. И мне говорили…

— Кто?

— Свои, верные люди.

«Опять свои! — задумался Галактионов. — Максу я поверил и, кажется, не ошибся. Но Мэй, знаменитость города!..»

— Хотелось бы все-таки знать, кто они?

— Вы мне не верите? Очень хорошие люди, я вам скажу по том…

«Она говорит правду, и я должен помочь. Но у нее, конеч но, масса поклонников. Она хочет держать лечение в секрете. А если узнают? Опять начнут склонять мое имя. Затем ли я приехал, чтобы лечить прекрасных атланток?»

— Я не занимаюсь частной практикой, — слабо возразил он. — Не имею права.

— Помочь одному человеку, вылечить одного пациента — еще не значит заниматься частной практикой, — возразила Мэй.

«Она рассуждает правильно», — подумал Даниил Романович. И сказал: — Мне нужно время, чтобы подготовиться.

Юв порывисто встала, начала благодарить. Галактионов ос тановил ее:

— Я еще ничего не сделал для вас. Но — постараюсь. Теперь скажите, кто же посоветовал вам обратиться ко мне?

— Ваш шофер, — ответила Мэй, надевая шляпу. — Мы с ним работали вместе, только не в этом городе. До свидания. Скажите, кто живет в квартире напротив?

— Кажется, художник.

— Телевизор конечно есть?

— Да, я слышал музыку и ваш голос. У меня телевизор толь ко со вчерашнего дня.

Мэй опустила поля шляпы, закрыла лицо и пошла вниз по лестнице.

«Ваш шофер, Макс! Какая работа познакомила их? А он ниче го не сказал о Мэй, только настойчиво предлагал купить телевизор. Тактичный, ничего не скажешь. Оказывается, друзья могут быть и там, где их совсем не ожидаешь», — рассуждал наедине с собой Даниил Романович, чувствуя, как возобновляется в нем огромное желание работать, несмотря ни на что.

Макс любил повторять:

— Друзей не ждут, их надо искать. — Он объяснил, чго это поговорка его давнего большого друга.

Он принес футляр к аппарату, сделанный точно по чертежу Даниила Романовича.

— Вот — работа двух моих друзей, — сказал Макс. — Не бес покойтесь — без всякого заказа, без формальностей…

Это была почти точная копия футляра к фотоаппарату фирмы «Соллюкс». Такие фотоаппараты носили в Атлансдаме почти все туристы, что служило лучшей рекламой фирме.

Работая вместе с Максом, Даниил Романович заметил у тех ника на большом пальце левой руки твердый округлый нарост — то, что в народе называют бородавкой.

— Не хотите ли избавиться от этой «красоты», Макс? — по казал он на бородавку.

— Вам нужно испробовать аппарат? Пожалуйста.

— Нет, аппарат совсем для другой цели. Я хочу испытать известный препарат, но по-своему. Меня заинтересовала одна проблема.

Рассматривая свою бородавку. Макс сказал:

— Она не особенно мешает, но я готов. Палец — это не нос и не щека. Вы знаете, говорят, у Юв Мэй на щеке была сначала маленькая бородавка, почти незаметная, а теперь превратилась в опасную опухоль.

Галактионов дружески хлопнул его по плечу.

— Не будем. Макс, скрытничать! «Говорят!» Вы ведь точно знаете. Скажите-ка лучше, где и как вы познакомились с Мэй.

Макс достал сигареты, ловко кинул одну в рот, закурил:

— Расскажу. И вам нужно знать… Я работал там, — он мах нул в сторону севера, — в промышленном районе. Наша организация собирала подписи под воззванием о запрещении атомной бомбы. Руководителем у нас был Август Барке, не слышали?

— Нет.

— Возможно, еще услышите. Славный человек! Однажды он привел свою дочку Изабеллу — лет, примерно, пятнадцати — и сказал: «Тоже хочет с нами работать». Удачно шло дело у нее, у этой Изабеллы, она больше всех собрала подписей. Ну вот, тогда я с ней и познакомился.

— С кем?

— С Юв Мэй, — Макс спокойно выпускал колечки дыма. — Это же и есть Изабелла Барке. Тогда она была еще ребенком и мало чем напоминала нынешнюю Ювенту.

