Фантастика : Социальная фантастика : Глава четвертая : Ярослав Веров

на главную страницу  Контакты  ФоРуМ  Случайная книга


страницы книги:
 0  1  2  4  6  8  10  12  14  16  18  20  22  24  25  26  27  28  30  32  34  36  38  40  42  44  46  48  50  52  54  56  58  60  61  62

вы читаете книгу

Глава четвертая

Профессор Тыщенко, стоя почти вплотную к Андриевскому, быстро-быстро говорил. Говорил и про кризисный момент, и про кризис цивилизации вообще, словно планетарный масштаб бедствий мог как-то прояснить бедствия институтские; говорил про национальную миссию и про решающую битву; и что второго пришествия следует ждать с минуты на минуту — «верные признаки!»; и что необходимо всем миром выступить не мешкая навстречу и встретить, или призвать; тут же сбивался на всякую оккультную чешую, пытаясь разъяснить здешние феномены; говорил, что здесь нужен стоящий священнослужитель, что он знает такого и уже позвал, — тот будет с минуты на минуту, — так что следует подготовить общественность к мероприятию, — «от нас многое зависит, мы — последний рубеж в этих стенах»…

Андриевский, слушавший сначала со вниманием и готовностью немедленно броситься выполнять любое указание, — лишь бы не пребывать в бездействии, — поймал себя посреди всего этого потока слов на мысли, что шеф напуган до смерти, не знает совершенно, что делать и зачем, ни во что на самом деле не верит и боится поверить, или просто не умеет — ни в бога, ни в нечистую силу; видимо, всё, чему был обучен жизнью, что знал и умел до этого, сейчас оказалось бесполезным. Не может шеф разыскать и нажать нужный рычаг, припугнуть, посулить, приказать, сделать ложный ход или спрятаться. Ничего не может — всё тщета, всё не то.

Андриевскому вдруг стало так ясно, что бог и в самом деле есть, просто есть, что бог придет сюда и уберет всё здешнее безобразие, а потом… пойдет дальше. И всё встанет на свои привычные места, всё станет как всегда — всё те же будни и цели; шеф вновь приосанится, сделает значительное лицо, более того, сделается как никогда внушительным — «вот видите, мы поработали, вот на этих самых плечах всё вынес», опять будет плести интриги, помыкать им, Андриевским; а он, Андриевский, снова будет пресмыкаться перед шефом, перед всяким, кто в силах повлиять на его судьбу, будет вновь воровать компьютеры и прочие материальные ценности и совершать другие пакости.

Странно глянул Андриевский на шефа и боком-боком да и выскользнул из кабинета, оставив того стоять с открытым ртом. Впрочем, Тыщенко почти не удивился странному поступку подчиненного, он удивился другому: вытащил из кармана платок, совершенно машинально, чтобы отереть лицо, стал отирать — смотрит, а платок весь мокрый. «Что же это меня перед мальчишкой потом так прошибло?»

Андриевский почти бежал по институтским этажам и переходам. Ему было очень, невыносимо стыдно. Он бежал, даже не думая куда именно. Бежал, чтобы затеряться, спрятаться то ли в институтских недрах, то ли в более глубоких и непонятных недрах, где или крик совести глуше, или… Но незачем было бежать, скрываться — бог уже говорил с ним…

Данила вынырнул из посадки — так он обычно срезал путь к институту, чтобы не пользоваться автобусом, — и обнаружил впереди заборчик, полосатый переносной заборчик. Из таких заборчиков, как оказалось, было составлено сплошное ограждение, опоясавшее, по-видимому, всю институтскую территорию. Маячивший неподалеку старшина в пятнистом — а там, дальше, прохаживались вдоль ограждения еще и еще, — окликнул:

— Стой! Нельзя.

«А вот и доблестные инквизиторы».

Старшина подошел и поинтересовался:

— Кто такой? Документ, пропуск?

Пропуска у Данилы с собою, конечно, не было, давно куда-то забросил.

— Тогда пройдемте на КПП.

Направились к дороге, соединявшей институт с Выборгской трассой. Дорога, конечно же, оказалась перегороженной шлагбаумом, а на травке стояла будочка, собранная из свежеструганых досок. Из будочки вышел капитан:

— Добрый день. Вы здесь работаете? Фамилия, отдел?

Расслышав ответ, слегка кивнул и скрылся обратно. Через пару минут высунулся из окошка и произнес:

— Еремеев, пропусти.

Данила хотел было идти себе, как кто-то его окликнул. На обочине перед шлагбаумом столпились машины: грузовики, пара фургонов, множество легковушек. От одной из них шел к Голубцову отец Максимиан, в рясе, с большим позлащенным крестом на шее.

Оказалось, что вот уже час, как они здесь прохлаждаются, а между тем его ждут там, в институте, договорились на девять, и вот как нехорошо выходит. Углубляться в разговор Данила не захотел, — прохлаждаетесь, ну стало быть, что ж тут поделаешь.

Данила обошел шлагбаум и устремился к проходной. Скользнув в очередной раз взглядом по институтским строениям, наконец-то рассмотрел верх главного корпуса — а верха практически не было, весь он был как бы изъеден: то пол-окна, то полстены, а то и просто насквозь; кое-где в поле зрения попадались отдельно парящие фрагменты крыши, ничего собою не накрывающие; попадались и более экзотические фрагменты — отдельно горящие на натуральном фоне голубого утреннего неба и нежных перистых облаков люминесцентные светильники; был одинокий стул, он даже медленно вращался в ничем более незаполненном пространстве.

Вот и проходная. На вахте вместо обычной старушки-дежурной лейтенант с двумя сержантами. И в данный момент сержанты очень заняты — загораживают собой вертушку, сдерживают рвущегося напролом профессора Тыщенко с сотрудниками и прочими сочувствующими, числом не менее тридцати. Тыщенко что-то выкрикивает невразумительное, потрясает завернутой в несвежее вафельное полотенце иконой.

Проходя мимо, Данила четко расслышал профессорову реплику:

— Эх ты, поле русское, поле армагеддонское! И что вы, сатрапы, с ним делаете!..

На что в ответ прозвучала дежурная реплика лейтенанта:

— В который раз повторяю — имеется приказ: никого до окончания рабочего дня из учреждения не выпускать.

Стал подниматься по лестнице — глядь, а под ногами пусто, виден нижележащий пролет. А ведь когда подходил к ней — нормальная лестница. Кинулся обратно, даже спрыгнул. Ну да, на месте, со стороны глядя — всё в порядке.

— Молодой человек, — подал голос лейтенант с вахты, — для вас же здесь знак повешен.

Данила задрал голову.

— Да нет, слева, на стене.

Слева на стене висел нормальный дорожный знак, «кирпич», и под ним поясняющая надпись на ватмане: «Стой! Прохода нет!»

— А куда? — спросил Данила.

— Лифтом.

Полгода этот лифт бездействовал, говорили — в ремонте. Данила загрузился в лифт и уже без приключений добрался до своего рабочего места.

А в это самое время в другом, правом лабораторном корпусе, в своем рабочем кабинете заместителя директора по научной части, Алферий Хтонович Харрон общался с Никитой Зоновым.

Часом ранее Харрон вызвал к себе непосредственного шефа Никиты, Менелая Куртовича Неддала. Между ними состоялся короткий разговор:

— Менелай, надо бы тебе вплотную заняться Зоновым… Нет, я сам. Ко мне его.

— Батюшка Алферий, ты только не серчай…

— Ну?

— Что тебе до этих? Голубцова, Горкина…

— Хм. Противник использует их органосубстрат как Центр. Понял?

— Понял, батюшка. А правда, что когда всё закончится, ну, завершится благополучно, то…

— То?

— Бессмертие, власть над материей?

— Правда.

Итак, Зонов сидел за столом, большим, старинным и потемневшим от времени. Слушал негромкую, сыплющуюся сплошным песочным потоком, речь. Сидел, слушал и ничего не слышал. Слова сыпались и сыпались — смысл не складывался. Песок слов, проникнув в Никиту, далее падал беззвучно, порождая лишь тишину. Взгляд собеседника — спокойно-равнодушный взгляд, да странное ощущение, ощущение собственной неуместности, неуместности своего существования в этом вот мире, под этим солнцем, в стенах данного учреждения, в общем — везде. Поэтому Никита то и дело ерзал на стуле, снимал и протирал очки, издавал звуки-междометия, потел.

Время от времени всплывала и вновь исчезала мысль, что начальник говорит не с ним.

