Фантастика : Социальная фантастика : Умирающая Земля The Dying Earth (1950) : Джек Вэнс

на главную страницу  Контакты  Разм.статью


страницы книги:
 0  1  2  3  4  5  6

вы читаете книгу




Джек Вэнс, писатель, у которого в фантастике получалось все — и твердая классическая НФ, и крупномасштабные космические полотна, и яркие фэнтезийные сериалы, и мощные романы-эксперименты, — и получалось блестяще. Лауреат престижных фантастических премий — «Хьюго», "Небьюла", Всемирная премия фэнтези, — Вэнс всегда шагал в авангарде жанра, и на него равнялись многие звездные авторы современной фантастики.

Сериал о закате цивилизации, самый знаменитый не только в творчестве мастера, но и в фантастической литературе в целом. Это смесь магии и науки, авантюрного плутовского романа и философской притчи о будущем человека и человечества, литература самой высокой пробы.

Джек Вэнс

«Умирающая земля»

1

Туржан Миирский

Туржан сидел на скамеечке у себя в мастерской, вытянув ноги и прислонившись спиной к верстаку. Напротив стояла клетка, он ее созерцал со смесью недовольства и уныния на лице. Обитатель клетки наблюдал за ним с непроницаемым выражением. Создание не вызывало ничего, кроме жалости: тщедушное тельце, громадная голова с подслеповатыми слезящимися глазками и мокрым приплюснутым носом. Вислогубое, покрытое блестящей розоватой кожицей, оно, несмотря на вопиющее несовершенство, являло собой лучшее на сей день творение, вышедшее из чанов Туржана.

Туржан поднялся, взял миску, ложкой с длинным черенком зачерпнул из нее каши и поднес ко рту существа. Но оно даже не раскрыло губ, и жидкое варево потекло по восковой коже на хлипкую решетку. Туржан убрал миску, постоял еще немного и медленно вернулся к своей скамеечке. Существо отказывалось от еды уже неделю. Неужели за этой безобразной оболочкой скрывалось сознание, желание покончить со своим существованием? На глазах у Туржана воспаленные розовые веки сомкнулись, огромная голова поникла и стукнулась о дно клетки. Хилое тельце обмякло — существо испустило дух.

Туржан со вздохом вышел из мастерской и по винтовой лестнице поднялся на крышу своего замка Миир, что стоял на крутом берегу реки Дерны. На западе клонилось к горизонту дряхлое солнце, его косые рубиновые лучи, темные и насыщенные, как вино, просачивались меж корявых стволов вековых деревьев и ложились на торфянистую лесную землю. Подчиняясь древнему ритуалу, солнце скрылось, на лес опустилась ночь, и все вокруг стремительно погрузилось в рассеянный теплый сумрак. Туржан, наблюдая, как день сменяет ночь, размышлял о смерти своего последнего детища.

Перед мысленным взором творца пробежала длинная вереница его творений: тварь из сплошных глаз, лишенное костей создание с мозгами наружу, прекрасное женское тело с внутренностями, которые колыхались в питательном растворе, точно щупальца, — существа, вывернутые наизнанку… Туржан сокрушенно вздохнул. Всему виной его методы. Он упускает из виду какой-то основополагающий элемент, матрицу, которая располагала бы в определенном порядке составные части его творений.

Он смотрел, как над его владениями сгущается тьма, и вспоминал одну далекую ночь, когда перед ним предстал мудрейший.

— Давным-давно, — сказал тогда мудрейший, не сводя глаз с далекой звезды, что висела почти над самым горизонтом, — колдунам были ведомы тысячи заклинаний, и они умели воплощать свою волю. Теперь же, когда Земля умирает, в нашем распоряжении остались всего сотни из них, да и те дошли лишь благодаря древним книгам… Но есть один маг по имени Пандельюм, знающий все заклинания и чары, все руны и магические формулы, которые когда-либо искривляли пространство и воссоздавали его заново… — Старец умолк и погрузился в раздумья.

— И где живет этот Пандельюм? — спросил чуть погодя Туржан.

— Он обитает в стране Эмбелион, — отвечал мудрейший, — но где искать эту страну, неведомо никому.

— Но как же тогда добраться до этого Пандельюма?

Мудрейший слабо улыбнулся.

— На случай такой нужды существует специальное заклинание.

Оба помолчали, потом мудрейший снова заговорил, глядя куда-то поверх леса.

— Пандельюму можно задать любой вопрос, и он ответит — если проситель исполнит то, что потребует от него маг. А он уж своего не упустит.

И мудрейший показал Туржану заклинание, которое обнаружил среди других древних заклинаний и до сих пор хранил в тайне от всего мира.

Теперь Туржан вспомнил тот разговор, спустился в кабинет — длинный зал с низким потолком, каменными стенами и каменным полом, устланным пушистым красно-бурым ковром. Книги, хранящие колдовскую премудрость Туржана, свалены на черном стальном столе и как попало распиханы по полкам — тома, составленные многочисленными чародеями прошлого, растрепанные фолианты, собранные мудрейшим, переплетенные в кожу манускрипты, содержащие слова сотен могущественных заклятий, столь ошеломляющих, что Туржану не под силу удержать в голове больше четырех сразу.

Он отыскал пыльный фолиант и раскрыл плотные листы на том заклинании, что показал ему мудрейший. Оно именовалось «призыв буйного облака». Туржан взглянул на письмена, и они загорелись, властно и настойчиво, словно жаждали вырваться из мрачного забвения древних страниц. Туржан закрыл книгу, загоняя древние чары обратно в небытие. Он облачился в короткий голубой плащ, заткнул за пояс кинжал, закрепил на запястье амулет с руной Лаккоделя. Покончив со сборами, он уселся за стол и выбрал из списка те заклинания, которые собирался взять с собой. Предугадать, какие опасности подстерегают на пути, — не в его власти, поэтому он остановил свой выбор на трех универсальных заклинаниях: заклинании превосходного призматического спрея, заклинании невидимости Фандааля и заклинании долгого часа.

Он поднялся на крепостной вал, окружавший замок, и вскинул глаза на далекие звезды, вдыхая полной грудью воздух древней Земли… Сколько раз этот воздух уже вдыхали до него? Скольким крикам боли он был свидетелем, скольким вздохам, взрывам смеха, боевым кличам, торжествующим восклицаниям, изумленным возгласам?

Ночь в самом разгаре. Где-то в лесу мерцал голубой огонек. Туржан некоторое время смотрел на него, потом все-таки собрался с духом и произнес призыв. Сначала все было тихо, затем послышался легкий шорох, стремительно переросший в рев ветра. Белое облачко возникло перед ним и превратилось в столб клубящегося черного дыма. Из глубины вихря послышался голос, грубый и низкий:

— По твоему зову была явлена эта сила. Куда желаешь перенестись?

— На все четыре стороны, затем еще в одну, — сказал Туржан. — Повелеваю перенести меня в Эмбелион, живым и здоровым.

Заклубилось вокруг него облако, подхватило и понесло вверх тормашками в неимоверную даль. Потащило его на все четыре стороны, затем еще в одну, и наконец полетел он кувырком с облака вниз, плашмя на землю Эмбелиона. Поднялся Туржан и какое-то время с трудом держался на ногах, оглушенный. Потом пришел в себя и огляделся по сторонам.

Он стоял на берегу прозрачного, как слеза, водоема. Под ногами расстилался ковер из голубых цветов, за спиной темнела роща высоких деревьев, их иссиня-зеленые кроны терялись в вышине. Да на Земле ли вообще Эмбелион? Деревья были земные, цветы знакомого вида, дышалось ему как обычно… Но все же что-то здесь было не совсем так, что-то трудноопределимое. Пожалуй, все дело в странной расплывчатости горизонта, обусловленной, возможно, какой-то размытостью воздуха, переливчатого и зыбкого, словно вода. Но непривычней всего выглядело небо — вдоль и поперек изборожденное какой-то рябью, пронизанное тысячами лучей цветного света, которые сплетались в воздухе в причудливое кружево, радужные тенета, переливавшиеся, как драгоценные камни в сокровищнице. Туржан смотрел как завороженный, купаясь в лучах рубинового, топазового, темно-фиолетового и изумрудно-зеленого света. Тут его осенило, что окраска деревьев и цветов была лишь отблеском игры света на небосклоне, потому что теперь цветы отливали оранжево-розовым, а деревья полыхали призрачным багрянцем. Цветы потемнели и стали медно-рыжими, потом приобрели пурпурный оттенок, сменившийся сначала малиновым, затем алым, деревья же окрасились в цвет морской волны.

«Страна Невесть-Где, — пробормотал Туржан себе под нос. — Куда же меня занесло? В самую высь или в самый низ, до начала времен или после скончания веков?»

Он устремил взгляд на горизонт, и ему почудилась черная завеса, сливающаяся в вышине с сумраком, и завеса эта окружала землю повсюду, куда ни глянь. Послышался топот копыт, Туржан обернулся и увидел, что по берегу во весь опор несется девушка на вороном коне. На ней были свободные белые бриджи и желтый плащ, который трепал ветер. Одной рукой она удерживала поводья, другой размахивала мечом.

Туржан отступил в сторонку от греха подальше: губы всадницы были так крепко сжаты, что побелели, словно от гнева, а глаза горели странной яростью. Наездница натянула поводья, круто развернула коня и бросилась на него, размахивая мечом. Он отскочил и выхватил свой кинжал. Когда она снова атаковала, он ушел от удара и, рванувшись вперед, коснулся острием ее руки. На запястье выступила капля крови, и женщина изумленно отпрянула. Туржан увернулся от просвистевшего меча, схватил ее за талию и стянул на землю.

Она отбивалась как безумная. Ему не хотелось убивать, поэтому сражался он не вполне честно. В конце концов заломил руки ей за спину, и она очутилась в его власти.

— А ну тихо, ведьма! — рявкнул Туржан. — Пока я не разозлился и не пришиб тебя!

— Как хочешь, — прохрипела девушка. — Жизнь и смерть ходят рука об руку.

— Зачем ты на меня набросилась? — спросил Туржан. — Я не сделал тебе ничего худого.

— Ты — зло, как и все сущее. — Ее голос дрогнул от ненависти. — Будь моя воля, я стерла бы вселенную в порошок, а потом растоптала бы, чтобы от нее мокрого места не осталось!

От удивления Туржан ослабил хватку, и пленница чуть было не вырвалась. Но он снова поймал ее.

— Скажи, где мне найти Пандельюма?

Девушка прекратила вырываться.

— Ищи хоть по всему Эмбелиону. Не собираюсь я тебе помогать, — зло фыркнула она.

Если бы девчонка вела себя немного подружелюбней, то показалась бы ослепительной красавицей.

— Скажи, где мне найти Пандельюма, — повторил Туржан, — а не то я поговорю с тобой по-другому.

Девушка немного помолчала, глаза ее горели яростным огнем.

— Пандельюм живет за ручьем неподалеку отсюда, — зло бросила она.

Туржан отпустил ее, отобрав меч.

— Если я верну тебе оружие, ты уйдешь с миром?

Она сверкнула глазами, потом без слов вскочила на коня и скрылась за деревьями.

Туржан проводил ее взглядом туда, где отблески света переливались, как драгоценные камни в сокровищнице, и пошел, куда она указала. Вскоре он очутился перед невысоким длинным домом из красного камня в обрамлении темных деревьев. Едва он приблизился, как дверь распахнулась. Туржан остановился как вкопанный.

— Входи же, — раздался голос. — Входи, Туржан Миирский!

И Туржан, исполненный удивления, вступил под кров Пандельюма. Он очутился в затянутом гобеленами зале, совершенно пустом, если не считать одной-единственной скамьи. Навстречу никто не вышел. В противоположной стене виднелась закрытая дверь, и Туржан подошел к ней, думая, что там его могут ждать.

— Остановись, Туржан, — раздался все тот же голос. — Никому не дозволено смотреть на Пандельюма. Таков закон.

Туржан остановился посреди зала и обратился к незримому хозяину.

— Вот с чем я пришел к тебе на поклон, Пандельюм, — сказал он. — Уже довольно давно я бьюсь, пытаясь создать в моих чанах человеческое существо, но раз за разом терплю неудачу, потому что мне неведомо средство, которое связывало бы разрозненные части в единое целое и задавало им определенный порядок. Тебе должна быть известна матрица, вот я и пришел за наукой.

— Я охотно помогу, — ответствовал Пандельюм. — Однако тут есть одна тонкость. Вселенной правят симметрия и баланс, равновесие наблюдается в любом аспекте бытия. Следовательно, в любой, даже в самой незначительной области нашей деятельности подобное равновесие должно быть соблюдено, и весьма строго. Я согласен оказать содействие, а ты за это окажешь равноценную услугу мне. Когда покончишь с этим пустяком, я дам исчерпывающие ответы на все вопросы и всему научу к полному твоему удовлетворению.

— И что за услуга? — поинтересовался Туржан.

— В стране Асколез, неподалеку от твоего замка Миир, живет один человек. Он носит на шее амулет, вырезанный из голубого камня. Ты должен забрать у него амулет и принести мне.

Туржан немного подумал.

— Прекрасно, — промолвил он наконец. — Я сделаю все, что смогу. Кто он?

— Принц Кандив Золотой, — негромко отвечал Пандельюм.

— Да, — крякнул Туржан, — задачку ты мне задал не из легких… Но я исполню твое условие, насколько это в моих силах.

— По рукам, — сказал Пандельюм. — А теперь я должен предупредить тебя. Кандив прячет свой амулет под нательной рубахой. Когда приближается враг, он достает его и выставляет напоказ, столь силен талисман. Что бы ни случилось, не смотри на него, ни до того, как завладеешь им, ни после, иначе последствия будут ужасны.

— Понятно, — сказал Туржан. — Я исполню твое повеление. А теперь я хотел бы задать один вопрос — если, конечно, ты не потребуешь достать луну или собрать какой-нибудь эликсир, который ты случайно пролил в море.

Пандельюм расхохотался.

— Спрашивай, — сказал он, — и я отвечу.

Туржан задал вопрос:

— Когда я приблизился к твоему обиталищу, какая-то разгневанная до безумия женщина хотела меня убить. Я не позволил ей сделать это, и она удалилась в ярости. Кто она?

В голосе Пандельюма послышались веселые нотки.

— И у меня, — отвечал он, — есть чаны, в которых я облекаю жизнь в различные формы. Эта девушка, Т’сейс, мое детище, но я был невнимателен, и в процесс творения вкралась ошибка. Вот она и получилась такая, с изъяном: что нам кажется прекрасным, ей представляется отвратительным и безобразным, а уж то, что кажется безобразным нам, для нее нестерпимая мерзость, до такой степени, что нам с тобой и не понять. Мир видится ей страшным, а люди — злобными тварями.

— Вот, значит, как, — пробормотал Туржан. — Несчастная!

— А теперь, — продолжал Пандельюм, — пора отправляться в Каиин, все обстоятельства благоприятствуют тебе… Сейчас открой эту дверь и подойди к руническому узору на полу.

Туржан повиновался. Он очутился в круглой комнате с высоким куполом, сквозь просветы в котором лился многоцветный свет Эмбелиона. Когда он ступил на узор на полу, Пандельюм снова заговорил:

— А теперь закрой глаза, мне нужно войти и прикоснуться к тебе. Но помни: не пытайся подсмотреть!

Туржан закрыл глаза. За спиной у него послышались шаги.

— Протяни руку, — велел голос.

Туржан повиновался и почувствовал, как на ладонь ему легло что-то твердое.

— Когда задание будет исполнено, разбей кристалл и тотчас же очутишься в этом зале.

На плечо ему легла прохладная рука мага.

— Сейчас ты на миг впадешь в забытье, — пообещал Пандельюм. — А когда очнешься, то окажешься в городе Каиине.

