Фантастика : Социальная фантастика : Глава одиннадцатая : Ярослав Веров

на главную страницу  Контакты  ФоРуМ  Случайная книга


страницы книги:
 0  1  2  4  6  8  10  12  14  16  18  20  22  24  26  28  30  32  34  36  38  40  42  43  44  45  46  48  50  52  54  56  58  60  61  62

вы читаете книгу

Глава одиннадцатая

В ту самую ночь, когда Кирилл мирно спал на верхней полке вагона на пути к Крымским горам, Марк Самохвалов видел странные сны.

Тревожное и сильное чувство посетило его, как только пересек он порог собственной квартиры. Будто не к себе в дом зашел, а к малознакомым людям в гости. Даже запах какой-то чужой. В характере Марка была одна скрываемая от всех черта — осторожность в странных мелочах. Вот, например, с запахом. Незнакомые запахи в неслучайных местах пробуждали первобытную настороженность, что-то атавистическое — в голове возникали тревожные образы, которые никак не получалось прибрать к рукам, укротить их бессмысленное громождение.

Марк в сердцах цыкнул на себя: «Держи себя в руках, придурок, ты же дома!»

Вышла мать, сообщила, что борщ разогрет и что кто-то звонил по его душу, но не представился.

— А ты спросила, что передать?

— Это уж само собой. Он ответил, что тебе уже всё передали, а он перезвонит попозже.

В обычных обстоятельствах Марк разнервничался бы, весь вечер ломал бы голову — кто и зачем его разыскивает. Но сейчас лишь пожал плечами и, пробормотав «ну ладно», пошел есть борщ.

Борщ показался пресным и каким-то неборщевым. Марк хотел даже сделать укоризненное замечание матери, — он был склонен к подобному занудству, — но подумал: «Наверняка тоже глюки. И кто окажется тогда виноватым?» И решил в пререкания не вступать.

Вечер он убил на искоренение глюков. Это было делом принципа. Но странное чувство не покидало. Марк открыл окно, втянул холодный, но по-весеннему терпкий воздух — что-то было всё же не так. Нет, это в нем самом что-то не так. Словно никакого отношения он, Марк Самохвалов, к этому миру не имеет.

«Что ж, значит, это так бывает, когда на Галсу пора? Лягу, усну и исчезну, как Григорий».

Лето. Солнце палит, накаляет асфальтовую сковороду города, выжигает траву и листья, тяжелое, душное летнее солнце этого города. В небе зависла желтовато-бурая ангидридная дымка: ветра нет, и никто ее развеивать не спешит.

Двадцатилетний Марк движется к «Букинисту». Там встреча с коллекционерами-старинщиками, обычными, в общем-то, делягами. «Вот загоню федоскинский сервиз — и живи себе полгода в ус не дуючи».

А навстречу две бойкие, но уже истаявшие на солнцепеке девицы — продавцы-разносчицы никому не нужных лежалых товаров. Одна довольно симпатичная. Не дожидаясь от них рекламы, он заговаривает первым.

Естественно, выпускает длинную очередь восторгов: как же — такие хрупкие создания столь мужественно, в такую жесточайшую жару, зарабатывают деньги. Наверняка, еще ничего не продали — на улице вон как пустынно, а босс всякого дерьма напихал и алчет успешной реализации. «Чем шутить, лучше бы что купили?» А вот и куплю, куплю.

Покупает много чего. Девушки растаивают, на этот раз от душевной широты Самохвалова. Тот вызывается проводить вон до того столба. «А как вас зовут? И чем вы занимаетесь вечером? Только не говорите, что замужем. Заметьте, я совершенно одинок. Зовут меня… Значит так, в двадцать ноль-ноль, уважаемая Иринушка, буду ждать возле ресторана «Юбилейный». Прошу без опозданий и при параде. Серьезно! Серьезно, какие шутки — иначе зачем бы я всё это барахло покупал? Это мой залог, Ириночка!»