Где-то посреди сыпучего потока зазвонил телефон. Алферий поднял трубку:

— Харрон. Нет. Нет. Да. Нет. Значит, договорились.

Дал отбой и зачем-то пояснил Никите:

— Госбезопасность. Засранцы.

«Надо бы не позабыть в аптеку, лекарство Оле», — некстати вспомнил Никита и тоже дал отбой.

Харрон замолк, и надолго. Каменное лицо; смотрит куда-то сквозь стол; густой полумрак: оба окна занавешены плотными шторами; вязкая тишина широкими волнами колышет портьеры и, тяжело отражаясь, стискивает, сжимает грудь.

Харрон заговорил вновь. Теперь слова ложились в голову пластами осадочных пород, и намертво застывали, образуя тяжеловесную нечеловеческую конструкцию:

— Ты хорошо видишь меня? Кто перед тобой, видишь? Не отвечай. Посмотри на себя — кто ты? Не говори «человек», ты, как и я — материя. Она. И кроме нее ничего. Если она нас забудет, растворит в своем прошлом — чем ты станешь, Зонов? Снова материей, но не Зоновым. Хм, ведь ты желаешь оставаться именно Зоновым, да? А она этого не желает. Умрешь неизбежно, неважно когда. Но умирать не хочешь, так?

Харрон опять замолк. Но на сей раз ненадолго:

— У «большой науки» всего две проблемы: Универсальное Оружие и Практическое Бессмертие, ПБ. Хозяева, — «хозяева» были произнесены мрачно и явно с сарказмом, — желают побеждать и жить, жить, пока не победят всех, и потом тоже жить. А наука бессмертия им не предоставляет. Как быть хозяевам? Поэтому кладут на большую науку и привлекают нас.

— Парапсихология… — брякнул в своей манере Никита.

Харрон не обратил внимания.

— Эликсир Бессмертия невозможен, доказано еще до нашей эры. Тогда же обнаружен эффект ПБ. Белок и прочая биология слишком неустойчивы. Сохранять на самом деле следует разум. Носитель значения не имеет. Носитель, тело — подберем. Что такое разум, знаешь? Разум — это локальное отчуждение материи от самой себя, часть материи, но могущая противопоставить себя целому. А теперь здесь гигантская трансмутация. Трансмутация материи. Мы выходим на другие уровни ее организации. Там ПБ приобретается автоматически. Но не только ПБ… Вот тебе бумага. Это типовой договор о вступлении в Магистериум Максимус — так мы именуемся. Он позволяет войти и стать частью нашей структуры, гарантирует право на личное Практическое Бессмертие. Подпись необходимо проставить в этом углу. Собственной кровью. Здесь никакого колдовства. Необходимо, чтобы твое согласие состоялось на всех знаковых уровнях, включая уровень органического коллоида, в данном случае — достаточно крови.

Никита взял в руки скрепленные скрепкой два листа плотной бумаги, почти картон, и всмотрелся, хотя вчитаться в смысл не смог. «Что за чернила? Не чернила и не кровь…»

— Текст договора написан субстанцией моего носителя.

«Не кровь…»

— Субстанция у меня такая, — пояснил Харрон и криво загнул вверх угол рта. — Ознакомься. Обрати внимание: нарушение пунктов договора влечет разрушение материального носителя подписавшего. Еще одно. Так как ты уже увидел на документе мою субстанцию, то неподписание также влечет разрушение. Срок подписания ограничен промежутком времени от момента вручения договора до захода солнца. Более удерживать тебя причин нет. Ступай.

Никита, совершенно потерянный, выплыл в коридор. Остановился. Тихо. Кто-то появился в коридоре, в освещенном единственной лампой секторе. Какой-то незнакомый лохматый тип в латаных джинсах и грубой вязки свитере прошел мимо, взглянув на Никиту. Почему-то покачал головой — то ли укоризненно, то ли с жалостью, мол, что ж ты так, браток. И скрылся за углом.

В комнате Никиту уже поджидал шеф, Менелай Куртович. Менелай Куртович находился в несколько возбужденном расположении духа, в то время как комната находилась в состоянии совершенно покинутом — ни одного коллеги, соседа по комнате в комнате не было.

— О! — округлил глаза шеф. — Никита, как, успешно? Вижу-вижу. Но! Никита, я вас, конечно, поздравляю, но это, — шеф указал взглядом на листы договора, — нельзя держать на виду.

Шеф подхватил с одного из столов папку, выгреб ее содержимое и, вертко подскочив к Никите, всучил в руки:

— Вот, прячьте.

Никита молча и послушно уложил договор в папку и опустил ее на свой стол.

Шеф разразился монологом. При этом всё время перемещался по комнате между рядами столов, постоянно что-то на них перекладывал, подправлял расположение бумаг, сдвигал чертежные доски, подбегал к окну, что-то высматривая внизу и на что-то указывая энергичными кивками и жестами.

— Итак, еще раз поздравляю, коллега. И скажите мне спасибо, да-да, спасибо. Ведь это я заинтересовал Алферия Хтоновича вашими топологическими разработками. Замечательные разработки. Теперь уж не откажите в любезности, мы с вами вместе над ними потрудимся. Вас Алферий Хтонович, надеюсь, уже ввел в курс дела? Да, да, в самом деле у нас тут именно гигантская трансмутация материи. И все чудеса, всё это, — неопределенный взмах рукой, — она и есть. Она идет, набирает силу. Процесс изначально рассчитывался на десять дней, чтобы без эксцессов, постепенно. Но, видимо… Жизнь вносит свои коррективы — придется поджаться. А ведь, представьте, сколько веков бились, сколько копий поломали на гигантской трансмутации. А мы, скромные труженики, понимаете, Никита, ведь достигли же! Как подумаю об этом — аж страшно, дрожь по телу. Вы еще не представляете, кем нам предстоит вскорости стать, с какими задачами столкнуться. А эти, — махнул вниз, видимо, на «силы безопасности», — пусть себе думают, что здесь идет важный для обороны секретный эксперимент. Ха-ха, кстати! Знаете, зачем была организована стопроцентная явка сотрудников? Нет? Забавно — как же здесь работать-то, сами видите, что творится. Им, понимаете, подопытные нужны, ну, знаете, как это было на первых ядерных испытаниях. Академик Говноед Говноедыч часика через два после взрыва говорит пилоту — «полетай, братец, над эпицентром, радиоактивный фон поснимай». Тому деваться некуда — служба и ГБ за плечами. Полетал часок, поснимал — а назавтра свинцовый гроб. Батальоны гоняли по первому пеплу — это уж сами военные дурили, что с них, придурков, взять, ха-ха. Да вы всё это знаете. Не знаете вы другого — зачем эти ядерные примуссии нужны были. Ведь не только государство желало их иметь. Мы этого хотели. А без нас у них, государственничков, ничего б не получилось. Видите ли, молодой человек, есть материя. Я это называю мистическим материализмом. Не просто философия, а вот: мы — носители разума, да и настоящих-то носителей среди нас раз-два и обчелся. И мы — одни. Космос молчит, помощи ждать неоткуда. А вокруг нас, внутри нас — она, материя. Мы состоим из нее, дышим ею, наслаждаемся ею, мучаемся, как же без этого, из-за нее. И в любой миг она готова нас предать, прикончить, забыть о нас, разжать свои объятья и выпустить «дитя» из рук. И это может случиться завтра, сегодня, позавчера — когда угодно. Но можно проникнуть на другой уровень материи, более фундаментальный и вместе с тем более разреженный. Прорваться туда и оттуда уж контролировать здешний материальный уровень, весь, всю Вселенную. Оттуда можно. Вот гигантская трансмутация и призвана осуществить этот дерзкий прорыв. Прорвемся? Не сомневайся, прорвемся. И тогда уж вывернем всё это, весь мир на себя. Что при этом произойдет с миром? В точности сказать заранее нельзя, есть варианты, творческие варианты. Да и я в такой математике не силен, признаюсь, вот Вангелыч — тот тебе разложит всё как на ладони. Там, на уровне, кстати, твой топологический анализ нам очень пригодится, там, знаешь ли, обычная математика бессильна, а топологический язык — универсален для всей материи, так как она всюду пространственна. Что будет с оставшимися здесь? Трансформируются, растворятся, преобразуются. В любом случае все эти придурки в погонах свое получат. Мы создадим новые носители и новые разумы, чтобы уже не вздумали с материей тягаться и нам препятствовать. Кстати, твой Горкин интересное дело копал со своим органокомпутером, как раз в этом направлении, правда, не знал, что мы его курируем. Представляешь, если бы он получил на нем ментальную матрицу, новый тип разума? Тогда, глядь и нет Горкина, а есть достойное светило большой науки, молодой академик Унитаз Унитазов с вверенным ему институтом. Нам ведь нужно нащупать — с каким именно разумом создавать новое человечество, потому его изыскания были для нас небезынтересны. Но нет. Ударился в художества, а нам это не надобно. Поэтому Горкина с собой не берем. Итак, мистический материализм. Кстати, тебе сроку на подписание до захода? Ага. Ну вот, материя имеет множество уровней, один над другим, чем выше — тем больше возможностей контроля, тем ближе к цели. Самый короткий путь к трансмутации, самый быстрый и надежный — ядерный взрыв. Ощущаешь? Теперь понимаешь, сколько нас, чтобы столько ядерных исследований в главных странах вести? Мы — Магикс, Магистериум Максимус, так мы величаемся. Мы по всей планете. Всюду, где надо. Бороться с материей только в стенах данного учреждения смешно, необходимо двигаться широким фронтом. Вот до ядерной реакции и дошли. Но оказалось — нельзя. Никакой материальный носитель не выдерживает и распадается. Любой, даже харроновский не выдержит, — на слове «харроновский» шеф понизил голос. — Но есть еще и другие соображения. А что если там, на том уровне уже кто-то есть? Или опередили, или были всегда. Что, если они ищут путей проникнуть сюда, к нам, поработить нас, вывернуть на себя? Даже страшно, как подумаешь. Правда, по всем расчетам, и сам батюшка Алферий говорит, что нет там никого и быть не может: материя на таком высоком и разреженном уровне еще не научилась локализовать в себе разум. Но всё же… Посуди сам — зачем нам, Магиксу, вся эта гонка ядерных вооружений, зачем нам эти арсеналы и эти полигоны с исследовательскими взрывами, когда мы давно и окончательно отказались от такого способа трансмутации? А? Государства, говоришь? Дерьмо. Это те, чую. Они щупальца свои запускают сюда, нащупывают пути, — шеф запустил обе пятерни в свою шевелюру и даже подергал за волосы. — А уж когда нащупают — всему придет конец, тотальная термоядерная война, то есть массированное вторжение извне, оттуда, — шеф энергично мотнул головой на потолок. — Но, еще раз повторяю, нет там никого. Мы будем первыми. Только представь — что мы там сотворим, какие перспективы нам откроются! Сказка! Вперед, только вперед, от уровня к уровню, на самый верх! А бессмертие — оно там гарантировано, поверь. Подпишешь договор — и всё будет в твоих руках. Кстати, получишь право заседать в Закрытом Ученом Совете. Правда, хм, заседаний больше не будет. Нет, одно, заключительное, таки состоится. Ну вот, пожалуй, мне пора, коллега. Не буду мешать. Сосредоточьтесь, ознакомьтесь в подробности, ну и это… вот вам я приготовил стерильный инструмент, спирт, вату. Владейте, а я пойду. Не дрейфь, Зонов, все через это проходили.

