Фантастика : Социальная фантастика : Глава первая : Ярослав Веров

на главную страницу  Контакты  ФоРуМ  Случайная книга


страницы книги:
 0  1  2  4  6  8  10  12  14  15  16  17  18  20  22  24  26  28  30  32  34  36  38  40  42  44  46  48  50  52  54  56  58  60  61  62

вы читаете книгу

Глава первая

Вадим Ефимович Андриевский по прозвищу Гипоталамус, инженер третьей категории, был правой рукой и верным осведомителем профессора Тыщенко, заведующего лабораторией проблемных исследований галогенных комплексов Института Химии Органического Синтеза, номерного секретного института. Был Андриевский молод, недурен собой, востребован эпохой и питал самые радужные надежды относительно своего научного будущего. Ради этого будущего, выполняя задание шефа, он и похитил из сейфа Данилы Голубцова экспериментальный компьютер Тимофея Горкина.

Была теплая летняя ночь. Андриевский, раздетый до трусов, сидел на корточках на табуретке перед похищенным компьютером. Крышка компьютера была снята и валялась на полу. Вадик сосредоточенно изучал содержимое железного гада. Всё было как в обычной «двойке» — древняя материнская плата с соответствующим же процессором на ней, математический сопроцессор, куча разных, давно устаревших контроллеров, вот только память нарощена не по росту: гигабайты при тихоходной-то шестнадцатиразрядной шине — нонсенс; и был тот самый блок. Он живописно выделялся среди аккуратных азиатских штучек мощью грубо склеенного стеклопластика, сквозь который угадывались контуры стеклистых емкостей, оплетенных тонкими золотистыми проводками. «Вот ты какой, органопроцессор эдакий».

Компьютер вел себя странно. Динамик кромсал тишину комнаты монотонным воем, а по дисплею бежали роковые слова: «Я признаю руку одного лишь Тимофея Горкина, непревзойденного мастера. Не трожь меня, мерзавец!»

Андриевский страдал. Хакер он был многоопытный, но тут… «Поиздевался, значит. Пещерная «двойка», отягощенная нелепым органонедоноском: гибрид гадюки и ежа. Падла», — последнее адресовалось то ли компьютеру, то ли его владельцу. То ли обоим сразу.

Вадюша пребывал в злом предвкушении неминуемого утреннего звонка шефа. Вадюше хотелось выть. Пары канифоли и вонь перегретого припоя лишь усугубляли безжалостность ситуации. Ко всему следует добавить, что компьютер вот уже минут десять как стоял выключенный из сети, но продолжал действовать, сигнализировать, оповещать. Работал через сеть лишь дисплей, а вот сам обесточенный компьютер… Андриевский еще раз потыкал щупиками осциллографа в контакты на материнской плате — так и есть, процессор натурально обесточен; естественно, ведь питание не поступает. Откуда же идет на дисплей сигнал? Вот с этого так называемого органопроцессора, горкинского органоублюдка? При том что и он от питания отключен. А кстати, как он запитывается? Никак? Да нет, вот идет соединение с материнкой. Паскудство какое-то. Андриевский тупо уставился на это соединение — жилку телефонного провода, заскучал…

Поднялся, выключил стенд и поковылял на кухню за пивом. Холодное пиво, холодная вода из крана на голову — всё тщетно. Голова — вата, в сон тянет — не продохнуть, муторно — хуже некуда. За окнами светает. «Щас шеф звонком нагрянет, у этой паскуды заведено — в пять утра поднимать. Когда ж он спит, гад?»

Ровно в пять утра у Андриевского задрожали губы — грянул звонок. «Надо было телефон отключить», — запоздало огрызнулся Вадюша.

— Вова?

— Я.

— Уже проснулся?

— Уже.

— Ну как?

— У меня.

— И как?

— Плохо.

— Что ты говоришь, Вова? Что-то мне твой голос не нравится. Не выспался?

— Эта штуковина горкинская — в нем. Но это мрак. Не пойму, что за сопряжение, BIOS вроде вполне, допотопный, да только что-то не того…

— Ты мне это брось. Ты что, не понял, во что влез? Человек ждет. Серьезный человек, понял, Вова?

— Я это уже слышал.

— Слышал, да не понял. А я тебе еще раз: серьезный — это значит серьезный. Понял?

— Да понял, — Андриевский скривился.

— Ладно. На конференции договорим. Не забыл? Сегодня секретников разделываем. А то совсем они… Кстати, к докладу готов? Годен?

— Угу. Завсегда годен.

— Тогда отбой.

Из трубки поплыло: «ту-ту-ту-ту…» «Ну, вот и поговорили». Андриевский встал, потянулся, плюнул на паркет и уныло поплелся в спальню одеваться. Куда уж тут спать.


В конференц-зале было не продохнуть, не протолкнуться и яблоку не упасть. Согнали всех, даже похмельных механиков и вечнопьяных стеклодувов. Конференция была посвящена отчетам по лабораториям и отделам на предмет выявления той самой поганой овцы, с которой шерсти клок и голову с плеч вон. Хотя на самом деле всё было не совсем так, но об этом не сразу.

А пока что на трибуне присутствовал очередной докладчик из разогревающих аудиторию. Его никто не слушал — среди начальства и приравненных к оному лиц шел обмен соображениями, пристрелка мнений на местах; среди же прочих смертных ползли странные слухи.

— А вы слыхали, Геннадий Афанасьевич, что приключилось с Федунькиным на кандидатском экзамене? Вообразите, такую ахинею нес, ругался нецензурно.

— Неужто?

— Именно, нецензурно. Ученого секретаря выб… м обозначил. А Семиглазого — главным говнопроходцем! На что намек, понимаете?

— Еще бы, дорогуша. А вы знаете, что сам Федунькин поведал? Нет? Так вот, грит, — я ровно в тумане оказался, уши как ватой, стол экзаменационный как шоссе, и издалека по нему, грит, какой-то черт лохматый приближается. Ну, грит, хиппи — не хиппи, а натурально в джинсах, и, грит, ты, Федунькин мне сейчас же поведай, на чем основан принцип сублимации химических элементов. Ну я, то бишь Федунькин, грит, рот раззявил и понял — не знаю. И что такое элемент химический ума не приложу. Больше, ясно вижу — чушь всё это, все эти элементы, вся эта химия, да и вообще вся наука. А он, грит, подсказывает — а ты, грит, гри о чем хочешь, о чем накипело. Ну я, грит, и начал — помню, что так красиво докладывал, так связно, грит, непротиворечиво, красиво, елы-палы, грит, а о чем — хоть удави, грит, не помню. На том и стоит. Вот так-то, Алексей Пафнутьич.

— Мило…

— … это что, Федор, я тебе точно говорю — замок у меня ночью кто-то поменял. И ведь не замок, а черт знает что. Я утром мацаю-мацаю, как дурак битый час мацал. А Петя пришел, поколдовал, — не, говорит, это молекулярный замочек, он про такой в одном фантастическом рассказе вычитал. Так что, говорит, зови Фрузиллу — ему что молекулярный, что электронный — один хрен. Слышь, Федор, пол-литра тебе ставлю, как полагается, ну ты понимаешь. Путевку в Ессентуки выбью… Понимаешь, дверь ведь не высадишь — гермодверь у меня, сам знаешь, бронированная, на три пальца. Сам знаешь — сталь военная, ее военные и устанавливали.

— У вас, мудаков? Знаю, — с ленцой откликнулся опохмеленный уже Федор Зилыч Иванов, в просторечии — Фрузилла, местный бог файн-механики и электронно-токарных дел мастер.

Хороший был мужик, этот Фрузилла, могучий. Богата русская земля запойными гениями. А почему Фрузилла? Зилом нарекли батюшку его, в честь одноименного завода, флагмана пятилеток, который возводил дед. А когда, пребывая в известном настроении, механик гордо называл себя: «Я кто таков есть? — я Ф'Зилыч — ч», то «'» отдаленно напоминало раскатистое «р-р-р».

— … так вот, Игореша, я тебе точно говорю — сидят и чухаются.

— Врешь поди, Петрович, у них же там заперто. Уже третий день.

— То-то и оно. Не получается у них нашу зарплату налево пустить.

— Ясное дело, это у них «закупкой труб для ремонта теплотрассы и прочих сезонных работ» называется.

— Во-во. Так вот я и говорю — чухаются.

— Да, дело тонкое…

— Да нет, ну. Натурально чухаются. Чесотка!

— Врешь, Петрович.

— Гы-гы, это я-то? Уже и документы у главного бухгалтера, уже можно и к директору, да вот напасть — чухаются.

— Так что, и ночью, что ли?

— Круглосуточно! Домой уйти не могут — как выйдешь-то…

— А от кого ты это?

— От Людочки-буфетчицы. Она им через окно пирожки переправляет.

— Вот оно что. Как думаешь — долго они там еще продержатся?

— Кто их знает…

В третьем ряду на правом фланге расположились сотрудники лаборатории Тыщенко. Сам же Виктор Павлович Тыщенко, рассекреченный историческим указом (тем самым, по которому рассекретили добрую половину института) доктор наук, негромко беседует с Андриевским. Предосторожность излишняя: в зале очень шумно.

— Так, говоришь, Вова, «медицина бессильна»? А я в тебя верил, хотел было к кандидатской представить. Теперь придется повременить.

— Хоть застрелите, Виктор Павлович. Дьявольская штучка. Этот Горкин, никчемный инженеришко, кто ж мог подумать, что до такого допер. Вы бы, Виктор Павлович этот его дерьмопроцессор видели — полная жопа. Стекло сплошное.

— Каковы будут твои личные предложения, Вова?

— Компьютер вернуть, этой же ночью, чтоб без шума. Есть слушок…

Тыщенко поднял бровь, сипло вздохнул, поплясал пальцами по колену:

— Ну?

— Я слышал, — это верняк — что за компьютером Первый отдел присматривает, мол, есть такое секретное техническое задание, и притом вне тематики. Так что…

— Вот как? Хм… Ну?

— Вернуть надо. Вот если б у вас свой канал «наверху» имелся, вот тогда б…

— Ладно, что-то ты темнишь, Вова.

— Первый отдел, говорю.

— Верю я тебе, Вова. Слишком уж верю. Смотри, не обмани. А то, сам знаешь. Да ладно…

Тыщенко оборвал себя. Разозлился.

— Ладно, возвращай. И чтоб ни одна душа. Первый отдел, говоришь? Может, этот Горкин им покудова и не сообщил, мандраж — дело известное. Так что не мешкай. Сегодня же.

— Будет исполнено.

— Ну вот. Ну, Вова… Ну да ладно, — Тыщенко сдерживался, ибо берег силы для неминуемой уже схватки с секретниками.

На трибуну же поднимался сам Архипелой Вангелыч, из ареопага секретников, из их Закрытого Ученого Совета, руководитель отдела сверхтонких субмолекулярных структур.

Новые времена в институте начались давно, с того самого исторического указа. Согласно указу институт как был, так и остался номерным и даже секретным почтовым ящиком. Однако засекреченной, а следовательно, получающей твердое, обильное финансирование, оставалась лишь часть его. Прочим пришлось идти на вольные хлеба, выкручиваться. Понятно, что эти прочие не блистали научным интеллектом. «Наверху» знали, кто чего стоит — факт, безусловно, загадочный.

