Фантастика : Социальная фантастика : - 6 - : Влада Воронова

на главную страницу  Контакты  Разм.статью


страницы книги:
 0  1  2  3  4  5  6  7  8  9  10  11  12  13  14

вы читаете книгу




- 6 -

Снаружи дом досточтимого Кийриаса, наставника и дяди Николая и Гюнтера по Цветущему Лотосу, ничем не отличался от прочих домов района: невысокий, двухкомнатный, стены покрыты светло-жёлтым пластиком, крыша — бледно-зелёным. Перед домом крохотный палисадник, позади, под складным матерчатым навесом — маленькая площадка для чаепитий.

Обычный дом ничем не примечательного горожанина со скромным, но стабильным доходом.

Однако, войдя в гостиную, Николай оробел перед её роскошью: стены затянуты узорчатыми циновками из тонковолокнистого трелга, на потолке — люстра из настоящего хрусталя, а на полу такой дорогой ковёр, что и наступать боязно. До сих пор Николай подобные гостиные видел только по стерео, в фильмах о плантаторах и аристократах званием не ниже диирна.

— Мебели нет, — удивился Гюнтер. — Только напольные подушки… Даже тумбочку не поставили.

— Это стиль такой, — пояснил Николай. — Очень модный и только для самых богатых. Если хозяин хочет угостить гостей, то слуги подают еду на специальных подносах, которые выглядят как небольшие низкие столики. Ты по-степняцки сидеть умеешь?

— Умею. Только вряд ли нам предложат чаю с булками.

— Да уж, — хмуро ответил Николай.

— Жаркий сегодня день, — сказал Гюнтер. — Хотя и двадцать пятое октября.

— А ты что, снега захотел? Так здесь тропики.

— Я никогда ещё не бывал в таких тёплых районах. Сначала жил в приполярной зоне, а после, когда ездил с учителем, мы тоже оказывались только в северных областях. Я не привык, чтобы в середине осени была такая жара.

— Сейчас ещё жарче будет, — пообещал Николай. — Когда учитель придёт.

Гюнтер опустил голову.

— Я первый начал, — сказал он тихо. — Мне и отвечать.

— Первым должен был быть я, — ответил Николай. — Я старший. Но я струсил.

— Нет, — твердо сказал Гюнтер. — Струсить — это не вмешаться. Или вообще убежать. А ты подоспел как раз вовремя. Мне и в голову не пришло, что у тех козлов могут быть бластеры. Без тебя бы мне каюк. Теперь я твой должник.

— Ты мой брат. А брат в таких делах должником быть не может.

Гюнтер пожал ему руку.

В гостиную вошёл Кийриас, высокий крупнотелый наурис пятидесяти двух лет. Николай и Гюнтер поклонились.

— Доброго дня, учитель, — сказал Николай.

— Доброго дня, досточтимый Кийриас, — проговорил Гюнтер.

Кийриас с досадой и гневом клацнул шипами. Гюнтер упорно не желает называть его ни дядей, ни учителем. Пусть мальчишка и ушёл из ордена, но единственным наставником для него так и остался рыцарь, у которого он был адептом.

Однако сейчас есть вопросы поважнее Гюнтерова упрямства. Кийриас посмотрел на Николая холодным суровым взглядом.

— Я жду объяснений.

— Этот скот Диего Алондро, хранитель нашего участка, нализался до свинячества, — торопливо ответил Николай. — Орал такое сквернословие, что нанятым из бродяг батракам тошно становилось. Из кафе его выгнали. Диего вернулся на участок и начал избивать жену и сына. Он и раньше злобу на них вымещал, но в тот раз… Бланка, это его жена, пыталась спрятаться на кухне, а Мигель, это их сын, ему всего десять лет…

— Я не спрашиваю, что именно произошло на участке, — перебил Николая Кийриас. — Меня интересует, почему ты вмешался не в своё дело.

— Да потому, что я ещё не в конец оскотинился, чтобы на такое молча смотреть! Батя мой всегда говорил…

— Не смей сравнивать крестьянина грязнокрового с благородным даарном!

— Мои родители, — ответил Николай тихо, с раскалённой добела яростью, — женаты тридцать восемь лет. За всё это время батя маме ни одного грубого слова не сказал, а нас, детей, и ладонью-то не лупил, не то что хлыстом. Когда батя с поля шёл, то всегда для мамы цветы собирал, а для нас — сладкие ягоды. Даже когда мы выросли, всё равно ягоды приносил. И цветы маме до сих пор дарит. А слова бранные у нас в доме всегда под запретом были. И соседям батя ни с рукоприкладством, ни с матерщиной баловаться не позволяет. Если при нём такое случается, то всякий раз вмешивается и прекращает. Даже если безобразие староста творит или полицейский инспектор, батя всё равно в сторонке не отсиживается. Вот и судите, учитель, в чьей крови грязи больше — в батиной или у этого вашего даарна!

— На суде за такие речи тебе ещё пятерик сверх срока добавят!

— Коля не трогал Диего! — вмешался Гюнтер. — Это я ему морду подправил.

— С кем же тогда дрался Николай?

— С его телохранителями, — ответил Гюнтер. — Они простолюдины, а найм их не был должным образом оформлен, потому что ни у кого из них нет лицензии для такой работы. Зато было оружие. Для судьи оно окажется гораздо важнее драки. Да и не будет никакого суда. Этот ваш даарн скрывал своё звание.

— Вынужден был скрывать! Людю столь благородной крови не пристало работать на плантации.

— Как интересно! — ехидно восхитился Гюнтер. — На плантации благородство работать не позволяет, а суп трелговый жрать не препятствует.

— Не тебе, ученик, судить о порядке вещей!

— Возможно, досточтимый. Но как бы то ни было, а любой мало-мальски сообразительный адвокат истолкует сокрытие даарновского звания как отказ от дворянства. Вряд ли почтенный Диего Алондро к этому стремится. К тому же если и не судью, то владельца плантации обязательно заинтересует, откуда у такой мелочи как участковый хранитель взялись деньги на личную стражу. Финансовая проверка, а вслед за ней и каторжный срок за воровство Диего обеспечен. Так что вам не о чем беспокоиться, досточтимый. Диего сам приложит все усилия, чтобы дело не то что до суда, а даже до полицейского участка не дошло.

— Ну допустим, что так, — процедил Кийриас. — Однако превосходное место наблюдателя потеряно.

— Колю не трудно заменить любым другим братом. Ведь Диего нужен новый старшина. Главное, предложить ему достойную кандидатуру до того, как это сделают оперативники других братств.

— Без тебя бы не догадались! — зло выкрикнул Кийриас. — Своей дурацкой выходкой вы поставили под угрозу всё наше дело! Самое благородное, которое только может быть в Иалумете!

— Если ради торжества благородного дела нужно смиряться с подлостью, то дело станет подлым вдвойне.

— Что?! — хрипло выдавил Кийриас. — Да как ты смеешь…

— Если не убирать вокруг себя грязь, сам станешь грязью.

— Да ты… Тебе… — Кийриас не нашёлся, что ответить, замолчал.

Николай позлорадствовал: ловко братишка заткнул рот этому зануде! Хорошо быть образованным. «Надо, чтобы Гюнт обязательно доучился, — отметил себе Николай. — Этот год пропал, а в новом он должен вернуться в университет».

Кийриас метнул на Николая мрачный подозрительный взгляд. После встречи с рыцарем ученик стал неподконтролен. Прежде Николай смотрел на учителя как на икону, беспрекословно и ревностно выполнял любой приказ. Теперь же дерзит, своевольничает. И Гюнтер этот ещё… Вот навязали головную боль! И почему только Великие Отцы так вцепились в орденского приблуду?

— Вы поставили под угрозу всё наше дело, — повторил Кийриас вслух. — Вину надо искупить.

Гюнтер побледнел, в глазах метнулся испуг, а губы жалко дрогнули. Но голос прозвучал твёрдо:

— Назначайте воздаяние, досточтимый.

Кийриас гневно вздыбил хвост. Опять «досточтимый» вместо «учитель» или «дядя».

Николай истолковал его гнев по-своему, метнулся к Гюнтеру, прикрывая младшего брата от удара, — хвост науриса бьёт крепче хлыста. А если раскрытые шипы добавятся, то одним таким ударом изувечить можно.