А ведь не далее как вчера вечером, в стенах родного студенческого общежития, куда он часто наведывался в гости, Марк страстно целовался на подоконнике со своей Таней, своей любимой, с которой тесно встречался вот уже второй год. Такая была страсть, что всех своих прежних симпатий позабыл-позабросил.

В ресторан Ирина, разумеется, пришла. Ясное дело, в ресторане она была впервые. К тому же ее шокировал вид Марка. Марк выпрыгнул из такси с роскошным букетом, одет он был в дорогущий твидовый костюм, при галстуке — в общем, был это настолько шикарный молодой человек, что ей захотелось тут же ретироваться вместе со своим дешевеньким «полувечерним» платьем, взятым напрокат у подруги. Но Марк приветственно помахал рукой — деваться уж было некуда.

Ужин в ресторане для нее оказался ошеломительным праздником, всё казалось невозможным. Если бы молодой человек вел себя по-мажорски нагловато или, напротив, — с ленивой вальяжностью видавшего виды богача, она бы четко знала свою роль и задачу. Слово «аристократичность» как-то не пришло к ней в голову, а между тем Марк вел себя именно аристократично, чем, похоже, шокировал даже официанта, привыкшего в этом городе к совсем другой публике.

Марк же обрел себя в совершенно новом ракурсе — обращался к ней на ты, но имя «Ира» произносил так, что выходило, будто знакомы они уже целую вечность. Рекомендовал блюда и спрашивал ее мнения о кухне так, что чудилось ей — она и взаправду разбирается в этом гастрономическом роскошестве. Один только раз заказал лабухам танец — вальс. И танцевал с нею. В общем, пришло к нему совершенно новое ощущение какой-то особенной полноты жизни, хозяина этой жизни, хозяина тонкого, понимающего все ее оттенки.

Таким образом образовались у него с Ириной странноватые отношения. Марк водил ее по ресторанам и презентациям, на вернисажи и концерты — как в городской дворец спорта, так и в филармонию, в общем, всюду, куда позволяла скудная культурная жизнь этого города. Ирина, девушка простая и не склонная к эстетству, терпеливо ждала, когда же их отношения обретут более радикальную форму.

Однако этого всё не происходило. Подруги любопытствовали — ну как там у вас, уже было это? На что она отвечала по-разному: от «было, дуры, много чего было, и отцепитесь» до «у нас другие отношения — он человек культурный». Но чем дальше у них это продолжалось, тем чаще она огрызалась на расспросы. Ей уже и самой казалось, что происходит что-то не то; то, чего быть не должно.

Обычно Марк ей звонил — своих координат он ей так и не оставил, — с очередным предложением. Они договаривались, а она всякий раз давала себе слово — при встрече сразу же потребовать от него сказать, чего он все-таки от нее хочет.

Но только лишь она встречала его удивительный, словно ласково заглядывающий внутрь взгляд, как мысль о предстоящем объяснении вылетала из головы.

Продолжались эти встречи пару месяцев, до середины августа. Татьяны в это время не было на горизонте: сдала сессию и подалась с подругами в горный кемпинг. Но закончилось всё так же внезапно, как и началось.

В тот вечер они ходили в филармонию на заезжего чтеца-декламатора. После спектакля, проходя мимо афиш, он задержал взгляд на «органном вечере» — приезжал знаменитый органист, — и, уверенно как всегда, произнес: «Сходим на орган, Ира, надеюсь, ты не возражаешь?» Но, заглянув в ее глаза за подтверждением, вдруг увидел в них страх. Подумал — «эх, молодо-зелено, и на органе она, конечно, не бывала».

Но уже дома этот взгляд ему вспомнился. Марка осенило, что ни в каком не в оргáне дело. Здесь что-то иное, иной то был страх. И понял, что то было. «Боже мой, что я с ней делаю! Она же с ума от всего этого сойдет. Ей же ничего этого не надо». Больше он ей не звонил.

А между тем уже должна была вернуться из своего кемпинга Таня. Время шло, сентябрь на носу — а звонка всё нет. Начались занятия — ни слуху ни духу. Марк решил нанести визит в общежитие.