Туржан стоял в темноте, ожидая отбытия в Каиин. Воздух внезапно огласили лязг, позвякивание множества маленьких колокольчиков, какая-то музыка, голоса. Туржан нахмурился, поджал губы. Странный гам в строгом жилище Пандельюма!

Совсем рядом раздался женский голос:

— Смотри, о Сантанил! Видишь этого сыча, который закрывает глаза на веселье?

Послышался мужской смех, потом внезапно стих.

— Идем. Этот малый помешанный, а может даже и буйный. Идем.

Туржан поколебался, но все же открыл глаза. В белокаменном Каиине была ночь и самый разгар фестиваля. В воздухе парили оранжевые фонари, колыхаясь на ветру. С балконов свисали цветочные гирлянды и клетки с голубыми светлячками. Улицы запрудили хмельные горожане, наряженные в соответствии с самыми причудливыми модами. Здесь были и мелантинский барочник, и солдат из зеленого легиона Вальдарана, и древний воитель в старинном шлеме. На свободном пятачке куртизанка с побережья Каучике с венком на голове под аккомпанемент флейт исполняла танец «Четырнадцать плавных движений». В тени балкона какая-то девица, уроженка варварских племен Восточной Альмери, тискалась с верзилой в кожаных доспехах лесного деодана, вымазанным для пущего сходства черным.

Горожане веселились до упаду: люди дряхлеющей Земли, они лихорадочно спешили веселиться, ибо в затылок дышала нескончаемая ночь, которая неминуемо должна была воцариться, когда красное солнце окончательно умрет и погрузится во тьму. Туржан смешался с толпой. В какой-то таверне он подкрепился бисквитами с вином, затем двинулся ко дворцу Кандива Золотого.

Дворец высился перед ним, каждое окно и каждый балкон были ярко освещены. Там кутила и бражничала городская знать. Если принц Кандив захмелел и утратил бдительность, подумал Туржан, задача будет не слишком сложной. И все-таки, если войти во дворец не таясь, его могут узнать, в Каиине знакомых не счесть. Поэтому он произнес заклинание невидимости Фандааля и стал незрим для людских глаз.

Через сводчатую галерею Туржан проскользнул в величественный зал, где каиинская знать веселилась ничуть не хуже простолюдинов на улицах. Туржан, окунувшись в водоворот шелков, бархата и атласа всех цветов радуги, с интересом огляделся по сторонам. Часть гостей стояла на террасе, глядя на обмелевший пруд, в котором сердито плескалась пара пленных деоданов с маслянисто-черной кожей; другие гуляки метали дротики в молоденькую распятую ведьму с Кобальтовой горы. В уединенных беседках украшенные цветами девы предлагали любовные утехи пожилым господам; там и сям недвижимо лежали люди, одурманенные порошком грез. Принца Кандива нигде не было видно. Туржан бродил по дворцу, обходя зал за залом, пока в конце концов в покоях на верхнем этаже не наткнулся на высокого златобородого принца, возлежавшего на ложе с совсем юной девушкой, зеленоглазой и зеленоволосой.

Благодаря какому-то чутью или, быть может, талисману Кандив встрепенулся, когда Туржан проскользнул сквозь пурпурные занавеси, и вскочил на ноги.

— Уходи! — приказал он девушке. — Вон из комнаты, быстро!

Девчонка поспешно выскочила за дверь, не задав ни одного вопроса. Кандив сунул руку за шиворот и вытащил амулет, напряженно шаря глазами по комнате, а затем произнес заклинание, которое исправляло любое искажение пространства.

— Ага, кто к нам пожаловал! — пророкотал Кандив, узнав визитера. — Сам Туржан Миирский.

— И на устах у меня твоя смерть, — усмехнулся нечаянный гость. — Повернись спиной, Кандив, а не то ненароком проткну тебя мечом.

Принц сделал вид, будто собирается подчиниться, но вместо этого выкрикнул заклятие, заключившее его в защитную сферу.

— Я позову стражу, — презрительно бросил Кандив, — и тебя кинут в пруд к деоданам.

Старательно не глядя на амулет, Туржан шагнул сквозь сферу. Громадные голубые глаза принца вылезли на лоб, ведь он не знал о резном браслете с самой могущественной руной из всех, создающей поле, губительное для любой магии.

— Зови, зови, — съязвил Туржан. — И тут найдут твой труп, исхлестанный огненным бичом.

— Еще посмотрим, кто кого! — выкрикнул принц и произнес заклинание.

В тот же миг на Туржана со всех сторон обрушилось пламя превосходного призматического спрея. Кандив с волчьей ухмылкой принялся наблюдать за обжигающим дождем, но самодовольное выражение быстро сменилось потрясением. Не долетев до Туржана, огненные капли развеялись облачками серого дыма.

— Повернись спиной, Кандив, — приказал Туржан. — Против руны Лаккоделя магия бессильна.

Но Кандив отступил на шаг к стене.

— Стой! — крикнул Туржан. — Еще один шаг, и от тебя останется кучка пепла!

Принц остановился как вкопанный. В бессильной ярости он повернулся к Туржану спиной, и тот, устремившись к нему, сорвал амулет с шеи принца. По ладони пробежали мурашки, сквозь сжатые пальцы сверкнула голубая вспышка. Сознание сковало оцепенение, в голове залопотали чьи-то возбужденные голоса… Вскоре туман перед глазами рассеялся, Туржан попятился от Кандива, пряча амулет в сумку.

— Теперь мне можно обернуться? — спросил принц.

— Как пожелаешь, — отвечал Туржан, застегивая сумку.

Кандив, словно невзначай, приблизился к стене и положил руку на пружину.

— Туржан, — проговорил он, — тебе конец. Ты и пикнуть не успеешь, как я открою люк в полу и ты ухнешь в темную бездну. Как думаешь, пригодятся тебе амулеты?

Туржан застыл, не сводя глаз с красного в обрамлении золотой бороды лица Кандива, потом смиренно потупился.

— Ах, Кандив, — промолвил он, — ты перехитрил меня. Если я отдам тебе амулет, ты отпустишь меня с миром?

— Бросай амулет к моим ногам, — сказал Кандив, полный злорадства. — И руну тоже. Тогда я подумаю о снисхождении.

— И руну тоже? — переспросил Туржан жалобным голосом.

— Или жизнь.

Туржан нащупал в сумке кристалл Пандельюма, вытащил его и прижал к рукояти меча.

— Нет, Кандив, — промолвил он. — Я раскусил тебя. Меня не запугаешь!

Принц пожал плечами.

— Тогда умри. — Он нажал на пружину.

Пол под ногами ушел в никуда, и Туржан полетел в бездну. Но когда Кандив бросился вниз, чтобы подобрать тело, то испытал глубокое разочарование. И остаток ночи был зол, предаваясь мрачным размышлениям над чашей с вином…

Туржан вновь очутился в круглой комнате во дворце Пандельюма. Сквозь купол лился цветной свет Эмбелиона — сапфирово-синий, медово-желтый, кроваво-красный. В доме царила тишина. Туржан сошел с руны на полу, с тревогой поглядывая на дверь: он опасался, как бы ничего не подозревающий Пандельюм не вошел в комнату.

— Пандельюм! — позвал он. — Я вернулся.

Ответом ему было молчание. В доме царила гробовая тишина. Туржану хотелось на свежий воздух, где не так силен запах колдовства. Он оглянулся на двери: одна вела в вестибюль, другая неизвестно куда. Та, что находилась от него по правую руку, должна была вести наружу. Он положил руку на засов, чтобы открыть его. Потом заколебался. А вдруг он ошибся и взору его предстанет Пандельюм? Не благоразумнее ли подождать здесь?

Тут его осенило. Повернувшись к двери спиной, он распахнул ее.

— Пандельюм! — позвал он.

Позади него раздался негромкий прерывистый звук, ему показалось, что он различил чье-то судорожное дыхание. Внезапно испугавшись, Туржан вернулся обратно в круглую комнату и закрыл дверь.

Он решил терпеливо ждать и уселся на пол.

Из-за двери донесся сдавленный крик. Туржан вскочил на ноги.

— Туржан? Ты здесь?

— Да. Я вернулся с амулетом.

— Скорее, — простонал голос. — Закрой глаза, повесь амулет на шею и войди.

Туржан, подхлестнутый настойчивостью в голосе, зажмурился и пристроил амулет на груди. Потом ощупью двинулся к двери и распахнул ее настежь.

На мгновение повисла напряженная тишина, потом раздался нечеловеческий вопль, полный такой злобы и ярости, что у Туржана зазвенело в ушах. Могучие крылья взбили воздух, послышались шипение и скрежет металла. Что-то приглушенно зарокотало, в лицо Туржану ударил ледяной ветер. Снова шипение — и все стихло.

— Прими мою признательность, — произнес спокойный голос Пандельюма. — Нечасто доводилось мне попадать в такой переплет, и не приди ты мне на помощь, я мог бы и не справиться с этим исчадием ада.

Незримая рука сняла амулет с шеи Туржана. После непродолжительного молчания издалека вновь прозвучал голос Пандельюма:

— Теперь можешь открыть глаза.

Туржан подчинился. Он стоял в мастерской Пандельюма, среди прочего разглядывая чаны, подобные его собственным.

— Я не благодарю тебя, — сказал Пандельюм. — Но чтобы сохранить подобающую симметрию, отплачу тебе услугой за услугу. Я не просто стану руководить твоими действиями, когда ты будешь работать у чанов, но и научу прочим важным вещам.

Так Туржан поступил в ученичество к Пандельюму. С утра до переливчатой эмбелионской ночи трудился он под незримым наставничеством Пандельюма. Он овладел секретом возвращения молодости, множеством заклятий древности и странной абстрактной наукой, которую Пандельюм именовал «математикой».

— Сей инструмент, — поучал Пандельюм, — таит в себе целую вселенную. Пассивный сам по себе и не имеющий отношения к колдовству, он проливает свет на каждую проблему, каждую сферу бытия, на все секреты времени и пространства. Твои руны и заклинания основаны на его возможностях и систематизированы в соответствии со сложной мозаикой магии. Нам остается лишь догадываться об узоре, в который складывается эта мозаика; наши познания поверхностны, получены опытным путем и обрывочны. Фандааль нащупал этот узор, благодаря чему смог сформулировать множество заклятий, которые теперь носят его имя. Многие века я пытался пробить это мутное стекло, но до сих пор не преуспел в своих изысканиях. Тот, кто раскроет тайну этого узора, овладеет всей колдовской премудростью и обретет неслыханное могущество.

Поэтому Туржан с головой погрузился в эту науку и овладел множеством несложных операций.

— Я вижу в ней изумительную красоту, — говорил он Пандельюму. — Это не наука, это искусство, где уравнения раскладываются на элементы подобно созвучным аккордам и где царит неизменная симметрия, явно выраженная или завуалированная, но всегда кристально безмятежная.

Несмотря на занятия этой наукой, большую часть времени Туржан проводил у чанов и под наставничеством Пандельюма достиг мастерства, к которому стремился. Забавы ради он создал девушку экзотической внешности и нарек ее Флориэль. В душу ему запали волосы девушки, которую он видел на ложе Кандива в праздничную ночь, и он наделил свое детище точно такими же бледно-зелеными волосами. У нее была смуглая кремовая кожа и широко расставленные изумрудные глаза. Когда она, влажная и совершенная, вышла из чана, Туржан был сам не свой от радости. Она схватывала все на лету, и очень скоро они уже могли вести друг с другом беседы. Натура у нее была задумчивая и мечтательная, не ведая забот и тревог, она часами бродила по цветущему лугу или молчаливо сидела на берегу реки. И все же она была милая девушка, и ее кроткий нрав забавлял Туржана.

Но однажды прискакала черноволосая Т’сейс на своем коне. Глаза ее были как сталь, она на скаку рубила цветам головки своим мечом. Ничего не подозревающая Флориэль попалась ей на глаза.

— Зеленоволосая женщина, твой вид внушает мне омерзение, прощайся с жизнью! — И Т’сейс зарубила ее, как только что уничтожала цветы.

Туржан, выглянувший из мастерской на топот копыт, стал свидетелем этой сцены. Он побледнел от гнева, и с губ его едва не сорвалось заклинание мучительной корчи. Но Т’сейс вскинула на него глаза и выбранилась, и в темных глазах девушки он увидел проклятие, духа, который заставлял ее противиться своей судьбе и цепляться за жизнь. В душе его боролось множество противоречивых чувств, но в конце концов он позволил Т’сейс уехать с миром. Флориэль он похоронил на берегу реки и попытался найти забвение в усердных занятиях. Несколько дней спустя он оторвался от своих изысканий.

— Пандельюм! Ты здесь?

— Чего тебе, Туржан?

— Ты упоминал, что, когда ты создавал Т’сейс, мозг ее вышел с изъяном. Я хочу создать вторую такую же, со столь же сильным характером, но в здравом рассудке.

— Пожалуйста, — безразлично отозвался Пандельюм и дал Туржану образец. Так Туржан начал создавать сестру Т’сейс, день за днем наблюдая, как обретает форму то же стройное тело, вырисовываются те же гордые черты. Когда пришел ее срок и она уселась в чане, полная кипучей жизни, у Туржана перехватило дыхание и он поспешил помочь ей выбраться.

Она стояла перед ним, еще не обсохшая и обнаженная, как две капли воды похожая на Т’сейс, только лицо ее не было искажено ненавистью, а лучилось покоем и радостью, и глаза не сверкали гневно, но вдохновенно сияли.

Туржан замер, любуясь совершенным творением своих рук.

— Я нарекаю тебя Т’сейн, — произнес он, — и уже предвижу, что тебе суждено стать частью моей жизни.

Он забросил все остальное и всецело посвятил себя обучению Т’сейн, а училась она с поразительной быстротой.

— Скоро мы вернемся на Землю, — говорил он ей, — в мой дом у огромной реки в зеленом краю Асколез.

— А земное небо тоже играет всеми мыслимыми красками? — любопытствовала она.

— Нет, — отвечал он. — Земное небо — бездонная синь, а по небосклону путешествует одряхлевшее красное солнце. Когда наступает ночь, появляются звезды — я научу тебя различать узоры, в которые они складываются. Эмбелион прекрасен, зато на Земле привольно и горизонты теряются в неведомой дали. Как только Пандельюм дозволит, мы с тобой вернемся на Землю.

Т’сейн полюбила купаться в речке, и Туржан иной раз приходил на берег, чтобы поплескаться с ней, или бросал в воду камни, погруженный в грезы. Он предостерег ее против Т’сейс, и она обещала, что будет осторожна.

Но однажды, когда Туржан был занят приготовлениями к отъезду, она гуляла по лугам и забрела далеко, не помня ни о чем, кроме игры цвета в небесах, величия высоких расплывчатых деревьев и переменчивых цветков под ногами. Она взирала на мир с изумлением, какое ведомо тем, кто лишь недавно вышел из чанов. В задумчивости миновала Т’сейн несколько невысоких холмов и углубилась в темный лес, где наткнулась на студеный ручей. Она напилась воды и неторопливо двинулась вдоль берега, пока не набрела на скромную хижину.

Дверь была приоткрыта, и Т’сейн заглянула внутрь хижины, чтобы посмотреть, кто в ней живет. Но хижина была пуста, а вся ее обстановка состояла из аккуратного соломенного тюфячка, стола, на котором стояла корзина орехов, и полки со скудной деревянной и оловянной утварью.

Т’сейн уже собралась было двинуться своей дорогой, но в этот миг до нее донесся зловещий стук копыт, приближающийся неумолимо, точно судьба. Т’сейн застыла на пороге, вспомнив, о чем предупреждал ее Туржан. Но Т’сейс уже спешилась и надвигалась на нее с обнаженным мечом. Она занесла руку для удара, но тут глаза их встретились, и Т’сейс застыла в изумлении.