— Она переменила имя и фамилию, как это делают артисты?

— Нет. — Макс торчком воткнул окурок в пепельнииу и пога сил. — Ее отца арестовали: подстроили одну пакость, и дело чуть не кончилось смертным приговором.

Семье надо было уехать. Мы достали новые документы. Юв училась здесь, потом по конкурсу прошла в дикторы. Под прежней фамилией ее не взяли бы ни за что.

— Вот как! — удивился Даниил Романович. — И она не боит ся, что ее узнают в лицо?

— Вы употребили не то слово, — заметил Макс. — Опасалась — это верно. Потом привыкла. Пожалуй, для нее меньше опасности быть все время на виду — никому и в голову не придет, что первая красавица Атлансдама, законодательница мод — дочь Августа Барке и принимала участие в нашей организации. Сейчас мы не привлекаем ее к работе. Кроме того, вы заметили, что Юв на экране и в жизни — это далеко не одно и то же.

— Да, заметил. Скажите, а отец ее жив?

Макс помолчал, снова взял сигарету. Тихо ответил:

— Жив. Недалеко здесь, в горах. В лагере… Нам удалось передать ему маленький телевизор. О, это было трудное дело! Теперь он может иногда видеть свою дочь, слышать ее голос, ну и, разумеется, слушает радио. Для него это много значит. Но прошу вас — ни ей, ни кому… Юв нельзя знать, потому что она тогда не сможет спокойно работать. У нее характер отца.

Галактионов молча пожал руку Макса.

— Ну, дружище Макс, приступим к опыту. Испытаем препарат. Вреда, я уверен, не будет, а польза — посмотрим…

Через день, во время умывания, Макс почувствовал, что бо родавка отскочила от пальца. Она выскочила, подобно перезревшему семечку подсолнуха из своего гнезда. В углублении розовела тонкая молодая кожа. Макс показал руку профессору.

— Все в порядке! — сказал Даниил Романович. — Теперь бу дем лечить Юв Мэй. — Но такая доза не для ее нежной кожи — останется шрам, хотя и малозаметный. Послушайте, Макс, вы, кажется, многое знаете о людях… Что представляет собой этот «Мальчик Гуго»?

— С такими людьми мы дела не имеем.

— А мне вот пришлось иметь…

Галактионов в этот день навестил своего пациента. Гуго стал похож на человека — мертвенная желтизна сошла с лица. К нему вернулось сознание. Он знал, какое чудо вывело его с того света. Пока профессор осматривал больного, следил за перевязкой, Гуго не сводил с него глаз — в них светилась величайшая преданность.

КАПИТАН БРАУН

Мэй юркнула в открытую дверь и тотчас же захлопнула ее.

— Здравствуйте, Ювента! — приветливо встретил ее Даниил Романович.

Галактионов помог девушке снять плащ, усадил ее в кресло. Достал тяжелую, плотно закрытую шкатулку.

— Вам придется навестить меня не однажды. Опасаюсь давать сильную дозу.

— Я согласна.

— Тогда приступим.

Профессор вынул из шкатулки короткую блестящую иглу, тол щиной не более двух миллиметров, с конусообразным острием. Ювента ждала, что будет делать профессор, как он станет лечить эту маленькую и страшную опухоль. Он показал девушке иглу.

— Вот здесь лекарство. Сейчас вам будет немножко больно.

Ювента закрыла глаза — не потому, что боялась; неудобно было смотреть на склонившееся близко лицо, на густые брови, на большие руки. Пальцы профессора легко коснулись ее щеки, затем плотно прижались.

— Не шевелитесь, — раздалось над самым ухом.

Укол в щеку был такой же, как при взятии крови из пальца. О, если бы так легко можно было излечивать людей от болезни, название которой страшно произнести!..

— Вот на сегодня и все, — сказал, отходя к столу, профес сор.

Ювента вспоминала отца. Чем-то этот русский профессор по хож на ее отца. Брови тоже густые, и руки такие же большие… Нет, не этим. «Вот на сегодня и все», — точно так же говаривал отец там, на севере, когда она работала вместе с ним и Максом. Они делали опасное и очень нужное дело, и каждый вечер отец говорил: «Вот на сегодня и все», — как будто речь шла о чем-то обыденном.

Так и этот профессор.