Менелай Куртович удалился, оставив Никиту наедине с судьбой.

Как раз в то время, когда Никита вернулся от Харрона к себе в комнату, Данила Голубцов входил в свою лабораторию. Отпер ключом дверь, сделал шаг, а там…

А там было свежо, в серых утренних сумерках легкими порывами налетал прохладный ветерок. С вершины невысокого холма открывался вид на долину реки. Зрелище было фантастическое — предрассветный туман лежал пушистой пеленой, над которой причудливыми темными островами выступали вершины деревьев. Узкая тропка устремлялась с вершины холма под крутой склон и броском ныряла в туман. Данила вздохнул полной грудью, поднял удочки и заскользил вниз, по мокрой от росы траве. Там, на обрывистом берегу, под тремя мощными старыми акациями, было его излюбленное место. Река образовывала здесь излучину, глубина приличная, и главное — течение медленно крутило омутом по кругу, намывая необходимый рыбе корм. Здесь можно было взять хорошего леща.

На берегу Данила остановился. Тишина, над водой клубится пар. В такое утро на противоположный берег нередко выходят из лесу дикие кабаны — на водопой. Соблюдая величайшую осторожность, дабы не вызвать малейшего сотрясения почвы, отпугивающего крупную рыбу, Данила спустился с обрыва к воде, цепляясь за выпирающие из земли корни акации. Распутал снасти, наживил и забросил удочки; уселся в ожидании поклевки. Сегодня он должен взять хорошего леща — хорошо бы килограмма на три. Впрочем, это вряд ли.

Сверху посыпались комочки земли. Кто-то спустился и тоже принялся заряжать удочки. Стараясь не упускать из вида поплавков, Данила скосил взгляд на непрошеного соседа. Это был какой-то лохматый тип, в линялых, затрепанных джинсах, в синем толстом свитере.

— Не клюет? — осведомился гость.

— Еще клюнет.

— Наверное, Данила, ты хочешь знать, что творится в институте? — то ли спросил, то ли сказал лохматый.

В этот момент поплавок-перо правой удочки «лег» на воду плашмя. Лещ пробовал наживку, и, конечно, Данила ничего не должен был отвечать. Но губы как-то сами по себе разжались:

— Очень даже неплохо бы.

— Дело в том, что я знаю немногое, — вздохнул лохматый. — Я ведь вижу всё иначе. Выражаясь вашим языком, научная сторона дела такова. Осуществляется секретный эксперимент по холодному термояду. Это они называют гигантской трансмутацией. На деле же это — неимоверно растянутый во времени и структурно упорядоченный в пространстве ядерный взрыв. Они не ведают, что творят, и может произойти большая беда. Тогда все погибнут.

— Что же делать? — спросил Данила. Он уже успел неудачно подсечь и теперь наживлял нового червя. Тот отчаянно сопротивлялся.

— Я постараюсь помочь. Я смогу помочь, но мне нужна твоя помощь.

— Как?

— Не дай себя убить, Данила. Если ты и твои друзья погибнете, я не смогу помогать.

— Но как?..

— Не спрашивай, я не знаю. Я вижу ваш мир не так, как вы. Тот, кто направляет трансмутацию, — я не знаю его, но цели его ужасны.

— Что они такое? Зачем им это?

— Двое главных — не люди. А прочие, из Ученого Совета — жертвы собственных амбиций. А те потому не люди, что души в них нет, давно уже нет.

Данила подсек вторично. Леска загудела, удилище согнулось в дугу. Данила вскочил, схватил подсаку и принялся вываживать рыбу. И на время забыл про всё. Это оказался лещ, разумеется. Ядреный, широкий как сковородка, наглый. Возле самого берега, когда Данила уже навострил подсаку, лещ выпрыгнул из воды, хитро и нагло глянул рыбьим глазом, даже вроде бы подмигнул и, оборвав крючок, ушел на глубину.

— Ну вот оно как, — констатировал Данила. — Каков карась! Такого поймаешь — потом жалеть станешь.

— Мне пора, Данила, помни, о чем я тебе сказал, и береги себя.

А в то самое время, когда Данила Голубцов общался с Духом Науки, Тимофей Горкин пребывал в своей рабочей лаборатории угрюм и зол. Сослуживцы с самого утра зарядили пить чай, поскольку ничего другого не оставалось делать. Тимофей вполголоса ругнулся и вышел.

Он двигался странно пустыми коридорами правого лабораторного корпуса, пока не уперся в лестничный пролет, снабженный уже знакомым дорожным знаком и соответствующим пояснением: «Стой. Обход через пятый этаж». Горкин вернулся в начало коридора, к боковой лестнице, и поднялся на пятый.

На пятом тоже было безлюдно. Местами сквозь отсутствующую крышу блистало солнце. Уцелевшие участки этажа казались развалинами древних поселений. Гулял свежий ветер. У центральной лестницы висел очередной «кирпич». Поясняющая инструкция была такая: «Хода нет. Спускаться лифтом до первого этажа».

«Ага, а на первом прикажете не выходить из лифта и дуть на пятый. Так не дождетесь же!» Тимофей вообразил себя романтическим героем, степным богатырем и мужественно ступил на лестницу.

Под ногами ничего не было, никакой лестницы. В провале виднелся пролет аж второго этажа. «Ко всем чертям все эти быть — не быть», — и стал спускаться по невидимым ступеням. Где-то между третьим и четвертым даже появился кураж. Захотелось остановиться посреди этой идиотской пустоты и раскурить трубку «в виду неприятеля, под ураганный свист картечи».