Картина эта поражала воображение: красавицы сестры, похожие друг на друга как две капли воды, в одинаковых белых бриджах, с одинаковыми жгучими глазами и растрепанными волосами, одинаково стройные и бледнокожие, только лицо одной выражало ненависть к каждому атому вселенной, а другой — бьющую через край радость бытия.

— Это еще что такое, дрянь? — обрела дар речи Т’сейс. — Ты во всем схожа со мной, однако же ты — не я. Или благословенное безумие наконец-то снизошло на меня и затуманило картину мира?

Т’сейн покачала головой.

— Меня зовут Т’сейн. Ты моя сестра, Т’сейс, мы с тобой близнецы. И потому я должна любить тебя, а ты — меня.

— Любить? Мне неведома любовь! Я убью тебя и тем самым избавлю мир еще от одной напасти. — Она вновь занесла меч.

— Нет! — вскрикнула Т’сейн голосом, полным муки. — Зачем ты обижаешь меня? Я не сделала ничего дурного!

— Дурно само твое существование, и ты оскорбляешь меня, своим обликом глумливо напоминая мне о моем собственном безобразии.

— Безобразии? — рассмеялась Т’сейн. — Нет. Я прекрасна, потому что так говорит Туржан. Значит, и ты прекрасна тоже.

Лицо Т’сейс было точно изваяно из мрамора.

— Ты насмехаешься надо мной.

— И в мыслях не было. Ты и вправду очень красивая.

Т’сейс опустила меч. На лице ее отразилась задумчивость.

— Красота! Что есть красота? Может, я слепа или взгляд мой застит злой дух? Скажи мне, как узнать, что красиво, а что нет?

— Не знаю, — отвечала Т’сейн. — По мне, так все очень просто. Разве игра красок на небесах не красива?

Т’сейс в изумлении вскинула глаза.

— Эти слепящие сполохи? Они или грозные, или безрадостные, и вообще мерзкие.

— Взгляни, какие нежные эти цветы, какие они прелестные и беззащитные.

— Они паразиты, у них зловонный запах.

Т’сейн была озадачена.

— Я не знаю, как объяснить красоту. Тебя, похоже, ничто не радует. Неужели ничто не доставляет тебе удовольствия?

— Только убийства и разрушения. Значит, они должны быть прекрасны.

Т’сейн нахмурилась.

— Я назвала бы их злом.

— Ты так думаешь?

— Я в этом уверена.

Т’сейс немного поразмыслила.

— Откуда мне знать, что делать, а чего нет? Прежде я не ведала сомнений, а теперь ты говоришь мне, что я творю зло!

Т’сейн пожала плечами.

— Я живу на свете всего ничего, и меня нельзя назвать мудрой. И все же я знаю, что каждый имеет право на жизнь. Туржан объяснил бы тебе куда лучше.

— Кто такой этот Туржан? — осведомилась Т’сейс.

— Он очень хороший, — отвечала Т’сейн, — и я люблю его всей душой. Скоро мы с ним отправимся на Землю, где у неба нет ни конца ни края и цвет у него — темно-синий.

— Земля… Если бы я отправилась на Землю, я тоже смогла бы обрести там красоту и любовь?

— Возможно, потому что у тебя есть разум, чтобы постичь красоту, и красота, чтобы завоевать любовь.

— Тогда я не стану больше убивать, какое бы уродство мне ни виделось. Я попрошу Пандельюма отправить меня на Землю.

Т’сейн шагнула к Т’сейс, обвила ее руками и поцеловала.

— Ты — моя сестра, и я буду любить тебя.

Лицо Т’сейс заледенело. Рви, рази, кусай, велел ей разум, но в крови ее, в каждой клеточке ее тела вдруг всколыхнулась какая-то волна, затопившая ее неожиданным удовольствием. Она улыбнулась.

— Тогда… тогда я тоже люблю тебя, сестра моя. Я больше не буду никого убивать, и я найду на Земле красоту — или умру.

Т’сейс вскочила на своего коня и отправилась на Землю, на поиски любви и красоты.

Т’сейн стояла на пороге, глядя, как ее сестра исчезает в небесном разноцветье. За спиной у нее раздался крик, и появился Туржан.

— Т’сейн! Эта безумная ведьма не причинила тебе зла? — Он не стал дожидаться ответа. — Довольно! Я убью ее заклинанием, чтобы она не могла больше творить бесчинства.

Он отвернулся, чтобы произнести грозное огненное заклятие, но Т’сейн прикрыла его рот ладошкой.

— Нет, Туржан, не делай этого. Она поклялась не убивать больше. Теперь она отправляется на Землю, на поиски того, чего не может обрести на Эмбелионе.

Туржан и Т’сейн смотрели, как Т’сейс растаяла за переливчатым лугом.

— Туржан, — промолвила Т’сейн.

— О чем ты хочешь просить меня?

— Когда мы вернемся на Землю, ты найдешь мне такого же вороного коня, как у Т’сейс?

— Непременно, — пообещал Туржан со смехом, и они двинулись обратно к дому Пандельюма.

2

Кудесник Мазириан

Погруженный в раздумья, кудесник Мазириан прогуливался по саду. Деревья, источающие дурманящий аромат, шатром нависали над тропинкой, цветы раболепно склонялись перед ним. В дюйме над землей тусклыми агатами отмечали следы его обутых в черные шлепанцы ног глазки мандрагоры. Вот такой был у Мазириана сад — три террасы, заросшие диковинными и невиданными растениями. Одни переливались изменчивыми красками, другие были усыпаны пульсирующими, точно морские анемоны, цветками: пурпурными, зелеными, сиреневыми, розовыми, желтыми. Взгляду представали деревья, похожие на зонты из перьев, деревья с прозрачными стволами, пронизанными красными и желтыми прожилками, деревья с листвой, подобной металлической фольге, где каждый листик сделан из своего металла — из меди, из серебра, из голубого тантала, из бронзы, из зеленого иридия.

Тут над восковыми зелеными листами пузырились нежнейшие соцветия, там куст покрывали тысячи похожих на свирели цветков, и их негромкие трели сливались в песнь древней Земли, рубиново-красного солнца, воды, сочащейся сквозь жирную черную землю, медлительных ветров. А за рокуалевой изгородью таинственно высилась стена деревьев. В этот предзакатный час ни один человек не мог похвастаться знанием всех долин, прогалин, лощин и низин, уединенных лесных полян, подернутых веселой солнечной рябью, укромных троп, ложбин, рек, ручейков, рощ и лесов.

Мазириан в хмурой задумчивости мерил сад шагами. Поступь его была медленной, руки сцеплены за спиной. Одно существо вызывало у него замешательство, сомнение и неукротимое желание — восхитительная женщина, которая жила в лесу. Она появлялась в саду смеясь, с глазами точно золотые кристаллы и всегда настороже, верхом на вороном коне. Не раз Мазириан пытался поймать ее, но конь неизменно уносил свою хозяйку от хитроумно расставленных силков, уловок и ухищрений.

Отчаянный вопль огласил сад, прервав размышления. Мазириан поспешил на крик и обнаружил крота, грызущего стебель одного гибрида растения с животным. Кудесник прикончил вредителя, и вопли превратились в приглушенное кряхтение. Мазириан погладил мохнатый лист, и красный рот зашипел от удовольствия.

— К-к-к-к-к-к-к, — произнесло растение.

Мазириан наклонился, поднес грызуна к алому рту. Губы причмокнули, и маленькое тельце скользнуло в подземный желудочный мешок. Растение булькнуло, потом икнуло — Мазириан довольно взирал на него.

Солнце висело над самым горизонтом, такое тусклое и красное, что можно было разглядеть звезды. Но теперь Мазириан чувствовал на себе чей-то взгляд. Должно быть, снова женщина из леса, она уже смущала его так прежде. Он приостановился, определяя, откуда смотрят. С губ его сорвалось заклятие остолбенения, за спиной окаменело растение-животное и спланировал на землю зеленый мотылек. Кудесник стремительно обернулся. А вот и она, на самой опушке, так близко, как никогда прежде. И не шелохнулась, когда он приблизился к ней.

Одновременно юные и старые глаза Мазириана засияли. Он приведет пленницу в свой дворец и заточит в темницу из зеленого стекла. Он станет испытывать ее мозг пламенем и холодом, болью и наслаждением. Она будет подносить ему вино и исполнять восемнадцать телодвижений обольщения при желтом свете лампы. Возможно, девушка просто шпионила за ним; если так, кудесник немедленно разоблачит ее, ибо ни одного человека он не мог назвать своим другом и вынужден был неусыпно охранять свой сад. До нее оставалось лишь два десятка шагов, как вдруг она развернула своего скакуна и унеслась в лес, лишь черные копыта застучали.

Кудесник в ярости сорвал с себя плащ. У нее был оберег — противозаклятие, защитная руна, и девчонка вечно появлялась, когда он не мог преследовать ее. Мазириан вгляделся в темную чащу, заметил тоненькую фигурку, мелькнувшую в луче красного света, потом ее застлала черная тень и девушка исчезла… Может, ведьма? Появляется ли она по собственному почину или, что более вероятно, подослана каким-нибудь врагом, чтобы лишить его душевного спокойствия? И если так, кто может руководить ею? Возможно, принц Кандив Золотой из Каиина, у которого Мазириан обманом выманил секрет неувядающей юности. А может, Азван Астроном или Туржан — впрочем, Туржан едва ли. Тут Мазириан просветлел лицом, захваченный приятными воспоминаниями. Он заставил себя отбросить эту мысль. Азвана, во всяком случае, можно испытать. Кудесник направил свои стопы к мастерской, подошел к столу, на котором покоился куб из прозрачного хрусталя, окруженный красно-синим мерцающим ореолом. Из шкафчика достал бронзовый гонг и серебряный молоточек, затем принялся постукивать молоточком по гонгу, и нежный звон огласил комнату, поплыл наружу, далеко-далеко. Мазириан постукивал и постукивал. Внезапно в хрустальном кубе показалось лицо Азвана, искаженное болью и ужасом.

— Остановись, Мазириан! — вскричал Азван. — Не бей больше в гонг моей жизни!

Мазириан приостановился, рука его застыла над гонгом.

— Ты что, шпионишь за мной, Азван? Это ты подослал ко мне женщину, чтобы завладеть гонгом?

— Не я, повелитель, не я. Я слишком страшусь тебя.

— Ты должен доставить мне женщину, Азван! Я требую!

— Невозможно, повелитель. Мне неведомо, кто она!

Мазириан замахнулся. Азван разразился таким потоком причитаний, что Мазириан с отвращением отшвырнул молоточек и вернул гонг на место. Лицо Азвана медленно растаяло, и хрустальный куб снова стал таким же безмятежно прозрачным, как прежде.

Мазириан погладил себя по подбородку. Очевидно, придется ловить девушку самостоятельно. Потом, когда на лес опустится темная ночь, он отыщет в своих книгах заклинания, чтобы защититься от неприятных сюрпризов, которые могут подстерегать на лесных полянках. Заклятия эти были опасны и разрушительны — такие, что от вида одного у простого смертного мутится рассудок, а два превращают человека в безумца. Мазириан же благодаря упорным упражнениям мог удержать в уме четыре самых грозных заклятия или шесть послабее.

Он отложил этот план на потом и направился к продолговатому чану, залитому зеленым светом. В прозрачную жидкость было погружено тело мужчины, безжизненное в мертвенно-зеленом освещении, но прекрасно сложенное. Торс его сужался от широких плеч к поджарому животу и длинным мускулистым ногам, заканчивающимся ступнями с крутым подъемом, лицо было чистое и бесстрастное, с суровыми чертами. Волосы цвета тусклого золота липли к голове.

Мазириан устремил взгляд на свое детище, выращенное из одной-единственной клетки. Созданию недоставало лишь разума, а как вдохнуть в него разум, кудесник не знал. Наукой этой владел Туржан Миирский, но Туржан — тут Мазириан, угрюмо прищурившись, взглянул на люк в полу — отказывался поделиться своим секретом.

Мазириан оценивающе оглядел существо в чане. Тело безупречно, вдруг и мозг окажется под стать? Сейчас все выяснится. Кудесник привел в движение механизм, отводящий жидкость, и вскоре нагое тело уже лежало прямо под зелеными лучами. Мазириан впрыснул ему в шею небольшую дозу особого препарата. Тело дернулось. Глаза распахнулись, зажмурились на резком свету. Мазириан отвернул прожектор в сторону.

Существо в чане слабо пошевелило руками и ногами, как будто не понимало, зачем они нужны. Мазириан не сводил с него напряженного взгляда, соображая, не наткнулся ли он случайно на верный способ синтеза мозга?

— Сядь! — приказал кудесник.

Существо устремило на него взгляд, и рефлексы сомкнули мускулы в единое целое. С хриплым рыком оно выскочило из чана и вцепилось Мазириану в горло. Волшебник был силен, но творение схватило своего создателя и принялось трепать, как куклу. Вся магия оказалась бессильна. Заклинание остолбенения он потратил, а никакого другого в памяти не было. Да и в любом случае, он не смог бы произнести искривляющие пространство слова, когда в глотку ему вцепилось безмозглое чудовище. Пальцы сами сомкнулись на горлышке тяжелой оплетенной бутыли. Он с размаху опустил ее на голову своего детища, и тот мешком рухнул на пол.

Мазириан не без удовлетворения оглядел поблескивающее тело, распростертое у ног. Спинномозговая координация вполне удалась. У себя за столом он смешал какое-то белое снадобье и, приподняв золотистую голову, влил жидкость в безвольно приоткрытый рот. Существо пошевелилось, открыло глаза, приподнялось на локтях. В лице его больше не наблюдалось безумия — но тщетно Мазириан искал в нем проблеск разума. Глаза его оказались столь же пусты, как глаза ящерицы. Кудесник досадливо тряхнул головой. Потом подошел к окну, и его задумчивый профиль нарисовался на фоне овального стекла. Снова Туржан? Даже допрос с пристрастием не заставил его раскрыть своей тайны. Тонкие губы Мазириана сухо скривились. Быть может, если зайти под другим углом…

Солнце скрылось, и на сад Мазириана опустились сумерки. Его белые ночноцветы распустились, и плененные ими серые мотыльки принялись перепархивать с цветка на цветок. Мазириан открыл люк в полу и начал спускаться по каменным ступеням. Все ниже, ниже, ниже… Наконец в сторону под прямым углом отошел проход, залитый желтым светом вечных ламп. Слева находились грядки с грибами, справа — крепкая дубовая дверь, обитая железом и запертая на три засова. Каменные ступени впереди уводили вниз, теряясь в черноте.

Мазириан отпер все три засова, настежь распахнул дверь. Комната за ними была пуста, если не считать каменного пьедестала, на котором возвышался ларец со стеклянной крышкой, длиной и шириной в ярд, а высотой — четыре-пять дюймов. Внутри ларца — на самом деле он представлял собой квадратный коридор, отрезок с четырьмя прямыми углами — передвигались две маленькие фигурки — одна пряталась, другая искала. В роли преследователя выступал крошечный дракон с горящими яростью красными глазами и чудовищной клыкастой пастью. Он ковылял по коридору на шести неуклюжих лапах, на ходу молотя хвостом. Второй, вполовину меньше дракона — мужчина с решительным лицом, совершенно обнаженный, с длинными черными волосами, перехваченными медно-рыжей лентой. Он двигался немного быстрее преследователя, который тем не менее не прекращал погони, то пуская в ход различные уловки, то возвращаясь обратно по собственным следам, то затаиваясь в углах на случай, если жертва неосмотрительно окажется поблизости. Однако мужчина постоянно был настороже, и ему удавалось держаться вне досягаемости грозных клыков. Пленником оказался не кто иной, как Туржан, захваченный обманом в плен за несколько недель до этого. Коварный кудесник уменьшил его и заточил в ларец.