Нет там Тани, не приехала, не поселилась. Он к подругам, с которыми она в кемпинг — а подруги-то дипломницами оказались, после отдыха по рабочим местам разъехались.

Марк решил идти до конца. Поехал в ее родной город, в горсправке узнал два адреса на ее фамилию — не те оказались адреса. В кемпинг податься? Ищи там ветра в поле. Их там сотня, кемпингов этих.

И он всё принял как должное. Стало так пронзительно ясно, что он потерял ее навсегда. И решил тогда с горя поехать в то самое место, куда они собирались вдвоем.

И вот этот домик на берегу Крымского моря. Хозяйка, как договаривались, отдала ключи и подалась к родственникам в поселок. На две недели он стал безраздельным хозяином этого дома и этого берега, этого моря и неба над ним.

Закат. Марк вышел на балкон. По поверхности моря тончайшим ассистом разлито золото, бриллиантовые сполохи вспыхивают на гребешках мелких волн.

«А зачем я здесь?» — подумал он и проснулся.

Точнее — оказался между сном и явью, в вязком мороке дремоты, когда уходящий сон всё еще кажется реальностью, а реальность умещается в три слова — «я не сплю». Еще колыхалась тяжелая волна утраты. Но ведь уже всё произошло, ничего не поправить, надо смириться.

Вдруг ясная как день мысль: «Так куда это она исчезала? Да на следующий день позвонила, и мы встретились».

Действительно, встретились, долго обнимались, гуляли в парке, катались на лодке. Договорились, что едут к морю через три дня. Все три дня виделись и прекрасно общались. А на остановке троллейбуса — уже ехать на вокзал, — встретилась Ирина. И по-простому, с обиды, поинтересовалась — почему перестал звонить, когда же новая встреча? На Татьяну смотрела взглядом нехорошим, затаенным. Марк пожал плечами, сказал: «Знаешь, это моя девушка, Таня». У Иры задрожали ресницы, она хотела что-то ответить, но не смогла и, круто развернувшись, ушла, чуть ли не убежала.

— Кто это?

— Ира.

— Так ты встречался с этой вместо меня?

Марк не нашелся с ответом. Тогда она подхватила сумку и ушла в другую сторону таким же быстрым, но решительным шагом.

И Марк никуда не поехал. Сейчас он ясно видел тот день, удаляющуюся фигурку Татьяны — тяжелая дорожная сумка бьется о ногу, — и себя, обескураженного, растерянного. Ему захотелось закрыть глаза, открыть, и чтобы всё это оказалось иллюзией, сном, а Таня рядом, беспокоится, чтобы не опоздать — «удивительно необязательные троллейбусы в этом городе».

Такси, поезд, горы, море. Дом, они вдвоем, и вожделенная свобода от всего мира.

На неделю они хозяева большого дома на берегу. Ночь, он смотрит из окна на море. В небе две луны: белая, с сероватыми разводами, и голубая, как бы в дымке. И море под ними светится, искрится, отражает множество крупных звезд, не закрываемых от Земли никаким облаком космической пыли. Две лунные и множество звездных дорожек колеблются на волнах, перекрещиваются, сплетаясь в дивные узоры.

Так светло и чудно бывает лишь в первую половину ночи, а затем станет очень темно. Уйдут большие две луны и встанет одна — маленькая медная луна. Куда скрываются в это время звезды — неизвестно.

Вот уже ушла с неба белая луна. Марк курит у раскрытого окна и следит за движением голубой. Она ему не нравится — слишком быстро движется по небу. Вот и она уходит за горизонт.

К окну, в чем мать родила, подходит Таня и предлагает идти купаться. Марк же сообщает, что голубая луна ему активно не нравится — больно шустрая. Она говорит:

— А мне Менона нравится, она ласковая. Сурт не люблю.

На небо неспешно выползал медно-коричневый Сурт. Маленький, зловеще поблескивающий диск, казалось, сосредоточил в себе все направления этого мира, явив собою единственную возможную ось мироздания или, наоборот, втягивая в себя всё, что есть окрест.