Итак, были так называемые секретники. Основной тематикой для них стал недавно открытый Западом «холодный термояд». Официальной, несекретной наукой он был тут же объявлен газетной «уткой» и заклеймен как антинаучный бред. И сразу же был засекречен на Западе. Здесь же, на Востоке, все работы по нему были свернуты, по дури, а в околонаучных кругах прочно утвердился термин «алхимическое мракобесие». И только — опять загадка — в стенах ХОСИ (кто таков был его куратор?) он получил зеленый свет.

И были «доктора» — те самые обделенные, рассекреченные начальники. Эти, в силу прирожденной ухватистости, не растерялись и, воспользовавшись потеплением внутриполитического климата в государстве, начали бойко работать на коммерцию, распродавая всё, что подворачивалось под руку — материалы, оборудование, помещения под аренду. Доктора быстро спелись с АХЧ и контролируемыми ею бухгалтерией, опытным производством и стеклодувкой. Победа докторов была бы скорой и неизбежной, не будь директор Института одним из главных секретников; он же сопредседательствовал на всё решающем Закрытом Ученом Совете по оборонным тематикам.

Такова была историческая расстановка сил. Расстановка была, не было равновесия. Даже денег хватало, и на всех, но докторам постоянно хотелось большего и лучшего. И конечно же, им хотелось власти — окончательной и несомненной. Без этого никак, это уж как водится. Поэтому пути исторического процесса пошли по ускоренному, изобилующему бурными конфликтами, революционному сценарию.

Доктора нашли выходы на городскую администрацию, которая, как известно, имела статус, неофициально приравненный к столичному, на самый высокий уровень ея. Задача ставилась пещерно простая — свалить «ихнего» директора и поставить на освобожденную позицию «своего». И через него добиться раздела института с логическим исходом секретников и перезасекречивания собственных научных тем. Городская администрация должна была сыграть роль Главного Заказчика и Главного Громоотвода. Заказывать же собирались через предприятия и организации города много чего и сплошь у «наших», у докторов. Естественно, под такие задачи администрация должна была провести соответствующую работу в Академии Наук, это само собой. Ну а дальше але-оп! общее собрание сотрудников Института — сотрудники докторов (а их-то как раз по штатному расписанию больше!) проголосуют «за», в Академии утвердят, городская администрация выйдет «наверх» с предложением реорганизации — всё, дело сделано.

Но что-то никак не складывалось. Во-первых, требовалось решение Ученого Совета — а там большинство было «ихних». Но это полбеды — через Президиум Академии можно было обойти формальности, устроить экзотический вариант голосования. Но было во-вторых. И это во-вторых докторам воистину было непостижимо — Президиум несомненно был за докторов, но фактически принимал решения в пользу секретников. Что за шут такой? Что там за «рука» такая? Провентилировали «наверху» через администрацию города — ничего, всё чисто, всюду наши сидят и ручками машут, мол, давай, поехали. Ткнулись в Минобороны — мрак, кивают «наверх», но там-то наши! Круг замкнулся.

Тогда и было принято стратегическое решение — идти ва-банк, на публичный скандал, чтоб всё через центральную прессу и телевидение, чтоб страна загудела (ну, не вся страна, положим, но ее научная совесть — тут и «алхимическое мракобесие» сгодится, чего уж). Уже была закинута наживка — якобы готовящееся решение городских властей об изъятии правого лабораторного корпуса под геронтологическую клинику.

Вокруг этой самой клиники в городе второй год уж велась ожесточенная перестрелка-дискуссия: оказывается, клиника сия была жизненно необходима поголовному большинству жителей многомиллионного мегаполиса. Но никакие гады не хотели отдавать свои помещения: ни учреждения, ни организации, ни школы и детсады не желали без жестоких оборонительных боев сдавать занимаемые площади. И вот теперь дело нужно было повернуть так, чтобы главным гадом в этой неприглядной истории оказался директор родного ХОСИ, академик Кшиштоф Вацлович Корницкий, который, кстати для докторов, как раз отбыл в длительную загранкомандировку в Бундесреспублику.

Ситуация была тщательно размечена, бойцы «нашей» армии заняли позиции согласно боевому расчету. Уже произошли авангардные стычки. Уже секретники встали в вызывающую позу, обнажив тем самым свои тылы и, само собою, всё свое гнилое нутро. И вот теперь первый аккорд гигантской битвы должен был разразиться под сводами конференц-зала. Рядовая отчетная конференция подразделений как нельзя лучше и как нельзя вовремя подходила для того, чтобы стать первым и сокрушительным залпом.

Итак, момент Ч настал. К трибуне двинулся Виктор Павлович Тыщенко. Он взобрался на подиум: правое крыло разразилось овациями. С задних рядов левого крыла раздался свист — негодовали молодые ученые-секретники. Маститые пока воздерживались — угрюмо, бесстрастно, отстраненно.

Тыщенко откашлялся. Напшикал себе из сифона «Боржому», но пить не стал, а значительно раскрыл массивную зеленую папку и, внушительно уставясь в аудиторию, начал:

— Из доклада сотрудника возглавляемого мною отдела инженера Андриевского, полагаю, почтенное собрание уже смогло составить себе мнение о важности решаемых нашим отделом задач и значительности достигнутых нами научных достижений. Полагаю, что это прозвучало четко. Но есть одна существенная проблема — кадры. Лучшие молодые умы возглавляемого мною отдела, да и не совру, сказав, что и прочих отделов, не имеющих отношения к оборонной тематике, утекают необратимым образом в недра закрытых отделов. И, как следствие, безвозвратно гибнут для науки. Но это еще полбеды. Это, так сказать, наша внутренняя, местная проблематика, — Тыщенко многозначительно приумолк. Вытащил большой носовой платок и отер лысину. Выглядело это комично, поскольку над высокой трибуной виднелось лишь «от переносицы и далее». Тыщенко, как известно, ростом не вышел. Тыщенко тщательно сложил платок и выразительно посмотрел на сидевших в первом ряду журналистов городских периодических изданий: — Да, есть проблема и покрупнее, даже не побоюсь, политического масштаба. Все прекрасно осведомлены о критической ситуации, сложившейся вокруг геронтологической клиники.

Тут из зала донесся отчаянный, ликующий возглас:

— Наше население безнадежно, поголовно вымирает от геронтологических заболеваний!

— Ирония здесь неуместна, — огрызнулся Тыщенко. — Если угодно, да, наша нация вымирает. Мы, русские!.. Впрочем, сузим рамки. Покамест сосредоточимся на городских проблемах, а то всё нас, русских, тянет в глобальность. Если в космос углубляемся, спутник запускаем, то тут же кричим, что и все как один вскоре по всему космосу расселимся. Впрочем, всё же сузим рамки. Я о клинике. Мышиная возня нашей доблестной дирекции, надо полагать, возникла не на пустом месте. Дыму без огня, как известно, не бывает. Понимай так — есть «наверху» решение. И правый лабораторный корпус, значит, приговорен к отторжению от института. Не знаю, на слухи полагаться не буду, иностранным ли корпорациям достанется или еще кому — не важно. Важно, что с корыстью для себя и во вред Отечеству нашему. И это при том, что проблема геронтологической клиники уже не первый год стоит на повестке дня. Дирекция, директор должен был бы по своему рангу ведать, владеть ситуацией. Но, как видим, этого нет. Действия директора позорят честь нашего научного учреждения, порочат в глазах общественности. Представляете, коллеги, как на нас будут смотреть наши сограждане, наши дети? Что мы оставим нашим внукам? Итак, я буду сокращать свое выступление, а то ученый секретарь мне уже знаки подает. Да вижу я, вижу. Итак, мое предложение — провести перевыборы общеинститутского Ученого Совета до конца текущего месяца. Ситуация, сами понимаете, подталкивает нас к такому решению. Вот теперь я закончил.

Поворот речи Тыщенко в сторону Ученого Совета был понятен всякому научному сотруднику и инженеру, но не журналистам, не механикам и не стеклодувам. Поэтому из рядов поднялся субъект с абстрактным выражением лица:

— Директора на мыло! Ученый Совет — в жопу! — и рухнул обратно.

Ученый секретарь внезапно отреагировал:

— Поступило предложение — переизбрать руководство Института.

Воцарилась пауза. Но дальше ничего не воспоследовало. Сценарий был резко и грубо уничтожен: ареопаг секретников в полном составе во главе с и. о. директора, председателем Закрытого Ученого Совета Алферием Харроном поднялся и покинул зал заседания; вслед за ними потянулось всё левое крыло. Конференция закончилась.


Данила Голубцов как обычно на конференцию не пошел. Не любил официальных событий, а приказать ему никто не мог.

Это был молодой человек лет тридцати пяти, с открытым ясным взглядом, казалось даже — простодушным. Но речи и поступки его простодушными назвать было трудно. Он жил так, будто утверждал: «Я знаю, что мир ужасен, но есть во мне силушка задвинуть всё это подальше и оставаться самим собой». И точно, в общении с Данилой любой ощущал эту силу: стоило ему заговорить в компании, и уже через пару минут одним казалось, что они знают Голубцова давным-давно, другие же испытывали неуютность и желание удалиться. Начальники старались общаться с ним пореже.

Дожив до своих лет и пройдя через соблазны молодости и заблуждения века, он сохранил в себе и честность, и порядочность. Но главное, он оставался всё тем же одиноким рыцарем, чью прекрасную даму зовут Истина.

Обитал он в небольшой отдельной лаборатории, которая состояла из очень редкой в природе научной установки, самого Данилы да сколько-то там квадратных метров свободной площади. Ростом он был высок, телосложением крепок, в юности хронически страдал спортом — хотел стать могучим как Шварценеггер и немало преуспел в этом. Во всяком случае, даже сейчас пройти метров двадцать на руках не составило бы для него проблемы. Было бы перед кем. И кабы не досадная травма позвоночника — быть ему олимпийским чемпионом. А так… Полутонов Данила не любил — или всё или ничего. С тем и пришел в науку. И быстро завоевал себе место под солнцем. В ХОСИ он получил в безраздельное владение уникальную установку ядерного гамма-резонанса и так умудрился ее усовершенствовать, что стал практически незаменим. Номинально числясь в «докторском» отделе, постоянно проходил по одной из секретных тем, а потому отчета не давал ни тем, ни другим. И работал, руководствуясь, по-видимому, исключительно материальным интересом.

Этим утром «доктора» заряжали подчиненных боевым духом. Данила же вкушал утренний чай со свежеиспеченными гренками. На телефонный звонок отозвался коротко:

— Да, я в курсе.

Дал отбой и в свою очередь набрал номер:

— Штаб-квартира гражданина Зонова Н.?

— Ну и что? — отозвался гражданин Зонов.

— Итак, институт цветет и пахнет директивно?

— У нас сейчас жарко. Ты на конференции будешь?

— И ты, Брут, собираешься на это сборище? Задницу-то загодя намылил?

— Это зачем? — удивился Никита Зонов.

— Вали уж лучше ко мне. Твои начальники, в сущности, раздолбаи, отряд не заметит потери бойца. А мы потреплемся.

— Убежище предлагаешь? А конференция?

— Насрать. Будь мужиком, Зоныч, у тебя же дети, пора уж. В любом случае, если так нацелен, то есть еще полчаса — успеешь.

— Ну…

— То-то же, — дал отбой Данила и вернулся к чаю.

Итак, в отдельную лабораторию к Даниле пришел пить чай Никита Зонов. К чаю потребовал сливок — знал, что они наверняка имеются в холодильнике, — и пару пирожных-корзиночек.

— Сегодня в меню корзиночек нет. По дороге съел.

— Непорядок. Ты, наверное, хандришь. Я это еще по телефону установил.