Но мужественное торжество не состоялось. Тимофей уже взял набитую трубку в рот, достал коробок — спичек осталось всего две. Стал раскуривать — на сквозняке спички погасли одна за другой. Раздосадованный, швырнул коробком под ноги. Тот пролетел, не обнаружив препятствий, до пролета второго этажа и глухо шмякнулся о ступени.

Гамлетовские игры были вмиг позабыты. Тимофей, боясь глядеть под ноги и о чем-либо думать, побежал вниз по лестнице.

В голове крутилось: «Только б не оступиться». На втором этаже под ногами возникли ступеньки, Тимофей перевел дух, отметил дрожь и слабость в ногах и ступил в коридор, где начинался переход в центральный корпус.

На выходе из центрального корпуса у лестницы увидел всё тот же знак и табличку, также призывающую воспользоваться лифтом.

«Одну минуту, господа!» Тимофей ступил на лестницу. Под ногами, глубоко внизу, был подвал. «Вот вам!» Тимофей набрал полную грудь воздуху и отчетливо плюнул вниз.

А внизу было что-то не то. Что-то как бы флюоресцировало. Пробегали какие-вереницы вспышек, блуждали тени. Плевок отметился в этом «что-то» ярко-зеленой плямбой, что-то взвихрилось, а звука не было.

Горкин поспешно отпрянул, торжества мужественности опять не вышло. Следуя развешенным инструкциям, Тимофей добрался до цели путешествия — отдельной лаборатории Голубцова.

— Скоты! Мерзавцы. Ты представляешь, Данила, вызывает меня прям с утра Харрон и говорит — пиши заявление об уходе. Администрация, говорит, не одобряет, видишь ли, моих занятий. Или убирайся со своим компьютером, или компьютер опечатаем, а тебя… И сроку, говорит…

— До заката солнца.

— Нет, до захода. А как ты догадался? Стой, тебе, что ли, тоже?

— Мне тоже. Ну-с, что собираешься предпринять?

— Хрен им в зубы, не дождутся. Да я… Знаешь, как я в Северном Гоби деревню табгачей откопал?

— Ты рассказывал, что профессор Спиридонов-Джунгарский откопал…

— Он саперную лопатку в руках едва ли раз в жизни держал. В экспедиции из палатки выходил только чтоб помочиться под палящим солнцем восточного полушария. Было же так. Вика, лаборантка, в окрестностях лагеря обнаружила каменный столб, мы до нее, конечно, видели, но ноль внимания. А тут прикинули — старый столб, видимо, хунны поставили. Начали копать, а я утречком подумал на свежую голову — зачем кочевнику столбы ставить посреди поля, ну и пошел к ближайшему холму. Пару раз копнул — вот она, деревня.

— Стало быть, деревня. И стало быть, у кочевников.

— Это оказались не хунны, а табгачи времен китаизации. Ну, Спиридонов-Джунгарский приглашает меня в командирскую палатку и подступает с намеками, мол, он — начальник экспедиции и, соответственно, главный соавтор. Я не удержался и выложил всё. А чего мне? Хочешь стать первооткапывателем, изволь, стань им, но баш на баш. Я тебе первооткрывательство, а ты мне меч из кургана и боевой доспех воина. И берешь меня в следующую экспедицию.

— И ты, боец табгачский, наивно полагаешь, что Харрону твоя поперечность как-то воспрепятствует?

— Нет, зачем. Это как идешь по пустыне с флагом. Долго идешь. А потом появляется некто и говорит — брось флаг, а я тебе попить дам, мучаешься, небось, от жажды. А я ему — иди в жопу, парень, флаг не брошу и пить не хочу. И вообще я в пустыне не для того, чтоб попить выпрашивать. Да этот и не поймет ничего. Но подумает — ну как для него польза какая от этого флага. И будет присматриваться. Мне же только и надо, чтоб не трогали, в мои корыстные интересы не лезли, да еще и деньги платили за это.

— Мысли, признаться, не понял. Сожрут тебя, Тимоха.

— Не волнуйся. В поперечных мозгах выход из любой ситуации имеется, и не один…

— Счастливый ты человек, Тим, ничем тебя из образа степного гамлета не вышибешь.

— Да я в понедельник, может, с мечом приду!

— А боевой доспех?

— А доспех…

— Понятно. Вот что, Тим, ты завтра сюда не иди. Затворись дома и никому не открывай.


Весь этот день в институтских коридорах было необыкновенно тихо. Напуганные сотрудники тихо сидели по рабочим местам. Некоторое движение наблюдалось лишь у туалетов.

Всего два события произошло: утренняя, не увенчавшаяся успехом, попытка Тыщенко с соратниками прорваться на крестный ход; да ближе к вечеру мимо лаборатории Голубцова пронесло немногочисленный поток народу — эвакуировали остатки населения пятого этажа, видимо, размыло последние уцелевшие комнаты.

Окончание рабочего дня было ознаменовано воем сирен спецоповещения. Топот, лязг замков запираемых помещений. У лифтов образовались значительные скопления сотрудников. Все дружно рвались на свободу, и каждый, похоже, боялся остаться последним, оказаться в одиночестве среди некогда милых научному сердцу стен.

Постепенно в просторном вестибюле проходной, у вертушки, собралась толпа. Офицер госбезопасности с приданным ему подразделением в количестве десяти крепких угрюмых бойцов в лихо заломленных беретах организовал процедуру проверки. Рядом с выходом была смонтирована сварная конструкция, к ней крепилось большое зеркало, наподобие употребляемых в примерочных солидных питерских супермаркетов. Всякого сотрудника, пропущенного через вертушку, подводили к зеркалу два собровца — в целях проверки наличия отражения, а сверяли оное с фотографиями на пропусках и в толстой папке с личными делами двое в штатском. Трое крепких и угрюмых контролировали собственно вертушку, еще трое стерегли двери. Офицер держал в руке передатчик войсковой рации и, непрестанно щелкая тангентой, вел непрерывный доклад: «… сорок седьмой — прошел нормально, сорок восьмой — прошел нормально, сорок девятый…» Из наушников слышалось каркающее: «… понял, прием; понял, прием…»

Никита Зонов отрешенно стоял, стиснутый молчаливой толпой, и ждал своей очереди. В голове вертелось неотвязное: «Не забыть бы в аптеку». Наконец его очередь — зеркало, крепкие хлопцы, «сто сорок девятый — прошел», «понял, прием», а во дворе автобусы, загодя подогнаны, шустрый прапорщик — «проходите, живее, не задерживайтесь» — указывает на дверь автосана.

Места быстро заполнились, зарокотал двигатель, автобус плавно отчалил. Никита откинулся на спинку сиденья, снял очки и зажмурился: ничто не требовало сейчас от него самостоятельных действий; события несли его во времени, обстоятельства перемещали в пространстве, вкрадчиво баюкая рессорами автосана. По крайней мере, до метро. А потом его несло, покачивая, в вагоне подземки; далее несло, уже пешком, в аптеку, спешил успеть до закрытия.

В пустой комнате, на его рабочем столе осталась лежать серая папка, и в ней договор. А рядом — склянка со спиртом и футляр с так и невостребованным инструментом.

Тимофей Горкин проходил через зеркало под номером двести тридцать пять. Очередь продвигалась по-военному четко и без задержек — через каждые пятнадцать минут от проходной отчаливал очередной автобус. Верный своему слову, точнее настроению, Тимофей так и не написал никакого заявления. Предупреждениям Данилы о возможных покушениях на его, горкиновскую жизнь, ни на грош не поверил. Вернее поверил, но скорее в беллетристическом смысле, как бы применительно к персонажу детективного романа. Единственное, что он предпринял в практическом смысле — под гарантию Голубцова отдал на хранение Фрузилле, в мастерскую, органокомпьютер. Искать там никто не станет, потому что связываться с Фрузиллой кому охота.

Данила Голубцов не терпел проявлений стадности, пусть даже чисто по-человечески понятных. Поэтому выбирался из института совершенно другим способом. Взял из ящика с инструментами монтировку и, миновав очередь у лифта, спустился на первый этаж простейшим способом — по невидимой лестнице. В торце коридора имелась бытовка уборщиц. Поскольку бытовка — не лаборатория, крепких запоров и дверей ей не полагалось. Данила высадил дверь одним пинком. Дальнейший путь, очевидно, лежал через окно. Окно, как полагается, было зарешечено, но зарешечено скорее для отчетности, нежели для предотвращения дерзких взломов, и решетка держалась лишь на крючьях, которые Данила легко выдрал монтировкой из штукатурки.