Мазириан с удовольствием понаблюдал за тем, как рептилия набросилась на человека, на миг утратившего бдительность, правда, жертва вырвалась в очередной раз. Мазириан решил, что обоим не помешало бы передохнуть и подкрепиться. Он перегородил коридор панелями, разделив его на две половины и тем самым изолировав человека от зверя. Оба получили мясо и по кружке воды.

Туржан устало поник в своем коридоре.

— Ага! — обрадовался Мазириан. — Ты выбился из сил. Не желаешь ли отдохнуть?

Туржан промолчал, закрыв глаза от изнеможения. Время и весь мир для него утратили смысл. Единственное, что составляло его действительность, — серый коридор и нескончаемая борьба. Через непредсказуемые промежутки времени появлялась еда и возможность несколько часов отдохнуть.

— Подумай о синем небе, — искушал Мазириан, — о белых звездах, о своем замке Миир на берегу реки Дерны, подумай, как привольно гулять по лугам.

На скулах у Туржана заходили желваки.

— Подумай только, ты сможешь раздавить дракона, словно букашку.

Туржан вскинул глаза.

— Я предпочел бы раздавить твою голову, Мазириан.

Кудесник и бровью не повел.

— Расскажи мне, как ты вдыхаешь в свои творения разум? Только скажи и будешь свободен.

Туржан рассмеялся, и в смехе его звучало безумие.

— Рассказать тебе? И что потом? Ты в два счета сваришь меня в кипящем масле.

Тонкие губы Мазириана мстительно изогнулись.

— Я знаю, как заставить тебя заговорить, презренный! Даже если бы твой рот был заткнут, залит воском и запечатан, ты все равно заговорил бы! Завтра я отыщу в твоей руке нерв и протяну по всей его длине суровую нить!

Крохотный Туржан, сидя на полу поперек коридора, сделал глоток воды и ничего не ответил.

— Сегодня же вечером, — с подчеркнутой мстительностью пообещал Мазириан, — я добавлю еще один угол и превращу клетку в пятиугольник.

Туржан оторвался от кружки и поднял глаза на мучителя, затем снова принялся мелкими глотками пить воду. С пятью углами будет меньше времени, чтобы уклониться от нападения чудовища.

— Завтра, — продолжал Мазириан, — ты у меня попрыгаешь. — Тут ему в голову пришла еще одна мысль. Он задумчиво прищурился. — Впрочем, я пощажу тебя, если ты поможешь мне в другом вопросе.

— Что у тебя за беда, сбрендивший кудесник?

— Мне не дает покоя образ женщины из леса, и я намерен поймать ее. — При этой мысли глаза Мазириана затуманились. — Под вечер она подъезжает к краю моего сада на огромном вороном коне… Ты знаешь ее, Туржан?

— Она мне незнакома, Мазириан. — Туржан сделал глоток воды.

Мазириан продолжал:

— Она владеет чарами, способными отразить второе гипнотическое заклятие Фелоджуна, или, возможно, какой-то защитной руной. Когда я приближаюсь, она скрывается в лесу.

— И что? — спросил Туржан, прожевывая мясо.

— Что это за женщина? — поинтересовался кудесник, исподлобья глядя на крохотного пленника.

— Откуда мне знать?

— Я должен изловить ее, — рассеянно проговорил Мазириан. — Какие же заклинания, какие заклинания…

Туржан поднял глаза, хотя сквозь стеклянную крышку видел кудесника совсем неотчетливо.

— Отпусти меня, Мазириан, и, даю слово избранного иерарха Марам-Ора, я добуду тебе эту девушку.

— И как, интересно, ты это сделаешь? — спросил подозрительный Мазириан.

— Надену самые лучшие сапоги-самоходы, набью голову заклинаниями и отправлюсь за ней в лес.

— Тебя ждет не больший успех, чем меня, — возразил кудесник. — Я отпущу тебя на свободу, когда узнаю тайну синтеза твоих творений. Женщину изловлю и сам.

Туржан опустил голову, чтобы кудесник не увидел его глаз.

— А как же я, Мазириан? — спросил он немного погодя.

— Я разберусь с тобой, когда вернусь.

— А если не вернешься?

Мазириан потер подбородок и улыбнулся, обнажив мелкие белые зубы.

— Я скормил бы тебя дракону, если бы не твой треклятый секрет!

Кудесник поднялся по лестнице. Полночь застала его в кабинете за изучением переплетенных в кожу томов и пыльных папок. Когда-то людям были ведомы тысячи, если не больше, рун, заклинаний, заговоров, проклятий и чар. Окрестности Великого Мотолама — Асколез, Айд-оф-Каучике, юг Альмери, земля Падающей Стены на востоке некогда кишели колдунами самого разного толка, властвовал над которыми архинекромант Фандааль. Добрую сотню заклинаний как раз Фандааль и создал — впрочем, поговаривали, что демоны нашептывали ему в уши, когда он творил волшебство.

Понтецилла Благочестивая, правительница Великого Мотолама, подвергла Фандааля пыткам, казнив затем после ночи адских мучений, а колдовство по всей стране объявила вне закона. Чародеи бросились прочь из Великого Мотолама, точно крысы с тонущего корабля. Драгоценные крупицы знаний постепенно терялись и забывались. Так что теперь, в нынешние сумеречные времена, когда солнце потускнело, Асколез обступили джунгли, а белый город Каиин лежал наполовину в руинах, в людской памяти сохранилось немногим более сотни магических формул. Из этой сотни Мазириан имел доступ к семидесяти трем и исподволь, не мытьем, так катаньем, подбирался к остальным.

Мазириан заложил нужные страницы книг и с огромным трудом впихнул себе в голову пять заклинаний: вращатель Фандааля, второе гипнотическое заклятие Фелоджуна, превосходный призматический спрей, заговор неустанной подпитки и заклинание защитной сферы. Покончив с этим, Мазириан хлебнул вина и отошел ко сну.

На следующий день, как только солнце зависло над самым горизонтом, кудесник отправился прогуляться по саду. Ему не пришлось долго ждать. Когда он рыхлил землю на клумбе с лунной геранью, легкий шелест и топот копыт сказали ему, что явился объект его вожделения. Она сидела в седле, прямая, точно свеча, юная женщина, сложенная с безупречным изяществом. Мазириан медленно наклонился, чтобы не спугнуть ее, сунул руки в сапоги-самоходы и застегнул их повыше колен. Потом распрямился.

— Эй, девушка, — окликнул он ее, — ты опять здесь. Зачем ты являешься сюда по вечерам? Чтобы полюбоваться моими розами? Они ярко-алые, потому что в их лепестках течет алая кровь. Если не убежишь, я подарю тебе одну из них.

Мазириан сорвал розу с содрогнувшегося куста и приблизился к гостье, сдерживая нетерпение сапог-самоходов. Не успел он сделать четыре шага, как женщина всадила колени в бока скакуна и погнала в заросли. Мазириан дал своим сапогам полную свободу. Они совершили громадный скачок, потом еще один и еще, и вот он уже несся во весь опор. Так Мазириан очутился в сказочном лесу. Со всех сторон тянулись к небу замшелые корявые стволы, подпиравшие высокий зеленый полог. Там и сям лучи света просачивались сквозь него, окрашивая лесной дерн кармином. В тенечке на жирном черноземе благоденствовали цветочные головки на длинных стебельках и хрупкая грибная поросль. В час заката Земли природа оставалась тихой и умиротворенной.

Мазириан в сапогах-самоходах несся через лес на огромной скорости, и все же вороной конь без малейшей натуги оставался далеко впереди. Несколько лиг незнакомка гнала своего скакуна, и волосы ее развевались, словно флаг. Она оглянулась через плечо, и лицо девушки показалось Мазириану ликом из грез. Потом она наклонилась вперед, золотоглазый скакун припустил и вскоре скрылся из виду. Мазириан продолжал гонку, двигаясь по следу копыт на земле. Сапоги-самоходы начали потихоньку выдыхаться и терять запал, они покрыли немалое расстояние на огромной скорости. Громадные скачки становились короче и тяжелее, но и конская поступь, судя по следам, тоже стала менее размашистой и замедлялась. Вскоре Мазириан очутился на лугу и увидел скакуна, мирно щипавшего травку, всадницы на нем не было. Кудесник остановился как вкопанный. Все пастбище от одного конца до другого расстилалось перед ним как на ладони. Четкий конский след вел на поляну, однако никакого следа, который вел бы с поляны, видно не было. Значит, женщина спешилась где-то по дороге — где именно, он не имел ни малейшего представления. Мазириан подошел к коню, но скакун испуганно шарахнулся и бросился в заросли деревьев. Кудесник попытался пуститься в погоню, но обнаружил, что сапоги его безжизненно и безвольно повисли — пали замертво. Он сбросил их, кляня неудачный день и свое невезение. Потом закинул плащ на плечо и с мрачным застывшим лицом двинулся по следу обратно.

В этой части леса земля то и дело обнажала черные и зеленые скалы, выступы змеевика и базальта — предвестники утесов на берегу реки Дерны. На одном из этих уступов Мазириан заметил крошечного человечка верхом на стрекозе. Кожа малютки отливала зеленью, а сам он был облачен в прозрачную сорочку и вооружен копьем длиной раза в два больше его самого. Перед Мазирианом был самый настоящий твк, представитель воинственного маленького народца. Кудесник остановился, человечек невозмутимо взглянул на него.

— Мимо тебя не проезжала женщина моей расы, твк?

— Я видел женщину, — ответствовал твк после непродолжительного размышления.

— Где она может быть?

— Чем наградишь ты меня за ответ?

— Я дам тебе соли — сколько сможешь унести.

Человечек-твк потряс копьем.

— Соли? Нет. Лайен Странник снабжает нашего вождя Данданфлореса солью для всего племени.

Мазириан догадывался, за какие такие услуги разбойник-трубадур расплачивался с народцем твк солью. От твк, летавших на быстрокрылых стрекозах, не укрывалось ни одно событие в лесу.

— Пузырек масла из цветков теланксиса?

— Пойдет, — сказал твк. — Показывай пузырек.

Мазириан повиновался.

— Она спешилась у дуба, покореженного молнией, совсем незадолго до тебя. Оттуда отправилась прямиком в лощину у реки — это кратчайший путь к озеру.

Мазириан положил пузырек рядом со стрекозой и отправился к дубу у реки. Твк проводил его взглядом, затем спешился и привязал пузырек к брюшку стрекозы, рядышком со связкой прекрасных рукояток, которые он получил от женщины за обещание дать Мазириану именно такой ответ.

Кудесник свернул к дубу и вскоре увидел на палой листве след. Перед ним простиралась длинная поляна, переходившая в низину у реки. По обоим берегам возвышались деревья, длинные закатные лучи солнца красили один склон в кроваво-красный цвет, тогда как другой утопал в глубокой тени. Чернота была такой непроницаемой, что Мазириан не заметил существо, сидевшее на поваленном дереве, и почуял его только тогда, когда оно изготовилось прыгнуть ему на спину. Кудесник вихрем обернулся, чтобы лицом к лицу встретить странное создание, которое вновь уселось как ни в чем не бывало. Это был деодан с лицом и сложением красивого человеческого мужчины, стройного и мускулистого, но с мертвой матово-черной кожей и длинными раскосыми глазами.

— Эй, Мазириан, далеко ты забрался от дома, — разнесся по поляне негромкий голос существа.

Деодан явно зарился на мясо. Каким же образом девчонке удалось спастись? Ее следы тянулись дальше.

— Я вышел на поиски, деодан. Если ты ответишь на вопросы, я позабочусь о том, чтобы ты набил себе живот свежим мясом.

Глаза деодана блеснули, жадный взгляд смерил кудесника с ног до головы.

— Мой живот в любом случае не останется пуст, Мазириан. При тебе сегодня опять могущественные заклинания?

— Да, они при мне. Скажи, девчонка давно здесь прошла? Как она шла? Быстро, медленно, одна или с компанией? Отвечай и будешь получать мясо, когда только пожелаешь.

Губы деодана насмешливо изогнулись.

— Слепой кудесник! Она не уходила с поляны!

Он махнул мертвенно-черной рукой, и Мазириан посмотрел в ту сторону, куда ему указали. В тот же миг деодан бросился на него, но кудесник успел отскочить. С губ его сорвались слова заклинания вращателя Фандааля. Деодана сбило с ног и бросило высоко в воздух, где он повис, кружась, то выше, то ниже, то быстрее, то медленнее, то взмывая к вершинам деревьев, то камнем падая к земле. Мазириан с полуулыбкой наблюдал за ним. Немного погодя опустил деодана к самой земле и замедлил вращение.

— Как хочешь умереть, быстро или медленно? — спросил кудесник. — Помоги мне, и умрешь мгновенно. А не то я отправлю тебя под облака, где летают пельграны.

Деодана душили ярость и страх.

— Чтоб темный Тхиал выколол тебе глаза! Чтоб Краан заживо опустил твои мозги в кислоту!

Эти пожелания он выплюнул с таким жаром, что Мазириан вынужден был произнести слова противопроклятия.

— А ну вверх, — произнес кудесник в конце концов, сопроводив слова взмахом руки.

Черное распластанное тело взмыло в вышину над верхушками деревьев и принялось медленно вращаться в малиновом свете заходящего солнца. Через миг к нему подлетело какое-то похожее на летучую мышь пятнистое существо с крючковатым клювом и успело вцепиться в черную ногу, прежде чем деодан с воплем отогнал ее прочь. На фоне красного солнца один за другим возникли еще несколько пятнистых силуэтов.

— Спускай, Мазириан! — донесся до кудесника слабый крик. — Я расскажу все, что знаю.

Мазириан опустил его почти к самой земле.

— Девчонка прошла мимо, одна, перед тобой. Я попытался напасть на нее, но она отогнала меня пригоршней тимьялового порошка. Дошла до конца поляны и свернула на тропку, ведущую к реке. Эта тропка идет мимо логова Транга. Так что ей конец — он станет тешиться, пока она не испустит дух.

Мазириан потер подбородок.

— При ней были заклинания?

— Не знаю. Чтобы спастись от демона Транга, нужна сильная магия.

— Это все, что ты знаешь?

— Все.

— Тогда можешь подыхать.

Мазириан раскрутил черное существо, и оно принялось вращаться все быстрее и быстрее, пока не превратилось в размытое пятно. Раздался сдавленный вой, и вскоре тело деодана разлетелось на куски. Голова пулей отлетела в дальний конец лужайки; руки, ноги, внутренности разлетелись во все стороны. Мазириан двинулся своей дорогой. Лужайка кончилась, и тропка пошла круто вниз, по уступам из темно-зеленого змеевика спускаясь к реке Дерне. Солнце уже скрылось, и лощину окутали сумерки. Мазириан вышел на берег и двинулся вниз по течению на далекое мерцание, известное под именем моря Санры, озера Грез.

В воздухе разлилось зловоние, запах гниения и грязи. Мазириан зашагал осторожнее; он приближался к логову Транга, вурдалакомедведя, и вокруг нависало ощущение магии — могущественного грубого колдовства, с которым его собственные, более утонченные чары могли не совладать.

Логовище Транга представляло собой углубление в скале, вонючий ворох травы и шкур служил ему ложем. Он соорудил нечто вроде грубого загона, где томились три женщины, тела их были покрыты многочисленными синяками, а лица хранили следы пережитого ужаса. Транг украл их у племени, которое обитало на увешанных шелками барках у побережья озера. Старые игрушки ему прискучили, и теперь он пытался покорить женщину, только что пойманную. Его круглое и серое человеческое лицо было искажено. Руками, точь-в-точь похожими на человечьи, он пытался сорвать с нее куртку. Однако пленница с поразительной ловкостью умудрялась удерживать его громадную потную тушу на расстоянии. Мазириан прищурился. Магия, магия!

Он стоял и смотрел, соображая, как ему уничтожить Транга, не причинив вреда женщине. Но она заметила его через плечо Транга.