— Что это за игла? — спросила Юв. — Что в ней?

— Теперь-то в ней ничего нет. — Профессор подбросил игол ку на широкой ладони. — Разве только сам металл что-то стоит. Платина!

«Платина! Какая, должно быть, дорогая вещь!» — У Мэй сра зу же возникла мысль: как дорого обойдется ей это лечение?

— А что было внутри?

— Радиоактивные изотопы. Они теперь в вашей опухоли. Стенки иглы делаются из платины, как фильтр, для поглощения излучений. Вот так…

— И вы… вы уверены в успехе лечения? — Ей нужно было, чтобы профессор еще раз подтвердил свою уверенность.

— Да. Предположим даже, что это злокачественная опухоль, — и то уверен. Возможно, останется небольшое белое углубление, как след оспы, он будет почти незаметен.

— Ах, как я благодарна вам!

— Я — тоже…

Мэй в недоумении пожала плечами.

— За что?

— Вы натолкнули меня на важную мысль. Очень хочется рабо тать, — просто ответил профессор. — Мне ведь трудно было…

— Это все газеты. — Мэй встала, накинула плащ. — И теле видение. Я тоже… портила вам нервы. Читала текст, который мне дали. Что поделаешь!

— Да, что поделаешь!..

— До свидания, господин профессор.

— Пожалуйста, без господ… До свидания, Ювента!

— До свидания, Даниил Романович.

Мэй торопливо спустилась по лестнице и пошла по тротуару. Поля шляпы совершенно закрывали ее лицо.

Она не замечала, что позади, в нескольких метрах, возле кромки тротуара тихо и бесшумно скользит длинная сверкающая автомашина. На тротуаре было многолюдно, и если Мэй задерживалась — машина тоже останавливалась, а потом снова тихо скользила, будто невесомая. За рулем сидел крепыш в военной форме с погонами капитана. Прищуренным взглядом он следил за Мэй и недовольно сжимал пухлые губы. Когда девушка остановилась на перекрестке, он, открыв дверцу, окликнул ее:

— Юв, садитесь!

Мэй вздрогнула и обернулась.

— Ой, как ты напугал меня, Реми!

Задняя дверца бесшумно открылась, и Мэй села в машину.

Замелькали безглазые лица людей, застывших на тротуаре, витрины магазинов слились в блестящую стеклянную полоску.

— Вы были очень задумчивы, Юв, — сказал капитан. — Шли, не поднимая головы. Я боялся, что вы ударитесь о столб или вас столкнет кто-нибудь с тротуара. Я два квартала шел эскортом и все не решался окликнуть вас.

— Благодарю.

В длинное зеркальце перед капитаном она видела его ли цо — складка огорчения между бровей не разглаживалась.

— Юв, где вы были?

Она не ответила, откинулась на сиденье и подперла щеку рукой.

— Вы ходили в этот дом второй раз, а может быть, и боль ше.

— Капитан Браун, — сказала она недовольным голосом. — Как вы смели выслеживать меня! Остановите машину.

— Но, Юв, должны же вы понять!

За боковым окном по-прежнему мелькали одеревеневшие фигу ры прохожих и торпедами проносились встречные машины.

— Я ходила по личному делу… Вот моя улица!

Капитан сделал жест рукой, означавший, что он отлично знает, куда ехать. Машина свернула в узкую улицу с высокими однообразными домами без балконов и каких-либо украшений.

— Нельзя ли все-таки знать? — спросил он.

— Потом я сама скажу.

Машина пошла тише. Капитан обернулся к Мэй:

— Не поехать ли нам пообедать? Я знаю место. Посетителей мало.

— Нет, мне нужно домой.

— А позднее? Я приеду.

— Позднее можно. Часов в десять.

Капитан остановил машину возле шестиэтажного кирпичного дйма. Дом этот, видимо, был густо заселен. Целая орава ребятишек разных возрастов играла во дворе.

— Оставайтесь в машине, — сказала Юв.

— Так я приеду, — кивнул он, берясь за руль.