Вылез наружу и осмотрелся — никого и ничего. Пошел через котельную прямо на КПП. Там царило казенное оживление, офицер с двумя автоматчиками останавливал каждый выезжающий с территории автобус, проверял по ведомости номер машины, изучал путевой лист водителя и проверял количество пассажиров.

Данила беспрепятственно обошел КПП и оказался среди скопления легковушек сотрудников. Утром машины не пропустили на территорию объекта — «по окончании рабочего дня заберете», но теперь они «останутся здесь под охраной вплоть до следующего распоряжения».

Среди машин Данила разглядел черную волгу отца Максимиана. «Вот это кстати, — подумал Данила, — отчего б не воспользоваться?»

Отец Максимиан по-прежнему томился в ожидании. Правда, в обед они с диаконом проехали в город, где и отобедали, но вот вернулись. Почему? Да вот, надобно было. Во-первых, уговор с профессором Тыщенко, но, видно, сегодня встречи уже не получится; а во-вторых, вот эта ваша крыша, не наглядеться…

— Вася, давай поедем отсюда к едрени матери.

— Слушай, Голубцов, почему же ты не в автобусе? Я наблюдаю, что происходит — еще ни одного не отпустили вот так, как тебя. А?

— По пути поговорим. Поехали.

— Воля твоя. Видно, так оно и выходит. Паисий, мы уезжаем.

Отец Максимиан сел за руль, диакон рядом, Данила развалился сзади, и они поехали.

Татион стоял в это время рядом с толпою в вестибюле и хищно высматривал Данилу. Высматривал и не находил. Психологически выверенный вариант слежки не выдерживал испытания реальностью. А ведь как красиво было задумано: загрузиться с подопечным в один автобус, разместиться в пределах видимости подопечного. И эдак вразумительно давить на психику — то многозначительно указать на часы, то на солнечный диск за окном, мол, до захода солнца-то всего ничего, считаные часы, решаться пора, любезный. Любезный сидит подчеркнуто спокоен, но на деле уже под полным контролем, и приедет куда надо когда надо, и дверь откроет, когда срок выйдет. Вот тут мы его и…

В машине Данила с видимой неохотой отвечал на настойчивые расспросы о. Максимиана. Связь институтских катаклизмов с научными экспериментами не отвергал, но и не подтвердил; скорее любопытствуя увидеть реакцию Василия, поведал о всех колдовских феноменах. Тот был доволен, поминутно повторял — «вот она, бесовщина самая, дым коромыслом». Потом заметил, что доблестные органы как всегда не туда глядят, не приглашают к сотрудничеству. Диакон Паисий в беседе не участвовал, а лишь часто вздыхал, крестился да бубнил «оборони, господи, нас грешных».

Затем о. Максимиан перешел на обширные темы. Заговорил об общем падении нравов. Нравы падали повсеместно. Отсюда проистекали бесчисленные беды и близился конец света.

— Но человека жалко, Голубцов, человеку спасение надобно. Среди царящего разгула — где ж спасешься? Затягивает человека стихия сия. А откуда вся скверна идет? От них…

— А вы, церковь, от вас что идет?

— Не богохульствуй, Голубцов, не поверю в твои заблуждения, потому как красуешься только, и не более.

— Нет, от кого вся скверна по твоей философии, мне известно. А обратное скверне, то бишь чистота и добродетель — откуда, от кого должно распространяться? От вас что-то слабо.

— Без церкви ни один бы не спасся.

— А может, не важно все это — от кого сверна, для чего. Зачем кого-то вражеского искать? Что ты, прочим. И куда вы можете вклинить свои добродетели? Поэтому и не спешите будить души — в самих вас тоже самое, Вася. Ты вот мистических врагов ищешь, твое начальство церковь с католиками который век делит — разделить не может, а душа человеческая потерялась где-то, сама по себе бродит. Вы же — пастыри, пойми, Василий, а ваши души — тоже потерялись в этом, в мнениях мира, в сиюминутных религиозных модах. Сколько-то веков назад требовали от всех полагать землю в центре мироздания и жгли под эту сурдинку на кострах, Вася, будто от того, что вокруг чего вращается зависит спасение души, — ведь бред же, Вася. И эта моя безобразная выходка у Вероники — не со зла, достучаться хочу до тебя, Вася, ведь есть же у тебя душа, ведь не умерла еще. Зачем же ты все от себя, от самодовольства своего, ведь есть же над тобой вразумитель, от него и говори…

Отец Максимиан слушал не перебивая. Но Данила вдруг умолк, и далее ехали в молчании. Данила уставился в окно, однако, думая о своем, мелькавших за окном пейзажей не замечал.

У Литейного моста о. Максимиан спросил:

— Тебя на Васильевский?

— А? Ну да. Постой, нет. Остановись, я здесь выйду.

— Ну, господь с тобой.

— И тебе того же.

Волга покатила дальше. А Данила направился к ближайшей кондитерской перекусить и выпить кофе — в петроградских кондитерских традиционно угощали на славу.


Отец Максимиан всеми силами желал разбудить в народе религиозное чувство. Когда-то, еще в духовном училище, любил он фантазировать о том, как вдруг просыпается это самое религиозное чувство, наполняются храмы, храмов уже не хватает, как священнослужители произносят на обширных площадях пламенные проповеди, а многотысячные толпы, внимающие им, обливаются слезами. Понимал, конечно, сколь несбыточны эти мечты, оттого и желал принять монашеский постриг, но духовный отец, верно ощутив главную черту в его душе, сказал: «Для монашества твоя гордыня слишком невелика, нечего будет в себе переламывать».

Со временем отец Максимиан обнаружил в себе почти фанатичное стремление потрясать души; тогда только и понял, о чем толковал ему духовник. Столкновение с косностью, царящей в умах и душах, мучило буквально физически, тем сильнее, чем яснее становилась невозможность достучаться, дозваться. О том, что взял на себя слишком и незаслуженно, отец Максимиан не думал.

Он желал потрясти и искал для этого самых разнообразных подходов. Потому с головой окунулся в недра внутрицерковной политики; с умом использовал связи с госбезопасностью, сумел поставить себя так, что не столько они его наставляли, сколько он их — все-таки были они хотя и не верующими, но и не атеистами, скорее суеверными; не преминул отец Максимиан использовать схему «общий враг сплачивает» — и постепенно укрепилась за ним репутация непримиримого борца с масонскими и семитскими заговорами.

Годы усердной работы в избранном направлении вкупе с изрядным терпением должны были принести неизбежные плоды, и вот тогда отец Максимиан стал бы вдохновителем чаемого религиозного возрождения. Но, как человек умный, он видел, что внутрицерковная деятельность отдаляет его собственно от простых верующих, госбезовские чины приходят и уходят, оставаясь всё так же равнодушны, лелея к тому же собственные цели. А с масонскими и прочими заговорами выходило еще хуже. Отец Максимиан хорошо понимал: пока не схвачен с поличным и не доставлен на всеобщий суд хотя бы один агент масонского заговора или сионских мудрецов — до тех пор всколыхнуть на подобной почве народное чувство до религиозных высот не представляется возможным.

А он хотел чувства настоящего, устремленного не вширь, а вверх, глубокого и всеобщего. Вот если бы народ ужаснулся не животным страхом, но глубинным, мистическим, когда некуда спрятаться, когда и останется одно — обратиться к богу.

Была у о. Максимиана неясная уверенность, что должно произойти на его веку что-то роковое, то самое, и что он рожден для этого решающего момента. Он-то внутренне почти готов, а ничего не происходит. Терпения ему было не занимать, и он ждал, ждал.

И вдруг — звонок профессора Тыщенко, встреча. Тот рассказывает странные вещи. Понять его тяжело, но по душевному надрыву профессора видно, что происходит и впрямь что-то безобразное. Нет, вот так поверить в ожидаемую катастрофу нельзя. Сперва проверить, всё проверить, ощутить кожей. Поэтому и проводит целый день под институтом, охотно соглашается подвезти Голубцова и тщательно, хотя и осторожно расспрашивает. По ходу разговора вдруг понимает — Голубцов не просто свидетель, он и сам как-то замешан во всем этом.

Нет, тогда он этого еще не понял, а скорее почувствовал. Возвратясь же домой, стал подробно перебирать в уме собранные факты, припоминать — кто и что говорил, и как. Тогда и сообразил — творится роковое, несомненно бесовское, и творится не как всегда — «само по себе», через неразумие человеческое, а имеются те, кто прямо всё это направляют, и Голубцов этих несомненно знает. Монстры — вот кого можно схватить за руку и выставить на всеобщее обозрение с их колдовскими делами в виде растворяющегося института.