Кийриас зашипел возмущённо. «Да кем он меня считает, какой тварью?!» Николай с недоверчивой настороженностью смотрел на учителя. Преодолеть недоверие будет нелегко. Если вообще получится. «А может, и пытаться уже не стоит? Поздно? Учителем меня Николай не считает… Но братом во Цветущем Лотосе он остаётся и приказы старших выполнять обязан!» Кийриас бросил Николаю под ноги видеопланшетку.

— Открой первый файл.

Николай подчинился.

— Это же инвалид, — удивлённо сказал Гюнтер, увидев фотографию. — Пресвятой Лаоран, ну и рожа!

— Такой шрам не может быть случайностью, — сдавленно прошептал Николай. — Тот, кто его наносил, понимал что делает. Такую красоту изуродовать… Не понимаю…

Гюнтер осторожно, словно боясь причинить увечнику боль, прикоснулся к фотографии.

— Скорее всего, это ожоги от царговой кислоты. Их действительно наносили специально… — Гюнтер поёжился и сказал с кривой усмешкой: — У того, кто это сделал, отличные способности к рисованию: здесь каждый шрамчик предназначен для того, чтобы превратить лицо в дьявольскую маску. И такая идеально ровная линия раздела… Как по линейке.

— Может, и по линейке, — зло процедил Николай. — С говнюка, которой способен вытворить эдакую мерзость, станется и линеечку с собой прихватить, и кронциркуль для пущей точности.

Гюнтер невольно прижался к старшему брату.

— Рядом с нашим посёлком есть одна очень старая церковь… — сказал Николай. — Там на стенах фрески с ангелами и чертями.

— Да-да, — кивнул Гюнтер. — Я тоже такие фрески видел. Только ни один живописец не соединял ангела и дьявола в одном лице. И тем более никто и никогда не делал такого с живым людем.

— Гюнт, ведь шрамы от царговой кислоты — это навсегда?

— Навсегда. Если был хоть самый крохотный ожог, то в дальнейшем становится невозможной никакая пластика, даже для других шрамов, обыкновенных, потому что организм будет отторгать любую новую кожу — и донорскую, и протезную, и даже клонированную от собственной.

— Органы таким людям тоже нельзя пересаживать?

— Нельзя, — ответил Гюнтер. — Будет отторжение. Поэтому изуродованную руку ему никогда не поменять на здоровую. Если только эту восстановить…

— Учитель, — Николай посмотрел на Кийриаса, — кто сделал с ним такое? И за что?

— Это было недавно, — добавил Гюнтер. — Шрамы свежие.

Кийриас досадливо дёрнул хвостом.

— Всего лишь последствия недопустимой для гирреанского плебея дерзости. Не обращайте внимания на мелочи. Есть вещи поважнее шрамов.

— Так он из Гирреана? — растерянно переспросил Николай. — Еретик?

— Сын еретички. А может, и сам еретик. Неважно. Я же сказал не обращать внимания на мелочи!

Гюнтер ответил хмурым взглядом. Паршивцу опять что-то не нравилось в словах учителя.

— Вы не сказали, на что следует обращать внимание, досточтимый.

Кийриас забрал у Николая планшетку, бросил на подоконник и приказал:

— Вы оба немедленно вылетаете в Гирреан. — Кийриас положил рядом с видеопланшеткой билеты и банковскую карточку на предъявителя. — Не позднее тридцатого октября вы должны доставить в Каннаулит голову этого урода. Доверенный брат будет ждать вас в клубе «Оцелот». Голову отдадите ему.

— Как — голову? — не понял Гюнтер.

— Только не говори, что в ордене не проходил посвящения кровью!

Гюнтер опустил взгляд.

— Смертное посвящение у нас было, — сказал он очень тихо. — Ровно через месяц после адептсткой присяги. Все нелегальные организации норовят повязать новичков кровью. — Гюнтер поднял глаза и вперил требовательный взгляд в лицо Кийриаса. — Но, приказывая неофиту убить врага, орден всегда объяснял причины! Так за что я должен убить и без того несчастного калеку, досточтимый?

— Он опасен братству Цветущего Лотоса.

— Чем опасен, досточтимый? Братство в праве отдать мне любой приказ, но и я в праве знать, что приказ праведен. Убивая по воле Цветущего Лотоса, я должен быть уверен, что не пролью невинной крови!

Хвост Кийриаса свился в трусливую спираль.

— Напрямую этот людь ничего плохого братству не сделал, — пробормотал Кийриас. — Но по случайности — очень злой случайности — ему досталось нечто такое, что делает его смертельно опасным для Цветущего Лотоса. А при определённых обстоятельствах и для всей Бенолии. По собственной воле парень ничего плохого никому не желает, но судьба его сложилась так, что он вредоносен просто в силу своего существования, и потому должен быть уничтожен. Ничьей вины в этом нет — ни вашей с Николаем, ни моей, ни нашего братства. Виновно только злосчастье судьбы. Но ведь она крайне редко бывает к кому-то доброй… — Кийриас отвёл взгляд в сторону, смотреть на учеников было стыдно. — Я не могу объяснить подробнее, это всё, что мне самому позволено знать. Но приказ правилен, в этом я уверен!

— Однако выполнить его мы должны в наказание, — понял Николай. Гюнтер молчал.

Кийриас стегнул хвостом по стене.

— Вы оба влезли в то, что вас не касалось! Подвергли риску дела братства! К тому же посмели перечить тому, кто намного выше вас по рождению! — Кийриас шагнул к Гюнтеру. — Ученик мой и племянник по Цветущему Лотосу, разве белосветцы не наказали бы тебя за вмешательство в посторонние дела, тем более, если из-за этого пострадали бы интересы ордена?

— Порядки ордена очень суровы, — ответил Гюнтер. — Намного суровее тех, что приняты в братстве. Однако наказание мне пришлось бы понести не за вмешательство в посторонние дела, а за то, что оно было таким шумным и привлекло к нам с Колей всеобщее внимание. Сейчас я понимаю, что безобразия, творимые Диего, можно было унять и без драки. И за потерю места наблюдателей нас бы не наказали, а лишь за то, что сразу же не позаботились о замене. Но главная разница между вами и орденом, досточтимый, в том, что орден никогда не превращает в наказание приказы, направленные на укрепление собственного могущества, пусть даже эти приказы отвратительны с точки зрения морали. Если бы орден вынужден был послать адепта убить какого-то бедолагу только за то, что тот стал нежелательным свидетелем, то сначала адепту подробно объяснили бы необходимость такого решения. И заказали бы молебен о том, чью кровь пролить орден вынужден силой обстоятельств. Адепт, его учитель и тот, кто отдал приказ убить, провели бы ночь на церковном покаянии, и лишь затем приступили бы к подготовке операции. Вы же низводите жизнь и смерть до уровня хлыста в руках надсмотрщика. Кем — или чем — в таком случае становитесь вы сами?

Кийриас отшатнулся, ладонью прикрыл лицо. Как будто пощёчину получил. Николаю стало жаль учителя.

— Какой ещё молебен? — сердито спросил он Гюнтера. — Гирреанец еретик. А мы — честные лаоране.

— В таких случаях орден заказывает два молебна — и в таниарской церкви, и в лаоранской. В большинстве государств Иалумета запрещённых религий нет.

Николай не ответил. Коротко глянул на учителя и тут же отвернулся. «Он стал совсем чужим», — понял Кийриас. Мысль резанула болью.

— Я сегодня же пойду в церковь, — сказал Кийриас. — И вы в Гирреане тоже зайдите к таниарцам, пусть будет настоящая поминальная служба или как там у них называется такой обряд… — Кийриас подошёл к Николаю, крепко сжал плечо. — Смерть гирреанца действительно необходима. Он ни в чём не повинен, но вот такая злая судьба ему выпала. Не нам с ней спорить. И не наш это грех. Ни на мне, ни на тебе, ни на твоём Гюнтере не будет невинной крови. Это судьба. А калеке воздастся за его страдания в посмертии. Он вкусит блаженство если не в лазоревом чертоге Лаорана, то в золотых садах Таниары. А мы… Мы не виноваты в нашей судьбе.

— Да, учитель, — ответил Николай. На Кийриаса он смотрел с прежней преданностью.

— Гирреанца уберу я, досточтимый, — сказал Гюнтер. — И не беспокойтесь за калеку. Ему не будет больно. Парню и так досталось слишком много. Лишние мучения ни к чему. Он даже не успеет ничего понять. Не испугается и, тем более, не будет страдать перед смертью. Всё произойдёт очень быстро. Я знаю, как это сделать. Только… — Гюнтер запнулся. — Досточтимый, пусть Коля останется здесь! Я всё сделаю сам. Из-за меня всё началось, мне и расплачиваться.