Капитан Ремиоль Браун влюбился в Мэй так же, как и тысячи других телезрителей. Но в отличие от этих тысяч, для которых Юв Мэй в обыденной жизни была невидимкой, он сумел познакомиться с ней. Это знакомство продолжалось уже третий месяц. Браун знал, что, кроме него, она ни с кем не встречалась и, кажется, не проявляла ни к кому интереса. Это дало основание заговорить о женитьбе. Юв усмехнулась и покачала головой: «Нет, Реми. Очень рано говорить об этом. Мы еще мало знаем друг друга, и мне кажется, что мы разные люди. Останемся лучше друзьями».

Что значит — разные? Может быть, Юв имела в виду, что они имеют разное подданство? Но это не препятствие. Ведь они оба католики. Или намекала на то, что Браун сын богатых родителей? Но это как раз и хорошо для Юв, которая — он точно знал — живет совсем не так роскошно, как об этом думают. Кто откажется от богатой жизни? А если ей неприятны привычки избалованных богачей, то у Реми Брауна нет этих привычек, не успел приобрести. Отец его, инженер, только недавно разбогател на изобретении, принятом военным ведомством.

Браун пытался уверить, что эта разница несущественна — была бы любовь.

Мэй только грустно усмехнулась: «Вы неправильно понимаете меня, Реми. Мы действительно разные люди…»

Может быть, она говорила о разнице взглядов на жизнь, на будущее? Мэй отказывалась от объяснений. Он опять доказывал, что может поступить так, как ей угодно. Если нужно, он уйдет в отставку — служба в штабе ОВОК его мало интересует, даже тяготит. Можно уехать на его родину. Он будет помогать семье Юв. Он может остаться здесь и постарается сделать военную карьеру, будет потом полковником или даже генералом — тем более, что заслуги отца в военном деле штаб высоко ценит.

Юв не хотела даже разговаривать об этом. И тогда Браун решил, что она просто равнодушна к нему. В последнее время Мэй под разными предлогами избегала встречи с ним.

Сегодня он увидел Мэй. Юв шла торопливо и как будто кра дучись, то и дело поправляла низко опущенную шляпку, бросала взгляды по сторонам. Она даже не подняла головы, чтобы взглянуть на номер дома, смело и быстро вошла в дверь, и ее каблучки застучали по лестнице. Кто живет в этом доме? К кому могла ходить Юв?..

Возвращаясь в штаб, Браун поехал по той же улице и увидел на тротуаре, вблизи дома, в котором полчаса назад была Мэй, полицейского; он прохаживался взад и вперед, помахивая дубинкой. Браун остановил машину и подошел к нему. Полицейский козырнул капитану. Браун показал документ офицера штаба и попросил полицейского назвать, кто живет в этом доме. Тот стал перечислять жильцов. Русский профессор Галактионов заинтересовал капитана больше всех. Поблагодарив полицейского, Браун поехал к штабу, размышляя о том, зачем понадобился Юв русский профессор. Он знал о Галактионове по газетам, знал, что маршал Фромм настаивает на закрытии института, в котором работает этот профессор. А в штабе знали об ухаживании Брауна за Мэй. Что может подумать о нем маршал Фромм, когда узнает о посещении профессора Ювентой Мэй? И что должен думать на этот счет сам капитан Браун?

«Юв не ответила на вопрос, зачем она сюда ходила. Значит, тут что-то неладно…»

Браун остановил машину возле штаба, вошел в вестибюль. Сегодня в семь вечера должно состояться краткое, но очень важное совещание. Без пяти семь капитан был уже в приемной перед кабинетом начальника штаба. Он приготовил бумагу, осмотрел авторучку. На обязанности Брауна лежало вести запись всех совещании у начальника штаба. Приемную заполняли офицеры. Генералы и полковники — начальники отделов проходили в кабинет.

Браун занял свое место — за маленьким столиком, придвину тым вплотную к большому, как полигон, столу начальника штаба. Сходство стола с полигоном усиливали письменные принадлежности Фромма: пресс-папье в виде танка, чернильный прибор в виде двухмоторного бомбардировщика, вместо моторов — чернильницы; цветные карандаши торчали из жерла миниатюрной пушки. Со стены над столом нависали флаги шести наций, объединивших свои войска под одним командованием для целей самообороны.