Голубцов, понятно, ничего прямо не сказал ни о самих монстрах, ни о своей вовлеченности, но отец Максимиан почувствовал — так нарочито простой свидетель или даже потерпевший рассказывать не станет. Да и говорил Голубцов как-то не в своей манере, рублеными фразами, словно сам себя одергивал. А потом и вовсе чуть ли не до проповеди дошел. «Неужели оно? оно и есть. Началось», — думал отец Максимиан, но хотелось исчерпывающей информации — ведь не призраки эти монстры, выглядят, небось, как люди. Притом либо сами облечены административной властью, чтобы выдать всё за научный эксперимент, либо имеют решительное влияние на власти. В любом случае — фигуры наверняка заметные, имена их на слуху. Надо бы поговорить с профессором Тыщенко, позвонить прямо сейчас.

Профессора Тыщенко телефонный звонок застал за интересным занятием. Тыщенко готовился к отключке. События уходящего дня так заметно повлияли на него, что иного средства спасения, кроме как вдрабадан напиться, у него не оставалось. Поэтому он и сидел за кухонным столом, на столе бутылка водки, рядом рюмка. Тыщенко уже успел наорать на жену, и теперь она не мешала. Уже была испита первая рюмка — добротная отключка, как известно, достигается неторопливым и дозированным употреблением соответствующего количества водки.

И вот телефон. Супруга Нинель Николаевна позвала из коридора:

— Витюша, тебя спрашивают к телефону.

— Кто?

— Отец Максимиан.

— Наконец-то! — Тыщенко устремился к телефону.

Отец Максимиан желал приехать немедля, уточнял адрес. Положив трубку, Виктор Павлович сказал супруге:

— Нина, отец Максимиан сейчас прибудет.

— Что ты говоришь, Витюша! Такой человек!

Нинель Николаевна всплеснула руками и незамедлительно отправилась в спальную готовить себя к приему почетного гостя. Тыщенко принялся нервно рыскать по квартире, забрел в спальную и увидел, как супруга красит губы.

— Ты что! Прекрати, он не ухажер какой, он — служитель культа!

— Ну и что, Витюша, я-то всё равно — женщина.

— Тьфу! — махнул рукой Виктор Павлович и пошел к двери послушать — не поднимается ли кто лифтом.

Когда появился отец Максимиан, Нинель Николаевна повела было гостя в зал, намереваясь устроить достойный ужин. Но гость сказал, что ему крайне необходимо побеседовать с хозяином один на один. Тыщенко пригласил о. Максимиана в свой рабочий кабинет.

Разговор для о. Максимиана оказался удачным. Сперва Виктор Павлович ударился в эмоциональные излияния. Некоторое время о. Максимиан всё это слушал. Еще раз отметил про себя, что дело по-настоящему грозное, раз вот профессор, далекий, в общем-то, от религии человек, объявляет всё концом света, утверждает, что поле Армагеддон здесь и располагается. Отец Максимиан поспешил успокоить Тыщенко насчет конца света и перевел разговор в более динамичное русло. Стал расспрашивать об институтском начальстве. Он знал уже о существовании в институте двух противоборствующих группировок, поэтому прямо спросил, какая из них стоит за теми экспериментами, с которых, по словам Тыщенко, всё и началось. Оказалось — группировка Закрытого Ученого Совета. «А кто его возглавляет?» — «Вообще-то директор, но он сейчас в командировке. Поэтому замещает Харрон». — «Кто?» — «Алферий Харрон, замдиректора по науке».

— Примечательная фамилия, не находите?

— Чего в ней примечательного? Вот есть академик Корнедуб, или членкор Доезжай-Лемех…

— И всё же примечательная фамилия…

— Вполне согласен с вами, святой отец, но только есть еще академик Шварценеггер.

— Но это фамилия американского киноактера…

— Вполне согласен. Да только наш Шварценеггер — академик.

— А Сильвестора Сталлоне в академии нет?

— Сильвестор есть, но он не Сталлоне, а Грязин, профессор, очень известный, очень.

— Хм. И что, силен ваш Харрон?

— Еще как! У него сам директор вот здесь вот, — Тыщенко потряс кулаком, как бы что-то в нем сжимая. — И с Первым отделом в тесном контакте. Из всех «секретников» он самый секретный, даже официальная научная тема его отдела никому неизвестна…

Далее отец Максимиан узнал, что Харрон решил проводить столь рискованный эксперимент в отсутствие директора. «Никого, гад, не боится», — комментировал Тыщенко. Выяснил — правда, пришлось специально обратить внимание профессора на столь тонкие моменты, — что Харрон единственный, кто всю начавшуюся чертовщину воспринял совершенно хладнокровно, даже где-то равнодушно. Именно он — Тыщенко сам в окно видел — указывал чинам госбезопасности, где и как располагать внешнее ограждение, где ставить КПП, затем водил, представляете — водил их по институту…

— Так, значит, это у них… э-э… совместное предприятие?

— Как это совместное? Да он их за нос водит. Оно совместное было, пока он свою адскую установку не запустил, — Тыщенко вдруг осекся и странно глянул на Максимиана. — Погодите-погодите, святой отец… Это выходит… выходит он сам — полковник госбезопасности! Нет, генерал! Ну ясно! Ах ты ж… Какой же я осел! Остолоп… Он же целый генерал! Ну ясно! Так получается, что он о всех наших приготовлениях знал? Да постой же! Он знает и про оборудование, и как я вольфрам толкнул, и… многое знает. Всё знает! Потому на нас, как на насекомых… Вот оно! Он всех посадит. Почему еще не посадил? Держал для эксперимента… Как кроликов… Да, мы для него подопытные кролики. А ежели уцелеем — вот тогда посадит. Не может не посадить! Он тогда весь институт отхватит, вот что!

Профессор Тыщенко пришел в крайнее возбуждение, отца Максимиана перестал замечать. Тот счел уместным закруглить беседу. Попрощался — Тыщенко даже не заметил. В коридоре раскланялся с Нинель Николаевной, сказал, что ему пора, дела, заботы. Дела и в самом деле ожидали.

Вернувшись от Тыщенко, Василий позвонил Даниле Голубцову. К телефону никто не подходил. «Странно». Набрал еще раз, долго ждал — наконец кто-то взял трубку. Озабоченный женский голос:

— Алло.

— Извините, скажите, это квартира Данилы Голубцова?

— А кто его спрашивает?

— Отец Максимиан.

— В самом деле? Настоящий отец?

— Я священник…

— И я о том же. Нет его. И не было. А вам он что, очень нужен?

— Да вот, мы сегодня беседовали, хотелось бы уточнить…

— Сегодня, говорите? Интересно… Знаете что, приезжайте сюда, сейчас. Адрес у вас есть?

— Да-да, имеется, я по телефонной книге…

— Хорошо. Вот и подождем вместе. До встречи.

Из трубки поплыли частые гудки. «Странные обстоятельства», — подумал о. Максимиан, но мешкать не стал. В самом деле, отчего бы и не подождать на месте? Не мог же Голубцов по дороге затеряться?

В институте между тем творились странные дела. Пока продолжался вывоз сотрудников, Татион, начинающий пятисотлетний практически бессмертный, терпеливо ждал — не появится ли из лифта поднадзорный. Между тем у вертушки осталась жалкая группка сотрудников, не более десятка. Голубцов не появлялся. «У себя в кабинете затворился», — решил Тать и двинулся назад, к лифту.

— Стойте, гражданин! — отреагировал офицер. — Туда нельзя.

Невесть откуда взявшиеся молодцы в беретах подхватили Татиона под локти и повлекли к выходу. Тать решил не применять своих умертвительных способностей по столь незначительному поводу. Стопроцентно он умел только убивать; «отключать», «вязать» и прочее у него получалось не всегда хорошо — поэтому позволил произвести над собою процедуру проверки на призрачность и контроля по документам. В зеркало нехорошо подмигнул, но не своему отражению, а отражению правого конвоира, отчего у того мгновенно сделалась мигрень.

Татиона загрузили в последний автобус и отвезли к метро. Он кинулся к телефону-автомату и набрал номер.

— Харрон? Это я.

— Ты где? — отозвалось из трубки.

— Возле метро. Голубцов исчез. На проходной его не было. В автобусы не загружался… Хорошо. Жду.

Вскоре на площадь перед станцией выкатил черный зис. За рулем сидел сам Харрон. Забрал Татиона и погнал обратно.

На институтском КПП Харрон сказал лишь:

— Это со мной.