— Есть немного. А что, так заметно?

— Я тебя умею сканировать по голосу.

— Ну-ну.

Чай пили молча, глубокомысленно разглядывая синеющий за окном лес. В конце концов, Голубцов не выдержал и предложил ударить по пивку. Никита Зонов с пониманием отнесся к поступившему предложению.

Данила распахнул гостеприимную дверцу криогенового холодильника. Из недр оного вынырнул могучий клуб инея, в глубине обозначились стройные ряды пивных бутылок да импортных банок.

Никита принял запотелую банку баварского и поинтересовался:

— Откуда у тебя доходы на импортное пиво?

— Хозтематика, — ухмыльнулся Данила, как будто это что-то поясняло.

Холодное пиво прочистило мозги. Пользуясь случаем, Никита не преминул изложить свою новую идею, причем ударился в японщину. По-никитиному выходило, что жены самураев не случайно подносили мужьям что-либо, опустив глаза. Этим они передавали искренность момента. Мы, люди, слишком жестко реагируем на внешние условности, вот в виде того же взгляда, что там он выражает, к примеру. А убери взгляд — и этим сразу все нюансы и домыслы в свой адрес уничтожишь. Впрочем, у этих японцев всё равно ничего не понять.

Данила Никитиной мысли не понял, ухватил лишь последнюю фразу. И спросил:

— А у русских разве понять? Вот тебе русские сказки…

— Погоди, Голубец, я же на конференцию опоздал! — вскочил Никита.

— Судьба, Ник, судьба, — дружески похлопал того по плечу Данила.

Никита опустился в кресло. Обычное дело: нужно и положено, но жуть как не хочется. Манкировать же боязно. И где-то на уровне потемок сознания вертится заезженное: «Ибо чревато… чревато… чревато… ибо…» Но ведь не хочется же. Потому, собственно, и ждешь, что возникнет некто из сказки, могучий, почти былинный, возьмет за руку, скажет непреднамеренно: «Не ходи, Зоныч, всё равно не пущу». Посопротивляешься ему чуток — глядишь, и на душе прояснело: долг исполнен. Можно смело дать себя как девицу-красавицу умыкнуть, увести в лес дремучий, за горы высокие, за тридевять земель в тридесятое царство, в хоромы к дракону-горынычу ухватистому, страшноликому молодцу-ухарю, что ни начальства не страшится, ни устав ему не писан — и ничего уж не боязно девице-красавице.

Данилу же понесло излагать свою версию русских народных сказок.

Вот Маша-растеряша, что мишку пирожками потчевала, да тем и спаслась, избегнув смерти неминучей, гибели лютой от лап косолапых. Но это ложь и несбыточность: какая там Маше погибель — мишки русские добры и мягкосердечны, и простаки несусветные — первому встречному дадут себя обмануть, на первый же пирожок покупаются и как дети тому радуются.

А вот еще Баба-яга, костяная нога, чудилище-страшилище, но не страшно — ей по ранжиру не вышло. И не зря сказочные герои ее ласково бабушкой величают. Эта бабушка всё больше хитростью да коварством берет. Завлечет, эдак, Ваньку-встаньку, то есть Ивасика-Телесика в пенаты свои, в избушку на курьих ножках. И казалось бы — всё: быть парню изжарену-испечену, под пряным соусом пряжену, с грибками масляными да кореньями сладкими стушену. Да как на грех отлучиться надобно старушке по нужде великой: сбор у них, у нечисти, конференция срочная. Делать нечего (и не пойти нельзя) — оставит Ваньку, то есть, конечно же, Ивасика — Телесика внучке своей, мол, учись, внученька, кулинарии. А Ивасик тот Телесик — тот еще Ивасик. Монстр… Жаль девочку…

Ха! А Кащей! Бессмертный! Какая неординарная личность! Ни в какой калевале такого не сыщешь — ихние злыдни сплошь шаблонны да предсказуемы. Придет ихний герой — конец чудищу; ради этого геройства геройного оно и измышлено. У нас же всё не так. У нас всё гораздо лучше. Герой — полный (ноги плюс голова) инвалид, еще с печи не слез; а Горыныч наш уже успел проявить себя. Уже вовсю лютует, народ стращает, и нет на него управы. То на сторону татар переметнется, то во главе лесной нечисти, всех этих бедолашных леших да кикимор, выступит — чтобы лесной люд потешить; а то и на службу к царю-батюшке поступит, но ненадолго. Предаст, взалкавши единоличного трона. Народу это всё безобразие очень понятно и сочувственно — ему тоже повоевать только повод дай. Народ наш добр и мягкосердечен; твердую руку любит, уважает мощную длань — всё как-никак разнообразие. Цари же наперебой принцесс ему, Кащеюшке, в невесты сватают. А он куда как переборчив — голова! Как-никак. Подавай ему Василису, да непременно чтоб Премудрую, и всё тут. Оно и понятно: в шахматишки будет с кем перекинуться, в городки сыграть, в лапту; опять же, салочки — выручалочки, хороводы русские поводить-попеть, через костер на Ивана Купалу попрыгать-посигать; ну а там и детушки пойдут.

И вот выступает на белом коне Илья Муромец, в недавнем прошлом Ивашка-дурачок наш великолепный. И битву с чудищем-кащеищем, узурпатором кровавым ведет основательно, по-богатырски: никакой резни вульгарной, а всё та же интеллектуальная схватка-двобой. Но интеллектуальная по-русски, в хорошем, исконно родном смысле этого слова. То есть вне всякой логики и здравого смысла. И чтоб без загадок-головоломок этих поганых! А мечом помахать да огнем попалить — это ж забавы молодецкой ради, кровушку по жилушкам погонять-разогнать, удаль свою небывалую выказать. Иначе народ не поймет. Да и перед врагом совестно — обидеться может драконушка. Конечно, победить должен Иван, но это ведь только официально так, на бумаге. А в душе-то народной всё куда шире да полнозвучней… И вот, после битвы роковой, схватки смертельной, побоища лютого — идут они, Илья да Кащей рука об руку в хоромы княжие — пир на весь мир, чтоб по усам текло, а оттуда в рот, и чтоб как следует погулять. Ибо назавтра снова дела ратные, подвиги небывалые. Работа у них такая.

Никита со страдальческим видом слушал всю эту чушь, поскольку плохо воспринимал юмор, а фантастический юмор Данилы тем более.

— А я путевку в «Солнечный камень» достал. В прошлом году там Кержневы отдыхали, очень хвалят. Мне тоже детей оздоравливать надо. А ты куда собираешься?

— Меня Тимофей в экспедицию зовет. Но я поеду в карелию, в золотой лес. Порыбачу; полтинник за лодку — и на озера, с палаткой. На вот еще пива, выпьем за науку. В печали я нынче. Как-то, знаешь ли, получается не так. Не туда корабль плывет.

А между тем было время, когда он и сам плыл не туда. И где-то там, за морским горизонтом смутно маячила нобелевка.

— Как это не туда?

Данила насвистал пару тактов из иеллоу сабмарин. Почесал в затылке:

— Я по своему невежеству не берусь утверждать, куда плыть. Более того, есть умные ребята с идеями; у тебя вот интересные идеи. Только, Ник, все мы смертельно устали. Юноши мечтали о храме, а обнаружили террариум. Искали истин, а нашли ворох фактов. Вот и имеем — лес и старики-дровосеки с тупыми топорами за поясочками.

В общем, картина вырисовывалась безрадостная: срубят деревце, что похилее, повалят на снежок и сооружают костерочек. Рассядутся вокруг, греются: новое научное направление сладили. Сидят довольные, а на костерок другие престарелые сползаются — те кустарничек, что поближе, на хворост изничтожают. И тоже садятся — греются. Ну а как догорит — разбредутся кто куда. И выжидают, не срубит ли кто новое деревце.

А в целом, как выяснилось, во всей физике Данила уважал три теории. Две из них — старины Эйнштейна. Но уважал не столько за физику, сколько за размах. Специальная теория относительности учит нас, что одно и то же выглядит по-разному, но как оно выглядит на самом деле — узнать невозможно, вообще, никому, никогда. Сила ведь! Мощь! А общая теория относительности и вовсе: всё, что есть во Вселенной, — суть единый организм, и никакому расчленению не подлежит.

И вообще, как бы прогрессом не гордились, а варварство всё одно свое возьмет, как корова языком слижет. В истории всё имеет свой прилив и свой отлив. Кому науку защищать? Эти старички не защитят. Укрылись за широкой спиной правительств и игрища стариковские разводят.

— И вот несколько лет назад я понял, что мои амбиции смехотворны. — Голос Данилы утратил эмоциональность. — И что сам я дурак, и вообще… В общем, Ник, в научном смысле я умер. И с того дня полезли довольно странные мысли. Знаешь, чего я хотел? Я всегда жаждал соединиться с природой. У нее ведь должна быть душа — вот с нею.

— Ты стал пантеистом? Или нет — жить в лесу, как Торо?

— Да нет, ты что? Ты лучше помолчи. Я четко понимал — с душой природы. Почти уверен, что наука дает к этому пути. Благодаря ей к этому соединению движется наш разум. Познавая, он делается частью этой души. Частью того, что движет миром.

— Странная у тебя, Голубец, природа. Правда, вот у буддистов есть что-то подобное. Но, кажется, у них нет самой природы — иллюзия, майя.

— Да, пока я не могу сказать, что это за природа, не увидел ее души. Мы-то с феноменами имеем дело, с конечными фактами, которые как-то движутся, взаимодействуют. Но это мелко. На самом деле наш разум в душу природы проникнуть может! А мне зачем спешить? Я здесь как индийский риши в пещере или он же под развесистым деревом баньяном. Воображаешь? Интеллектуальный аскетизм, или так — интеллектуальное подвижничество, или даже вот так: интеллектуальная аскеза. Впрочем, всё это такое настроение. Когда все расходятся и темнеет, включаю настольную, сажусь за этот стол. Читаю, размышляю, кое-что записываю. Медитирую, в общем. Упоительное, знаешь, занятие. Потом, среди ночи, в город. От вокзала по набережной пешком. Дома перекусил и спать. Чем не аскетизм?

На самом деле не каждый день Данила задерживался в институте ради своих бдений. Это у него происходило запоями. Тогда он после рабочего дня запирался в лаборатории, включал висевший на стене приемник, прикрывал настольную лампу так, чтобы воцарялся таинственный полумрак, и погружался в логику разведанных научных фактов, чтобы в них ощутить душу.

Бывало, что оставался в лаборатории до утра. В теплые ясные ночи открывал окно, брал семикратный бинокль и, расположившись на подоконнике, созерцал небесный свод. Равнодушный к астрономии, он плохо различал созвездия, мало знал названия звезд, и совершенно не интересовался, что там пролетает по небу — метеорит или искусственный спутник. Он долго-долго смотрел в темное безграничное пространство, на мерцающие звезды, и его охватывало ощущение страха и открытости космосу. Этот особый страх он и любил в себе.

— Постой, я понял о чем ты, — перебил Никита. — Ты эту душу природы хочешь экспериментально пощупать. Наверняка уже и установку в голове набросал. Постой! А может, ты это математически — мировую формулу выводишь?

— Какая чушь. Я тебе о духовных субстанциях.

— Я формулу мира еще с универа хочу вывести. Она в себя должна заключать соотношение операторов, а те уже опишут всё мировое многообразие…

— Математика — это хорошо, но мелко. И никакой мировой формулы нет. Зачем она душе природы? Пойми, в самой душе заключены жизнь и смысл — живет она так, дышит так, что есть эта вселенная и мы в ней.