— Гюнт! — Николай как мусор стряхнул руку Кийриаса, шагнул к побратиму. Кийриас побледнел, судорожно стиснул рубашку на груди.

— Гюнт, мы же… — начал Николай.

— Я всё сделаю сам, — отрезал Гюнтер. — Ни к чему тебе мараться.

Он взял планшетку, билеты.

— Если Коля останется здесь, его казнят за неповиновение, — сказал Кийриас. — Ты презираешь меня, Гюнтер, и ты прав. Я не смог защитить вас от неправедного суда.

— Досточтимый, я вовсе не…

— Помолчи, — остановил его Кийриас. — И не спеши принимать решения. Сам ведь говорил — безобразия можно унять и без драки.

— О чём вы?

— Сдай билеты и погуляй немного по городу. Здесь есть на что посмотреть, где развлечься. Плимейра — приятное местечко.

Кийриас подошёл к Николаю.

— Ты — полунищий крестьянин из глубокой провинции, я — потомственный чиновник, всю жизнь прожил в одном из лучших городов империи. Пропасть между нами казалась мне огромной. Ты делал неправильные ударения в словах и не умел толком пользоваться столовыми приборами. А я не хотел за твоими плебейскими манерами видеть тебя самого.

— Учитель…

— Нет, — перебил Кийриас. — Учителя из меня не получилось, потому что ничему полезному я тебя так и не научил. Даже не сподобился показать, как джентльмены разговаривают, как ведут себя за столом. А ведь тебе бы это пригодилось… Умному парню нельзя всю жизнь торчать в плантационных старшинах… Нехорошо.

— Дядя…

— Тем более нет, — качнул головой Кийриас. — Ни один нормальный дядя не станет обращаться с племянником так, как я обращался с тобой. Понимание всегда приходило ко мне слишком поздно. И всегда было похоже на вспышку. Зато теперь никаких тёмных пятен не осталось. Кроме одного.

Кийриас отошёл к окну.

— Я должен разобраться, почему на самом деле приказано убрать этого несчастного гирреанского уродца. И почему голову убитого нужно доставить ни куда-нибудь, а именно в Каннаулит.

— Вы очень рискуете, — сказал Гюнтер.

— Я устал от осторожности. В Гирреан мы поедем все трое. Или не поедем вообще. Мы будем знать, что делаем, и зачем мы это делаем. Хватит играть вслепую!

Кийриас повернулся к Николаю и Гюнтеру.

— А самое главное — я не хочу стыдиться перед вашими родителями за своё учительство.

Гюнтер ответил недоверчивым взглядом исподлобья.

— У меня нет родителей.

— Если их нет среди живых, то это не означает, что их нет вообще.

— Ну да, ну да, — зло усмехнулся Гюнтер. — Утешительная сказочка, придуманная теми, кто никогда не терял близких. Особенно заживо.

— Досточтимый Найлиас обязательно придёт в братство! — горячо сказал Николай. — Скоро он поймёт нашу правоту.

Кийриаса закогтило ревностью. Но поздно что-либо исправлять. Николай отдал сердце другому учителю. «Я сам виноват, — понял Кийриас. — Когда он был готов отдать мне и сердце, и душу, я отвергал его. И тем более никогда и ничего не предлагал в дар ему. А теперь ни я, ни мои подарки Николаю не нужны. Всё, что я могу для него сделать, так это немедля освободить от опеки… Пусть переходит на самостоятельную жизнь. И Гюнтера забирает! Если не в младшие братья, так в ученики. А я возьму другого воспитанника и попытаюсь стать для него настоящим учителем и дядей. Стоп! Ведь для полного посвящения надо провести в братстве пять лет, а Николай здесь всего три года. Хотя это пустяки, парень он толковый, экзамен сдаст. Но сначала мне надо вернуть ему долг. Если из-за моего слабодушия Николай вынужден разбираться с гирреанцем, так пусть действует как полноправный братианин, а не слепая кукла».

— Идите прогуляйтесь, — велел Кийриас ученикам. — К вечеру вернётесь. В шесть часов. А я пока свяжусь со старшими братьями.

Николай и Гюнтер поклонились, вышли на улицу.

— Странный у досточтимого Кийриаса дом, — сказал Гюнтер.

— Учитель получил его в наследство всего два месяца назад. А поскольку живёт он на служебной квартире, дом стал только лишней морокой.

— И тогда досточтимый передал его братству, а старшие решили оборудовать дом для конспиративных встреч категории вип. Глупая идея.

— Почему? — обиделся Николай. — Братству необходимы деньги, а значит и люди, которые готовы их пожертвовать. Принимать таких меценатов надо в достойной обстановке.

— Вот именно, что в достойной. Вип-гостиную надо устраивать там, где она не привлечёт внимания — в дорогом отеле или клубе. А здесь она выглядит слишком вызывающе. Представь, если вдруг в дом Кийриаса заглянет инспектор коммунальной службы. Как прикажешь объяснять ему такие роскошества? К тому же сам факт визита богача в простенький квартал станет главной темой местных сплетен как минимум на неделю. Вряд ли меценат согласится ради братства переодеваться в дешёвые тряпки и пользоваться общественным транспортом. Как явка дом провалится после первой же встречи.

Николай досадливо цвикнул углом рта.

— Действительно, глупо. Столько денег свинье под хвост…

Гюнтер немного подумал.

— А ты знаешь, ведь всё ещё можно исправить. Если сделать вид, что богачи собираются там небольшой компанией два раза в неделю, в одно и то же время, и занимаются какой-нибудь безобидной, но странной для взрослых успешных людей чепухой… Например, строят из бутылочных пробок модель средневековой крепости… Соседи и местная полиция посплетничают об этом месяца два, а потом привыкнут и перестанут обращать внимание. Тогда в дом можно будет приглашать кого угодно, хоть самого принца Филиппа, на него никто и внимания не обратит. Главное, чтобы визит был в урочное время.

— Пожалуй, — неуверенно согласился Николай. — Надо будет сказать учителю.

— Давай съездим в «Пещеры Лдунн»? — сказал вдруг Гюнтер. — Здесь недалеко.

— Нет у меня настроения развлекаться.

— Я и не предлагаю. Но если надо полдня потратить на ожидание, то лучше делать это в центре развлечений, чем в парке на скамейке. Найдём тихий павильон с такой игрой, где требуется полная сосредоточенность. Незачем терзать себя мыслями о том, на что мы не можем повлиять.

— Ты думаешь, разговор учителя со старшими плохо кончится?

— Нет, — качнул головой Гюнтер. — Скорее всего, он кончится никак. Не станут с ним разговаривать — и всё.

Николай глянул на Гюнтера.

— Они похожи, верно? Твой орден и моё братство?

— Только у белосветцев нет Избранного. А ради него многое можно перетерпеть.

— Да, — кивнул Николай. Помолчал немного и решил: — Ладно, едем в «Пещеры».

— Тогда пошли быстрей на остановку, автобус будет через пять минут.

= = =

Многочтимый господин хранитель поучал жену. Визжала досточтимая госпожа Бланка по-поросячьи.

— Надоели, — хмуро глянул на бунгало начальства кухонный батрак. — Второй день воплей больше, чем на скотском рынке.

— Радуйся, придурок, — ответил напарник. — Пока Диего бабу колотит, нас не трогает.

— Да, с бабой проще, — согласился первый батрак. — Она ближе.

— Шалава! — с ненавистью орал Диего. — Курва помоечная! Уже под холопов подстилаешься, дешёвка!

Батраки удивлённо переглянулись.

— Что-то новенькое, — сказал первый. — До сих пор об изменах ни слова не было.

Второй батрак задумчиво почесал подбородок.

— А что ещё он может сказать, если ему за его же бабу чужие мужики рыло чистят? Бланке Николай не брат, Гюнтер для Диего не сват. А за бабу заступились. Значит, любовники досточтимой супружницы.

— Эт' вряд ли, — сказал первый. — Николай Игоревич сам по себе такой. Харч не воровал, хлыстом не размахивал и другим старшинам не позволял. Повара взял хорошего.

— Да, они такие, — согласился второй батрак. — И дядя Коля, и Гюнтер. Жаль, что их прогнали. Особенно Гюнтера. Я такую вкуснотищу, как он готовил, даже в Плимейре не ел. И чего эту засранку на кухню понесло? Как будто на всём участке больше спрятаться негде.

Визг Бланки прервался звоном разбитого стекла.