Не менее краток он был и на проходной. Оказавшись внутри, скомандовал Татю:

— К нему.

Перед дверью в отдельную лабораторию приказал:

— Открывай.

Татю оказалось достаточно взяться за ручку, чтобы замки звонко отщелкнулись и дверь приоткрылась. Тать вопросительно глянул на босса.

— Заходи.

Тать зашел, Харрон же остался за порогом.

— Походи по углам.

Тот аккуратно выполнил приказание. Остановился посреди комнаты:

— Что дальше?

— Выходи.

Тать вышел, прикрыл дверь.

— Ко мне, — Харрон развернулся и двинулся в направлении правого лабораторного корпуса, в свой кабинет.

В кабинете учинил допрос:

— Итак. Что ты от меня утаил?

— Я? Я всё доложил. От тебя не утаишь.

— Еще раз.

— Еще раз? Угу. Задание было такое — войти через Голубцова в контакт с противостоящей структурой. Я вошел. Пункт второй. Отпечатать ее знаковый код в себя. Отпечатал. Внешне представить всё как попытку «купить» Голубцова с потрохами. Представил в лучшем виде. И даже сроку дал. Аж до захода, вот этого, — и кивнул на окно, за которым багрово отблескивало опускающееся светило.

— Всё?

— Всё.

Тать затаился, втянул голову в плечи. Он и в самом деле не помнил, чего такого он не доложил боссу.

— Комната Голубцова пуста. Ты припоминаешь, чтоб структура покинула хотя бы один из своих знаковых уровней?

— Это невозможно.

— Комната пуста. В тебе вместо оттиска кода противоструктуры — ветер. Куда припрятал, гаденыш?

— От тебя разве спрячешь?

— Знаю. Поэтому вспоминай — что ты изобразил у Голубцова еще?

— Твой Голубцов сам монстр! Сам монстр, точно…

Харрон молча наблюдал истерику начинающего практически бессмертного.

— Да еще какой монстр! Я его убивал, в разговоре, между делом, мне же это раз плюнуть. Если смертный — тут же и ляжет. Табуреткой или ножом я счел нецелесообразным, тут пятьдесят на пятьдесят, он здоровый, я его убивал по-своему. У меня ведьмы и колдуны безо всякого костра обугливались, меня за это из инквизиции поперли, сана лишили. А этому хоть бы хны, хоть бы моргнул, рожа каменная…

Тать осекся под взглядом босса. Поперхнулся. Закашлялся, беспомощно шмыргая носом.

— А этой ночью ты его опять приходил убивать?

— Как приказано было. Но он снова исчез.

— Значит, ты убивал его трижды. Три раза — это цикл. Ты знаешь, что после всякого цикла структура отвечает? Она и ответила — а это в наши планы не входило.

— Чтобы она покинула целый знаковый уровень? Кто таков тогда Голубцов?

— Инверсия.

Здесь надо объяснить подробней. Стоявшие у истоков практического бессмертия маги дали полную классификацию магических структур. Согласно их представлениям, помимо знаковых уровней, на которые можно разложить магическую структуру, существуют три системы самих структур. А именно. Первая система — «тривиальные структуры», иначе структуры «симплифик». Сюда относятся колдуны, ведьмы, экстрасенсы, все случаи «чудес», всякие там мистические общества, вроде масонских лож и тайных союзов индийских йогов, всевозможные культы и мистерии. Во всех этих случаях имеется самодовлеющая квазиразумная структура, и у нее рабочие щупальца — люди, разумные существа.

Вторая система — «совершенные структуры», или структуры «перфектум». В этом случае квазиразумная структура и разумные существа образуют единое целое на равных. К этой системе практически бессмертные относили себя. Других подобных структур обнаружено не было.

Третья система — «инверсии». Здесь есть один разумный индивид, и под его контролем, в качестве его щупалец пребывает квазиразумная структура и вовлеченные в нее другие разумные существа.

Немногочисленные бессмертные единственной опасностью для себя полагали только инверсии и каждую обнаруженную разрушали немедленно.

Оба, и Харрон, и Тать, понимали, что авантюрная затея с трансмутацией — ничто на фоне выявленной инверсии. И более могущественные маги спросят со всей строгостью не за партизанщину (это было неискоренимо, ибо всякий практически бессмертный, нащупавший что-либо небывалое, сулящее силу и могущество, пытался это скрыть от прочих и использовать лишь для себя), а за инверсию, если они ее упустят. Спросят, естественно, если трансмутация прогорит и заговорщикам не удастся выйти в иную материальность, откуда уж они бы сами всех «сделали».

Заговорил Харрон:

— Иди. С контроля трансмутации тебя снимаю. Займешься исключительно инверсией. Сначала установишь способ его исчезновения. Локализуешь. Уничтожишь.

— Харрон, а что с трансмутацией? Получится?

— Да.

Тать немедленно отправился на поиски Голубцова. Но на этот счет у него имелись особые соображения. Харроновское «да» он истолковал однозначно как «нет». Спрашивал же, чтобы понять, куда завтра слиняет босс — на следующий уровень материи или к Атланту, тот, как известно, смотрел сквозь пальцы на всяческие интриги и вольности. Если на следующий уровень материи — тогда босса предавать преждевременно. А если нет — значит, что? «Если до рассвета не уничтожу инверсию — подамся к Хетту в столицу, сдавать Харрона. За это Хетт всё простит». С другой стороны, впору было кричать «караул» — с инверсиями Татю иметь дело никогда не приходилось, и он их боялся, а потому решил, что Харрон подставляет его под инверсию, желает избавиться; но и просто убежать с задания тоже нельзя — тогда и Хетт не спасет.

Харрон остался в институте.


Дверь Максимиану открыли не сразу. Пришлось нажать кнопку звонка еще раз. Но зато не спрашивали «кто там». Дверь вдруг распахнулась.

— Входите.

«Тот же голос».

Отец Максимиан увидел ее. Она отступила назад, и он прошел внутрь, прикрыл за собой дверь.

«Странная женщина».

— Что, святой отец, небось, думаете, что за стервозная бабенка? — усмехнулась Александра Петровна.

Отец Максимиан смутился:

— Позвольте, ведь мы еще не познакомились.

— Ну да вас я уже знаю — отец Максимиан. Меня можете величать Александрой Петровной.

— Вот и познакомились.

«Вот таких и называют соблазнительницами. Разлучницами. Хищницами», — нехорошо подумал о. Максимиан. Нехорошо от того, что как бы себя обманул, будто прежде не встречал такой тип женщин. Встречал, точнее, в свое время сам находил, когда молодая дурь удержу не знала.

— Не пугайтесь, святой отец, соблазнять и кусаться не стану. Пока. Ха-ха, — звонко, коротко рассмеялась и тут же взяла деловой тон: — Вы по телефону говорили, что сегодня беседовали с Голубцовым. Когда вы Голубцова видели в последний раз?

— Да вот, где-то в половине седьмого высадил из машины у Литейного.

— У Литейного? Странно, не думаете?

— Я не вижу здесь странного. Может, дальше собирался идти пешком, прогуляться хотел, успокоиться.

— От чего успокаиваться? Ну ладно. Вы, значит, его подвозили на машине? Откуда?

— Да от самого их института. Там, видите ли, бесовщина творится… или секретный эксперимент на людях, что, конечно, одно и то же.

— Бесовщина? — Александра Петровна смотрела прямо в глаза нехорошим изучающим взглядом. Словно высматривала что-то в самом собеседнике, к делу не относящееся, что-то отвратительное высматривала.

О. Максимиан по своему внутреннему чувству мысленно произнес молитву. Александра Петровна вдруг подступила, взяла за локоть и повела по коридору.

— Смотрите, святой отец, любуйтесь. Вам это будет очень интересно.

И чуть ли не втолкнула в спальню, включила свет — электропроводка не пострадала, и лампы исправно, но тускло светили в закопченной люстре.

— Ну что, какой видончик? Впечатляет? Смотрите, смотрите, любуйтесь. Вот на этой постельке наш Голубцов должен был ночевать…

О. Максимиан осмотрелся и вышел в коридор.

— Александра Петровна, я вижу, вы знаете многое, касающееся Данилы Голубцова. Поэтому желал бы серьезно поговорить с вами о нем, об обстоятельствах, — кивнул на дверь спальни. — Мне бы хотелось знать, кто вы ему, если это не секрет.

— А что вам до этого, святой отец? Еще одну заблудшую овцу спасти надоумились?

— Зачем же вы так, Александра Петровна.