Фромм поднялся из-за стола. Высокий, стройный, он молча осмотрел собравшихся, как будто пересчитывал их. У него, казалось, совсем не было губ — только разрез плотно сомкнутого рта. Безукоризненный пробор коротко остриженных волос. Щеки гладко выбриты. Круглые серые глаза смотрят не мигая, в них переливается пламя гордости и властной силы, требующей беспрекословного подчинения.

Фромму, кажется, не было и пятидесяти. Среди штабистов ходило много разговоров о его головокружитель, ной и завидной карьере. Причину искали в родстве с видными правительственными деятелями, в поддержке магнатов военной промышленности, но если бы довелось самому Фромму доказать несостоятельность этих поисков, то он сделал бы это легко — достаточно перечислить все награды, которых он удостоен за боевые подвиги в воздухе и на земле.

— Господа генералы и офицеры, — сказал главный маршал ровным голосом, но не без торжественности и о заметной ноткой недовольства. — Я ознакомился с работой штаба. Все ясно. Это не военный штаб, а огромная канцелярия, выпускающая массу бумаг, читать которые ни у кого не хватит времени. Штаб утратил организующую военную силу, не способен чувствовать учащенного пульса времени, занят не тем, что требует обстановка, интересы нашего содружества наций. Надо сократить штаты, сделать штаб мобильным.

После войны я непременно ушел бы в отставку, если бы ви дел впереди только возню с бумагами и заботу о холостых патронах для маневров и тактических учений, Но я увидел другое. И уверен, что нужен здесь, как человек действия, нужен прежде всего славным атлантам, чье государство возникло и крепло под звон мечей, у которых и теперь оружие — такая же неотъемлемая часть хозяйства, как орудия сельского труда и механизмы промышленности. Эта нация немыслима без оружия, оно предопределено ей самим богом. Ее постигали неудачи, но оня и закалили, зажгли неукротимое стремление доказать в конце концов мощь и превосходство своего оружия. Это воодушевляет другие нации содружества, вселяет веру в свои силы и в нашу общую победу.

Фромм воодушевлялся. Отдав должное атлантам, он сказал несколько благодарных слов о каждой нации содружества и перешел к основному пункту своей речи — изложению понятия «самооборона».

— Поскольку нам известен противник в будущей войне и столкновение с ним неизбежно — не сегодня, так после, — то сокрушительный внезапный удар по нему с применением новейшего оружия огромной разрушительной силы, каким мы располагаем, — явится не чем иным, как нашей обороной. Мы живем в относительно мирное время. Но так же правомерно сказать, что наше времяотносительно военное: после окончания второй мировой войны боевые действия не прекратились повсеместно, они вспыхивают то в одном, то в другом районе земного шара. Противостоящие стороны в этой, я бы сказал, странной войне, характерной спорадическими боевыми действиями, определились довольно четко, и мы знаем свое место, свою решающую роль. Не напоминает ли это состояние такой период прошлой мировой войны, когда воюющие стороны — и та и другая — занимали оборону и вели активную разведку? Безусловно, нынешнее положение на земном шаре очень похоже на такую военную ситуацию. Но если одна из сторон вдруг наносит сокрушительный удар, — разве это она делает не для своей обороны? Абсолютная, окончательная, верная оборона может быть обеспечена тогда, когда нам никто не сможет угрожать. Я — за такую оборону.

Браун торопливо записывал слова Фромма, произносимые с жаром, не успевая обдумывать их смысла. Однако кое-что ему показалось сомнительным. Пусть военный до мозга костей Фромм понимает термин «оборона» именно так, но кроме Фромма есть и еще немало умных людей, есть правительства, которые обязаны думать о своих народах. Вряд ли первый удар может быть и последним — сокрушающим врага, пусть в этот удар будет вложена сила всех разрушительных средств войны. Скорее всего за первым же ударом последует ответный. Что же произойдет тогда?..

Но времени у Брауна для размышлений на эту тему не было: успевай записывать.

— Наша задача состоит в том, — продолжал главный маршал с необычайным подъемом, — чтобы выполнить свой долг, выдержать испытания по законам борьбы, предписанным творцом всех миров, не щадить ничьих жизней во имя сохранеиия цивилизации и жизни наших наций, вернее — цвета наших наций, опоры наших государств. Ближайшая задача состоит в том, — чеканил он как приказ, — чтобы пересмотреть наши планы. Они должны быть разработаны в соответствии с изложенным мною понятием обороны. Мы не можем ждать, пока провидение дарует нам полную победу. За работу, господа генералы и офицеры!