— Не трогай её! — потребовал Мигель.

И тут же донёсся звук тяжёлого удара, полный ужаса и боли мальчишеский крик, а вслед за ним пропитанный злобой ор:

— От кого ублюдка нагуляла, курва?!

— Хана пацану, — сказал первый батрак. — Он ведь лицом один в один мамаша. Господин хранитель теперь его ни за что своим не признает.

— ДНК… — начал было второй.

— В таких случаях на экспертизу не смотрят, хоть под самый нос её суй.

В бунгало захлёбывался рваным, стонущим криком Мигель, извергал потоки грязной брани Диего.

— Да что там этой сучонке руки-ноги поскрючило? — зло сказал второй батрак. — Не может к своему благоверному сзади подойти и по черепу вазоном шарахнуть? В болоте таких мамаш топить!

Первый батрак хмыкнул и вопросил задумчиво:

— Если мамашу в болоте утопить, то что с папашей сделать надо?

Из бунгало выскочил Мигель, побежал к плантациям, споткнулся, упал лицом в землю.

— Эй, малой, — закричал ему первый батрак, — ты не в поле беги, ты сюда давай, под котёл прячься!

На крыльцо вышел Диего.

— Иди сюда, — приказал сыну.

Мигель, пятясь, пополз к кустам.

— Не надо… — прошептал он умоляюще. — Не надо…

— Иди сюда!

Невесть откуда взявшийся незнакомый человек в сером городском костюме, не вынимая правой руки из кармана, пальцами левой схватил Диего за горло, сдёрнул с крыльца.

Из-за кустов выскочили трое телохранителей и тут же замерли: незнакомец стоял спиной к стене бунгало и прикрывался их хозяином.

— Бластеры, шокеры и зарукавные ножи на землю, — негромко приказал незнакомец. Диего перепугано прохрипел «Делайте, что он говорит!», и телохранители подчинились.

— Пять шагов назад, — велел незнакомец. — Лечь лицом вниз. Руки вытянуть перед собой. Ноги на ширину плеч. Не шевелиться.

— Кто вы? — спросил Диего. — Что вы хотите? Денег? У меня их много. Я…

— Ты даарн Диего Алондро?

— Да.

— Я Клемент Алондро. Твой брат.

— Что?! — дёрнулся Диего. — Я тебя имени лишу! Я глава семьи! Да я тебя…

Клемент слегка сжал пальцы. Диего захрипел, попытался содрать с горла его руку. Клемент ткнул в нервный узел, и Диего выгнулся в судороге боли.

— Молчи и слушай, — приказал Клемент.

— Д-да, б-брат. Я с-сл-лушаю т-тебя, б-брат, — трусливо заикаясь, выговорил Диего.

Незнакомец, именующий себя Клементом Алондро, смотрел на него таким равнодушным и пустым взглядом, что Диего от ужаса живот скручивало, леденели пальцы. Пришелец настолько привык убивать, что перестал замечать убитых. Такому что даарн империи, что червь навозный — всё едино.

— Н-н-не у-уб-бивай меня! — взмолился Диего. — Я п-посл-лушен в-воле т-твоей, б-брат мой и г-госп-подин!

— Мне плевать, как ты обращаешься со своей подстилкой по имени Бланка, — сказал Клемент. — Женщина, которая вместо того, чтобы развестись, терпит подле себя такую мразь, как ты, ничего, кроме битой морды, и не заслуживает. Но если ты хотя бы ещё один раз ударишь Мигеля, я убью тебя так, что страшно станет даже патологоанатому. Понял?

— Да, — кивнул Диего. — Я в-выполню в-волю т-твою, брат.

— Тогда свободен. — Клемент отшвырнул его в сторону.

Один из телохранителей потянулся к оружию. В тот же миг Клемент оказался рядом. Телохранитель взвыл от боли — Клемент сломал ему руку.

— Я приказывал не шевелиться. Или для лучшего понимания вам надо сломать хребты?

Телохранители вжались в асфальт.

— Будьте милостивы, высокочтимый господин! — взмолился один из них.

Клемент бросил рядом с ними деньги.

— На лечение этого хватит. И займитесь физподготовкой. Называть телохранителями такое дерьмо, как вы, означает оскорбить профессию. А главное, никогда не берите в хозяева законченную мразь. Ничего, кроме боли, у него на службе не получить.

Клемент переступил через телохранителей и пошёл к аэрсной станции.

* * *

По уставу таниарской веры умерших готовят к погребальному обряду в специальной часовне при церкви.

Поначалу таниарский похоронный обряд казался Винсенту кощунством — все мягкие и хрящевые ткани надлежало отделить от костей и сделать удобрение, которое после продавали, расфасованное по целлофановым пакетам, прямо у входа в церковь.

Но в Гирреане, где в одном посёлке живут люди самых различных религий — от правоверных лаоран до приверженцев языческих богов — не принято судить чужие обычаи. Пришлось принимать таниарские нравы такими, как они есть.

Погребальная часовня похожа на самый обычный морг: одноэтажная, сверху — прозекторский зал, в подвале — кремационная печь. И если на сожжении присутствовать позволено только священнику и старшим семинаристам, то очищать тело усопшего — обязанность первокурсников. Но в маленьких и бедных церквушках практикантов зачастую не хватает, поэтому Совет Благословенных разрешает принимать помощников со стороны, даже если те исповедуют лаоранство.

Винсент, под бдительным присмотром преподобного рабби Григория, приступил к первой части погребального обряда. Семинарист-пятикурсник, высокий худощавый беркан, нараспев читал Прощальный канон из Далидийны:

— При жизни насыщаем мы плоть свою плодами земли, а в посмертии плоть наша становится пищей земле. Так замыкается круг и возвращаются долги, так освобождается душа от бремени дел мира плотного, первоначального и возносится в мир срединный, тонкий. Кости бренного тела надлежит предать огню, дабы взлетела душа вместе с дымом из срединного мира в третий мир, высший, эфирный.

Винсента наняли в погребальную часовню три месяца назад по просьбе главврача из инвалидского интерната. «Он очень способный, — сказала тогда главврач. — Из Фенга вырастет прекрасный хирург, который сможет помочь множеству людей вернуться из калечества к нормальной жизни. Но прежде мальчик должен наработать руки. Медакадемия не даст и половины той практики, которая есть у таниарских семинаристов».

Преподобный рабби Григорий не спорил. Винсент стал мастером-очистителем при его церкви.

…Винсент закончил обмывать тело усопшего святой водой, просушил специальными салфетками и взялся за скальпель.

— Как вы думаете, мастер, — спросил Винсента Григорий, — в чём причина смерти?

— Сердце, — не раздумывая, ответил Винент.

— А точнее?

— Ну… — теперь Винсент задумался, посмотрел на покойника внимательнее. — М-м… Скорее всего — обширный инфаркт.

— Почему?

— Характерные белые пятна на коже в подвздошной области и хвостовые шипы сжаты внахлёст.

— А как вы это объясните? — Григорий показал на маленькие, едва заметные синячки у шеи трупа. — При инфарктах такого не бывает никогда. Для следов удушения они расположены слишком низко, для первичных некротических пятен — высоко.

Винсент растерялся. Набор признаков был типичным, совсем недавно встречался в каком-то учебнике, но заболевание Винсент вспомнить не мог.

— Тромбоз, — тихонько подсказал семинарист.

— Закупорка срединносердечной аорты оторвавшимся тромбом, — выпалил Винсент.

— Почему именно срединной? — поинтересовался Григорий. — Как правило, закупорка случается с нижней аортой. По каким признакам вы определили срединную?

— Не знаю, — смутился Винсент. — Мне так показалось. Почувствовалось.

— Проверим, — сказал Григорий.

Закупоренной оказалась действительно срединная аорта. Зато сердце как таковое было совершенно здоровым.

— Ваши чувствования всё чаще сбываются, сударь, — задумчиво произнёс Григорий. — Интуиция врачу необходима, но полностью полагаться на неё нельзя. Особенно, когда вы имеете дело с живым пациентом.

— И к мелким деталям надо быть внимательнее, — добавил семинарист. — Проглядеть тромбозные пятна несложно, они очень маленькие, но при диагностике от таких мелочей зависит людская жизнь.

— Да, — кивнул Винсент. — Я понимаю. — Немного помолчал и спросил: — Преподобный, а правда, что Дейк тоже работал на очищении?

— Да, три года. Всеблагая мать не одарила его способностями к медицине, но мне всегда не хватало помощников, поэтому пришлось учить Авдея.