— Смотри, — выдохнула она, — Мазириан явился убить тебя.

Транг обернулся, увидел Мазириана и бросился на него на всех четырех лапах, оглашая окрестности разъяренным рыком. Впоследствии кудесник гадал, не навел ли вурдалак на него какие-то чары, потому что разум его был скован на короткое время. Быть может, чары наводило зрелище разъяренного серо-белого лица и рук, готовых схватить жертву.

Мазириан стряхнул с себя чары и сам произнес заклятие. Долину озарили струящиеся языки пламени, со всех сторон устремившиеся на Транга. Превосходный призматический спрей — многоцветные разящие полосы. Транг упал замертво почти мгновенно, залившись фиолетовой кровью из бессчетных ран в тех местах, где его поразил ослепительный дождь.

Но Мазириан этого не видел. Девчонка сбежала. Мазириан различил белую фигурку, мчащуюся по берегу реки к озеру, и бросился в погоню, не обращая внимания на жалобные крики трех пленниц в загоне.

Вскоре перед ним раскинулось озеро, широкий водный простор, противоположный край которого почти терялся в туманной дали. Мазириан вышел на песчаный берег и встал, оглядывая темную гладь моря Санры, озера Грез. Закат уже догорел, оставив после себя лишь слабый отблеск, и на темном ночном небе замерцали звезды. Прохладные и тихие воды озера сохраняли неподвижность, как и все земные водоемы с тех пор, как луна покинула небосвод.

Куда же запропастилась эта негодница? Ага, вот она, зыбкая белая фигурка, затаившаяся в тени по ту сторону реки. Мазириан стоял на речном берегу, высокий и повелительный, легкий ветерок играл его плащом.

— Эй, девушка, — позвал он. — Это я, Мазириан, тот, кто спас тебя от Транга. Подойди ближе, чтобы я мог поговорить с тобой.

— Мне и отсюда прекрасно тебя слышно, кудесник, — был ответ. — Чем ближе я подойду, тем дальше бежать.

— Зачем бежать? Вернись со мной и станешь хозяйкой множества тайн и обретешь великое могущество.

Она рассмеялась.

— Если бы я жаждала их, Мазириан, разве стала бы я убегать так далеко?

— Кто же ты такая, что отвергаешь секреты волшебства?

— Для тебя, Мазириан, я останусь безымянной, чтобы ты не проклял меня. А теперь я отправлюсь туда, куда тебе ходу нет.

Она пробежала по берегу, медленно погрузилась в озеро, пока вода не заколыхалась вокруг ее пояса, и исчезла. Только Мазириан ее и видел. Кудесник заколебался. Он не решался израсходовать все заклинания сразу и лишить себя защиты. Что могло скрываться под озером? От этого места исходило ощущение потаенной магии, и хотя с владыкой озера он не враждовал, другие существа могли представлять угрозу. Однако, когда девушка так и не показалась из-под воды, он произнес заговор неустанной подпитки и вошел в холодную воду.

Кудесник погрузился глубоко в озеро Грез, стоя на дне и дыша полной грудью благодаря заговору, дивясь, в каком небывалом месте оказался. Вместо черноты повсюду сиял зеленый свет, и вода казалась почти такой же прозрачной, как воздух. В струях воды колыхались растения, а вместе с ними шевелились озерные цветы, красные, синие и желтые. В зарослях шныряли разномастные лупоглазые рыбы.

Дно с каменистыми уступами превратилось в широкую равнину, на которой произрастали подводные деревья, от чахлых стебельков до замысловатых слоевищ и пурпурных водофруктов, все это терялось во влажной расплывчатой дали. Кудесник увидел беглянку, белую водяную нимфу с волосами, темным облаком окружавшими голову. Она не то плыла, не то бежала по песчаному дну водного мира, время от времени оглядываясь назад. Мазириан пустился следом, плащ колыхался у него за плечами.

Он приближался к жертве, и его переполняла радость. Надо наказать ее за то, что так далеко завела его… Ступени древней каменной лестницы под полом его кабинета вели глубоко под землю и в конце концов выходили в подземелье, которое становилось тем больше, чем дальше в него углублялись. Там, в одном из закоулков, Мазириан наткнулся на ржавую клетку. Неделя-другая взаперти, в полной темноте, и строптивица станет как шелковая. А уж когда он уменьшит ее в размерах и посадит в небольшую стеклянную бутылку с двумя зудящими мухами…

В зеленом свете забрезжили белые развалины какого-то храма. Показались многочисленные колонны, частью обвалившиеся, частью еще поддерживающие фронтон. Женщина вошла в исполинский портик в сени архитрава. Наверное, она пыталась ускользнуть от него, отставать нельзя. Белая фигурка мелькнула в дальнем конце нефа, проплыла над рострой и исчезла в полукруглой нише за ней. Мазириан поспешил следом, не то плывя, не то шествуя сквозь сумрачную толщу воды. Он пригляделся. Колонны поменьше несли на себе свод, в вышине что-то промелькнуло, и на него вдруг накатил страх, а потом понимание. Со всех сторон начали обрушиваться колонны, полетела лавина мраморных глыб. Мазириан отчаянно отскочил назад. Грохот затих, белая пыль древней кладки развеялась. На фронтоне главного замка на коленях стояла женщина, глядя со своей высоты вниз, чтобы определить, удалось ли ей убить Мазириана.

Она просчиталась. По чистому стечению обстоятельств две колонны обрушились по обеим сторонам от него, и плита защитила тело от каменных глыб. Он опасливо пошевелил головой. Сквозь щелку между обломками женщина силилась рассмотреть, жив ли он. Значит, она намеревалась убить его? Его, Мазириана, который прожил на свете столько лет, что уже и сам не мог вспомнить, сколько именно? Что ж, тем сильнее она станет ненавидеть и бояться его в будущем. Он произнес заклинание защитной сферы, которая, расширяясь и раздвигая все, что мешало, расчистила путь. Когда мраморные обломки были откинуты, он уничтожил сферу, встал на ноги и принялся сердито оглядываться по сторонам в поисках беглянки. Она была почти не видна, скрытая путаницей длинных бурых водорослей, которыми зарос прибрежный склон. Собрав все силы, кудесник бросился в погоню.

Т’сейн выкарабкалась на берег. Мазириан, чье могущество сокрушило все ее планы до единого, продолжал преследовать беглянку. Перед глазами девушки встало его лицо, и она содрогнулась — нет, он ее не получит. Усталость и отчаяние замедляли шаги. Она пустилась в дорогу, вооруженная всего двумя магическими формулами: заговором непрестанной подпитки и заклинанием, которое придавало силы, — именно оно позволило отбиться от Транга и обрушить свод храма на Мазириана. Оба теперь израсходованы, она лишилась всякой зашиты. Впрочем, у Мазириана тоже могло ничего не остаться.

Возможно, он не знал о вампирьяне. Она взбежала по склону и остановилась у островка бледной, колеблемой ветром травы. Мазириан уже выбрался из озера — худощавый силуэт, темнеющий на фоне мерцающей воды. Она отступила, держась так, чтобы невинный с виду пучок травы оставался между ними. Если и заросли вампирьяна не спасут… ее страшила одна мысль о том, что ей тогда придется сделать.

Мазириан шагнул в траву. Хилые травинки превратились в жилистые пальцы. Они обвились вокруг его щиколоток, вцепились мертвой хваткой, а остальные зашевелились, пытаясь добраться до кожи. Пришлось Мазириану произнести последнее свое заклинание — парализующее, и побеги вампирьяна обмякли, приникли к земле. У Т’сейн упало сердце. Преследователь надвигался в развевающемся плаще. Неужели у него нет ни одного слабого места? Неужели у него не болят мышцы, а сам он никогда не выбивается из сил? Она развернулась и бросилась бежать через луг, к рощице черных деревьев. Ее трясло — из-за темноты, из-за мрачных очертаний деревьев, — но в ушах гремела поступь кудесника. Она нырнула в пугающую тень, пока не переполошила всю рощу, стараясь оказаться как можно дальше. Деревья обрадовались новым жертвам и пустили в ход ветви, словно хлысты.

Щелчок! Удар ужалил ее, но она не останавливалась. Еще и еще — несчастная девушка упала. Снова щелчок — и новый удар. Пошатываясь, Т’сейн заставила себя подняться и идти вперед, прикрывая лицо руками. Щелчок! Ремешки со свистом вспарывали воздух, от последнего удара ее крутануло на месте. И она увидела Мазириана, тот отбивался. Под градом сыплющихся ударов он пытался перехватить хлысты и сломать их. Но они были гибкими, упругими и отлетали, чтобы снова хлестнуть его. Разъяренные сопротивлением, они сосредоточились на злосчастном кудеснике, который сражался как одержимый, и Т’сейн получила возможность отползти на край поляны.

Она оглянулась назад, пораженная тем упорством, с которым Мазириан цеплялся за жизнь. Едва стоя на ногах, окруженный тучей хлыстов, сквозь которую едва виднелась его фигура, кудесник попытался спастись бегством, но упал. Удары посыпались один за одним — на голову, на плечи, на длинные ноги. Он силился подняться, но опрокинулся навзничь. Т’сейн обессиленно закрыла глаза. Она чувствовала, как из ран сочится кровь. Однако оставалась еще самая важная задача. Пришлось подняться на ноги и нетвердым шагом двинуться вперед. В ушах еще долго стоял шум ударов.

Ночью сад Мазириана невыразимо прекрасен. Головки звездоцветов широко раскрылись, волшебные в своем совершенстве, над ними порхали зачарованные полурастительные мотыльки. Фосфоресцирующие кувшинки, точно нежные лики, колыхались в пруду, а куст из далекой южной страны Альмери испускал сладкий фруктовый аромат.

Покачиваясь и задыхаясь, Т’сейн ощупью пробралась через сад. Некоторые цветы пробудились и с любопытством наблюдали за ней. Полурастение-полуживотное сонно пролепетало что-то, приняв ее шаги за поступь Мазириана. Слышалась негромкая музыка, это цветы с голубыми чашечками пели о стародавних ночах, когда по небу плавала белая луна и временами года правили грозные бури, облака и гром. Т’сейн не замечала ничего. Она вошла в дом Мазириана, отыскала мастерскую, где день и ночь горели бессменные желтые лампы. Золотоволосое творение Мазириана неожиданно уселось в своем чане и уставилось на Т’сейн прекрасными пустыми глазами.

Она нашла в шкатулке ключи и из последних сил приподняла крышку люка. После опустилась на пол, ожидая, когда перед глазами рассеется розовая пелена. Ее обступили видения — вот Мазириан, высокий и надменный, расправляется с Трангом, вот небывалые цветы колышутся на дне озера, вот Мазириан, лишившийся магии, сражается с хлыстами… От оцепенения она очнулась, когда пустоглазый золотоволосый мужчина принялся робко теребить ее волосы.

Т’сейн стряхнула с себя вязкую одурь и слетела по ступеням. Она открыла запертую на три засова дверь, последним усилием распахнула ее. Волоча ноги, девушка вошла внутрь и ухватилась за пьедестал со стоящим на нем ларцом со стеклянной крышкой, в котором играли в свою безнадежную игру Туржан с драконом. Она с грохотом смахнула стеклянную крышку, осторожно вынула Туржана и опустила его на пол. Прикосновение защитной руны на ее запястье рассеяло чары, и Туржан снова обрел человеческий облик. Вид почти неузнаваемой Т’сейн привел его в ужас.

Она силилась улыбнуться ему.

— Туржан… ты свободен…

— А Мазириан?

— Мертв.

Девушка устало осела на каменный пол и затихла. Туржан смотрел на нее со странным выражением в глазах.

— Т’сейн, любимое дитя моего разума, — прошептал он, — насколько же ты благородней меня, если могла отдать единственную жизнь, которая была тебе ведома, за мою свободу.

Он поднял ее тело на руки.

— Я возвращу тебя обратно в чаны. Твой разум я вдохну в другую Т’сейн, такую же прекрасную, как ты.

И понес ее по лестнице вверх.

3

Т’сейс

Т’сейс выехала из рощицы. На краю леса натянула поводья, как будто в нерешительности, и остановилась, глядя на мерцающую пастель луга у реки… Потом чуть шевельнула коленями, и конь двинулся дальше. Воительница ехала, погруженная в раздумья, и небо у нее над головой было подернуто перекрещивающейся рябью, точно бескрайний водный простор на ветру, от горизонта до горизонта перечерченное исполинскими тенями. Свет, многократно видоизмененный и преломленный, затоплял землю многоцветьем красок. Пока Т’сейс ехала, ее коснулся сначала зеленый луч, затем ультрамариновый, и топазовый, и кроваво-красный, даже окружающий пейзаж окрашивался в те же оттенки, неуловимо меняясь.

Т’сейс закрыла глаза, чтобы не видеть игры красок. Они действовали ей на нервы, от них рябило в глазах. Красный слепил, зеленый угнетал, синева и пурпур намекали на неведомые тайны. Можно подумать, вся вселенная создавалась с единственной целью вывести ее из себя, вызвать у нее ярость. Мимо пронеслась бабочка с нарядными крылышками, точно упорхнувшая с драгоценного узорчатого ковра, у Т’сейс так и зачесались руки ударить ее мечом. Она с огромным трудом обуздала свое желание. Т’сейс была по природе своей вспыльчивой и не привыкла сдерживаться. Взгляд ее упал на цветы под конскими копытами — бледные маргаритки, колокольчики, иудин вьюнок, оранжевые солнышки. Она больше не станет топтать их, вырывать с корнем. Ее навели на мысль, что изъян не во вселенной, а в ней самой. Подавляя неукротимую неприязнь к бабочке, к цветам и к переливчатому небу, она поскакала по лугу дальше.

Впереди выросла стена темных деревьев, а за ними — заросли камышей и блестящая водяная гладь, играющая всеми оттенками цвета под переменчивым небом. Т’сейс повернула коня и пустила его вдоль берега реки, к приземистому вытянутому дому.

Всадница спешилась, медленно подошла к двери из черного дымчатого дерева, на которой был укреплен колокольчик, сделанный в виде человеческого лица, показывающего язык и сардонически улыбающегося. Она дернула за язык, и внутри тотчас же отозвался звонок.

Ответа не было.

— Пандельюм! — позвала она.

— Войди, — раздался приглушенный голос.

Она толкнула дверь и очутилась в зале с высоким потолком, совершенно пустом, если не считать мягкой скамеечки и неярких гобеленов.

— Чего ты просишь? — раздался откуда-то из-за стены голос, звучный и безгранично печальный.

— Пандельюм, сегодня я узнала, что убивать дурно, и еще — что мои глаза обманывают меня. То, в чем я вижу лишь режущий глаза свет и безобразные черты, на самом деле красиво.

Пандельюм хранил молчание, не торопясь ответить на эту невысказанную мольбу о знании, затем раздался все тот же приглушенный голос:

— Все это по большей части правда. Живые существа, во всяком случае, имеют право на жизнь. Она — единственное по-настоящему драгоценное их достояние, и отнять у них жизнь значит совершить гнусное воровство. Что же до всего прочего, в том нет твоей вины. Красота живет повсюду, чтобы радовать глаз — но только не твой. При мысли об этом меня снедает печаль, ведь это я сотворил тебя. Я создал твою первичную клетку, придал живым волокнам форму твоего тела и разума. Но несмотря на все мастерство, я ошибся и, когда ты вылезла из чана, обнаружил, что заложил изъян, потому в красоте ты видишь безобразие, а в добре — зло. Подлинное безобразие и подлинное зло тебе видеть никогда не доводилось, ибо на Эмбелионе нет ничего дурного и нечистого. Если тебе все-таки не посчастливится с ними столкнуться, я страшусь за твой рассудок.

— Неужели тебе не под силу изменить меня? — воскликнула Т’сейс. — Ты волшебник. Неужели мне придется всю жизнь прожить слепой к радости?