— Да нет, всё дело в универсальном языке. Я уже много чего перепробовал. Вот сейчас язык форм разрабатываю.

— С тобой всё ясно. Давай-ка, приятель, лучше в тетрис сразимся. — И Данила придвинулся к дисплею.

Когда у отупевших от тетриса и пива друзей уже плясали разноцветные квадратики в глазах, в лабораторию вошел Тимофей Горкин. Был он невесел, мрачно возбужден и окутан клубами никотина, вырывавшегося из его неразлучной трубки.

К слову сказать, трубок у Тимофея Горкина было две — походная и стационарная. Походную полагалось постоянно хранить при себе: либо во внутреннем кармане пиджака, либо в боевом положении «мундштук в зубы, огонь возожжен». Формою она была как боцманская дудка, даже цепочка свисала. Стационарная же была массивна, с длинным изогнутым костяным мундштуком и снабжена серебряным колпачком для раскуривания. Ей надлежало пребывать в местах постоянного базирования, то есть дома.

И еще одна деталь во внешности Тимофея Горкина требует упоминания: короткая, тщательно заплетенная табгачская коса.

Кроме того, Тимофей был художник, то есть по характеру и способу самовыражения. Как его терпело начальство — понять невозможно. Терпело еле-еле.

И еще — был он высокий и стройный, и от него ушла жена.

— Играете? — с порога возмутился он. — Вы еще и играете?

— А что прикажешь делать?

— Засранцы! Во что они превратили науку!

— Ну и во что же они ее превратили, уж не в ящерицу ли игуану, засранцы?

— Ты что, Данила, ты про что? — наконец оторвался от компьютера и Никита.

Данила лишь подмигнул ему да кивнул в сторону Тимофея.

— Вы, мужики, в самом деле ничего не знаете? Слушайте! Секретники с нашими докторами разосрались, скандал! Конференцию сорвали, но это ладно. Это их собственное. Правый корпус отдают то ли корпорациям, то ли гражданским. Это меня хорошо, если к вам переселят…

— Никак, Тим, — улыбнулся с медвежьей нежностью Данила, — ты уже успел уши развесить. Это ж кто про правое крыло загнул? Чую почерк Тыщенко. Он из ваших начальничков один не дурак.

— А? Ты думаешь?.. Ну-ну, — Тимофей всё еще стоял на пороге, но уже несколько расслабился. А затем шагнул к «своему» столу, выделенному ему Данилой для тайных занятий с органокомпьютером.

— Что, доставать твой комп? — спросил Данила.

— Нет, времени нет. Сейчас по отделам у нас собрания, всех на осадное положение переводят. Война, понимаешь.

— Так что, чайку?

— А пива нету?

— Ну так вот оно, держи.

Тимофей утолил жажду. И сообщил:

— Самое мерзкое во всей этой истории, так это замки́. У вас, смотрю, нормальный. А уже в трех лабораториях молекулярные.

— Ну да. Кажется, молекулярные замки бывают только в беллетристике.

— У Генки Шлямбура поменяли, у Раззуваева, и у этого, как его, ангидридника… Достоверная информация. Сам проходил и видел: зеленое, скользкое, как гриб, непонятно что, капает. Вонючее, обильно парит. Даже Фрузилла плюнул, говорит, что и за цистерну спирта близко не подойдет. Оно и в самом деле, мужики, страшно. Штука еще та. Гадость…

Тимофей поднялся:

— Ладно, мужики, пора. Пошел я, шеф там что-то надумал, на стену лезет и всё такое. Бывайте… Да, вот еще что. Слух идет — вроде как в подвале термояд запустили. Теперь всё может быть.

Данила вопросительно глянул на Никиту. Но тот уже думал о своем:

— Я тоже пошел. Раз такие дела…

Данила остался в одиночестве. Задумчиво покружил вокруг огороженного свинцовой стеной прибора. «Ладно, пора и поработать. Начнем, пожалуй, с заказа геологов. Где тут этот их халцедон?»

И началась обычная работа. Под вечер Данила решил пойти домой, хотя еще с утра намеревался поработать и ночью. А следует заметить, что для ночных бдений имелся в отдельной лаборатории рабочий диван. Мягкий. Экономить на элементарных удобствах Данила не умел.

Итак, он обесточил установку, собрался и уже хотел повернуть рубильник освещения, но ухмыльнулся и достал из кармана записку, которую утром обнаружил в сейфе:

«Записка. Уважаемые Данила и Тимофей!

Умоляю вас не беспокоиться. Органокомпьютер похищен известным вам Андриевским. Но уже завтра утром компьютер будет в сейфе.

Ваш Д. Н.»

«А ведь не бумага это. Что угодно, но не бумага. Да и чернила — не чернила. Хоть и похоже».


Почему-то самым важным казалось расшифровать «Дневник Цареграда», который Гриша незадолго до своего исчезновения давал почитать Самохвалову. Почему-то казалось, что это и есть главное. Стоит лишь ухватить суть, и вся мозаика сложится. Приоткроется загадка незримой, но всепроникающей связи миров, станет понятной, человечной.

Для Данилы жизнь в загадке двойниковых миров началась на третьем году аспирантуры. Началась внезапно и не во сне, а наяву.

Он ехал на работу. Полупустой вагон подземки раскачивало на стыках, однообразно несло в темную пустоту тоннеля. О чем тогда думал — теперь уж не упомнить. Наверное, крутилось в голове что-то из постоянных научно-диссертационных забот.

Поезд привычно начал торможение, навстречу понеслись огни станции. Данила посмотрел и увидел облака. Зачем облака? Откуда?

Это был яркий весенний сквер, по которому неторопливо катил его, Данилин, открытый экипаж. Он, не совсем почему-то Данила, что-то неторопливо излагал даме в необычном роскошном платье. Та порывалась рассмеяться, но Глебуардуса это сердило. Он говорил серьезно, а она кокетничала:

— Вот видите, дюк, даже вы не знаете всех загадок императорского двора…

В спину уперлось что-то острое. «Откуда это в экипаже?» Но никакого экипажа, всё кончилось. Он, Данила, стоял в дверях вагона, загораживая проход.

— Да не стой ты как пень, — слышалось из-за спины.

Маленькая бабулька бесстрашно пихала его острием огромного зонта. Мир снова был на обычном месте. Но Данила, этот здоровенный мужик, смешно сказать, испугался до дрожи. Ноги подкосились, плавно отнесли грузное тело к ближайшей скамье под мраморным мальчиком с факелом и над скамьей держать тело отказались.

Данила из всего многообразия могущих случиться жизненных бед опасался только одной — сойти с ума. Поэтому мысль, посетившую его под сенью мальчика, Данила зафиксировал четко — «ну вот ты и приплыл, мил друг аспирант Голубцов». С отчаяньем он глядел на людей, но ждать, что народ повернется лицом к человеку, было бессмысленно.

Так и пошло — раз за разом. И всегда так, как это случилось впервые — как снег на голову, некстати, внезапно. Однажды обитатели и гости Невского проспекта наблюдали удивительное явление — стоит посреди проезжей части здоровенный детина, мышцы, как у культуриста, и все как одна напряжены. Пот сыплется градом. Машины, недовольно визжа клаксонами, обтекают живую статую. Взгляд — впрочем, машины не видят взгляда, — пристально изучает светофор, его красный глаз. И вот снова зеленый. Статуя оживает и как ни в чем не бывало довершает процесс перехода. Такие вот дела.

Как бы то ни было, но вот уже почти год, втайне от всех, Данила писал философский трактат под названием «Космогония двадцать первого века»…


На следующее утро Данила пошел на работу не сразу. Сперва съездил к геологам — за очередной партией образцов и денюжкой.

У стен родного обиталища науки еще издали усек крупную россыпь красных пожарных машин с выдвинутыми лестницами — кого-то бережно вынимали из окон. Вокруг стояли кучками сочувствующие.

— Видал, Голубцов, — выстрелил в Данилу длинною чередою слов пробегавший мимо сотрудник, — безобразие какое, как в кино каком-то американском, куда дирекция смотрит! Пора бы за это дело уже и милиции взяться. Этих замков всё прибывает и прибывает. Сегодня ночью пятерых прямо в лабораториях запечатало. Хорошо хоть телефоны работают.

Выяснилось, что уже пятнадцать замков — молекулярные. Вообразилось: ночь, полусонный дежурный лаборант желает отлучиться по малой нужде от автоклава с его безостановочным двухнедельным бульканьем. Спросонья тычется в дверь, может, и не единожды тычется, трется об нее — пока окончательно не просыпается. И тогда — крики, стоны, стенания, одним словом, сплошная нецензурщина. «Что за дурацкие шутки, коллеги?» А из замочной-то скважины сочится холодная и зловонная субстанция.

На проходной висело большое полотнище приказа: «В связи с участившимися случаями спонтанного самозапирания наглухо дверей лабораторий, кабинетов и стендовых залов, приказываю…» Далее доступно и вместе с тем немногословно приказывалось, что двери теперь следует держать открытыми. Перед приказом тоже стояла группа сотрудников.

— Это что же, и на ночь не запирать?

— Так вот черным по белому.

— А режим? А материальные ценности? Ведь упрут же…

— Пусть уж лучше упрут, чем в форточку по пожарной лестнице, — прокомментировала научная женщина изрядной комплекции. На такую комплекцию никакой форточки не предусматривалось.

— А если и там замки поменяют?

— Где?

— Да на форточках.

— Тогда будет приказ «О безукоснительном незакрывании форточек».

На родном этаже Данила наткнулся на парня из соседней лаборатории. Тот стоял в луже перед дверью и с усердием плескал на замок кока-колу из большой двухлитровой бутыли. Данила хотел было как следует встряхануть парня, но заметил, что вместе с коричневой пузырящейся жидкостью на пол стекает, растворяясь, то, что в народе обрело название «молекулярный замок». «Нет, не совсем шизофреник», — заметил про себя Данила.

Парень вытряхнул последние капли на дверь и словно очнулся. Тяжело дыша рассматривал обнаружившую себя на месте замка сквозную дырищу, обширную, как инфаркт миокарда. Мокрыми от коки руками отер со лба испарину, узрел Данилу и выложил ему всё:

— Иду я, понимаешь, по коридору и вдруг — поле, понимаешь, ромашковая степь, а навстречу какой-то лохматый в джинсах, — парень запнулся, глядя на джинсы Данилы, — вот такие, только драные. И говорит, так ласково говорит — зачем ты, Игореша, алкогольные напитки на рабочее место проносишь. Я, понимаешь, ничего не понимаю, думаю, неужели вермут маманя по ошибке в сумку сунула, даже обрадовался, глядь — а там бутылка пшеничной. Вот. А он мне ласково так говорит — видишь, какая сушь стоит, ты бы полил грибочек, засыхает. Я глядь — вправду грибок, милый такой, зелененький. И давай поливать. Весь измучился, пока поливал — ведь водка же, жалко ведь.

Парень умолк окончательно, срелаксировал, осознал, что держит в руке бутыль из-под кока-колы. Данила ухмыльнулся, потрепал его по плечу, мол, держись, браток, и шагнул к своей двери. Замок на двери в отдельную лабораторию был всё еще обыкновенный.

Данила занялся делом — разложил образцы, мимоходом глотнул чаю со льда, когда зашел Тимофей. Внутриинститутские казусы сегодня его вообще не интересовали.