— И многому он научился?

— Нет. Хотя анатомию всех трёх рас и основы врачевания он освоил неплохо. Если, не приведи такого всеблагая мать, с кем-нибудь случится беда, то Авдею не придётся корить себя за то, что он ничем не может помочь.

— С кем случится беда? — не понял Винсент. — Кому должен помогать Авдей?

— Людям. В этом мире люди нуждаются в помощи больше, чем кто бы то ни было. И помощь требуется не только та, которую принято именовать «первой доврачебной».

Винсент не знал, что ответить. Слова преподобный Григорий сказал не очень понятные, но хорошие. Винсент чувствовал их истинность, но выразить её ответными словами не мог.

Цветной витраж часовни быстро темнел — ранние осенние сумерки сгущались в ночь. Читал Далидийну семинарист. Внимательно и серьёзно смотрел преподобный. Самый странный и загадочный людь в Гирреане, если не во всей Бенолии. Понять большинство его поступков Винсент не мог, как ни старался. А поступки были такие, что волна от них шла до самых Пиррумийских лесов и Валларского нагорья.

— Вы хотите спросить меня о чём-то личном? — улыбнулся Григорий. — Спрашивайте смелее. Я отвечу.

Винсент смутился.

— Я вовсе не… — Винсент не договорил.

— Спрашивайте, — сказал Григорий.

Винсент решился:

— Вот вы священник. Пусть и таниарец, но всё равно служитель церкви. А ваш зять… Он ведь реформист и безбожник. Как вы смогли отдать ему свою дочь?

— Злата не мешок с картошкой, чтобы её отдавать или не отдавать. Михаила в мужья она сама выбрала. И сама отдала ему и тело, и душу.

— Но ведь вы могли запретить брак!

— Не мог, — качнул головой Григорий. — После того, как Злата отдалась Михаилу, а он ей, брачная церемония стала не более, чем пустой формальностью. Запрети я им свадьбу или разреши, это ничего бы не изменило, потому что они всё равно продолжали бы принадлежать друг другу.

— Но венчания ведь так и не было. Только юридическая регистрация. Они женаты лишь наполовину! А вы священник!

Григорий улыбнулся.

— С венчанием история отдельная….

+ + +

Преподобный Григорий смотрел на кандидата в зятья. Двадцать три года. Не красавец, но приятен. Манеры изящные, образование глубокое и разностороннее, одет хотя и бедно, но очень элегантно, со вкусом. Причём достиг сын портовых уборщиков всех этих умений исключительно самообучением, что говорит о могучем уме и твёрдой воле. Для политика качества полезные, но сможет ли он стать хорошим мужем для его девочки? О людской сути Михаила Григорий не знает ничего.

— Запрещать ваш брак я в любом случае не стану, — сказал он вслух. — Жить с тобой Злата будет, ей и решать. Но почему ты отказываешься от венчания?

— Я атеист.

— Вот именно. Будь ты лаоранином, я бы понял. Но для атеиста любое церковное действо — ничего не значащий ритуал. Игра, которой можно не придавать никакого значения. Так почему ты не хочешь в неё сыграть, чтобы сделать приятное семье невесты, выразить уважение новым родственникам?

— Потому что Злата верует искренне, — ответил Михаил. — Для неё венчание — священный обряд. Принимать в нём участие, не разделяя религиозные чувства Златы, означает оскорбить её, проявить неуважение. А если не будет уважения к супруге, почтения к её родне тем более не будет. Да и счастливой семейной жизни тоже. Поэтому мы и решили ограничиться только юридическим бракосочетанием.

— Что ж, парень, — сказал Григорий. — Я уже говорил, что запрещать вам свадьбу не собирался с самого начала. А теперь скажу, что рад за дочь, хорошего она мужа себе выбрала. Пусть великая мать, хоть ты в неё и не веришь, благословит ваш брак. — Григорий подошёл к Михаилу, сжал ему плечо, заглянул в глаза: — Счастья вам, сынок, долгой жизни в любви и согласии. — Он осенил зятя знаком священного треугольника.

Михаил склонил голову, принимая благословение.

+ + +

— Вот значит как, — тихо произнёс семинарист, закрыл Далидийну. — У нас об этой свадьбе до сих пор говорят, но правды так никто и не сказал.

— Теперь вы можете поделиться свежими новостями, — улыбнулся Григорий.

— Нет, — опустил голову семинарист. — Это не для чужих ушей. Мне ваша тайна досталось по случайности, и я не вправе никому её раскрывать.

— Какая тут тайна. Обычное семейное дело, о котором не судачит только ленивый.

— Нет, рабби, — качнул головой семинарист. — Сплетни сплетнями, а разгласить ваш разговор с мастером-очистителем равносильно тому, как если бы я начал болтать о случайно услышанной исповеди.

— Я из своей жизни тайну не делаю, — ответил Григорий.

— Но здесь речь идёт не только о вас, рабби. И даже не о ваших дочери и зяте. Гораздо больше это касается мастера Винсента.

— Возможно, вы и правы, — согласился Григорий.

Винсенту стало неловко. Надо как-то снять напряжение, перевести разговор в другое русло.

— Уже вечер, а у нас остался ещё один усопший. Он ждёт погребения.

— Конечно, мастер, — кивнул семинарист, раскрыл Далидийну, начал заново читать Прощальный канон.

Григорий и Винсент положили покойника на стол.

— Говорят, — глянул на Винсента Григорий, — что в общежитии при интернате снимают комнату трое охотников из Пиррумийского леса.

— Они меняют меха на кувиот. Эти камни встречаются только в Гирреане, да и то редко.

— Мне всегда было любопытно, зачем полесцам кувиот. Ни ювелирной, ни промышленной ценности он не представляет. Так, обыкновенный мелкий булыжник, пусть и синего цвета.

— Полесцы используют его в колдовстве, — сказал семинарист.

— Что за вздор?! — рассердился Винсент. — Никакого колдовства не бывает. Полесцы используют кувиот как накопитель для милта. Это всеобщая энергия, которая позволяет делать разные интересные вещи — передвигать предметы, не прикасаясь к ним руками, разговаривать с животными и подчинять их своей воле… много чего ещё. Милтуан, искусство управления милтом, очень полезное мастерство.

— Для охотников умение раздвигать древесные ветки не прикасаясь к ним руками, не оставляя на них своего запаха, который может отпугнуть добычу, полезно, — сказал Григорий. — А вам-то оно зачем?

— Чтобы было, — буркнул Винсент. — Охотники предложили научить, мне что, отказываться?

— С чего это вдруг такое внимание? — зло спросил семинарист. — Полесцы никому не открывают свои тайны.

— А у меня способности. Полесцы сказали, что такой талант нельзя оставлять необученным. Охотничья удача от них уйдёт.

— Что-то у тебя таланты ко всему, во что ни плюнь. И в единоборствах, и в медицине, и даже в балансировке энергокристаллов. Ты ведь подмастерье на автостанции, в бригаде у Михаила Семёновича. А теперь вот к охотникам в ученики пошёл. Ну просто бездна дарований!

— От зависти не задохнись!

— Тихо! — оборвал их Григорий. — Вы в погребальной часовне, а не в кабаке.

Винсент и семинарист пробормотали извинения. Но друг на друга метнули злые взгляды.

Григорий сказал:

— В том, чтобы родиться наделённым множеством талантов, нет ничего плохого. Как нет и ничего хорошего. Всё зависит от того, на какие дела обладатель талантов их употребит.

— Я не сделал ничего такого, чего следовало бы стыдиться, — огрызнулся Винсент.

— Ничего такого, чем следовало бы гордиться, вы тоже не сделали. Вы растрачиваете дарованные вам таланты впустую.

— Я не…

— И что же такого важного ты сделал? — перебил семинарист. — Ответ — ничего.

— Прежде чем что-то делать, надо научиться!

— Надо, — согласился Григорий. — Но даже в учении нельзя разбрасываться на ненужности. Отпущенные нам время и силы не бесконечны.

— Как же, как же, — процедил Винсент. — Это я уже слышал. Из совокупности талантов надо выбрать только один, а ото всех прочих отказаться, обречь их на отмирание. Иными словами убить часть себя.

Григорий усмехнулся.