Сквозь стену проник отзвук вздоха.

— Да, я волшебник, и мне ведомы все чары, какие есть на белом свете, и подвластны все руны, заклинания, заговоры, наговоры и амулеты. Я — магистр математики, первый со времен Фандааля, и все же я не могу ничего сделать с твоим мозгом, не уничтожив разум, твою личность, твою душу, ибо я не бог. Это боги способны воплотить в жизнь что угодно одним лишь желанием, я же вынужден прибегать к магии, к заклинаниям, которые сотрясают и искажают пространство.

Надежда в глазах Т’сейс угасла.

— Я хочу отправиться на Землю, — проговорила она некоторое время спустя. — Там голубое небо, а над горизонтом ходит красное солнце. Мне надоел Эмбелион, где не услышишь человеческого голоса, кроме твоего.

— Земля, — протянул Пандельюм задумчиво. — Сумрачный, невообразимо древний край. Когда-то там высились горы, чьи вершины терялись в облаках, и текли блестящие реки, а солнце являло собой сверкающий белый шар. Многие века дождей и ветров сточили твердый гранит, а солнце стало дряхлым и красным. Рождались и умирали континенты. Миллионы городов вырастали и обращались в прах. Теперь место древних народов заняли несколько тысяч чудаковатых типов. На Земле обитает зло, зло, выкристаллизованное временем… Земля давно вошла в пору заката и теперь умирает…

Он умолк.

— Но я слышала, что на Земле царствует красота, я хочу узнать, что такое красота, даже если заплачу за это жизнью, — нерешительно проговорила Т’сейс.

— И как же ты узнаешь красоту, когда увидишь ее?

— Все люди знают, что это такое… Разве я не человек?

— Безусловно.

— Значит, я найду красоту, а может быть, даже…

Т’сейс запнулась на этом слове, таком чуждом ее душе, но исполненном столь волнующего смысла.

Пандельюм безмолвствовал. Затем решил прервать молчание:

— Отправляйся, если хочешь. Я помогу тебе, чем смогу. Снабжу тебя рунами, которые схоронят тебя от злых чар, вдохну в твой меч жизнь и дам тебе совет. А именно: остерегайся мужчин, ибо мужчины охотятся за красотой, чтобы удовлетворить свою похоть. Не подпускай никого к себе близко… Я дам тебе в дорогу мешочек с самоцветами, они имеют на земле большую ценность. С ними ты сможешь многого добиться. Но только никому их не показывай, потому что есть люди, готовые убить даже за медяк.

Повисло тяжелое молчание, из воздуха исчезло что-то гнетущее.

— Пандельюм, — негромко позвала Т’сейс.

Ответа не было. Вскоре Пандельюм вернулся, и ее сознания коснулось ощущение его присутствия.

— Через миг, — сказал он, — можешь войти в эту комнату.

Т’сейс немного подождала, потом, как ей было велено, вошла в соседнюю комнату.

— На скамье слева, — раздался голос Пандельюма, — ты увидишь амулет и небольшой мешочек с самоцветами. Надень амулет на запястье, он отразит любое злое колдовство и обратит его против того, кто произнес заклятие. Это весьма могущественный талисман, храни его как зеницу ока.

Т’сейс повиновалась и спрятала мешочек с драгоценными камнями в свой кушак.

— Положи меч на скамью, встань на руну на полу и крепко закрой глаза. Мне придется войти в комнату. Предупреждаю, не пытайся увидеть меня, ибо последствия будут ужасны.

Т’сейс сняла меч, встала на металлическую руну и зажмурилась. Послышалась неторопливая поступь, звякнул металл, потом раздался резкий пронзительный звук, постепенно затихший.

— Теперь твой меч одушевлен, — сказал Пандельюм, и в голосе его, совсем близком, прозвучала странная грусть. — Он станет убивать твоих врагов с умом. Протяни руку и возьми его.

Т’сейс спрятала свой клинок, теплый и трепещущий, в ножны.

— И в какое же место на Земле ты отправишься? — спросил Пандельюм. — В край людей или в великую глушь?

— В Асколез, — отвечала Т’сейс, ибо тот, кто поведал ей о красоте, говорил об этой стране.

— Как будет угодно, — сказал Пандельюм. — А теперь внемли! Если когда-нибудь ты захочешь возвратиться на Эмбелион…

— Нет, — отрезала Т’сейс. — Я скорее умру.

— Как скажешь.

Т’сейс безмолвствовала.

— А теперь я прикоснусь к тебе. Ты почувствуешь легкое головокружение — и через миг откроешь глаза на Земле. Там сейчас почти ночь, а в темноте рыщут страшные твари. Так что поспеши найти себе кров.

Охваченная невыразимым волнением, Т’сейс ощутила прикосновение Пандельюма. В голове у нее что-то заколыхалось, потом невообразимо стремительный полет… Чужая земля пружинила под ногами, чужой воздух с резким привкусом ударил в лицо. Она открыла глаза.

Пейзаж был нов и непривычен. Дряхлое солнце катилось по синему небу. Она стояла на лугу, окруженная высокими мрачными деревьями. Эти деревья совсем не походили на безмятежных исполинов Эмбелиона, они росли часто и казались задумчивыми. Вокруг не было ничего, казавшегося бы отталкивающим или раздражающим, — ни земли, ни деревьев, ни каменистой гряды, возвышавшейся посреди луга. Все несло на себе следы человеческих рук, многочисленных минувших эпох, было смягчено и облагорожено. Солнечный свет, хотя и неяркий, ласкал глаз и придавал скалам, деревьям, травам и цветам дух забытой древней мудрости. В сотне шагов виднелись замшелые развалины давным-давно разрушенного замка. Камни потемнели от лишайников, от копоти, от древности, пышно поросли бурьяном — словом, жутковатое зрелище в долгих лучах заката.

Т’сейс медленно приблизилась. Местами стены еще стояли — сложенные одна на другую каменные глыбы, отмеченные печатью времени, хотя скреплявшая их известка давным-давно истлела. Девушка изумленно обошла вокруг исполинского изваяния, полуразрушенного, обломанного, растрескавшегося, почти полностью ушедшего под землю, озадаченно остановилась, глядя на фигурки, высеченные на постаменте. Она смотрела на то, что осталось от лица, — свирепые глаза, насмешливый рот, отбитый нос. Т’сейс слегка поежилась. Здесь для нее ничего не было, и она развернулась, чтобы идти дальше.

Вдруг смех, пронзительный, торжествующий, огласил поляну. Т’сейс, памятуя предостережение Пандельюма, затаилась в темном уголке. Между деревьями что-то промелькнуло: в меркнущем свете показались мужчина и женщина, потом появился юноша с поступью легкой, точно ветер, он напевал и насвистывал нежную мелодию. В руках у него был легкий меч, которым он подталкивал этих двоих.

Они остановились перед развалинами, совсем рядом с Т’сейс, так что она видела их лица. Связанный мужчина — жалкий тонколицый человек с всклокоченной рыжей бороденкой и бегающими глазками, в которых сквозило отчаяние. Женщина маленькая и пухленькая. Пленившего их звали Лайен Странник. Его каштановые волосы вились легкой волной, лицо было приятным и подвижным, глаза — золотисто-карие, большие и красивые — никогда не стояли на месте. На нем были красные кожаные туфли с загнутыми носами, красно-зеленый костюм, зеленый плащ и остроконечная шляпа с красным пером.

Т’сейс недоуменно наблюдала. Все трое выглядели одинаково гнусными — из липкой крови, красного мяса, отвратительных потрохов. Лайен казался чуточку менее омерзительным — он был самым живым, самым грациозным. Т’сейс наблюдала без особого интереса.

Лайен ловко накинул на лодыжки мужчины и женщины веревочные петли и толкнул их так, что они упали на камни. Мужчина негромко простонал, женщина всхлипнула.

Лайен залихватски взмахнул шляпой и скрылся в развалинах. Менее чем в двух десятках футов от Т’сейс он сдвинул один камень с древних плит пола, достал кремень и трут и развел огонь. Из сумки он вытащил кусок мяса, поджарил его и с аппетитом съел, облизывая пальцы.

За все это время не было произнесено ни слова. Наконец Лайен встал, потянулся и взглянул на небо. Солнце клонилось за темную стену деревьев, по поляне уже протянулись синеватые тени.

— За дело! — воскликнул Лайен.

Голос у него был звонкий и пронзительный, как флейта.

— Сначала, — он с комической важностью взмахнул рукой, — я должен позаботиться, чтобы наши откровения были произведены со всей серьезностью и правдивостью.

Он нырнул в тайник под плитами пола и вернулся с четырьмя каменными жезлами. Первый положил мужчине поперек бедер, второй — поперек первого, через пах, так, чтобы малейшее его усилие отзывалось болью в бедрах и пояснице пленника. Он испробовал свое приспособление и залился квохчущим смехом, когда мужчина вскрикнул. То же самое он проделал и с женщиной.

Т’сейс недоуменно наблюдала за его приготовлениями. Очевидно, молодой человек намеревался причинить пленникам боль. Неужто таковы земные обычаи? Впрочем, ей ли об этом судить? Ей, кому неведомо ничего о добре и зле.

— Лайен! Лайен! — взмолился мужчина. — Пощади мою жену! Она ничего не знает! Пощади ее, и я отдам тебе все, что мне принадлежит, и буду служить тебе до конца своей жизни!

— Ого! — расхохотался Лайен, и перья у него на шляпе заколыхались. — Спасибо, спасибо тебе за столь щедрое предложение. Но Лайен не нуждается ни в хворосте, ни в репе. Лайену по вкусу шелка и золото, блеск кинжалов, стоны дев на ложе любви. Так что спасибо тебе, но я ищу братца твоей женушки, а когда она начнет кричать и задыхаться, ты расскажешь мне, где он прячется.

Сцена начала обретать смысл. Пленники утаивали что-то такое, что юноша желал знать, поэтому он намеревался мучить их до тех пор, пока они не покорятся его воле. Ловкий прием, Т’сейс такое едва ли пришло бы в голову.

— А теперь, — продолжал Лайен, — я должен удостовериться, что правда не будет искусно переплетена с ложью. Видишь ли, — доверительно сообщил он, — под пыткой едва ли у кого-то хватит духу что-то выдумывать, и потому человек говорит только чистую правду.

Он выхватил из костра пылающую головню, пристроил ее между связанных лодыжек мужчины и метнулся к женщине.

— Я ничего не знаю, Лайен, — пролепетал пленник. — Я ничего не знаю, правда!

Лайен, разочарованный, отступил. Женщина потеряла сознание. Он вытащил головню и брюзгливо швырнул ее обратно в костер.

— Какая досада! — воскликнул он, однако очень скоро к нему вернулось хорошее расположение духа. — Впрочем, времени у нас много.

Он огладил свой острый подбородок.

— Может быть, ты говоришь правду, — протянул он. — Тогда, наверное, нам стоит порасспросить твою милую женушку.

Он привел женщину в себя несколькими оплеухами и нюхательным снадобьем, которое сунул ей под нос. Она оцепенело взглянула на него, ее распухшее лицо исказилось.

— Слушай внимательно, — сказал Лайен. — Я приступаю ко второму этапу допроса. Я рассуждаю, думаю, выдвигаю гипотезы. Предположим, муженек не знает, куда сбежал тот, кого я ищу, предположим, об этом известно одной только женушке.

Рот женщины слегка приоткрылся.

— Он ведь мой брат… пожалуйста…

— Ага! Значит, ты знаешь! — обрадовался Лайен и принялся расхаживать туда-сюда перед костром. — Да, ты знаешь! Попробуем еще разок сначала. Слушай меня внимательно. При помощи вот этого жезла я сейчас превращу ноги твоего муженька в кашу и перебью ему хребет так, что он вылезет у него из брюха, если ты не заговоришь.

Он взялся за дело.

— Молчи… — прохрипел мужчина, корчась от боли.

Женщина бранилась, рыдала, умоляла.

— Я расскажу, я расскажу тебе все! — крикнула она наконец. — Деллар отправился в Эфред!

Лайен ослабил пытку.

— В Эфред. Вот как. В землю Стены. — Он поджал губы. — Возможно, это и так. Но мне что-то не верится. Ты должна повторить все то же самое еще раз, только под воздействием языкоразвязывателя.

С этими словами он вытащил из костра головню и пристроил ее между лодыжек женщины, а сам вновь занялся мужчиной. Пленница молчала.

— Говори, женщина! — тяжело дыша, рявкнул Лайен. — Я уже весь взмок.

Женщина молчала. Глаза ее были широко раскрыты, остекленевший взгляд устремлен куда-то кверху.

— Она мертва! — закричал ее муж. — Мертва! Моя жена умерла! А-а! Ты, Лайен, дьявол, ты — подлец! — вопил он. — Будь ты проклят! Во имя Тхиала, во имя Краана…

Голос у него сорвался.

Т’сейс стало не по себе. Женщина мертва. Разве убийство не дурно? Так сказал Пандельюм. Если эта женщина была хорошей — не зря ведь Лайен назвал ее милой, — тогда он сам плохой. Конечно, они оба из плоти и крови. Но все равно, замучить живое существо до смерти — гнусно.

Т’сейс, не ведая страха, вышла из своего укрытия и приблизилась к костру. Лайен вскинул глаза и шарахнулся. Но та, что напугала его, оказалась стройной девушкой, пылкой и красивой. Он пустился в пляс и запел.

— Приветствую, приветствую! — Он с отвращением взглянул на распростертые на земле тела. — Неприятное зрелище, мы не станем на них смотреть.

Он откинул плащ за плечи, окинул ее масляным взглядом блестящих карих глаз и двинулся к ней, как расфуфыренный петушок.

— Ты прелестна, милая, а я… я — мужчина хоть куда, вот увидишь.

Т’сейс положила руку на рукоять меча, и тот сам собой выскочил из ножен. Лайен шарахнулся, встревоженный блеском стали и недобрым огоньком, загоревшимся в глубинах искаженного сознания.

— Что такое? Ну-ну, — захлопотал он. — Убери свой клинок. Он острый и твердый. Ты должна убрать его. Я — человек добрый, но не терплю, когда мне перечат.

Т’сейс остановилась над распростертыми телами. Отчаянный взгляд мужчины был прикован к ней. Женщина смотрела в темное небо. Лайен бросился вперед, намереваясь схватить ее, пока внимание занято другим. Меч взвился точно по собственной воле, метнулся вперед, пронзил проворное тело.

Лайен-странник упал на колени и залился кровью. Т’сейс вытащила свой меч, обтерла кровь о ярко-зеленый плащ и с трудом спрятала его в ножны. Клинок жаждал колоть, пронзать, убивать. Мучитель упал замертво. Т’сейс с отвращением едва скользнула взглядом по поверженному мучителю.

— Освободи меня… — послышался голос за спиной.

Т’сейс поразмыслила, потом перерезала путы. Мужчина на нетвердых ногах бросился к жене, принялся ее гладить, сорвал веревки, заглянул в устремленные ввысь глаза. Ответа не было. Он вскочил, обезумев, и ночь огласил отчаянный вой. Мужчина подхватил безвольное тело на руки и побрел в темноту, шатаясь, оступаясь, бранясь…

Т’сейс поежилась. Она перевела взгляд с распростертого на земле Лайена на темный лес, куда не досягал свет от костра. Медленно, то и дело оглядываясь назад, она покинула древние развалины и луг. Истекающий кровью Лайен остался лежать у догорающего костра.

Огонек померк и скрылся во тьме. Т’сейс ощупью пробиралась меж вековых стволов, и ее поврежденный рассудок многократно сгущал тьму. На Эмбелионе не было ночей, только переливчатые сумерки. Поэтому Т’сейс продолжала углубляться во вздыхающий лес, настороженная и собранная, но не подозревающая о напастях, которые могли встретиться ей на пути, — о деоданах, пельгране, о рыщущих эрбах (помеси зверя, человека и демона), о джиддах, прыгающих на свою жертву с расстояния в двадцать футов.