Ни лунных дорожек, ничего — море исчезло, растворилось в кромешном мраке ночи. Только прибрежный плеск волн да порывы ветра.

Марк услышал неясный шорох на крыше, что-то соскользнуло со стены и рухнуло вниз на камни. «Черепица?» Но это что-то вдруг с шумом побежало-поползло в сторону скал.

«С неясным звуком, — подумалось Марку, и эта мысленная фраза породила цепь ассоциаций. — С неясным звуком неясные тени будят неясную пляску неясных аборигенов неясных пустынь. В неясных чащобах неясный чащобный центр неясного города. Неясные огни рекламы неясно пробивают весьма неясный туман. В неясном казино идет неясная игра. Неясные лица. Цели игроков совершенно неясны из-за неясного табачного дыма. Выигрывает ли никотин, разрушая легкие курильщика? Неясный белый шар, неясно мерцая, вращает неясно переливающееся колесо фортуны и, выскочив на красное, вылетает. С неясным треском врезается в оконное стекло. Летит по весьма странной траектории… Good bye, cruel world».

— Хочешь историю о старом сабинянине?

— О ком? — лениво спрашивает она и трется щекой о его плечо.

— Слушай.

ЛЕГЕНДАРНАЯ ИСТОРИЯ О СТАРОМ САБИНЯНИНЕ

Как известно, римляне, прибыв из разрушенной Трои на Апеннины, не привезли с собой ни одной женщины, так как женщинами завладели ненасытные греки. С целью продолжения рода будущие римляне дерзко похитили у местного племени сабинян всех их сабинянок. И стали жить-попивать, государство Римское строить-развивать.

А между тем среди сабинян имелся некто по имени Корд. И вот явился он однажды, уже на старости лет, в дом похитителя своей дочки и обратился к тому с такими словами:

— Ты, беспутный римлянин! Мало того что ты украл у меня мою единственную дочь и тем лишил меня опоры в преклонных летах! Но ты ни разу не воздал мне почестей, не оказал сыновьего уважения, ни разу ты не прислал мне подарков и денег. Ты даже в дом свой меня ни разу не пригласил, и нет мне здесь места для ночлега. Но ничего, чтобы переночевать у тебя в доме, мне не нужны ни мягкое ложе, ни жесткая циновка. Мне достанет обычного ржавого крюка, а веревка, она у меня всегда с собой!

Посмеялся римлянин над его речами, мол, что возьмешь со старого пня, махнул рукой да и ушел в Сенат заседать. А Цимбр направился…

— Разве Цимбр? Ты же говорил — Корд?

— Ну да. Вот он и направился прямиком на кухню — ну, ты хорошо знаешь эти римские кухни, с дырой в потолке вместо дымохода, с лоснящимися от жира, забрызганными кровью стенами и огромным открытым очагом, над которым под потолком висит балка с железными крюками для копчения рыбы… И вот достает наш Фланк…

— Кто?

— Сабинянин, кто ж еще, веревку и вешается на крюке. Под вечер на кухню являются повара, рабы с вечерним уловом тунца. О Юпитер-громовержец! Крики, шум. Прибегает хозяйка, узнает в висящем отца. Натурально, падает и бьется в истерике. Тут к ужину возвращается наш законодатель. Незадачливого сабинянина вынимают из петли. По наступившему окоченению узнают, что старикан уже спустился в Аид, и призывают шамана из этрусков. Этруски — это тоже местный, но очень древний народ. Все — сплошь шаманы. Тот, разумеется, пожимает плечами, мол, медицина бессильна, и уходит. Вот тут-то покойный открывает глаза, встает и, обращаясь к хозяину дома, говорит: «Зачем ты меня разбудил, мерзавец? Я же предупредил тебя, что для ночлега с меня достанет крюка и веревки. Так ты, зятек дорогой, и крюка на меня, отца матери твоих детей, пожалел? Тьфу и еще раз тьфу на тебя, на весь твой дом и весь род твой, мерзавец!» С тем и удалился.