— Бардак! Да ну его всё нафиг, надоели. Вскрывай мыльницу, работать будем.

— За что я тебя, Тим, уважаю, так это за то, что табак ты всё же куришь настоящий. Где ты его достаешь такой?

— Ха! Места знать надо. Считай, бабушка из Гондураса.

— А я-то до сего дня полагал, что гаванские сигары потрошишь.

— Ты не томи, вскрывай ящик. Душа работы требует.

Данила открывал сейф с некоторым нехорошим интересом. Органокомпьютер тем не менее был на месте. Согласно предсказанному в записке. Данила сделал приглашающий жест и отошел к силовому щиту.

— Мерзавец! — раздался негодующий вопль Горкина. — Я ведь русским языком просил, чтоб никто без меня не ковырялся. Вот, царапина на корпусе, совсем свежая!

— Да? — отвлекся Данила от тумблеров.

А тумблера между тем не контачили: силовое электричество отключили. Тогда он спокойно достал вчерашнюю «Записку» и протянул Тимофею — читай. Тот рассеянно принял ее (как раз разворачивал на столе свою полевую лабораторию, священнодействовал) и прочитал. Не понял. Еще раз прочитал. Опять не понял. Посмотрел на компьютер и даже постукал по крышке. Отложил записку и продолжил подстыковывать разъемы.

— Ты что, не въехал? — поинтересовался Данила.

— Во что?

— Вчера в этом сейфе его не было.

— Да? А где он был?

— Надо полагать — у Гипоталамуса. Или вообще нигде.

— Подожди. Ты это серьезно?

— Вот именно, — подтвердил Данила и отправился на поиски фазы, потерянного силового электричества.

Вернулся он не скоро. Скоро было никак невозможно. Во-первых: эти разгоряченные ребята с авоськами полными фанты, пепси-колы, лимонада, тархуна, байкала, оранжада, с картонными пакетами разнообразных экзотических соков; промелькнула одинокая бутылка минералки. Народ экспериментировал. Оказалось: молекулярные замки охотно растворяются исключительно в безалкогольных напитках, но каждый замок алчет получить свое, так что не сразу и подберешь. Только три вчерашние лаборатории были обречены: произошло «стеклование замка». Эти замки уже не капали, не воняли, не зеленели, а были как изо льда, блестящие. От полива лишь дубели.

Во-вторых: наконец заработал термоядерный реактор. Это уже не было слухом. Были очевидцы, и не было силовой фазы — всё силовое электричество пожирал холодный термояд. «Он же выделять энергию обязан, а не поглощать», — предположил Данила. Собравшаяся в щитовой толпа электриков хором была с ним согласна. Согласна была исключительно матом, поскольку неоднократные, сопряженные с риском несовместимого с жизнью увечья, попытки обесточить проклятый реактор увенчались полным фиаско. Вероятно, проклятый реактор жрал энергию напрямую, высоковольтными разрядами, игнорируя жилы отключенных проводов. В реакторный зал можно войти только в гермокостюме наивысшей защиты… Словом, электрики травили байки, никто ничего толком не знал, а в подвал, где находился реакторный зал, никого не пускали секретники.

В-третьих: Данила повстречал Фрузиллу. Состоялся, естественно, краткий содержательный обмен мнениями. Решено было продолжить его вечером, у Фрузиллы. «Да, и этих своих гавриков приводи, чего там».

У себя Данила застал такую картину: Тимофей уже основательно наполнил дымом помещение, но останавливаться в этом деле, похоже, не собирался. Он сидел в недвусмысленной прострации, курил и пил ледяной чай. На столе громоздился хаос, из которого выпирали вольтметры, колбы, пара осциллографов с замершими на экранчиках зелеными змейками, генератор низкочастотных импульсов, генератор случайных чисел, компаратор напряжений и еще много чего. Органокомпьютер стоял рядом — верхняя крышка безжалостно откинута, потроха вывернуты наизнанку, а органопроцессор опутан паутиной разноцветных проводов. Компьютер Данилы тоже стоял рядом, для тестирования методом замыкания «компьютер на компьютер». Под столом валялись обрывки лакмусовой бумаги: по-видимому, Тимофей проверял кислотность среды своего органопроцессора.

— Понимаешь, я его включаю, а у него «снег» на дисплее. Как на телевизоре, понимаешь, — стал рассказывать Тимофей. — Беру твой дисплей — тоже «снег». Проверяю на твоем компьютере — нормальный дисплей. Я этого Андриевского с говном смешаю. Я еще вчера подумал — чего это он такой? В глаза не смотрит, Гипоталамус хренов. Убью. Да, так и подумал, — надвое рассеку, мечом, от плеча до жопы, — на ходу сочинял вчерашние впечатления Тимофей.

Данила помрачнел. «Вот тебе и в целости-сохранности. Кто такой этот Д. Н.?» Он, наконец, глянул на дисплей и…

— Это по-твоему «снег»? — удивился Данила. — Иди сюда, друг любезный.

— А, нравится?

— Нет, это не тот снег, иди, говорю.

— Ну? «Снег» да «снег». Белый шум, шут его дери.

— Привет, — донеслось от дверей. Это пришел Никита.

— А, Ник, иди не мешкая сюда, освидетельствуй — снег это или не снег.

Никита убедительно вгляделся:

— «Снег».

— Видишь, Тим, какова картинка? Вроде видеоигры.

— Да иди ты!

Тимофей и Никита не замечали того, что видел на дисплее Данила. Так что же такое увидел Данила?

Это был снег. Зима. Снежный мир, мир снега. Посреди прямая как стрела трасса, слева темный, скованный безнадежным холодом неземной лес, справа уходящая за горизонт снежная равнина. По дороге шел человек. В несуразно коротком драповом пальто с выцветшим цигейковым воротником, широких байковых штанах, нелепых зеленых ботинках. Шел медленно, как заведенный. Справа по снежному полю тянулась изогнутая цепочка следов, она как бы подтягивалась за человеком, отчего казалось, что дорога как конвейер скользит под его ногами, а настоящего движения нет.

— Интересно, сколько так может продолжаться? — спросил сам себя Данила. И подумал (или услышал?): «Десять дней».

Никита двинулся к холодильнику:

— Видеоигры сейчас ни к чему. Слышали, вечером заседание Закрытого Ученого Совета?

— А ну вас всех… — Тимофей снова перешел в режим возбуждения. Снова погрузился в густое плетение проводов и отключился от внешнего мира.

Данила всё смотрел на экран.

Трудно представить, тяжело вообразить, но такое случиться тоже может: большая, безбрежная вселенная, единственная, она же весь сущий мир, вдруг оказывается маленьким таким шариком в чем-то надмирном, где много таких вселенных плавает. Бессчетно. Но ты ведь этого видеть не можешь — а видишь! Вот тебе и раз. Тебе страшно. Ты бы убежал, к маменьке, со слезами. Но ведь не убежишь — из вселенной никуда не деться — ты ей принадлежишь, а вне ее — не твое, чуждое, сущее в не-сущем, вечнорождающееся несуществующее в вечносущем нерожденном. Или наоборот. Всё равно страшно.

Как такое можно увидеть? Да никак. А вот лезет же в голову.

Или вот она, Ариадна. Любила. Ты ее, вроде бы, любил. Хорошо вам было. Прогулки под звездами, песни у костра там, в горах. Плеск южного моря. Усеянный галькою пляж. Экзамены, сессии — вместе. Она тебя понимала, ты ее. Но оборвалась пресловутая мифологическая нить. И замуж вышла за другого кренделя. Сказала, мол, он понимает жизнь. Мол, с ним спокойней. Где теперь этот крендель, подающий надежды на безмятежное будущее? Открывает двери в шератоне. Золотые лампасы, лысина под фуражкой. Швейцарит парень помаленьку. Человек на своем месте. Ушла ты, дорогая моя, не потому, что он надежды подавал, а потому что был прям как линейка, в смысле, надежен как компас, предсказуем как древесина. Но ты ведь, душа моя, ты-то умнее его, да и меня в чем-то умней. Сбежала ты, потому что знала, чуяла, что я тебя насквозь проницаю. А я за собой не следил, дурак. Молодость, были молоды и свежи душой. Надо было за собой следить, зачем народ зря распугивать: ты, Данила, всех так насквозь проницаешь. Кто поумней, кто чуткий — рано или поздно испугается. А с дураками тебе самому тошно.

Что попишешь, когда дано тебе это — понимать людей, даже из иных миров. Марк — вот он, как на ладони. Хорохорится, ну и ладно, ничем ведь не поможешь. Глебуардус — тот, конечно, монстр, но слишком из того, из девятнадцатого слишком. Благороден. Чует как зверь, да только чутье это за пределы его мира не распространяется. Он и Марка-то понять не может. Пим-Григорий необычайно приятен. Или приятны? Стихийные философы. Все философы делятся на две неравные доли — мудаки и врожденные. А Пим вот — стихийный, выделился. Что ни плюнет — всё в точку, и сам и не поймет, почему. Не умеет соображать по-настоящему, интуит запойный.

Ладно. Вот оно как. Десять дней всего лишь, и два из них, считай, прошло. Кануло. А потом — смерть. Отделение пространства от времени. И не будет больше ни мыслей, ни проблем.

— Да отойди ты в сторону, говорю, — несколько несдержанно и не оборачиваясь сказал Тимофей.

Или вот сюжетец — любовь в параллельных мирах. Он из одного мира, она, соответственно, из другого. Он натурально влюбляется в нее. Но она, увы, холодна с ним. Оно и ясно — на кой он ей, параллельный. Женщины практичны. Она любит юношу из своего мира, из приличной семьи. Натурально — ревность, чувство естественное в сложившихся обстоятельствах. Он умоляет своего двойника поспособствовать, ликвидировать гнусного соперника или как минимум прельстить далекой заморской страной изобильной, с кисельными берегами и винными погребами. Соперник, конечно, моментально прельщается: как-никак из приличной семьи. Она остается и всю свою жизнь хранит ему верность (это уже на совести автора). Нашему же герою того и надобно: он всю свою жизнь любит ее, любуется ею, пишет портреты, и никто ему в этом не препятствует, никакой ревности и недобрых мыслей. Ничего себе любовь. М-да. Но миг прозренья неизбежен! И он, мужчина уже весьма средних лет, но со следами былой молодости, пускает себе пулю в висок. Она до глубины своей непростой души поражена этим отчаянным жестом и роковым исходом, и поэтому тоже кончает с собой посредством яда…

Данила помотал головой, но это помогло не очень. Поток сознания увлекал всё дальше по бурному каменистому руслу. На перекатах болтало и било головой о камни. Был слышен приближающийся гул водопада.

— Всё, баста. Отойди, я его буду прятать. С вашей мистикой… — Тимофей отсоединял провода.

Данила провел пятерней по лицу и осмотрелся. Как будто всё было на месте. Странный поток сознания завершился.

— Мужики, предлагаю как следует пожрать. Вечером будем пьянствовать, у Фрузиллы. Он пригласил. Так что желудок должен быть в тонусе. Кто пойдет в буфет? Ага. Нет желающих. Значит, ты, Ник. На, вот тебе червонец. И не скупись там, сам знаешь.

И был вечером сбор у Фрузиллы. Но перед этим, во время похода в буфет, Никита заначил рубль для семьи.

Итак, сбор. Подвал. Всё та же стандартная разводка теплотрассы. Но пенаты не Эдика-сантехника, а просторная бытовка Фрузиллы, где тот вкушал отдохновение от небывалых механических трудов, свершаемых в мастерской под гул электромоторов, посреди въедливого запаха горячей стружки.