Фромм опустился в кресло. Никаких выступлений и обмена мнениями не последовало. После гробового молчания во время речи главного маршала все вдруг задвигались, заулыбались и начали кивать друг другу, а потом, как по команде, устремились к Фромму, чтобы выразить свое восхищение речью, его умом и прозорливостью. В кабинете наступило великое оживление. Словно тут до сих пор все умирали от скуки и безделья и наконец-то увидели впереди нечто счастливое и радостное, служить чему — высшее назначение человека.

Обступив Фромма, генералы и офицеры наперебой говорили слова признательности, восхищения и удовлетворения. Он не улыбался, принимая все как должное, с суровым лицом; эта суровость, по его мнению, лучше всего должна была свидетельствовать о его военном гении.

Но как только все стали выходить из кабинета, возгласы восхищения сразу же смолкли, а на лицах офицеров, в особенности тех, что помоложе и пониже званием, появилась озабоченность…

К десяти часам Браун подкатил на своей машине к дому, где жила Юв Мэй. Сейчас он испытывал чувство глубокой благодарности к ней за то, что она согласилась поехать в ресторан.

Мэй запрещала Брауну входить в их дом, и ему прпшлось ждать ее, сидя в машине. Когда Юв вышла, он еле узнал ее. Плащ был наглухо застегнут, широкополая шляпа закрывала половину лица. Юв с таким усердием прибегла к косметике, что совершенно изменилась. И капитан отметил, что сделано это в ущерб красоте.

— Зачем вы так, Юв?.. Вы на себя не похожи.

— Это и хорошо, — сказала девушка, забираясь в машину. — Ты же знаешь, Реми, — я не хочу, чтобы меня узнавали на улице.

Машина помчалась по залитым светом улицам. Юн смотрела в окно, стараясь угадать, куда они едут.

— Только не в очень богатый ресторан, — сказала она.

— Поедем в «Ночную красавицу».

Богатые рестораны посещает мало людей. Туда заезжают крупнейшие дельцы, пресытившиеся жизнью, избалованные, изнеженные завсегдатаи; они пристально рассматривают каждую незнакомую женщину. Юв не хотела этого. «Ночная красавица» — довольно приличный ресторан. Он всегда бывает полон, люди приходят и уходят. За вечер несколько раз меняются соседи за столиками. Все время играет музыка и кружатся танцующие. Браун подумал, что такая обстановка понравится Ювенте.

Они заняли столик и заказали ужин. Посетителей было еще мало. Эстраду закрывал занавес. За столиком напротив сидели очень толстая дама — она ела фрукты — и щупленький мужчина — он читал газету. На столе стояло множество тарелок, большая часть которых была опустошена.

Из-за черного занавеса вынырнул конферансье. Жидкие чер ные волосы, тщательно расчесанные на пробор, казалось, были нарисованы тушью на угловатом черепе.

Конферансье изобразил многообещающую улыбку на пергамент ном лице и, протянув руки, попросил тишины.

— Сегодня у нас вечер новинок, неожиданных, сенсационных, — протрещал он сухим голосом и объявил первую новинку: — Фокстрот. Мужчины приглашают дам танцевать.

Раздвинулся занавес, взоры устремились на эстраду. Изум ление охватило всех. Толстая дама отложила надкушенное яблоко, сухонький мужчина, отбросив газету, вскочил. Все вытянули шеи, от изумления открыли рты. Юв тоже с любопытством смотрела на эстраду. Браун пожалел, что не захватил бинокля.

Там, на грубых табуретках с толстыми ножками, сидели пять роботов с музыкальными инструментами в руках: аккордеон, саксофон, флейта, тромбон, барабан. Роботы напоминали людей — головы на тонких шеях, очень широкие прямые плечи, руки из гофрированных резиновых труб. Но вот средний, с саксофоном в «руках», со скрипом и коротким металлическим лязгом поднялся и сделал поклон. Все замерли. Было что-то зловещее в ожидании первых звуков, в немой неподвижности этих железных истуканов.

И вдруг рявкнули все пятеро: тонко свистнула флейта, за гудел барабан, громко залаял и заквакал саксофон.