— Я сейчас мягкая, податливая. Просто вздорная бабенка. Меня сейчас Данила интересует. О-очень. Нельзя обижаться на одинокую женщину, запутавшуюся в этой скотской жизни. Я ведь совсем одинокая, правда. Голубцов побрезговал мною, словно я червивое яблоко. А я ведь и любить могу, о-очень. Это вы можете себе вообразить, святой отец? Я ему сказала — не хочешь, чтобы была тебе любовницей, буду как мать.

— Не надо вам так говорить.

— А и вправду не надо. Дурье это, у бабы воображение расшалилось. Это он хотел меня своей любовницей сделать. Схватил буквально в охапку и поволок на диван, вот сюда, — Александра Петровна уже была в гостиной, уже плюхнулась на диван. — Вот так. Вы не представляете, скольких сил мне стоило вынудить его с этим обождать. Ведь нельзя же знакомство начинать с постели, вы со мной согласны, святой отец? Да вы садитесь в кресло. Ведь вам есть что мне сказать, а у меня есть что сказать вам. Говорите же.

Отец Максимиан присел в кресло у окна.

— Александра Петровна, прошу вас, называйте меня не святым отцом, а отцом Максимианом, или просто Василий Львович. В ваших устах слово «святой» звучит так, что я себя ощущаю самым последним грешником.

— Отец Максимиан? Ра-аскошное имя себе отхватили, святой отец. Это ж как перевести? Отец Великий? А вы себе цену знаете, великий отец. Теперь я вижу — у вас к Голубцову нездоровый интерес.

— Помилуйте, Александра Петровна.

«Экая стерва, прости господи».

— Помиловать? Да вы меня сперва помилуйте. А ведь вы меня стервой еще не видели. Может, желаете?

— Ну-у… так мы ни до чего не доберемся.

— В самом деле. Это вы правильно говорите, святой отец. Так что, вы говорите, там у них творится? Бесовщина?

— Да, несомненная.

— Это он вам так сказал?

— Не совсем. Но то, что я услышал от него и еще одного человека, профессора Тыщенко, приводит к такому выводу. Странная, страшная обстановка там. Но я вижу, что и здесь не лучше.

— Если вы это не про меня, а о спальне, то это его так сотрудники погубить хотели. А зачем он им? Он там у них никто.

«А тебе зачем, стерва? — Максимиан поймал себя на мысли, что хочет припечатать этой самой стерве крестом по голове. — Эк меня бесы».

— А мне, может, он надобен, потому что я и есть стерва, великий отец, — Александра Петровна посмотрела зло.

Поднялась, и уже она на кухне.

Через несколько минут возникла в гостиной, держа поднос с кофейным набором, поставила его на журнальный столик.

— Вы как, с сахаром или без?

— Да как желаете, давайте без сахара.

— Значит, без сахара. Берите.

Отец Максимиан взял чашку крепчайшего кофе и пожалел, что не захотел сахара.

— Александра Петровна, нельзя ли всё же узнать, как вы познакомились с Голубцовым? Насколько я понял, вы знакомы недавно?

— От вас ничего не утаишь. А познакомились мы в военкомате. Да. Данила Борисович Голубцов вызывается на военные сборы.

— Но ведь он работает, насколько я знаю, в секретном учреждении.

— Вот и мне стало любопытно. Дай, думаю, разузнаю в чем дело.

— И в чем?

— А ни в чем. Я ему повестку написала, душевную. Он пришел вечерком ко мне, в учреждение. Там мы и познакомились, к обоюдному удовольствию.

«Повестку написала? Да, может, ты ему эти сборы и устроила?»

— Не смотрите, великий отец, так. Как бы я ему подгадила со сборами, если мы познакомились два дня назад в военкомате? Да и кто я там, в военкомате, такая? Ну а вы как с ним познакомились?

— За одной партой сидели.

— Однокашники. Понимаю. Позволите даме курить при вас?

— Пожалуйста, курите.

— Благодарю. Ну а что вас сейчас свело?

— Случай… Меня пригласили в институт на встречу сегодня.

— Кто?

— Профессор Тыщенко, я уже упоминал его.

— Проехали. Ну и что там? Про бесовщину я уже слышала.

— Там? Госбезопасность, территория обнесена забором, в институт не пускают…

— Мимо. Еще что?

— А крыши, верхнего этажа почти что и нет, колдовство какое-то, наваждение.

— Ну а главный там кто?

— Главный?

— Ну да, святой отец, вы сказали «наваждение». Так кто главный наводчик? Кто за всё это отвечает? Ведь надо же кому-то отвечать, если и органы задействованы?

— Некий Алферий Харрон…

— Кто?

— Харрон.

— Жуткое имя. Ничего в нем нет.

— Это фамилия.

— Не важно.

В дверь позвонили. Александра Петровна напряглась, замерла. Позвонили еще. Звонок был какой-то неуверенный, это отметил даже о. Максимиан.

Она подхватилась — и уже в прихожей. Мужской бодрящийся голос:

— Добрый вечер, любезная Александра Петровна. А что, Данилы Борисовича нет дома?

— А тебе зачем?

— Да ведь вчера договаривались в телескоп глядеть. Небо чистое, вот я и подумал…

— Нет его. Уходи. Ступай.

— Да? Ну тогда я пойду…

Дверь захлопнулась. Александра Петровна снова была в гостиной, сидела на диване.

— Кто это был? — поинтересовался о. Максимиан.

— Сосед. Дурак. Ничтожество.

— Зачем вы так о человеке?

— Затем. У вас есть еще что ко мне? Голубцова разыскать можете, нет? Всё в гости ходите. В общем, так. Этот дурак здесь с Голубцовым вчера трепался. После него еще один пришел, сотрудник.

— Это вам Данила рассказывал?

— Нет, дурак этот, сосед. Подсматривал, кто к Голубцову ходит. Услышит звонок — и к двери, да, может, весь день у двери стоял. Говорит — странный субъект, курьер от института, что ли, оповещал… Странный. Я после него пришла. Он Голубцова всего как лимон выжал. Так что, святой отец, как бойца любовного фронта Голубцова вчера не было, наврала я вам всё. Так, хорохорился. Это всё я, должна же была как-то его расшевелить.

Александра Петровна замолчала. Нервно курила, выпуская дым через ноздри. Вдруг сказала:

— Шли бы вы, отец Максимиан. С вами ожидать — лучше повеситься. Вы какой-то напряженный. Идите.

За порогом квартиры отец Максимиан перекрестился и стал читать молитву.

Он не заметил, что дверь справа чуть приоткрыта и в зазор за ним наблюдают.

«Теперь куда?»

Он приехал на Смоленское кладбище, прошел к часовне, постучал в окно сторожки. Появился сторож, тихий старичок, бывший когда-то армейским полковником. Отец Максимиан попросил открыть часовню. И, оставшись один, долго молился.


Содержание:
 0  Двойники : Ярослав Веров  1  Глава первая : Ярослав Веров
 2  Глава вторая : Ярослав Веров  4  Глава четвертая : Ярослав Веров
 6  Глава шестая : Ярослав Веров  8  Глава восьмая : Ярослав Веров
 10  Глава десятая : Ярослав Веров  12  Глава двенадцатая : Ярослав Веров
 14  Часть вторая : Ярослав Веров  16  Глава первая : Ярослав Веров
 18  Глава третья : Ярослав Веров  20  Глава пятая : Ярослав Веров
 22  Начало : Ярослав Веров  24  Глава вторая : Ярослав Веров
 25  Глава третья : Ярослав Веров  26  вы читаете: Глава четвертая : Ярослав Веров
 27  Глава пятая : Ярослав Веров  28  Вместо эпилога : Ярослав Веров
 30  Собственно Пролог : Ярослав Веров  32  Глава первая : Ярослав Веров
 34  Глава третья : Ярослав Веров  36  От рассказчиков : Ярослав Веров
 38  Глава шестая : Ярослав Веров  40  Глава восьмая : Ярослав Веров
 42  Глава девятая (продолжение) : Ярослав Веров  44  Глава одиннадцатая : Ярослав Веров
 46  Глава первая : Ярослав Веров  48  Глава третья : Ярослав Веров
 50  От рассказчиков : Ярослав Веров  52  Глава шестая : Ярослав Веров
 54  Глава восьмая : Ярослав Веров  56  Глава девятая (продолжение) : Ярослав Веров
 58  Глава одиннадцатая : Ярослав Веров  60  Приложение : Ярослав Веров
 61  Космогонический миф : Ярослав Веров  62  Использовалась литература : Двойники
 
Разделы
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 


электронная библиотека © rulibs.com




sitemap