Происшествие это в скором времени взбудоражило весь Рим, от Капитолийского холма до Бирюзовой гавани, ибо наш Фавст подал в суд на зятя, обвинил того в нарушении семейного кодекса и предал огласке всю эту вопиющую историю с крюком.

Случилось нашему старому Титу проходить базаром, где он был узнан кухаркой зятя. Собралась толпа; шум поднялся небывалый. Одни вопят «позор лгуну!», другие зубоскалят и пальцами тычут: «Эй, Авл, покажи-ка нам, как спать с помощью крюка и веревки!» Третьи ничего не кричат, но швыряют в него несвежими плодами нагуайи и зелеными помидорами.

На суде старому сабинянину никто не верит. Судья отказывается рассматривать дело, публика ропщет. Между тем наш Аппий зычно обвиняет зятя и поносит его последними римскими словами. Наконец решают — изгнать истца из суда, а дело закрыть за нелепостью оного.

«Не верите мне? Будь по-вашему!» — говорит сабинянин, веревку достает и шагает с капитолия прямо в толпу. Толпа расступается, он же направляется к священному капитолийскому дубу, залазит на сук, вяжет веревку, надевает на шею петлю. И прыгает вниз. Пораженные римляне отчетливо слышат хруст позвоночного ствола. Женщины плачут: «Довели беднягу». Подоспевшая стража вынимает висельника из петли и кладет на землю. О боги! Тот встает, потягивается и, нимало не смущаясь, сообщает: «Вот видите, я же говорил».

Все досточтимые квириты всей римской общиной решают: немедленно закопать оного Гнея, как он есть — живой или прикидывается — в землю. Глубокая яма и тяжелый камень с надписью: «Старый сабинянин». И простоял тот камень там тысячелетия. И вот недавно я обнаруживаю в газете — на Авенине решили возвести очередной «хилтон». Первым делом пускают археологов. Те снимают слой за слоем и обнаруживают камень с сакраментальной надписью. А под ним никаких останков старого сабинянина. Вот так-то, дорогая, понимай так — путешествует наш Пиктор и ночует, полагаю, по-прежнему на излюбленных крюках, вот хотя бы таких как этот, — Марк небрежно указал на крюк, торчащий из потолочной балки.


Она посмотрела на крюк и передернула плечами.

— Бр-р. Ну, история. Откуда ты ее знаешь?

— Ха! Страшно? Только что сочинил.

— Сочини-ил? Совсем неинтересно.

— История задокументирована древними историками. Из всей истории я сочинил лишь имена — настоящее имя старого сабинянина до нас не дошло. Между прочим, он всплывал еще и в восемнадцатом веке, в Швеции, под именем Густав.

— Врешь ты всё.

— Может быть, и вру. Вот хочешь настоящую легенду? Кроме шуток, в местном путеводителе вычитал. События разворачивались буквально в этих местах. Называется «Легенда о добродетельном гражданине, его быке и дочери». Итак, давным-давно, в здешних местах обитал народ, любимой потехой которого был бой быков. На рога им вязали специальным образом веревку и заставляли ее перетягивать. Побежденным считался тот, у кого рог сломается.

И был у одного гражданина на диво могучий бык, непобедимый. Гражданин любил быка, холил и нежил. Но время шло. Однажды, в канун летнего солнцеворота, когда как раз начинались главные бои, гражданин обнаружил, что бык его постарел…

— Как, вот так сразу — взял и постарел?

— Не сразу, конечно, но сдал сильно. И, жалея животное, он не допустил того биться. А бык обиделся и в тот же день ушел. Три дня добродетельный гражданин ожидал, что бык вернется и взывал к богам, отправил на поиски всех слуг и домочадцев, но тщетно. А на четвертый решил принести в жертву свою дочь. Он привел ее вот на этот самый берег, туда, — Марк махнул рукой в сторону невидимого сейчас черного мыса, выдающегося далеко в море, — связал надежно, посадил в воду у берега и рассудил так: «Если до того, как поднимется прилив и поглотит мою дочь, бык воротится ко мне, значит, мой бык простил меня, значит, богам неугодна моя жертва. Если нет — да будет так, как будет».