Целая и невредимая, в конце концов Т’сейс добралась до опушки. Земля становилась все выше и выше, деревья поредели, перед ней раскинулся бескрайний темный простор. То была пустошь Модавна Мур, историческое место, земля, по которой ступало множество людей, впитавшая в себя немало крови. Во время одной знаменитой резни Голикан Кодек Завоеватель согнал сюда население двух крупных городов, Г’Васана и Баутику, со всех сторон окружил их на пятачке диаметром в три мили конницей из недочеловеков. Они постепенно теснили их все больше, больше и больше, пока не получился исполинский живой курган в полтысячи футов высотой, пирамида исходящей криком плоти. Легенда гласила, что Голикан Кодек провел десять минут в задумчивости у подножия этого памятника, затем развернулся и пустил своего скакуна обратно в страну Лайденур, откуда он был родом.

Призраки прошлого поблекли и растворились, и Модавна Мур казалась не такой гнетущей, как лес. Там и сям из земли торчали похожие на кляксы кусты. В слабых фиолетовых отблесках заката на горизонте вырисовывалась скалистая гряда. Т’сейс зашагала вперед, радуясь, что над головой открытое небо. Через несколько минут она вышла на древнюю дорогу, вымощенную каменными плитами, раскрошившимися и расколотыми. Рядом тянулась канава, заросшая мерцающими звездоцветами. С пустоши со вздохом повеял ветерок, принес с собой влажную дымку. Усталая Т’сейс шагала по пустынной дороге, и только ветер равнодушно трепал ее плащ. Тишь, безлюдье, ничто не предвещало неприятностей.

Торопливые шаги, мечущиеся тени — и Т’сейс оказалась в чьих-то жестких и цепких руках. Она попыталась выхватить свой меч, но не смогла и рукой шевельнуть. Один из нападавших высек огонь, зажег факел и принялся осматривать добычу. Т’сейс увидела троих заросших бородами, покрытых шрамами бродяг в серых комбинезонах, заляпанных грязью.

— Ух ты, какая красотка! — с плотоядной ухмылкой сказал один.

— Поищу, не найдется ли у нее серебра, — вякнул другой и принялся сладострастно шарить рунами по телу Т’сейс.

Он наткнулся на мешочек с драгоценными камнями и высыпал их на ладонь, точно струйку стоцветного огня.

— Вы гляньте! Сокровище принцев!

— Или колдунов! — заметил третий.

Все трое, охваченные внезапной нерешительностью, ослабили хватку. Но до своего меча Т’сейс дотянуться по-прежнему не могла.

— Кто ты, ночная дева, — не без почтения осведомился один, — если осмеливаешься в одиночку ходить по Модавне, да еще и с такими камнями? Ты ведьма?

У Т’сейс не хватило ни ума, ни опыта что-нибудь выдумать.

— Я не ведьма! Отпустите меня, вонючие животные!

— Не ведьма? Тогда кто же ты такая? Откуда будешь?

— Я Т’сейс с Эмбелиона! — воскликнула она гневно. — Меня сотворил Пандельюм, и я ищу на Земле любовь и красоту. А теперь уберите руки, я пойду своей дорогой!

— Ого! — фыркнул первый бродяга. — Любовь и красоту она ищет! Что ж, отчасти ты нашла искомое, девушка: красотой мы, конечно, отнюдь не блещем — Тегмен весь в шрамах, а у Ласарда недостает зубов и уха, — зато мы знаем толк в любви — верно, ребята? Будет тебе любовь, сколько захочешь! Эй, ребята!

И, не обращая внимания на полные ужаса крики Т’сейс, бродяги потащили ее через пустошь к каменной лачуге.

Они вошли, один развел огонь, а двое других тем временем отобрали у Т’сейс меч и швырнули его в угол. После заперли дверь на большой железный ключ и отпустили пленницу. Она бросилась к своему оружию, но удар повалил ее на грязный пол.

— Может, это тебя немного успокоит, дьяволица! — охнул Тегмен. — Не понимаешь своего счастья! — Они вновь принялись дразнить ее. — Может, мы и не красавцы, но любовью тебя обеспечим досыта.

Т’сейс съежилась в уголке.

— Я не знаю, что такое любовь, — выдохнула она. — Но вашей любви мне в любом случае не нужно!

— Что мы слышим? — захохотали они. — Ты до сих пор невинна?

И они принялись во всех подробностях расписывать ошеломленной Т’сейс свои гнусные представления о любви.

Разъяренная Т’сейс выскочила из своего угла и с кулаками накинулась на обидчиков. В конце концов ее швырнули обратно в угол, избитую до полусмерти.

Мужчины притащили пузатый бочонок хмельного меда, чтобы подкрепиться перед утехами, после принялись тянуть жребий, кто первый насладится пленницей. Был объявлен исход, но завязалась перебранка: двое проигравших утверждали, что победитель смошенничал. Слово за слово, и на глазах у изумленной Т’сейс они сцепились, точно буйволы во время гона, осыпая друг друга бранью и ударами. Т’сейс подобралась к своему мечу, и тот, едва почувствовав прикосновение хозяйки, взмыл в воздух точно птица. И сам бросился в бой, таща Т’сейс за собой. Разбойники хрипло закричали, сверкнула сталь — туда-сюда, быстрее молнии, — и все трое замертво распростерлись на земляном полу. Т’сейс отыскала ключ, отперла дверь и опрометью кинулась в ночь.

Она промчалась по темной и ветреной пустоши, перемахнула через дорогу, угодила в канаву, выбралась на холодный грязный берег и упала на колени… Так вот какова Земля! Она вспомнила Эмбелион с его гадкими цветами и бабочками. Какую ненависть они у нее вызывали! Эмбелион потерян навеки, она отреклась от него. Т’сейс разрыдалась. Шелест вереска привел девушку в себя. В ужасе она вскинула голову, прислушалась. Зловещий звук послышался снова — вроде бы чьи-то крадущиеся шаги. Она, в страхе оглянувшись, краешком глаза заметила черную фигуру, крадущуюся вдоль канавы. В свете светлячков разглядела преследователя — это был деодан, забредший сюда из леса, безволосое человекоподобное существо с угольно-черной кожей и красивым лицом, которое портили два длинных блестящих и острых клыка, белевших в краешках губ и придававших ему демонический вид. Он был облачен в кожаные доспехи, его продолговатые глаза-щелочки вперили голодный взгляд в Т’сейс. С торжествующим криком он набросился на жертву. Т’сейс отшатнулась, упала, заставила себя подняться. Скуля, несчастная бросилась бежать через пустошь, не замечая колючего дрока и цепкого терновника. Деодан со зловещим уханьем скакал за ней.

Сквозь колючие кусты и через ручей, по темному полю бежали девушка с огромными глазами, устремленными в никуда, и ее преследователь, издающий тоскливые стоны. Неясный огонек впереди — неужели хижина? Т’сейс, всхлипывая, на подгибающихся ногах бросилась к спасительной цели. К счастью, дверь милосердно подалась, и девушка ввалилась в дом, заложив вход брусом. Деодан всем телом налег на препятствие. Но дверь была крепкая, оконца маленькие и зарешеченные — Т’сейс ничто больше не грозило. Она упала на колени, судорожно хватая ртом воздух, и впала в забытье.

Хозяин дома с интересом наблюдал происходящее, расположившись в глубоком кресле у очага. Высокий, широкоплечий, странно медлительный, он решил прийти на помощь непрошеной гостье. Увы, стар он или молод, сказать было нельзя, ибо лицо и голову скрывал черный колпак. Сквозь прорези виднелись лишь спокойные голубые глаза.

Человек подошел к Т’сейс, распростершейся на красном кирпичном полу. Он поднял безжизненное тело и отнес на покрытую мягким покрывалом скамью у огня. Затем снял с нее сандалии, трепещущий меч, до нитки промокший плащ. Принес целебную мазь и наложил ее на синяки и ссадины, покрывавшие тело девушки. Он укутал ее мягким фланелевым одеялом, подложил под голову подушку и, удостоверившись, что она удобно устроена, снова уселся перед огнем.

Деодан упрямо бродил вокруг дома, заглядывал в зарешеченные окошки. Теперь он принялся стучать в дверь.

— Кто там? — обернувшись, спросил человек в черном колпаке.

— Я желаю ту, что вошла сюда. Меня влечет ее плоть, — послышался негромкий голос деодана.

— Убирайся, пока я не испепелил тебя, — было ему ответом. — И не возвращайся больше!

Деодан убрался восвояси, ибо магия страшила его. А человек занялся девушкой, без сознания лежавшей на скамье.

Т’сейс почувствовала, как в рот полилась терпкая теплая жидкость, и открыла глаза. Рядом стоял на коленях высокий мужчина в черном колпаке, скрывавшем лицо. Одной рукой он поддерживал ее голову и плечи, другой подносил ко рту серебряную ложечку с ароматным варевом. Т’сейс отшатнулась в испуге.

— Тише, — шепнул мужчина. — Тебе ничто не грозит.

Девушка слегка успокоилась и немного пришла в себя. Красное солнце заглядывало в окна, в хижине было тепло. Она рассматривала стены, обшитые золотистым деревом, и потолок, затейливо раскрашенный красной, синей и коричневой краской. Мужчина принес бульон, достал из шкафчика хлеб и поставил перед ней. Т’сейс немного поколебалась, потом все же принялась за еду.

Внезапно на девушку навалились воспоминания, она задрожала. Мужчина заметил ее напряженное лицо, склонился над ней и положил руку на голову. Т’сейс лежала неподвижно, охваченная испугом.

— Здесь ты в безопасности, — молвил он. — Ничего не бойся.

Т’сейс одолела истома, веки отяжелели, сон унес ее на своих крыльях.

Когда она пробудилась, хижина оказалась пуста, из окна лился косой малиновый свет. Т’сейс потянулась, закинула руки за голову и принялась размышлять. Кто он, этот мужчина в колпаке? Злой ли? До сих пор она не видела на Земле ничего хорошего. И все же он не причинил ей никакого вреда.

Т’сейс заметила на полу свою одежду, поднялась со своего ложа, оделась, затем подошла к двери и толкнула ее. Перед ней простиралась заросшая вереском пустошь, уходящая далеко за наклонный скат горизонта. Слева высилась скалистая гряда, череда черных теней и зловещих красных валунов. Справа темнела зубчатая кайма леса. Неужели все это прекрасно? Ее извращенному рассудку вересковая пустошь казалась унылой, утесы — мрачными и неприветливыми, а лес — жутким. Неужели это и есть красота? В замешательстве она прищурилась. За спиной послышались шаги, и девушка стремительно обернулась, ожидая чего угодно. Но к ней приближался тот самый человек в черном колпаке, и Т’сейс снова привалилась к дверному косяку.

Она смотрела, как он приближается, высокий и крепкий, медленным шагом. Зачем ему колпак? Неужели стыдится своего лица? Пожалуй, она понимала его, потому что и сама находила человеческое лицо отталкивающим — слезящиеся глаза, омерзительные влажные отверстия, пористые наросты.

Он остановился перед ней.

— Хочешь есть?

Т’сейс поразмыслила.

— Да.

— Тогда идем.

Он вошел в хижину, развел огонь и принялся жарить на вертеле мясо. Т’сейс нерешительно стояла поодаль. Она привыкла обслуживать себя сама. Ей стало не по себе, до сих пор она не задумывалась о том, чтобы существовать с кем-то бок о бок. Наконец они уселись за стол.

— Расскажи о себе, — попросил он чуть погодя.

И Т’сейс, не наученная ничему иному, кроме простосердечия, поведала свою историю.

— Я Т’сейс. До того как очутиться на Земле, жила на Эмбелионе, где меня сотворил кудесник Пандельюм.

— Эмбелион? Где это — Эмбелион? И кто такой Пандельюм?

— Где Эмбелион? — уставилась на него девушка в замешательстве. — Не знаю. Где-то в другом месте, не на Земле. Он не очень велик, и с небес там льется многоцветный свет. В Эмбелионе живет Пандельюм — величайший чародей из всех ныне живущих. Он сам мне так сказал.

— А-а, — протянул мужчина. — Пожалуй, я понимаю тебя…

— Пандельюм сотворил меня, — продолжала Т’сейс, — но в замысел вкралась ошибка. — Она устремила взгляд в огонь. — Весь мир видится мне безотрадной юдолью, все звуки режут слух, все живые существа оскорбляют взор. Вначале я могла только топтать, крушить, уничтожать, мной владела ненависть. Потом повстречалась с сестрой Т’сейн, которая как две капли похожа на меня, но лишена изъяна. Она поведала о любви, красоте и счастье — и я отправилась на Землю искать их.

Серьезные голубые глаза испытующе смотрели на нее.

— Нашла?

— Пока что, — сказала Т’сейс еле слышно, — я нашла зло, с каким не сталкивалась даже в самых страшных кошмарах.

Она медленно поведала ему о своих злоключениях.

— Бедняжка, — покачал он головой и снова вперил в нее испытующий взгляд.

— Думаю, я убью себя, — продолжала Т’сейс, все тем же едва слышным голосом, — ибо то, что я ищу, недостижимо.

Слушая ее, мужчина смотрел, как красное полуденное солнце придает медный отблеск ее коже и непокорным черным волосам, а удлиненные задумчивые глаза наполняются печалью. Он содрогнулся при мысли, что все это навеки растворится в прахе триллионов безвестных мертвецов Земли.

— Нет! — резко бросил он.

Т’сейс изумленно воззрилась на собеседника. Она всегда считала, что жизнь человека принадлежит только ему самому и он волен с ней поступать по своему усмотрению.

— Неужели на Земле не нашлось ничего, — спросил он, — с чем тебе было бы жалко расставаться?

Т’сейс свела брови.

— Мне ничего не приходит в голову, кроме покоя, царящего в этой хижине.

Мужчина рассмеялся.

— Тогда она станет твоим домом до тех пор, пока ты сама не пожелаешь его покинуть, а я попытаюсь доказать, что и этот мир не так уж плох, хотя, по правде говоря, — голос его изменился, — я и сам не слишком себе верю.

— Скажи мне, — подняла глаза Т’сейс, — как тебя зовут? Почему ты носишь колпак?

— Этарр, — сказал он чуть хрипло. — Этарр — этого будет достаточно. А маску я вынужден носить из-за самой скверной женщины в Асколезе, Альмери и Каучике. Она изуродовала мое лицо, я не могу выносить собственного вида.

Он немного успокоился и устало рассмеялся.

— Что толку теперь сердиться.

— Она еще жива?

— Да, жива и, без сомнения, чинит зло всем, кого встречает на пути. — Он устремил взгляд на огонь. — Когда-то давно я ничего этого не знал. Она была юна, прекрасна, благоуханна и исполнена очарования. Я жил у океана, в белом особняке, окруженном тополями. На другом берегу бухты Тенеброза в океан вдавался мыс Печальных Воспоминаний, и, когда закат окрашивал небо багрянцем, а горы погружались в черноту, казалось, мыс дремлет на поверхности воды, словно древний бог земли… Я жил счастливо и в довольстве, умирающая Земля щедро тратила на меня последние силы.

Однажды утром я оторвался от своих звездных карт и увидел Джаванну. Прелестница — юная, стройная, как ты, с волосами чудесного рыжего цвета, ниспадающими на плечи. Эта девушка заворожила меня, предо мной предстали сами чистота и невинность.