— Не думаю, чтобы ваши советчики могли сказать такую глупость. Скорее всего, вы слушали их крайне невнимательно, а потому сделали неправильные выводы. Умный людь ни один из талантов не станет обрекать на отмирание из-за невостребованности. Из их совокупности он выберет тот, который ему наиболее интересен, а все прочие направит так, чтобы они стали поддержкой таланта основного. Поэтому, сударь, когда будете совершенствовать мастерство единоборца или балансировщика кристаллов, то изыскивайте способы употребить эти навыки на пользу медицине, раз уж вы её избрали своим основным занятием.

Винсент опустил взгляд. Было стыдно. Григорий ободряюще пожал ему плечо. Выждал несколько мгновений и сказал:

— Я хотел попросить вас, сударь…

— Да, преподобный, — ответил Винсент. — Конечно. Всё, что захотите. Я буду рад помочь.

— Когда пойдёте к охотникам, возьмите с собой моего внука.

— Но…

— Руку ему я вылечить смогу. Скорее всего, смогу, — с горечью уточнил Григорий. — Но пока идёт лечение, Авдею надо чем-то заниматься. Без дела он пропадёт. Я не верю, что милт существует на самом деле, и что милтуан — это действительно мастерство, а не пустая иллюзия, однако…

— В Иалумете почти никто не верит в милт, — хмуро перебил Винсент. — Но он существует. А если так, то им можно управлять.

— Только непонятно, на кой ляд это надо, — вставил семинарист. — Самое бессмысленное занятие во всех трёх мирах, от этой часовни до золотых садов всеблагой матери.

— Всё так, — согласился Григорий. — Однако это занятие способно полностью поглотить внимание и тем самым отвлечь от тягостных мыслей. Хотя бы на время…

— Ваш Авдей слишком умён, чтобы прельститься игрушкой.

— Милт не игрушка! — рассердился Винсент. — Это сила и мудрость самого мироздания. Кто знает, может быть она даже руку ему исцелит!

— Вы думаете? — дрогнувшим голосом переспросил Григорий.

Семинарист гневно захлопнул книгу.

— Подло манить старика ложной надеждой на исцеление внука!

Винсент подошёл к нему, смерил презрительным взглядом.

— Авдей мой друг. Но тебе никогда не понять, что это значит. Иначе в тебе никогда не было бы столько злобы.

— Не тебе судить! — огрызнулся семинарист.

— А я и не сужу. Я жалею. Жизнь, в которой нет друзей — пустая жизнь.

— Моя жизнь отдана служению великой матери! — заорал семинарист. — Поэтому в ней нет места для бренных мелочей.

— И ты думаешь, Таниара прельститься такой пустышкой? Если нет людей, которые могут надеяться на тебя, то богине ты тем более не нужен.

— Не смей произносить её имя своим поганым языком, грязный еретик!

— Молчать обоим, — велел Григорий. — Не в кабаке. — Вздохнул устало и сказал: — Ни одна мать не пожелает, чтобы её дитя лишилось того тепла, которое даёт дружба. Нам всем приятно его принимать, но ещё приятней дарить. Дружба — это во многом служение. Но служение без холуйства. К сожалению, осознать эту истину можно, лишь основательно её распробовав. Поэтому сейчас же вы оба отправитесь в интернат и будете восемь часов подряд служить беспомощным. Надеюсь, это хотя бы немного научит одного из вас замечать, что в мире, кроме него, есть и другие люди, а другого — понимать, что боль способна породить лишь ненависть.

— Боль, рабби? — не понял семинарист. — Какая боль?

— Любая. Ведь словами можно ударить ничуть не слабее, чем хлыстом.

Семинарист по-прежнему ничего не понимал. Зато Винсент опустил голову.

— Да, преподобный. Разрешите исполнять епитимью?

— Ты же и так работаешь в интернате, — недоумённо сказал семинарист.

— Ну и что? Отдежурю одну смену вне очереди и без оплаты.

Семинарист глянул на Григория, на Винсента.

— А почему епитимья? Я не понимаю.

Винсент ломано и резко дёрнул плечом, словно закрывался от внезапного порыва пронзительно-холодного ветра.

— Мелкая, но частая боль отупляет настолько, что перестаёшь её замечать. Привыкаешь. И тогда она медленно, но верно, шаг за шагом толкает тебя в такую низость и грязь, что гаже быть просто не может. А там уже не остаётся сил, чтобы сопротивляться тем, кто хочет причинить боль крупную. И тогда, чтобы сохранить последние крупицы людского достоинства, нужно будет умереть. Или остаться жить, но превратиться в грязь, принявшую людское обличие. Поэтому никому нельзя позволять причинять людям даже самую малую боль. Тем более, нельзя позволять этого ни себе, ни в отношении себя.

По спине семинариста пробежал озноб. Слушать людские речи будущего исповедника обучили превосходно. Семинарист не только замечал малейшие оттенки интонаций и фраз, он умел слышать непроизнесённое — то, что собеседник думает и чувствует, но не озвучивает.

За словами никому в Гирреане незнакомого, невесть откуда приблудившегося поселенца была не только сила абсолютной правоты. За ними стоял столь же абсолютный ужас. И свою правоту Винсент обретал, проходя этот ужас от начала и до конца.

— Нам пора в интернат, — быстро и нервно сказал семинарист. — Опаздываем.

Он готов был бежать куда угодно, пусть даже в инвалидский приют, лишь бы оказаться подальше от жуткой тени, которую едва не вызвал Винсент.

* * *

Выстроены павильоны «Пещер Лдунн» в форме гряды скал, и возле каждого толпится народ.

— Не люблю это заведение, — сказал Николай. — Вечно в нём толкучка, как в космопорте. Но дальше будет посвободнее.

Гюнтер не ответил.

— Гюнт?

Гюнтер исчез.

— Так я и думал, — усмехнулся Николай.

Вместе с билетом посетителям давали подробный план «Пещер». Николай нашёл ближайший пожарный выход.

Гюнтер оказался именно там, где и рассчитывал Николай — возле эвакуационной двери, ковырял отмычкой в замке.

— Не поможет, — сказал Николай. — Дверь заварена намертво.

— Как заварена? — не понял Гюнтер. — А если будет пожар? Что тогда?

— Здесь нечему гореть. Всё сделано из огнеупорных материалов.

— Но если пожарные двери не нужны, то зачем их делать?

— Закон требует. Его принимали почти пятьсот лет назад, большинство статей давно устарело. Но сменить их новыми нелегко.

— Глупость какая! — Гюнтер убрал отмычку в карман.

— Глупость, — согласился Николай. — Зато хорошо помогает ловить беглых иностранцев, которые ничего не знают о местных нравах и обычаях. — Николай испытующе посмотрел на Гюнтера. — Так почему ты решил ехать в Гирреанскую пустошь без меня?

Гюнтер отвернулся, ковырнул пальцем замок.

— Я… Я не проходил посвящения кровью.

— Что?! — не поверил Николай. — Как?!

— Орден трижды приказывал мне убивать, — сказал Гюнтер. — Но каждый раз учитель помогал приговорённому уйти. Он говорит, что если есть хоть малейшая возможность сохранить жизнь, то нужно это сделать. Те люди были всего лишь случайными свидетелями… Они не собирались доносить на светозарных координаторам, не хотели причинять ордену вреда, а значит не были его врагами. Они хранили нейтралитет. Учитель говорил, что убийством нейтралов мы осквернили бы саму идею рыцарства.

— И теперь ты решил спасти того калеку.

— Он не враг братству! — резко обернулся Гюнтер. — Он не причинил Цветущему Лотосу ни малейшего вреда! Так за что мы должны его убить? Почему Великие Отцы объявляют войну нейтралу?

Николай подошёл ближе, вперил в лицо Гюнтера злой взгляд.

— Одну присягу нарушил, теперь и на другую плюнуть хочешь?

— Я присягал хранить Цветущий Лотос от любой беды! В том числе и от скверны пролития невинной крови. Или ты думаешь, Избранный захочет связываться с убийцами?

Николай ударил его под дых. Гюнтер упал на асфальт, скрючился от боли. Николай пнул его по рёбрам.

— Чище всех решил быть? Я, значит, в крови, а ты весь в белом?

От второго пинка Гюнтер увернулся, вскочил на ноги, принял боевую стойку.

Николай замер. Для прямой рукопашной схватки Гюнтер подготовлен намного лучше, Николаю с ним не тягаться. Удар Гюнтер пропустил лишь потому, что не ждал такого от побратима.

Гюнтер, не сводя с Николая взгляда, достал телефон, выбрал номер.

— Учитель, я рассказал Ватагину о первом посвящении. Я предал вас, но вы знаете, как меня найти. — Гюнтер убрал телефон. — Если орден узнает о том, каким на самом деле было моё посвящение, учителя казнят как изменника. Теперь его жизнь зависит только от тебя.