Он удалился домой и ждал, и прошло время прилива, и еще день прошел, и ночь, но бык так и не явился. Тогда гражданин идет к морю и бросается с той скалы вниз головой; упал в воду и окаменел — с тех пор там из воды торчат два камня, потому как дочь его тоже окаменела, когда прилив захлестнул ее. А бык и не мог прийти: его нашли пастухи на дне ущелья — сорвался с горной тропы в пропасть. М-да, таков пафос легенды: очень человеколюбивый и добродетельный был этот гражданин, ибо себя в этом мире он ставил только на третье место. Превыше всего он любил быка, затем свою дочь и уже потом себя самого. И когда лишился обоих, то и себе отказал в жизни. Какова сказочка?

— Что-то, милый, мне расхотелось купаться.

Утром поднялся сильный ветер, разгулялся шторм. А они пошли купаться. Течение потащило их от берега. Ему удалось выплыть, а она утонула.

И вновь Марк наполовину проснулся. Сквозь муть и щемящую боль утраты он вспомнил — а ведь не плавали они. Не было ведь никакой поездки, потому что она уехала в кемпинг, да так и не вернулась. Он еще разыскивал ее. А потом поехал на море один, с горя. Так все-таки горе было? Ну да, но какое-то другое…

Отчаянный звон будильника врезается в сны. И Марк просыпается. Измучен, как и не отдыхал. Даже не пытается вспомнить — что там было с ним во сне, отчего он такой больной нынче. А что больной — это точно.

Яичница, вялый утренний диалог с отцом. Что тот говорит о новостях из утренней газеты — не слышит.

По пути в институт Марк вдруг припоминает — как только это он мог забыть? — у него ведь сегодня вечером важная встреча. «Ах ты, черт, не могу ведь припомнить — с кем? Да что ж это такое! Ладно, приду к себе и кофеем прочищу мозги».

После кофе в голове стало проясняться. Кофе навел резкость, мир стал четким, но остался по-прежнему чужим. Припомнилось, что да, важная встреча, и что уже обо всем договорено — осталось только закрепить документально или как-то еще. Вот только с кем все-таки встреча? Ничего, всплывет.

После обеда стук в дверь. Иван Разбой.

— Марк, слава богу, ты на месте, — Разбой взволнован, но Марк этого не видит. — У меня появилась важная информация. Он наконец-то показался…

Но Марк не обращает на слова Победителя никакого внимания, меланхолически рассматривает рентгеновские кривые на экране дисплея и курит, так же меланхолически стряхивая пепел под стол.

— Меня сейчас к себе шеф вызывает. Потом зайду и мы обо всем поговорим. Дела, сам знаешь, какие.

А у Марка — чувство пустоты. Пустота постепенно, час за часом, кусок за куском отхватывает от окружающего его мира живые краски чувств. Нет уже за окном мокрых от дождя голых тополей, графического переплетения ветвей акаций. Нет неутомимо жужжащего ДРОНа, который как был включен с утра, так и работает на холостом ходу, и дисплей мерцает пустым окном, на нем какие-то цветные линии, бессмысленные змейки.

Марк видит всё это словно глазами котенка — видеть-то видно, а что оно такое? — да это и не важно. Важна встреча, только она.

Марк встает, надо идти. В коридоре натыкается на Ивана.

— Постой, ты куда?

— На встречу.

— Да какая встреча, с кем? Нам надо поговорить. Он наконец-то показался, я думаю, смогу его узнать.

— Прощай…

— Да постой же! С кем встреча-то? — Разбой идет следом, не отстает.

— Да разве это важно, Иван?