Какофония обрела некоторую мелодию. Мужчины поднялись со стульев, повернулись к дамам. Замелькали вскинутые на плечи руки.

— Не потанцевать ли и нам? — предложил Браун Юв. — Ориги нально все-таки…

— Нет, — категорически отказалась Мэй. — Отвратительно… Будто железными лапами хватают за душу. Робот в искусстве! Страшно.

Танцующих между тем становилось все больше и больше. Даже толстая дама со своим сухоньким кавалером принялись покачиваться и кружиться. Люди постепенно уставали, а роботы дули как ни в чем не бывало. Потом они смолкли, и только шипел еще вырывающийся сжатый воздух.

В зале было оживленно. За столиками спорили, где возможна замена человека машиной. Мужчины острили, дамы смущенно улыбались.

Задернутый занавес долго не открывался. Браун видел, что весело провести вечер не удастся: Юв была молчалива, задумчива, почти ничего не ела.

Снова появился конферансье. Юв вздрогнула, когда он объ явил:

— Эрика Зильтон!

Но все, кажется, уже забыли это имя и смотрели на конфе рансье с недоумением. Тогда он пояснил:

— Эрика Зильтон становится ныне знаменитостью. Неделю на зад она покончила с собой. Врачи свидетельствовали полную смерть. И вот Эрика ожила. Ее оживил один профессор… Она танцует и поет в нашем ресторане. Попросим Эрику Зильтон!

Похлопав в ладоши, конферансье отступил в сторону. На эстраду вышла очень худая девушка, в слишком открытом платье. Она откинула назад голову, прикрыла глаза, опустила тонкие руки вдоль тела и так замерла. Где-то за ширмой тонко и жалобно запела скрипка. То играл не робот, а человек — это чувствовалось: скрипка плакала, изливая тоску и печаль. Эрика стояла неподвижно. Скрипка совсем смолкла. Возникло еле слышимое пиццикато, оно постепенно усиливалось; ритмичные звуки, низкие, глухие, напоминали удары сердца. Затем вздохнули басовые струны, и — родился тоненький писк, похожий на крик новорожденного ребенка, он усиливался, захватывал новые звуки, становился увереннее, крепче. Теперь пели все струны.

Эрика открыла глаза, глубоко вздохнула, взглянула в зал, сделала первый шаг навстречу людям — робкий, осторожный, и протянула руки…

Юв смотрела на эстраду и плохо видела Эрику — глаза зас тилали слезы. Юв хорошо понимала искусство. Она чувствовала, что на этом лучше всего надо кончить выступление, и не нужно от Эрики ни танцев, ни песен — все это только испортит глубокое, потрясающее впечатление…

Раздался громовой грохот барабана. Появился ритм, прос кользнули веселые нотки. В пенье скрипок влился хохот саксофона, заухал тромбон, зашипел сжатый воздух — в мир подлинной музыки вломились грохот и визг роботов.

Эрика запела что-то. Пританцовывая, она спустилась с эст рады и пошла между столиками. Теперь на нее смотрели с любопытством — и только. Юв опасалась худшего…

Вот Эрика приблизилась к соседнему столику. Она была очень бледна, на ее лице застыла гримаса насильственной улыбки. Эрика пела фальшивым голосом. «Почему ты меня, милый, не поцелуешь…»

Когда она отошла от столика в глубь зала, толстая дама сказала довольно громко:

— Она и сейчас как неживая… На меня пахнуло запахом морга. Не могу!..

Дама закрыла рот, ее тучное тело содрогнулось. Она вско чила и, трясясь, побежала к двери.

Юв закрыла глаза руками.

В зале поднялся шум, затопали ногами. Трещал сухой голос конферансье.

Браун что-то говорил Юв, но она не слушала.

Когда, несколько минут спустя, Юв взглянула на эстраду, она увидела лежащую там Эрику. Конферансье брызгал в ее лицо водой…

ПОД ЖЕЛТЫМ ПЛАМЕНЕМ СВЕЧЕЙ

Арвий Шельба переоценил свое умение улаживать конфликты, он напрасно думал, что относительный мир, воцарившийся в институте, — его заслуга. На самом деле примирения между Доминаком и Галактионовым не было, никакого объяснения не последовало, и если Доминак, демонстративно отказавшись от должности директора, все же не покинул института, была на то особая причина.