Сизый туман. Хрип магнитолы. Длинный, но узкий стол в две доски. На столе — консервные банки, колбасные нарезки, островерхие алкогольные рифы. Длинный кожаный диван еще тех времен, вынесенный из кабинета самого Бояна Бонифатьевича Веткина, зачинателя и основателя.

Сизый туман. Невоздержанный женский смех. И женские же монологи о смысле жизни: «я права, а они мерзавцы»; гитарный перебор струн.

Мужчины постепенно шли на взлет. Топлива было с избытком. Дозы росли. Серьезный разговор о воцарившемся везде бардаке откладывался до полного выхода в стратосферу.

Тимофей в который раз образовал вокруг себя круг слушателей, особенно слушательниц, и в который раз рассказывал невеселую, но забавную историю своей кандидатской, после которой традиционно следовала история гобийских раскопок.

История с кандидатской была такой. Дело в том, что Тимофей Горкин страдал графоманией с детства. А потому написание заурядной диссертации обернулось крупным лингвистическим и научным трудом. Небольшое исследование свойств аминокислотных диглицеринфторфосфатов превратилось в захватывающую драму идей с хитро закрученным сюжетом и роковой развязкой — всё это на добрых четырехстах страницах. И вот, вообразите, доклад на Совете. Решается — допускать сей труд к защите или нет. В воздухе пахнет озоном. Выступает оппонент. Жаждет похоронить надежду. У него уйма претензий, и все они разят насмерть. Тимофей с подъятым забралом встает на защиту своего научно-литературного детища. Критику же воспринимает чисто литературно, в смысле синтаксических форм, всевозможных флексий и изящества сюжетных решений. Оппонент ополчается еще более. Звучит роковое:

— А как вы объясните неувязку со ссылкой на работу Флеммингоушенхеда Окса и Ланкастершира Б. Ленормана?

— Что? Вам что же, не нравятся их графики и таблицы?

Оппонент звереет. Оппонент разражается речью. Тимофей воспламеняется:

— В таком случае я подам на вас в суд за искажение истины. Хотите — устроим товарищеский суд. Хотите — народный. Если пожелаете, будет вам дуэль на мечах или на шпагах, или стреляться через платок. А еще лучше — прыжки с Эйфелевой башни. Кто первым долетит — тот и победил.

После этого Тимофей графоманствовал только на литературном поприще. Эксперимент не удался, синтеза большой науки и высокой литературы не произошло.

Данила тогда пояснил это так — в науке своя культура речи, несовместимая с беллетристической. И нечего со свиным рылом в калашный ряд. Или, если угодно, наоборот.

— Тим, а я наконец прочитал твоего «Тупого отца». Оказывается, это детектив, — не преминул поддержать литературное направление разговора Данила.

— Наконец! Ну и как? Хорош роман? — Тимофей был необычайно воодушевлен.

— Оказывается, твой тупой отец и в самом деле тупой. На него выходит суперагент — гроза всемирной мафии. И что же? Оказывается, суперагент — сын родной этого тупого отца. Ты пооригинальнее изобразить ничего не мог? И что вы думаете? Тупой отец стреляет в своего неузнанного сына. Стреляет первым. И убивает насмерть. У Тима это уж так заведено — что ни выстрел, то наповал. На этот раз пуля попадает прямо в сердце. Нет, я лучше дословно: «Пуля попала ему прямо в сердце. И в тот же миг вся прожитая жизнь прошла у него перед глазами. Далекое безмятежное детство в деревне…» Сюжетное построение свежо — роман начинается этой вот роковой пулей, из нее логично проистекают предсмертные воспоминания героя, кои венчает сей роковой выстрел. А дальше смотри сначала. Сплошное вопиющее новаторство.

— Да заткнись ты, — не стерпел надругательств Тимофей, — а то вторая пуля будет твоя.

— И потом, Тим, чем это так неизлечимо больны все твои моряки? Пример: «боцман Штраусс шел сильно раскачивающейся походкой».

— Так ведь моряк же!

— С тобой всё ясно, графоманище, — подвел итог Данила и переключился на тему садово-кооперативного товарищества.

В следующей фазе застолья Тимофей ударился в воспоминания о своей неудавшейся личной жизни:

— Она покинула меня! Меня! Она предала меня! Я ее не могу простить! Хочу, но не могу! И это меня мучит! Она думает, от меня ушла. Нет! Она от стихов моих ушла, от полотен моих! Да что там…

После чего послал всех очень далеко и отключился. Данила воззрился на спящего и выразил:

— Кто бы смог с тобой ужиться, монстрик ты наш, с твоими психиатрическими комплексами?

До стратосферы так и не добрались. Стратосфера оказалась недостижима. Как всегда не выстачило топлива. Что поделаешь — неэкономичая конструкция дюз. Итогом было возникновение в бытовке трех центров притяжения. Первый образовал сам хозяин, Фрузилла, устроив шахматный блиц — турнир. Фрузилла играл «навылет» со всеми желающими. Вокруг сгрудились болельщики: проигравшие и сочувствующие. Второй центр притяжения возник в дамском кругу. Никита Зонов, позабыв о семейном этикете и обязанностях отца и мужа, флиртовал напропалую со всякой, одарившей его понимающим взглядом. А поскольку за вечер взгляды, в силу замкнутости пространства, изобильно пересекались, то Никита был на подъеме. Третий центр выкристаллизовался вокруг Голубцова. Он вел умную беседу о прогрессе:

— Зря вы, мужики, что весь прогресс из-за женщины. Как раз наоборот. Вот ты, Петрович, сформулируй мне — когда закончился матриархат?

— Ну-у, — нукнул Петрович, — точно не установлено. Тысячелетия…

— Да не то. Не по времени, а по идее?

— Эх-ма… Будешь?

— Не буду. Итак?

— Ну-у… Будем.

— Матриархат завершился, когда вымер последний мамонт. Понятно?

Мужики начали проявлять интерес.

— Что надо женщине? Правильно, чтобы в пещере чисто подметено, чтоб дети здоровы и ухожены, чтоб костер в очаге. Ну, и чтоб хобот копченый, само собой. А если ты страдаешь хреновней, например, изобретаешь металлургию — разогреваешь камни, чтоб они стали жидкими, в то время как все нормальные люди копают яму под пресловутого мамонта, то ты в лучшем случае — непрактичный чудак. И заинтересоваться тобой может только последняя замухрышка в племени, — Данила перевел дух, хлебнул пивка. — Идем дальше. Ба — бах! Ледник пошел. Мамонтам кранты. Надо бы на юг, а на юге уже всё занято. Значит, война. А тут уж нужен вождь Твердая Рука, мужик. Вот тебе и конец многотысячелетнему застою. Мораль: женщина живет в горизонтали. Мужик — в вертикали. Женщине давай то, что сейчас, но уж в полном изобилии, равновесие и стабильность; мужику же подавай пусть немного, но новое. Вот сейчас у нас налицо переход к равновесию. Конец эпохам потрясений. Автомобиль — мамонт двадцатого века. И на тебе — тут как тут феминистки, равноправие, «женщину — в президенты, как минимум в министры обороны». Переход к гомеостазу и женской власти. «Дорогой, купи сейчас же крайслер да не забудь пропылесосить пещеру! И никаких полетов к далеким звездам». Понятно — пока ты там лет десять блуждаешь, галактический скиталец, семья бедствует: вон, соседи уже виллу мрамором обкладывают. И что ты домой принесешь со своих звезд, кроме космического сифилиса?

Тема крайслера не оставила равнодушным никого.

— А и то, всеобщее потепление идет, коллеги, когда еще тот ледник будет. Мы-то туда-сюда, как-нибудь, но детей уже жалко…

Ближе к полуночи стали расходиться. Теперь уже нетранспортабелен оказался Зонов. Выспавшийся Тимофей вызвался отвезти его на своем горбу. Зонов рвался провожать облюбованную даму, но ноги не слушались. Оказавшись на свежем воздухе, вспомнил о семье и ужаснулся:

— Ируся, как ты там? Олю, Олюшку-то уложи скорей. И Анечку искупай, не забудь уж, лапочка. А я тебе завтра шоколадку куплю — я уже и рублик заработал…

На всё это Тимофей реагировал суровым матом.

Данила решил не ехать, а ночевать в лаборатории. Был он вовсе не пьян. Вспомнил, что творилось днем. Молекулярных замков решил не бояться. И ничего не бояться. Хотелось решительно разобраться и всех гадов победить. Почему так хотелось? Да, собственно, и не хотелось. Но такое чувство, что надо, что кто-то зовет и кому-то ты нужен, а он тебе.

В лаборатории Данила долго сидел, не включая свет. Лечь — не лечь? Да нет. Дудки. Что-то не так. Давит как будто. Лечь спать будет неправильно, как бегство от неизбежного, трусость. А что неизбежно? Тьфу ты. Хватит тебе, Данила, ходить вокруг да около. Что ты днем перед горкинским компьютером ощутил? Вот то-то. Ощутил. Но что? Так и займись, без этих гнилых рассуждений.

Включил настольную лампу, извлек из сейфа органокомпьютер. Подстыковал к дисплею, включил и уселся в кресло.

Белая вспышка-молния прочертила черноту экрана. И появился мир снега. Затерянный холодный мир. Конечно, это была всего лишь картинка. Но чудилось, что где-то он есть, затерялся где-то в снегах маленький и нелепый мир последней надежды, где холод — дыхание обреченности, а снег — пелена забвения.

Глядя на мир снега, Данила признался себе, что этот мир ему небезразличен. И этот парень, всё вышагивающий и вышагивающий по трассе, тоже. Жалость, что ли? Взялась ниоткуда. И уже совершенно точно Данила знал, что отпущенные десять дней — не странная причуда, не прихоть мысли, а судьба вот этого нелепо одетого человека.

А в углу, в полумраке комнаты возникла фигура. Лохматый долговязый тип в джинсах и вязаном свитере стоял, скрестив руки на груди, и смотрел внимательным печальным взглядом. Возник бесшумно, стоял беззвучно — Данила, не замечая присутствия постороннего, продолжал всматриваться в экран. Что-то надо было делать, помочь, но как? Монотонное движение на дисплее мешало сосредоточиться.

«Эй, дружище, куда и зачем ты идешь?»

Картина на экране почти не изменилась. Но что-то дрогнуло, поплыло. Что-то возникло впереди, словно выплыло из-за горизонта.

«Что это? Дом?»

Дом. Длинное, промерзшее здание. Человек вошел в него и стал подниматься по лестнице. Данила вдруг понял, что в здании, где-то наверху, есть клочок тепла. Человек шел туда. Но что-то надо еще, иначе он так и не дойдет, заблудится в холодном лабиринте этажей. Давай, Данила, давай же, не медли. Ведь он идет к тебе. Встречай его.

«Как? Это должно быть просто. Может, позвать? Кого позвать, куда, в дисплей? Бред».

А человек на дисплее уходил, погружался всё глубже в размытость здания, серым поясом перегородившего трассу, и контуры его тела уже теряли четкость…

От рассказчиков

Трудно сказать — надобна передышка тебе, читатель, или нет. Но кажется, назрел момент кое-что прояснить или же, напротив, кое-что обозначить как совершенно умонепостигаемое. Как бы то ни было, но рассказчики решили, что пора привести адаптированный вариант трактата Данилы «Космогония двадцать первого века». Да и не вариант, собственно, а тезисы. Стиль Данилы тяжеловесен и неудобоварим. Поэтому рассказчики взяли на себя смелость решительно исказить и сам стиль. Так что и не тезисы получились, а, так сказать, выжимки. Но за смысл ручаемся. Главу же «Пирамида жизни» захотелось привести подробней — то ли мысли обширны, то ли стиль не столь тяжек, а вообще-то, бог его знает… Хотя, с другой стороны, где про это еще почитаешь?