— Тогда зачем ты выдал его тайну?

— Ты должен знать всё. С неполной информацией невозможно принять правильное решение.

— Какое, чёрт тебя забери, решение?! О чём? И о ком? Об этом калеке? Или о братстве? Об Избранном? Что мы должны решать?

— Не мы, — качнул головой Гюнтер. — Ты. Я всё давно решил.

Николай рассмеялся с горечью.

— Я всё время считал тебя пацаном. А ты, оказывается, намного взрослее меня.

Он подошёл к двери, досадливо хлопнул по ней ладонью.

— Куда не ткнусь, везде тупик. Или дверь в никуда.

— Как ты попал в братство? — спросил Гюнтер.

— У нас очень маленький клочок земли. И та скудная. Ей тяжело кормить восемь ртов. Поэтому сначала из дома ушёл старший брат, потом сестра, а после я. Мы оказались не такими, как батя с мамой или младшие. Для них работа в поле — это жизнь. А для нас — повинность. Понимаешь?

Гюнтер кивнул.

— Я знаю, что такое работать только ради денег.

— Да, — сказал Николай. — Это тяжко. Брат и сестра сумели пристроить себя в городе, а я… Так, болтался с места на место. Мне всё равно было, что делать, лишь бы заработка хватило на то, чтобы прокормиться и домой хотя бы немного денег отослать. Так прошло семь лет. А три года назад я подрядился плести коробочки для засахаренного трелга. В городе мало кто умеет делать это вручную, а в машинных коробках ягоды почему-то хранятся хуже. Хозяин кондитерской оказался братианином. Рассказал о Цветущем Лотосе. Вот и всё.

— Меня учитель подобрал в геймер-клубе, — ответил Гюнтер. — Я тогда почти всё время там сидел. Большинство предпочитает играть в виртуальные игры дома, но я не выносил одиночества. Либо универ, либо клуб. Только не дом, не его пустота… Учитель предложил сыграть в новую стратегию, якобы самый супер, а на самом деле такую же тупую и примитивную как они все. Я прошёл её за три часа. Учитель тоже неплохо играет, к тому времен был уже на четвёртом уровне из десяти. Я подсказал пару приёмов, дело у него пошло намного быстрее. Мы разговорились. А дальше — играли, смотрели кино, просто болтали обо всём подряд. Через месяц я узнал об ордене, об истинном облике координаторов. Но Белого Света оказалось слишком мало, чтобы заполнить им жизнь. Её пустота никуда не исчезла.

— И ты понадеялся, — сказал Николай со смешком, — будто Цветущий Лотос сделает то, что не смог Белый Свет?

— Нет. Я надеюсь, что это сделает Избранный. Потому я и ушёл от Белого Света к Цветущему Лотосу.

Николай прикоснулся к двери.

— Открыть то, что навечно заперто. Вывести из тупика. Указать истинный путь. Неужели это возможно для таких как мы? Для обыкновенных людей?

— Он избран именно для того, чтобы помочь нам подняться над обыкновенностью. Стать особенными, не такими как прежде. Он даст нам то, что позволит жить, а не только существовать.

Николай посмотрел на Гюнтера.

— Ты сможешь меня простить?

— Ты мой брат.

— Ты не ответил.

— Прощают вину. А ты ни в чём не виноват.

— Я причинил тебе боль.

— Твоя боль была гораздо сильнее. Я рад, что смог забрать хотя бы половину.

— Гюнт… — Николаю перехватило горло.

— Ты мой брат, — повторил Гюнтер. — Не будь тебя, я остался бы совсем один.

— Ты никогда не будешь один, — обнял его Николай. — И никто больше не причинит тебе боли. Никогда.

Гюнтер по-детски уткнулся лицом ему в плечо.

«Я заберу его домой, — решил Николай. — Скажу родителям, что Гюнт мой побратим. Они примут его. И братья с сёстрами тоже. Никто не будет против. У Гюнта должна быть настоящая семья, а не придуманная, как в Цветущем Лотосе».

В кармане у Николая зазвонил телефон. Гюнтер встревожился.

— Это кто-то чужой.

— Да, — сказал Николай. — Звонят с незнакомого номера.

Он взял трубку.

Абонентом оказался Найлиас.

— С Гюнтером всё в порядке, досточтимый, — быстро сказал Николай. — И дальше всё будет хорошо. Не бойтесь за него. Я сумею о нём позаботиться.

— Николай Игоревич, меня гораздо больше волнует, сможет ли Гюнтер позаботиться о вас. Ведь сейчас он пытается затянуть вас на тот путь, который бы вы сами не выбрали. А если так, то он должен отвечать за вашу безопасность, а не наоборот.

— Возможен и другой вариант, досточтимый. Мы оба отвечаем за безопасность друг друга.

— Это лучший из всех вариантов. — Судя по голосу, Найлиас улыбался. — Так значит Гюнтер повзрослел, а вы перестали стыдиться того, что когда-то были ребёнком.

Николай почувствовал, как вспыхнули щёки. Гюнтер посмотрел с испугом, потянулся к трубке. Николай отстранился.

— Мы оба в полном порядке, досточтимый.

— Я верю. Передайте привет Гюнтеру, Николай Игоревич. Спасибо за всё, что вы для него сделали. Я ваш должник. — Найлиас оборвал связь.

Николай растерянно посмотрел на телефон, убрал в карман.

— Тебе привет, — сказал он Гюнтеру.

— Учитель придёт к нам?

— Обязательно. Но не сейчас. Надо ещё немного подождать, Гюнтер. Учитель Найлиас обязательно будет с нами. Надо только подождать.

Гюнтер кивнул.

— А сейчас что будем делать?

— Летим в Гирреан. Кийриасу отзвонимся по дороге. Незачем его впутывать в наши дела. Нам самим ума хватит разобраться, что там так или не так с этим увечником.

— Тогда нужно поторопиться, — сказал Гюнтер. — До рейса осталось всего полтора часа.

— Успеем.

И они успели.

= = =

Водки в кафе не было, только ром. Напиток крепкий, но именно напиток — слишком много посторонних привкусов и ароматов. В бокале с ромом сияют солнечные лучи, играет музыка, веет приятный терпкий ветерок. Ром пьют для развлечения и удовольствия, под болтовню и шутки большой компании. Этот напиток похож на живописное полотно, так много в нём штрихов и оттенков. А Клементу хотелось простой спиртовой горечи.

…Разыскать данные на членов семьи Алондро через информаторий Алмазного Города было делом пяти минут.

После смерти родителей главой семьи стал старший брат. Внутренняя готовность подчиняться его приказам у Клемента была, но стоило только увидеть Диего вживую, до омерзения похожего на отца, и волной захлестнуло неприятие.

Нет у Клемента брата, и не было никогда, как не было и родителей.

Ничего у него нет. И никого нет.

И не будет.

Теперь только и остаётся, что напиться в мёртвую, в хлам, так, чтобы ничего не видеть и не слышать, чтобы не осталось ни одной мысли, ни единого чувства — ни боли прошлого, ни пустоты настоящего. Перемолоть в жерновах тупой тяжёлой пьянки невесть откуда взявшиеся мечты и надежды, а после стряхнуть их как пыль вместе с похмельем.

Сожаления о несбывшемся пригодны только для людей, а теньму номер четырнадцать они не нужны.

Однако избавительное опьянение не приходило, алкоголь не брал.

— Ещё, — велел Клемент бармену. Тот подал новую порцию.

Бокал накрыла детская ладошка. На соседней банкетке сидел Мигель.

— Не надо пить, — попросил он. — Пожалуйста.

— Ты что здесь делаешь? — строго спросил Клемент. — Детям сюда нельзя. И мама будет беспокоиться, что ты ушёл так далеко от дома один.

— Не будет. Ей всё равно, — как о давно привычном и потому естественном ответил Мигель.

Посмотрел на Клемента и спросил:

— Вы правда мой дядя?

Клемент протянул ему паспорт.

— Нет, — спрятал руки за спину мальчишка, — вы сами скажите — вы по правде мой дядя?

Клемент посмотрел на него с интересом. Мальчик гораздо умнее, чем положено в десять лет. Уже знает, что документы и кровная связь могут ничего не значить.

Внешне Мигель нисколько не похож на отца с дедом. Прямые чёрные волосы, карие глаза, кожа смуглая. Настоящий потомок рода Кван, к которому принадлежит мать Мигеля. От Алондро в нём нет ничего. «Оно и к лучшему», — подумал Клемент, убрал паспорт и сказал:

— Я отведу тебя домой.