После заседания ученого совета Себастьян Доминак несколь ко раз посетил аббата Рабелиуса, чтобы подкрепить свою веру, которая должна прибавить сил для борьбы.

И сегодня он пришел к Рабелиусу прямо в церковь.

Та же молитва. Аббат поднял руку, сделал широкий жест — воздух колыхнулся, опахнул лицо Доминака. Сверху лился желтый свет, он маслом растекался по черной одежде аббата. Тонкое лицо его казалось восковым. Узкие черные бр


Содержание:
 0  вы читаете: Вторая жизнь : Василий Ванюшин  1  ИЮНЬСКИМ УТРОМ В АТЛАНСДАМЕ : Василий Ванюшин
 2  В ГЕРОНТОЛОГИЧСКОМ ИНСТИТУТЕ : Василий Ванюшин  3  БОЛЬШИХ ГОРОДОВ ОДИНОЧЕСТВО : Василий Ванюшин
 4  МАНЕКЕНЫ : Василий Ванюшин  5  НА ДРУГОЙ ДЕНЬ : Василий Ванюшин
 6  ЮВ МЭЙ ДОЛЖНА БЫТЬ ВСЕГДА КРАСИВОЙ : Василий Ванюшин  7  КАПИТАН БРАУН : Василий Ванюшин
 8  ПОД ЖЕЛТЫМ ПЛАМЕНЕМ СВЕЧЕЙ : Василий Ванюшин  9  В ГОРАХ ЮЖНЕЕ АТДАНСДАМА : Василий Ванюшин
 10  ПИКОВЫЙ ТУЗ : Василий Ванюшин  11  КОШМАРНАЯ НОЧЬ : Василий Ванюшин
 12  ФОТОАЛЬБОМ ПРОФЕССОРА ГАЛАКТИОНОВА : Василий Ванюшин  13  СЕРДЦЕ ЧЕЛОВЕКА ОБНАЖЕНО : Василий Ванюшин
 14  И ЕЩЕ БЫЛА НОЧЬ : Василий Ванюшин  15  КОРОТКИЙ РАЗГОВОР : Василий Ванюшин
 16  БАНДИТ ЛИ ГУГО? : Василий Ванюшин  17  СВЯТОЕ СЛОВО И ДЕЛО НЕ ЗНАЕТ ПРЕГРАД : Василий Ванюшин
 18  У ЦВЕТОЧНОГО МАГАЗИНА : Василий Ванюшин  19  ГАЗЕТЫ КРИЧАТ — ЛЮДИ МОЛЧАТ… : Василий Ванюшин
 20  КОГДА СМЕРТЬ ПОМОГАЕТ ЖИЗНИ : Василий Ванюшин  21  ЧЕРНЫЕ МАНТИИ И СУТАНЫ : Василий Ванюшин
 22  В АТЛАНСДАМЕ 40 ГРАДУСОВ ВЫШЕ НУДЯ : Василий Ванюшин  23  В СУМАСШЕДШЕМ ДОМЕ : Василий Ванюшин
 24  ВОЗВРАЩЕНИЕ В ЖИЗНЬ : Василий Ванюшин  25  ЖИВОЙ! : Василий Ванюшин
 26  ОН ДОЛЖЕН ЖИТЬ : Василий Ванюшин  27  ЧТО МОЖНО СДЕЛАТЬ ЗА 30 ЧАСОВ ЖИЗНИ : Василий Ванюшин
 28  МАШИНЫ ИДУТ ВВЕРХ КОЛЕСАМИ : Василий Ванюшин  29  ОЖИДАНИЕ : Василий Ванюшин
 30  К СЧАСТЬЮ, ГОСПОДИН ЖИЛЬМАРО ОЧЕНЬ ЛЮБИТ ДЕНЬГИ : Василий Ванюшин  31  ПАНИХИДА : Василий Ванюшин
 32  ЧЕЛОВЕК, КОТОРОГО УБИЛИ, ГОВОРИТ : Василий Ванюшин  33  НА РАССВЕТЕ : Василий Ванюшин
 34  Использовалась литература : Вторая жизнь    
 
Разделы
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 


электронная библиотека © rulibs.com




sitemap