Итак, слово Даниле Голубцову.

Космогония двадцать первого века Автор и эпоха

Конец двадцатого столетия. Маразм цивилизации. Сумерки культуры.

Расцвет массовой культуры для массового человека. Массовый человек стал умней, но не стал человечней. Культура речи массового человека совершенно телевизионная, неотличимая от речи телекомментаторов или любимых киногероев. Кто такой массовый человек? Хомо тривиалус, нормальный здоровый психотип. У него есть будущее. Оно у него есть всегда, в любом тысячелетии. Никогда он не нуждался ни в каких переменах, поворотах истории. Повторить себя сегодняшнего в себе завтрашнем — вот его единственный принцип. Но природа неумолима: завтра ты проснешься постаревшим на целый день. И не только постаревшим, но и — нет, не помудревшим — еще большей скотиной. Скоты нынче все такие мягкие, цивилизованные. Такова уходящая эпоха.

Что останется от нее будущим народам, которые будут населять иные эпохи?

Материальная культура? Да нет. Вся история свидетельствует, что преемственности материальных эпох не существует. Уходят эпохи в археологические культурные слои. Обычаи? Да после стольких великих переселений, кто ж их помнит? Что же тогда остается?

Даже если не будет глобальных катаклизмов или великих переселений — всё равно. Настроения эпохи? Это как фасоны одежды — смотрим мы на предков и недоумеваем: «И как это вы, предки, такое на себе таскали?» А предки, те напротив — смотрят на наши мини-бикини и думают: «Что за порнография!» И всего-то жалкие сто лет нас разделяют. Тогда что ж, что-то более веское, неподвластное настроениям и модам, например, наука? Нет. И вот почему…

Материя

Из моего опыта общения с параллельными мирами я вынес следующие, наиболее важные умозаключения.

Первое: параллельные миры существуют, это достоверно так. Потому что, как говорил один человек одного из этих миров — невозможно априори вообразить себе то, чего ты заведомо знать не можешь, тем более нафантазировать такую невероятную массу фактов. Да что там фактов — саму реальную жизнь ни с чем не спутаешь, ни с каким сном, ни с какой грезой. А в качестве решающего доказательства прикладываю справку из института психиатрии имени Кащенко, где я обследовался на предмет вменяемости.

Второе: из первого вытекает важный вывод — мир устроен не так, как полагает современная наука. А как же устроен мир? Само понятие «мир» становится расплывчатым, не столь законченым и незыблемым, каким было прежде. Посудите сами — мы не можем полагать материю чем-то большим, чем вселенная, в пространственном, конечно, выражении. Но когда оказываешься перед лицом множественности параллельных и физически несовместимых вселенных, тогда приходит на ум такая мысль — материй много, и все они самозамкнуты. Плывут, эдак, миры-шарики, не видя друг друга, потому что материю может связать лишь материя, а ее-то между ними и нет, она внутри шариков, она сама — эти шарики… Тогда что ж между ними? Это лукавый вопрос, потому что воображение заботливо подсовывает чисто физические, материальные аналогии, а там физики нет. Конечно, возможен упрек — мысль твоя ведь тоже материя. Нет, хлопцы, не совсем. Не всё так просто. Мысль может и без материи. Но об этом речь пойдет ниже. Или вот другая картинка, уже ничем невизуализируемая — миры параллельные суть разные потоки времени в самой материи. Непонятно? Но для последующих выводов это и не важно.


Дальше у Данилы следуют пространные описания самих параллельных миров, которые он видел, способов общения, сравнения себя со своими двойниками, остроумные психологические наблюдения. Это мы опускаем.

Главная забота Данилы здесь такова — а что же все-таки связует миры? Материя связать бессильна, причем в обоих рабочих картинках — и миры-шарики не зрят друг друга, и временны́е потоки не пересекаются. Инопланетяне, пресловутые сверхцивилизации? Чепуха — не могут они выйти из своей вселенной наружу, ведь «наружи» для обитателей вселенной совершенно не существует. Поэтому с неизбежностью выходит на сцену Экзистенция, внематериальная сущность индивида, которая духовна, а следовательно, нечувствительна к нюансам устроения материи. Где она обитает? Опять же вопрос лукав, потому как требует ответа в рамках материи. Экзистенция скорее чисто информационный феномен, и точка. Всё.

Вторая забота Данилы — кто так удивительно связал хронологически для него, Данилы, параллельные миры. Ведь мог же Данила попадать в детство того же дюка — ну и что, был бы чисто спортивный интерес. А тут нá тебе, заморочки — Пимский исчез, Измерители. Оказывается, хронологическая связь подобрана удивительно точно. Настолько точно, что через все миры выстраивается один общий сюжет, как в романе. Только вот замысел неясен.


Что стоит за этим, что могло так совершить связь? Надмировой закон? Слабо для надмирового закона. Об этом всё пытался Гриша выразить, да не сложилось у него, бедняги. Ничего другого не остается, как признать, вслед за авторами романов прошлых веков, того же Даниеля Дефо, руку Провидения, чего уж там. Откуда-то свыше, незримая, действует, и никуда от нее не уйдешь. Есть она, и точка. Всё.

Взгляд снизу

Так вот о науке, собственно. Попытаемся проиллюстрировать идею Интеллекта и Взгляда Снизу. В общем, так. Вот интеллект. Всего лишь часть разума, не самая большая и уж вовсе не самая древняя. Юная часть. Наглая и безапелляционная. На мир смотрит как на свою игрушку. Конечно, больших усилий потребовалось, чтобы возник интеллект в человеке, в хоме сапиенсе, после чего он, хома, собственно, и обозначил себя «сапиенсом». Интеллект — суть оживленный строгий алгоритм мышления. Жесткие правила формальной логики, дедуктивных заключений и индуктивных наведений — это его метод. И иного он не ведает, иного не дано.

Но хватит об этом. Легко вообразить, каково творчество такого монстра, как должна выглядеть природа-мать сквозь призму этого беспощадного логика: «Что, нелогична, мать-природа? — тем хуже для тебя. Мы-то знаем».

А теперь о Взгяде Снизу. Иначе говоря — как плебей видит патриция.

— Вот, плебей, у патриция есть рабочий кабинет.

— Кабинет? Знаем мы эти их кабинеты. Он туда стриптизерш водит.

— Он там пишет важные государственные бумаги, читает манускрипты древние.

— Бумаги? Знаем, как он пишет. Всё векселя. Да расписочки. Бухгалтерию ведет паук, нашего брата плебея до нитки ободрать всё норовит.

— Патриций государство устрояет, пишет справедливые законы, решает, как дела вести.

— Знаем мы их государственные дела. Охоты, попойки да дачи. И всё интриги у них сплошные — кто кого. А нашему брату плебею от этого одна погибель.

Так и смотрит интеллект на природу-мать. И все-то, за что ни возьмется, у него рассыпается. Сыпятся как из рога изобилия теории, гипотезы, модели — и все как бисер, не сложить воедино, не окинуть взглядом. А природа-то не рассыпается, живет она — единая и неделимая, живет.

Где же ты, Цельное Знание? Где ты, единая субстанция мысли, как мать принимающая в себя все наши идеи, принимающая в целостности и нерасторжимости всего со всем?

И вот теперь, наконец…

Пирамида жизни

Исходная мысль проста. Есть Экзистенция и есть материя. Что есть материя для Экзистенции? Ходить вокруг да около не буду. Для меня совершенно ясно, что материя и есть материя, ткань. И облегает, обволакивает она собою то, что изначально ею не является. Как сфера обволакивает шар, не зная, что внутри — железо или серое вещество, так поступает и материя.

Теперь вторая мысль, уже непростая. Долгое время я имел дело со специфическими информационными структурами. Обычно мои коллеги-ученые измышляют только лишь такие структуры, которые можно изобразить на листе бумаги, на экране дисплея, описать формулой. Но это ведь совсем не значит, что в природе существуют лишь описываемые подобным образом структуры. Нет, с какой стати? Здесь налицо мерзкий антропоцентрический принцип. Это, впрочем, закономерно, ведь интеллект антропоцентричен по определению.

И подумалось мне, что существуют ведь духовные структуры, или не столь высокопарным штилем — реально живущие информационные структуры. И они настолько сложны, настолько информационно насыщены, что материя их вместить в себя не может. С другой стороны, структуры эти настолько индивидуальны, неповторимы, что им нужен общий универсальный язык общения, чтоб могли они взаимообогащаться, духовно жить. Вот и дадена им материя как универсальный язык, в силу своей универсальности более бедный, скудный, нежели каждая из них в отдельности.

Пора нам вспомнить, что «вначале было Слово». И структуры эти духовные — суть Слово в Слове, и материя — Слово, могущее их объединить.

Теперь, дабы целиком и полностью войти в сам океан жизни, я вместо холодных для чувства «структур» буду говорить о метасуществах.

Вот есть Единый. У него есть Слово. И каждое Слово — это новое метасущество, живое и неповторимое. И есть у Него Слово, могущее их связать, чтобы они узрели друг друга, могли жить друг в друге. И этим объединяющим Словом является материя во всей ее реальности. И хватит ломать об нее копья.

И вот мельчайшие, но самые многочисленные метасущества оттискивают себя в материи — первый нижний слой Пирамиды жизни (о вершине я уже сказал). Все известные и неизвестные нам виды элементарных частиц и субчастиц, а также законы их движения и взаимодействия — суть такие оттиски, мельчайшие складки ткани. Теперь мы имеем в материи то, чего до оттискивания этих самых мельчайших метасуществ в ней не было. И теперь эти новые виды материи могут использовать для своего оттискивания-воплощения метасущества другого уровня Пирамиды. В материи это выглядит как атомы и их ядра. При этом те, первые метасущества могут вовсе не подозревать о присутствии вторых. Они могут общаться друг с другом на своем уровне, а тот, что над ними, что использует их воплощения как свою материальность — им невидим.

Идем выше по ступеням пирамиды. Там мы находим, как другие метасущества воплощают себя в молекулы, используя атомы — всё это уровни того, что мы в своей самонадеянности называем «неживой природой». А уже далее идут ступени биологии.

И так мы доходим до метасущества «человек». Сейчас, на наших глазах оно воплотит себя в материальности, видимой ему как биологическая клетка. Формально говоря, это происходит так же, как у тигров и слонов. Возникает материальное тело человека. Но не только тело, но еще что-то, что отличает нас от тигров и слонов. Не одно лишь тело составляет материю этого метасущества. Как у элементарных частиц самое их движение и взаимодействие есть их же материальное воплощение наряду с пространственной формой, так у человека — душевные движения, мысли, чувства, интересы и желания. О душе я принципиально говорить не стану. Потому что не ведаю — есть ли она то самое метасущество или же иная, более тонкая составная часть воплощения. А о таких уровнях воплощения, которые не видны из этой вот грубой материи я говорить не могу, я их не видел, хотя в силу принципа полноты жизни они должны быть.