Я полюбил ее всей душой, и она утверждала, что отвечает взаимностью. Однажды Джаванна подарила мне браслет из черного металла, в ослеплении я надел его на запястье, не подозревая, что подписываю себе приговор. Нам было хорошо вместе, недели наслаждения сменяли одна другую. Пока я не узнал, что Джаванну обуревают темные страсти, утолить которые обычному мужчине не под силу. Однажды в полночь я обнаружил ее в объятиях обнаженного черного демона, и рассудок мой помутился. Я отступил, ошеломленный, мне удалось остаться незамеченным, и я медленно побрел прочь с места разврата.

Утром она вбежала на террасу как ни в чем не бывало, со счастливой улыбкой, будто невинное дитя.

«Оставь меня, — крикнул я в исступлении. — Мне открылась твоя жуткая тайна, ты ненасытная дьяволица!»

Джаванна изменилась в лице и быстро прошептала что-то, наводя чары на браслет, обвивающий руку. Чертова безделушка — рассудок остался моим, но тело оказалось в ее безраздельной власти!

Заставив меня описать увиденное, эта ведьма веселилась и насмехалась вовсю. После подвергла меня гнуснейшим унижениям и созвала тварей из Калу, Фовуна, Джелдреда, и все они глумились, оскверняя мое тело. Жестокая Джаванна заставляла смотреть, как страстно развлекается с этими тварями, а потом, когда я указал существо, вызывавшее наибольшее отвращение, наделила мое лицо его чертами.

— Неужели такие женщины бывают? — изумилась Т’сейс.

— Еще как, — горько усмехнулся Этарр. — В конце концов однажды ночью, когда демоны валяли меня по утесам за холмами, острый камень сорвал браслет и я снова обрел свободу! Я произнес заклинание, от которого гнусные твари с криком исчезли в небе, и вернулся в свой особняк. В зале встретил рыжеволосую Джаванну, лицо ее было спокойным и невинным. Я выхватил нож, чтобы перерезать ей горло, но она рассмеялась мне в лицо: «Стой! Убьешь меня — будешь обречен жить в обличье демона вечно, ибо мне одной ведомо, как снять заклятие».

С этими словами она весело унеслась прочь, а я, не в силах находиться в стенах особняка, удалился сюда. С тех пор неустанно ищу ее, чтобы вернуть человеческое обличье.

— Где она сейчас? — спросила Т’сейс.

Собственные беды показались ей ничтожными в сравнении с тем, что довелось пережить Этарру.

— Завтра ночью я узнаю, где искать ее. Грядет шабаш ведьм — ночь, когда на Земле торжествует зло, как повелось с незапамятных времен.

— И ты намерен присутствовать там?

— Не в числе приглашенных, хотя, по правде говоря, — с горечью признался Этарр, — без колпака я ничем не отличаюсь от них и вполне сошел бы за своего.

Т’сейс содрогнулась и съежилась. От Этарра не ускользнул ее страх, и он вздохнул.

В голову девушке пришла еще одна мысль.

— И несмотря на зло, которое тебе причинили, ты видишь в этом мире красоту?

— Несомненно, — отвечал Этарр. — Взгляни, как уходят к горизонту пустоши, ровные и бескрайние, взгляни на их нежный цвет. А как горделиво вздымаются к небу утесы, точно хребет мира. И ты, — он взглянул ей в лицо, — ты прекрасна, как никто на Земле.

— Прекраснее, чем Джаванна? — спросила Т’сейс и озадаченно уставилась на Этарра, когда он расхохотался.

— Намного прекраснее, — заверил он ее.

— А эта Джаванна… ты хочешь отомстить ей?

— Нет, — выдохнул Этарр, взгляд его устремился куда-то далеко. — Что такое месть? Я не жажду мести. Очень скоро, когда солнце погаснет, человечество погрузится в вечную ночь и погибнет, а Земля унесет свое прошлое, свои развалины и горы, стершиеся до холмов, в непроглядную тьму. Что толку мстить?

Чуть погодя они вышли из хижины и зашагали по пустоши. Этарр пытался показать гостье красоту родного края: реку Ском, неспешно несущую воды меж зеленых зарослей тростника: облака, нежащиеся на тусклом солнышке над скалами; одинокую птицу, кружащую над равниной; бескрайний дымчато-серый простор Модавны. А Т’сейс силилась заставить свой разум увидеть совершенство природы, правда, безуспешно. Зато она научилась обуздывать неудержимый гнев, который некогда вскипал при виде картин этого мира. Желание убивать отступило, а лицо утратило напряженное выражение.

Так брели они все дальше и дальше, погруженные в свои мысли. Перед глазами их представало печальное великолепие заката, на небе зажигались неторопливые белые звезды.

— Разве они не прекрасны? — прошептал Этарр сквозь черный колпак. — Их имена древнее, чем человечество.

И Т’сейс, которая не заметила в закате ничего, кроме печали, а звезды воспринимала как бледные искорки, образующие бессмысленный узор, ничего не ответила.

— Вряд ли на свете найдутся два более несчастных человека, чем мы с тобой, — вздохнула она.

Этарр ничего не ответил. Путники продолжили путь молча. Внезапно он схватил ее за руку и увлек в заросли дрока. В темнеющем небе показались три гигантские крылатые тени.

— Пельграны!

Похожие на горгулий существа с крыльями, скрипучими, точно заржавевшие дверные петли, пронеслись над их головами. Т’сейс успела разглядеть твердое кожистое тело, огромный, похожий на топор клюв, злобные глаза на морщинистом лице. Она прижалась к Этарру в испуге. Но пельграны, хлопая крыльями, скрылись за лесом. Этарр хрипло рассмеялся.

— Ты шарахаешься от вида пельграна. Тогда как мой облик обратил бы в бегство самого пельграна.

На следующее утро он отвел девушку в лес, где деревья напомнили ей Эмбелион. Чуть за полдень они вернулись в хижину, и Этарр отправился к книгам.

— Я не колдун, — с сожалением сказал он ей. — Я владею лишь несколькими простейшими заклинаниями. Однако время от времени прибегаю к помощи магии, и сегодня ночью, возможно, она убережет меня от опасности.

— Сегодня ночью? — спросила Т’сейс рассеянно, вчерашний разговор вылетел у нее из головы.

— Сегодня шабаш ведьм, и я должен отправиться на поиски Джаванны.

— Я пойду с тобой, — заявила Т’сейс. — Хочу посмотреть на шабаш, и на Джаванну тоже.

Этарр принялся убеждать девушку, что это зрелище и отвратительные звуки ужаснут любого, станут тяжким испытанием для рассудка. Т’сейс настаивала, и в конце концов Этарр сдался, и два часа спустя после захода солнца они двинулись в сторону утесов. Через пустошь, вверх по каменистым уступам шагал Этарр сквозь тьму, а Т’сейс верной тенью следовала позади. Дорогу им преградил отвесный обрыв. Пришлось спуститься в черную расселину, затем подняться по каменным ступеням, высеченным в скале в незапамятные времена. Вскоре они выбрались на вершину утеса, у подножия которого расстилалась пустошь Модавна, за ней чернело море.

Этарр подал Т’сейс знак двигаться бесшумно. Крадучись, миновали они просвет между двумя высокими утесами и, затаившись во мраке, оглядели сборище внизу. Перед ними лежал амфитеатр, освещенный двумя пылающими кострами. В центре возвышался каменный помост высотой в человеческий рост. У костров вокруг помоста самозабвенно кружились четыре десятка фигур, облаченных в серые монашеские одеяния, скрывавшие лица.

Т’сейс охватила дрожь. Она нерешительно взглянула на Этарра.

— Даже здесь есть красота, — прошептал он. — Зловещая и причудливая, но завораживающая.

Т’сейс снова взглянула на эту сиену, начиная смутно понимать что-то. Теперь перед кострами кружилось еще больше фигур, облаченных в серые одеяния. Девушка не заметила, откуда они взялись. Очевидно, празднество едва началось и его участники только входили во вкус вакханалии. Они подскакивали, кружились в безумной пляске, шаркая ногами, то появлялись между костров, то вновь исчезали. Вскоре зазвучало приглушенное песнопение.

Кружение и жестикуляция стали лихорадочными, фигуры в серых одеждах сгрудились ближе к помосту. Потом одна из них вскочила на возвышение и скинула с себя одеяние. Пред ними предстала ведьма средних лет, с коренастым обнаженным телом и широкоскулым лицом. Глаза ее исступленно блестели, лицо подергивалось в ритм пения. С раскрытым ртом и вывалившимся языком, с жесткими черными волосами, похожими на заросли дрока, болтавшимися из стороны в сторону, когда она мотала головой, ведьма сотрясалась в непристойной пляске, озаренная светом костров, и зазывно поглядывала на собравшихся. Голоса танцоров взвились, сливаясь в жуткий хор, и наверху показались зловещие темные тени.

Собравшиеся принялись скидывать одеяния, и оказалось, что среди них есть как мужчины, так и женщины, молодые и старые. Здесь были и огненно-рыжие ведьмы с Кобальтовых гор, и лесные знахари из Асколеза, и седобородые кудесники Заброшенного Края, сопровождаемые миниатюрными лепечущими суккубами. Один, облаченный в роскошные шелка, оказался принцем Датулом Омаэтом из Кансапара, города падающих пилонов по ту сторону залива Мелантин. Еще одно существо, состоящее из чешуи и внимательных глаз, происходило из народца ящеролюдей, обитающего в бесплодных холмах Южной Альмери. Две девушки, которые не расставались друг с другом, принадлежали к почти исчезнувшей расе сапонидов, населяющей северные тундры. Другие, стройные и темноглазые, были некрофагами из земли Падающей Стены. Еще одна ведьма с мечтательным взглядом и голубыми волосами явно обитала на мысе Печальных Воспоминаний и по ночам поджидала добычу, которую выбрасывало на берег море.

Пока коренастая ведьма с черными космами и болтающимися грудями плясала на помосте, собравшиеся разгорячились, вскидывали руки и похотливо извивались, принимая самые скверные и гнусные позы, какие только могли прийти на ум. И только одна безмолвная фигура, все еще закутанная в серое одеяние, с поразительной грациозностью выделялась среди этого буйства. Она поднялась на помост, серый балахон соскользнул, и взорам присутствующих предстала Джаванна, облаченная в облегающее белое платье из дымки, присобранное на поясе, свежая и чистая, точно морской бриз. Сияющие рыжие волосы волной ниспадали на плечи, а выбившиеся кудрявые пряди щекотали грудь. Громадные серые глаза хранили серьезность, пунцовые губки чуть приоткрыты, она обвела толпу взглядом. Бесстыдники завопили и хлынули к помосту, а Джаванна принялась покачиваться с дразнящей медлительностью.

Ведьма танцевала. Она взмахивала руками, плавно опускала, изгибала тонкий стан… Джаванна танцевала, и лицо ее пылало безрассудной страстью. На помост опустился смутный силуэт, прекрасное полусущество, и тело его сплелось с телом Джаванны. Толпа внизу разразилась криками, заскакала, завертелась, заметалась и слилась в единое целое в стремительной кульминации быстрых телодвижений.

Т’сейс наблюдала за ними со скалы, и рассудок ее изнемогал под непосильной нагрузкой, которой не постичь обычному разуму. Однако, как ни парадоксально, это зрелище и звуки завораживали ее, проникали в глубину искореженной души, трогали темные струны, дремлющие в человеческом сознании. Этарр смотрел на нее с высоты своего роста, глаза его горели голубым огнем, и она ответила ему смятенным взглядом, в котором читались все одолевавшие ее противоречивые чувства. Поморщившись, он отвернулся, и в конце концов она вновь взглянула на оргию — дурманный сон, торжество необузданной плоти в мечущемся свете костров. В воздухе висела почти осязаемая тяжелая аура, паутина, сплетенная из множества разнообразных пороков. С небес спикировали демоны, похожие на хищных птиц, и присоединились к всеобщему помешательству. Перед глазами Т’сейс мелькало одно отвратительное лицо за другим, и каждое раскаленным клеймом впечатывалось в ее мозг, пока не стало казаться, что она неминуемо умрет. Похотливые глаза, пухлые щеки, безумные тела, остроносые черные лица, оскорбляющие взор, фигуры, извивающиеся, подскакивающие, копошащиеся на земле — отрыжка обители демонов. У одного из них нос напоминал трехголового белого червя, рот — гноящуюся язву, челюсть покрывали пятна, а лоб являл собой черный бесформенный нарост, весь его облик вызывал тошноту и ужас. Этарр указал на него Т’сейс.

— Вот, — проговорил он глухо. — Вот лицо, как две капли воды похожее на то, что скрывается за моим колпаком.

И Т’сейс, взглянув на черную маску Этарра, невольно отшатнулась.

Он усмехнулся, слабо и горько. Т’сейс протянула руку и коснулась его локтя.

— Этарр.

Он обернулся к ней.

— Что?

— Мой рассудок поврежден. Я терпеть не могу все, что вижу. Я не в силах обуздать страхи. Но все то, что подчиняется мозгу — моя кровь, мое тело, мой дух, — все то, что составляет меня, любит тебя такого, каков ты под своей маской.

Этарр впился напряженным взглядом в ее бледное лицо.

— Как можно любить, когда ненавидишь?

— Я ненавижу тебя той ненавистью, которую испытываю ко всему миру, а люблю тем чувством, какого не испытываю больше ни к чему.

Этарр отвернулся.

— Странная мы парочка…

Шумная вакханалия и сопровождаемые стонами соития прекратились. На помосте появился высокий мужчина в конической черной шляпе. Он запрокинул голову и выкрикнул в небо заклинание, а руки его в это время выписывали в воздухе руны. В вышине начала проявляться зыбкая исполинская фигура, огромная, выше самых высоких деревьев, выше неба. Мало-помалу она обретала форму, окутывавшая ее зеленая дымка то рассеивалась, то вновь сгущалась, но в конце концов очертания прояснились — то была колышущаяся фигура женщины, прекрасной, статной, величавой, отливавшей восхитительным зеленым светом. У нее были золотистые волосы, причесанные по моде далекого прошлого, и одеяние, похожее на то, что носили древние.

Маг, вызвавший ее, разразился ликующим криком и огласил воздух потоком цветистых многословных насмешек, которые эхом отозвались в скалах.

— Она живая! — пробормотала ошеломленная Т’сейс. — И движется! Кто это?

— Эфодея, богиня милосердия из того времени, когда солнце еще было желтым, — пояснил Этарр.

Маг взмахнул рукой, и сноп малинового огня взмыл в небо и объял зыбкую зеленую фигуру. Безмятежное лицо исказила мука, и демоны, ведьмы и некрофаги, наблюдавшие снизу, разразились злорадными воплями. Маг на помосте снова взмахнул рукой, и один за другим снопы пурпурного огня полетели в пленную богиню. Улюлюканье и крики возносились до небес и вызывали отвращение.

Внезапно звонко и чисто протрубил рожок, оборвав всеобщее ликование. Гомон немедленно стих. Рожок, мелодичный и веселый, совершенно неуместный на этом собрании, протрубил снова, на этот раз громче. Над вершинами утесов, точно на гребне волны, появился отряд облаченных в зеленое мужчин, лица их излучали фанатичную решимость.

— Вальдаран! — воскликнул маг с помоста, и зеленая фигура Эфодеи заколыхалась и растаяла.

Амфитеатр охватила паника. Послышались хриплые крики, обмякшие тела бестолково заметались, демоны крылатой тучей взвились в воздух. Лишь у немногих колдунов хватило храбрости выступить вперед и затянуть заклинания огня, разложения и оцепенения против нападавших, но они столкнулись с более сильной магией, и пришельцы целыми и не


Содержание:
 0  вы читаете: Умирающая Земля The Dying Earth (1950) : Джек Вэнс  1  1 Туржан Миирский : Джек Вэнс
 2  2 Кудесник Мазириан : Джек Вэнс  3  3 Т’сейс : Джек Вэнс
 4  4 Лайен Странник : Джек Вэнс  5  5 Юлан Дхор : Джек Вэнс
 6  6 Гайял из Сферы : Джек Вэнс    



 




sitemap