— Э-э?.. Кажется, начинаю понимать. Не ходи, Марк, это он. Он меня во сне предупредил. Да не спеши ты так. Сегодня под утро я проснулся, а потом задремал. Он пришел и смеется — что ты всё за мной подсматриваешь. Смотри, вот я какой! Теперь можно, теперь смотри. А в следующий сон — за тобой приду. Улыбнулся эдак, как американцы в своих фильмах, и всё. Ладно, иди куда хочешь, только не к нему. Где у вас там встреча, говоришь?

Марк останавливается:

— Да, в общем-то, всё равно, где, главное — прийти. И ждать.

— Что-о?.. Такое предложение — давай у меня ждать. А что, дом большой, заночуешь, родителям позвонишь.

Марк смотрит с недоумением: слово «родители» не вызывает у Марка никаких ассоциаций. От всего прошлого осталось одно лишь воспоминание — Таня. Он влюбился, а она встречалась с каким-то парнем, а тот утонул. Или нет, они поженились, и потом он утонул. Или это был он, Марк? Это он утонул?

А Разбой уже ведет Марка к остановке. Он живет в собственном доме на окраине.

По плохой, разбитой, вихляющей дороге идут они между рядами безликих одноэтажек, подходят к калитке.

— Входи, смелее, она не кусается, — Разбой ласкает черную мелкую дворнягу и снимает с нее цепь. — Я, когда ухожу, всегда ее на цепь беру, чтоб по соседям не бегала. Народ здесь диковатый.

Темнеет.

Разбой приносит из кухни и водружает на стол сковороду картошки, залитой яйцом.

— Порубаем сейчас картофанчика, собственный, сам растил, хлебнем чифиру, — бодрится он, — и всё станет ясно как день. Согласись, Марк, если я его видел в глаза, то где б ни повстречался, я его сразу узнаю. В общем, уделаем мы его!

Вслед за картошкой Разбой и в самом деле несет самый настоящий чифир, заваренный в алюминиевой кружке. Пить чифир он решил из страха заснуть. И вообще, весь этот день прошел у него под знаком страха. Разбой не рассказал Марку, что испугался он в том сне насмерть. Разбой не понимает состояния Марка, ему почему-то кажется, что тот обо всем знает и назло всему сохраняет хладнокровие, но при этом все-таки несколько не в себе.

Лампочка под потолком мигает, еще раз мигает и гаснет. Гудевший на кухне холодильник умолкает. Дом погружается в темноту.

— Это у нас здесь часто, не то что у вас в центре, — сообщает Разбой. — Сейчас пойду, зажгу керосинку. Дедовская, трофейная.

Керосинка зажжена, стоит на столе. На стенах лежат неестественно большие тени. Огромная тень головы Победителя прыгает со стены на потолок и обратно — это Разбой привстал отрегулировать фитиль. Огромная тень головы Марка пьет из такой же огромной кружки.

Во дворе заходится лаем Иванова дворняга. Громкий скрип калитки.

— Что за шут? — вскидывается хозяин.

И тут же хлопает входная дверь. Разбой подскакивает. Открывается дверь комнаты. Иван чувствует во всех членах истому. Входит человек из сна.

Совершенно неуместны здесь его черные отутюженные брюки, белая рубашка, галстук и карточка-бейджик, приколотая на пиджаке. В руке небольшая книжица. Вежливое американское лицо, улыбка, а за спиной, по стене поднимается огромная зловещая тень, растущая с каждым его шагом.

Марк глядит на него и сразу всё понимает — пришел Повелитель Снов, к нему, к Марку. Это с ним у него здесь встреча. Наконец-то Марку становится хорошо. «Вот теперь я встречусь с тобой, Григорий, в Мире Сна. И ты увидишь, как прав был Символист Василий; и зачем ему Пимский, а за ним и ты, не поверил?» Марк уже почти видит тысячи миров, что он постигнет из Мира Сна — манящее зарево далеких огней.

— Пойдем, — говорит тот.

Марк послушно встает — на противоположной стене под потолок вырастает новая тень.