Нет, человек не последняя ступень в Пирамиде жизни. На Земле мы можем видеть и последующую ступень (а уж вне Земли сколько их можно обнаружить!). Эта ступень воплощения — человеческие сообщества. Их множество, самых разных. Они живут друг в друге, образуя более крупные из более мелких. Что воплощает себя в них? Что это за метасущества? Да, для нас, людей, неприятна сама мысль, что кто-то нас, «царей природы», использует как строительный материал. Но мы же используем биологические клетки, и они терпят наши излишества! Нечего, человече, обижаться зря. Есть они, и мы для них есть. Метасущества наций, государств, этносов как мельчайших, так и суперэтносов. Метасущества армий и правительств; всей науки, равно как академий и отдельных научных коллективов — эдакие духи науки. Меня в этом ракурсе занимает дух всей земной науки.

А теперь вернусь к мысли — а могут ли метасущества и их материальные воплощения общаться с метасуществами высших и низших ступеней и их воплощениями? Об этом могу судить чисто эмпирически — мы, люди, хотим и жаждем подобного общения. А таких экзистенциальных желаний на пустом месте не возникает. Значит, хотя бы в перспективе, можем. Для этого, наверное, и существует метаразвитие: метасущности должны расти ввысь, и хотя они никогда не станут иными метасуществами, но язык их будут понимать и мыслить будут на их уровне.

Вообще-то у меня такая концепция — метасущества разных уровней уже общаются. И точка. Всё.

И вот мы плавно подошли к самому важному. Материя — материей, а есть еще нечто, гораздо более универсальное и тем не менее гораздо более сложное, чем любое метасущество. Это Разум и Воля.

Если взглянуть на разум как на субстанцию, то обнаружим, что в ней можно двигаться, то есть умнеть. Путь открыт любому и никаких преград не имеется. Так же и воля. Любое существо может желать и добиваться по мере сил общения с иными существами любых метауровней. Откуда проистекают разум и воля? Ведь мы их обнаруживаем в себе — воплощениях так же, как и метасущества — в себе самих. Да, и электроны знают и хотят. Поэтому движутся и взаимодействуют как хотят. А хотят они то, что знают.

То, что над электронами есть атомы, порождает для электронов одно интересное явление, наполняющее смыслом само бытие электронов. Метасущества атомов волят и сообщают свою волю электронам, а те, сообразуясь с ней движутся по таким орбитам, по которым иначе вряд ли бы двигались. То есть не для себя они движутся, но для метасуществ высшего уровня. И люди, объединенные в народ… Сколько у нас общих интересов, общего смысла, что-то есть между нами такое, отчего на чужбине нам не по себе. А не будь того метасущества над нами — и нечему было бы нас объединить, разве что интересами купли-продажи, да продолжения рода.

И вот возникает ранее лишь интуитивно маячивший за горизонтом образ древа жизни и древа познания. Это уже больше Пирамиды. Пирамида лишь воплощение метажизни в материи. А древо жизни растет из самого Единого как из корня и им же питается. Так же и древо познания, оно же древо разума, если видеть его как безостановочный процесс познания. И здесь возникает один такой маленький удивительный момент. Почему язык этих древ, их сок, их плоть едины для всех существ?

Это просто. Потому что мы поистине все одно существо, мыслящее себя многими образами. У человека — душа, у души — дух-монада, там уж Экзистенция, а для нее сверхличность — Единый.

Правда, за количество этих промежуточных ступеней апперцепции (кто такой я? — душа; кто такая я душа? — монада; кто такая я монада — Экзистенция; а кто такая я Экзистенция? — …) не ручаюсь. Само древо жизни и познания растет в нас самих, растет, живет. Только бы заглянуть туда, внутрь нас самих, увидеть эти удивительные волокна-сосуды, ведущие к самому корню. Увы, не дано. Но, может — пока не дано?


На этом, не желая еще пуще злоупотребить твоим вниманием, читатель, мы остановимся. Пора вернуть повествование к уже известным событиям.

Протокол номер…

ЗАСЕДАНИЕ Закрытого Ученого Совета (Магистериум Максимус)

Учмаг: По утвержденному регламенту объявляю заседание открытым. На повестке дня следующее. Гм. Отчеты по промежуточным итогам первого этапа ГТ ГПХК. Кто желает выступить первым?.. Ну что, я тогда позволю себе… Гм. Итак, почтеннейшие верховные маги… Началось. Что могу отметить лично от себя? Высокоорганизованный органический коллоид пока что реагирует на гигантскую трансмутацию скорее чисто эмоционально. Да. А вот пространственные коллоидные структуры, те уже претерпевают значительные модуляции. Частные формы выражения этих модуляций нами не просчитывались, поэтому поверим природе на слово… Итак, вводную реплику я подал. А теперь слово Главмагу Алферию.

Главмаг Алферий (хмуро обводит взглядом собравшихся, те притихают): Коллеги, поздравляю. Это, конечно, еще не ПБ, но уже решительный шаг в нужном направлении. Не обольщайтесь, коллеги. Вы не на именинах. Предстоит серьезная работа. Чем дальше заходит процесс трансмутации, тем сильнее сопротивление материи. И сопротивление это не обязательно будет простым и очевидным. Могут возникать непредсказуемые эффекты спонтанного упорядочения коллоида. В том числе высокоорганизованного органического коллоида — человека. Не только аберрации поведения. Возможны и другие случаи. Я приведу один такой из собственной практики. Мы завершали проект по философскому камню, иными словами, по неорганической трансмутации элементов. На фоне современных задач — дело частного порядка. Но как оказалось, не совсем частного. Не одни только химические элементы реагировали на камень, но и сложные структуры — животные и люди. Итог: трое магов конклава ума лишились, и их сожгли инквизиторы. Двое повесились — эффект мнимой совести. Мой лучший ученик Петрагонатус оказался предателем. На самом деле, никаким тайным злодеем он не был и быть не мог. Он был умным и верным специалистом. Но произошло спонтанное упорядочение структуры. Отсюда изменения причинности в прошлом, отсюда результат в настоящем. Впрочем, о хроноэффектах мы с вами немало говорили и необходимые меры обсуждали. Итак, призываю — следите за событиями, но особо отслеживайте признаки спонтанного упорядочения на уровне человеческих мотиваций и поступков. Архипелой, что там у нас по энергетике?

Голос из зала: А что стало с Петрагонатусом?

Главмаг Алферий: Я остановил его сердце.

Заммаг Архипелой: С энергетикой всё в порядке. Хм. Реакторный зал изолирован от посторонних. Я даже не побоялся и уже на данной ранней стадии трансмутации очертил его Двойной Пентаграммой, на свою ответственность. Думаю, материя потерпит. Забор энергии осуществляется напрямую, минуя стандартные материальные носители. Использую уже трансмутированный субстрат. Расход энергии — почти норма.

Главмаг Алферий: Что означает слово «почти», Архипелой?

Заммаг Архипелой: Небольшое превышение расчетной мощности, порядка трех процентов. Мы это анализируем.

Главмаг Алферий: Некогда анализировать. Времени осталось — принять решение. Докладывай о результатах анализа, что у вас там есть, и примем решение. Времени, повторяю, нет. И зря ты, Архипелой, с Пентаграммой балуешься. Я бы на твоем месте поостерегся. Не для твоего ума эта игрушка. Мы два тысячелетия над ней корпели, и то не злоупотребляем. Ты отвечаешь на знаковом уровне за реакторный зал, а Пентаграмма отвечает за тебя на материальном уровне. Докладывай, давай.

Заммаг Архипелой: Анализ показывает… (Пауза.)

Маглаб Петрониус: Позвольте мне, коллеги. В расчеты закладывалось два процента отклонения от естественного хода реакции. В расчет принимались лишь спонтанные процессы сопротивления материи, о которых и говорил Главмаг. Но надобно принять в расчет, что в уравнении энергетического баланса реакция, известная как «холодный ядерный мнемосинтез», записана в символах неорганического субстрата, а вот сама трансмутация, она главным образом идет на уровне органического коллоида. Отсюда, я вполне допускаю, может проистечь наш искомый один процент.

Учмаг: У вас есть соответствующие расчеты?

Маглаб Петрониус: Я тут набросал кое-что. Выходит, что в тензоре пространственной структуры органического вихря возможен нелинейный эффект третьего порядка малости. Мы в лаборатории промоделировали на «супереэске» — да, есть один процент.

Главмаг Алферий: Уравнения, говоришь? И что твое уравнение нам советует, какое решение принять?

Главмаг Алферий: Ясно. Итак, решение.

Маглаб Петрониус: Думаю, пока можно пренебречь потерями энергии, учитывая их малую величину.

Заммаг Архипелой: Я со своей стороны готов обеспечить надлежащий контроль.

Главмаг Алферий: Обеспечивай. А Пентаграмму — сотри.

Заммаг Архипелой: Да как же ее сотрешь-то?

Главмаг Алферий: Кáком. Или ты ее или она тебя. Ну что ж, коллеги. Полагаю, вопрос ясен.

Заммаг Архипелой: Батюшка Алферий, не погуби!

Главмаг Алферий: Думаю, что на этом можно завершить. Учмаг, формулируйте.

Учмаг: Согласно утвержденному регламенту и поступившему предложению, объявляю заседание Магистериум Максимус закрытым. Напоминаю, что следующее заседание, согласно графику, завтра в восемнадцать ноль-ноль.

Конец стенограммы.


Конференц-зал опустел. И только возле стола президиума застыла грузная фигура Архипелоя Вангелыча. Вангелыч тихонько скулил.

В коридоре Алферий Харрон негромко окликнул другого своего холопа, профессора Менелая Куртовича Неддала:

— Менелай, разузнай-ка у своего математика, как его?

— Зонова?

— Да. С каких пор он водится с Голубцовым из отдельной лаборатории?

— Понял, батюшка. Непременно поговорю.


Содержание:
 0  Двойники : Ярослав Веров  1  Глава первая : Ярослав Веров
 2  Глава вторая : Ярослав Веров  4  Глава четвертая : Ярослав Веров
 6  Глава шестая : Ярослав Веров  8  Глава восьмая : Ярослав Веров
 10  Глава десятая : Ярослав Веров  12  Глава двенадцатая : Ярослав Веров
 14  Часть вторая : Ярослав Веров  15  Начало : Ярослав Веров
 16  вы читаете: Глава первая : Ярослав Веров  17  Глава вторая : Ярослав Веров
 18  Глава третья : Ярослав Веров  20  Глава пятая : Ярослав Веров
 22  Начало : Ярослав Веров  24  Глава вторая : Ярослав Веров
 26  Глава четвертая : Ярослав Веров  28  Вместо эпилога : Ярослав Веров
 30  Собственно Пролог : Ярослав Веров  32  Глава первая : Ярослав Веров
 34  Глава третья : Ярослав Веров  36  От рассказчиков : Ярослав Веров
 38  Глава шестая : Ярослав Веров  40  Глава восьмая : Ярослав Веров
 42  Глава девятая (продолжение) : Ярослав Веров  44  Глава одиннадцатая : Ярослав Веров
 46  Глава первая : Ярослав Веров  48  Глава третья : Ярослав Веров
 50  От рассказчиков : Ярослав Веров  52  Глава шестая : Ярослав Веров
 54  Глава восьмая : Ярослав Веров  56  Глава девятая (продолжение) : Ярослав Веров
 58  Глава одиннадцатая : Ярослав Веров  60  Приложение : Ярослав Веров
 61  Космогонический миф : Ярослав Веров  62  Использовалась литература : Двойники
 
Разделы
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 


электронная библиотека © rulibs.com




sitemap