— Не дам! — отчаянным, сдавленным голосом выкрикивает Иван Разбой и, с великим трудом преодолевая истому и слабость, бросается на врага — третья тень плывет по стене, по потолку и соединившись с первой, мелькнув, исчезает.

Разбой поднимается с пола с тем же невероятным усилием. Он сейчас загораживает дорогу Марку. Поднялся и вновь на врага — на этот раз замахивается и бьет. Но тот перехватывает руку Победителя, выворачивает и бьет коленом в живот. Разбой складывается вдвое. А «мормон» хватает его за горло и душит. Лицо «мормона» спокойное и равнодушное.

Марк растерянно смотрит на происходящее. Ему неприятен вид задыхающегося товарища — какой-то диссонанс в гармонии момента…


Данила Голубцов прерывает ночной разговор с Глебуардусом Авторитетнейшим, к чему-то прислушивается.

— С Марком сейчас нехорошо. Беда там. Я к нему, и ты давай, — и исчезает.

В душе у Марка что-то обрушивается. «Это же друг погибает, он его задушит». Гибельность ситуации становится очевидной, пелены как не бывало. Но ни рукой шелохнуть, ни ногой двинуть, пригвожден, словно бабочка на булавке.

«Глебуардус! — отчаянно взывает Марк. — Спаси!»

Как ветер ударил в грудь, и рвутся невидимые путы — Марк прыгает вперед и быстрым, профессиональным движением, движением дюка Глебуардуса ломает монстру мизинцы.

Тот визжит, прижимает искалеченные руки к груди и бросается вон. Громко хлопает калитка.

Иван Разбой, сидя на полу, пытается что-то сказать, но лишь хрипит и кашляет. Марк садится рядом, обнимает друга за плечи.

— По-моему, Ваня, дело сделано. Пора нам с тобой на Галсу.

Иван постепенно приходит в себя; он еще откашливается, а полумрак комнаты уже высвечивается радужным светом, уже растворяются стены, и грудь наполняет живой и щедрый воздух…

Вспыхивает электричество. Лампочка освещает лишь опустевшую комнату: стены, опрокинутый стул, стол, сковородку с недоеденной картошкой; на полу валяется книжица в коричневом переплете. Со двора доносится жалобный собачий вой…


Конец третьей части


Содержание:
 0  Двойники : Ярослав Веров  1  Глава первая : Ярослав Веров
 2  Глава вторая : Ярослав Веров  4  Глава четвертая : Ярослав Веров
 6  Глава шестая : Ярослав Веров  8  Глава восьмая : Ярослав Веров
 10  Глава десятая : Ярослав Веров  12  Глава двенадцатая : Ярослав Веров
 14  Часть вторая : Ярослав Веров  16  Глава первая : Ярослав Веров
 18  Глава третья : Ярослав Веров  20  Глава пятая : Ярослав Веров
 22  Начало : Ярослав Веров  24  Глава вторая : Ярослав Веров
 26  Глава четвертая : Ярослав Веров  28  Вместо эпилога : Ярослав Веров
 30  Собственно Пролог : Ярослав Веров  32  Глава первая : Ярослав Веров
 34  Глава третья : Ярослав Веров  36  От рассказчиков : Ярослав Веров
 38  Глава шестая : Ярослав Веров  40  Глава восьмая : Ярослав Веров
 42  Глава девятая (продолжение) : Ярослав Веров  43  Глава десятая : Ярослав Веров
 44  вы читаете: Глава одиннадцатая : Ярослав Веров  45  Начало : Ярослав Веров
 46  Глава первая : Ярослав Веров  48  Глава третья : Ярослав Веров
 50  От рассказчиков : Ярослав Веров  52  Глава шестая : Ярослав Веров
 54  Глава восьмая : Ярослав Веров  56  Глава девятая (продолжение) : Ярослав Веров
 58  Глава одиннадцатая : Ярослав Веров  60  Приложение : Ярослав Веров
 61  Космогонический миф : Ярослав Веров  62  Использовалась литература : Двойники
 
Разделы
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 


электронная библиотека © rulibs.com




sitemap