— Домой надо совсем вечером, — ответил Мигель. — Когда этот заснёт.

— Ты об отце? — уточнил Клемент.

— Он мне не отец! Он сам сегодня сказал!

— Замолчи, — приказал Клемент. — Хороший сын не повторяет даже отцовские слова, если они оскорбляют мать.

Мигель спрыгнул с банкетки, отбежал на два шага и выкрикнул:

— Ну и пусть оскорбляют! Я её ненавижу!

Клемент сурово посмотрел на племянника.

— Нельзя так говорить о матери!

Мигель испуганно сжался, ожидая затрещины. Но не ушёл. Хотя и мнения своего менять не собирался.

— За что ты её ненавидишь? — спросил Клемент.

— Она всё делает как скажет он. Когда он сказал, что надо утопить Пекаря, она бросила его в дождевую бочку и крышкой закрыла. Пекарь так плакал, хотел вылезти! А она…

— Какой ещё пекарь? — не понял Клемент. — Кто это?

— Котёнок. Сам рыжий, а на животе и на голове белые пятна — как фартук и шапочка. И передние лапки белые, как будто в муке. Я его здесь нашёл, на заправке. Пилоты говорили, что он похож на пекаря. Я и назвал его Пекарь. А этот… Он сказал, что котят только в грязных крестьянских халупах держат. Тогда она бросила Пекаря в бочку. Он плакал. Так, как люди плачут. Кричал. Крышку царапал. Ему было очень больно?

— Это быстро закончилось, — ответил Клемент. Он положил на барную стойку деньги, подошёл к племяннику. — Тебе нельзя здесь оставаться. Пойдём.

Мальчик послушно шёл следом. Клемент чувствовал его разочарование и обиду. «Он ждал от меня чего-то. А я обманул ожидание. Но что я мог сделать? Воскресить утопленного котёнка?»

— Через час я уезжаю, — сказал Клемент вслух. — Далеко.

Мигель не ответил.

Они вышли из кафе в фойе гостиницы. Клемент взял у портье ключ.

— Номер оплачен до утра. Можешь подождать там, пока дома всё успокоится.

— Нет! — метнулся в сторону мальчишка.

— Я туда не зайду, не бойся, — усмехнулся Клемент. — И никто не зайдёт. На двери есть задвижка, ты можешь закрыться изнутри. Ну так что, берёшь ключ?

Мигель смотрел настороженно. Клемент вернул ключ портье.

— Я передаю свой номер вот этому юному джентльмену.

Портье бросил на Мигеля равнодушный взгляд, кивнул и вновь вперился в стереовизор — там показывали гладиаторские бои.

Клемент выбрал кресло в уголке фойе, сел, удобно откинулся на спинку, полузакрыл глаза. Дурацкий сегодня день. Даже напиться в хлам, и то не получилось. «Кстати, а я вообще когда-нибудь напивался? Ни разу. Пусть это не то событие, которым можно похвастаться, но оно присуще миру живых. Я же так и остался тенью».

Подошёл Мигель.

— У вас тоже утопили котёнка, досточтимый? Я знаю, что бабушка и дедушка Алондро были не очень добрыми.

Клемент посмотрел на Мигеля, усмехнулся невесело:

— Да, добрыми они не были, что верно, то верно… А бабушка и дедушка Кван? Они добры с тобой?

— Они с нами не разговаривают. Ведь они диирны, а Диего Алондро всего лишь даарн. Когда Бланка вышла за него замуж, Диего думал, что тоже станет диирном. Но Кваны лишили Бланку родового имени. За это Диего её и бьёт. Не только за это, за всякое другое тоже, но чаще всего за это. — Мигель с настороженностью и опасением посмотрел на Клемента. — Он… Ну этот… Диего… Он хочет отобрать у вас имя.

— Я перестану быть даарном, — сказал Клемент. — И досточтимый господин Мигель сочтёт недостойным разговаривать с простокровкой.

— Нет! — замотал головой Мигель. И спросил умоляюще: — Ведь вы всё равно останетесь моим дядей, правда?

Клемент посмотрел на Мигеля с удивлением.

— Зачем тебе это?

Мигель не ответил, только подошёл на шаг ближе.

— Ты говоришь, что ненавидишь Бланку Алондро, — сказал Клемент.

— Ненавижу.

— Тогда зачем ты её защищал?

— Мужчина, который бьёт женщину, уподобляется шакалу. Мужчина, который допускает, чтобы при нём били женщину, становится гнилым слизняком.

Клемент растерянно посмотрел на Мигеля.

— Кто тебе это сказал?

— А разве он соврал?

— Нет, — тихо проговорил Клемент. — Не соврал.

Мигель подошёл ещё на шаг, бросил на Клемента быстрый короткий взгляд и опустил глаза.

— Зачем я тебе? — спросил Клемент. — Ты же совсем меня не знаешь, первый раз в жизни увидел. У меня ничего нет — ни дома, ни лётмарша, ни даже собственной одежды. То, что на мне, взято напрокат. Я никто. Появился, исчез и следа не осталось.

Мигель крепко обхватил его руками, прижался всем телом. Клемент вдохнул его запах. От Мигеля пахло детским мылом, фруктами и шоколадом. Клемент погладил мальчика по волосам. Мигель прижался ещё теснее. Клемент подхватил его на руки и посадил к себе на колени.

Впервые в жизни Клемент обнимал ребёнка. Пусть Мигель крепкий и рослый для своих лет, но всё равно — такое маленькое хрупкое тело. Лишь нажать чуть сильнее и кости хрустнут как веточки. При мысли, что неловким движением он мог причинить Мигелю боль, Клемента бросило в дрожь.

Но ничего страшного не случилось, Мигель по-прежнему прижимается к нему, обнимает. И ждёт, когда Клемент сам обнимет его покрепче.

Клемент слышал, как у него под ладонью стучит сердце Мигеля. Крохотная искорка жизни. Но перед её сиянием поблекнет любое солнце. «У меня есть только Светоч, — подумал Клемент. — А у Диего — истинный свет. Такой, который не превращает в тень, а наоборот, помогает самому стать светом. Диего не понимает, как ему повезло. Почему судьба так благосклонна к тем, кто не способен оценить её милость?»

Клементу достался лишь краткий миг истинного света, но тепла он дал больше, чем Клемент видел за все свои тридцать два года. Теньм благодарно прикоснулся губами к щеке Мигеля. «За что он так щедр ко мне? — не понимал Клемент. — Ведь я не сделал для него ничего такого, за что следовало бы так вознаграждать».

— Когда ты снова приедешь? — тихо спросил Мигель.

У теньма ёкнуло сердце. «Только этого не хватало — уподобиться Латеру. Поманить надеждой и предать».

— Тебе надо забыть меня, — твёрдо сказал Клемент. — Лучше дружи с тем, кто сказал тебе, почему нельзя бить женщин.

— Диего прогнал его. И Гюнтера прогнал. Они больше никогда не приедут. Но ты ведь не батрак, ты мой дядя. Ты можешь приехать, когда захочешь. Правда, ты скоро приедешь? — Мигель попытался заглянуть Клементу в глаза.

— Нет. — Клемент бережно ссадил Мигеля с колен, встал с кресла. — Я уезжаю очень далеко. Навсегда уезжаю.

— Я всё равно буду тебя ждать. Очень-очень сильно ждать! Каждый день!

— Мигель, я…

Мальчик крепко схватил его за одежду.

— Ты мой дядя. Только ты. Я буду ждать, когда ты приедешь. Тогда ты обязательно приедешь!

Клемент убрал его руки.

— Прости. И забудь как можно скорее. Я не приеду. Не смогу. — Клемент пошёл к двери на лётмаршную площадку.

— Я всё равно буду ждать! — закричал вслед Мигель. — Я буду ждать тебя!

Клемент заставил себя не оборачиваться.

«Больше я никогда не покину границы Алмазного Города. Увольнительные можно отбыть и в башне. Пусть Серый капитан делает со мной, что хочет, но в большой мир я отныне не выхожу. Всё, хватит. Пусть я всего лишь тень, но даже у тени есть предел прочности. Мир соткан из боли, предательства и ненависти. Я не хочу его видеть. Я не хочу в нём жить. Всё, что мне надо — спокойно дождаться конца моего срока. К счастью, до него уже недалеко».

У площадки висел рейсовый лётмарш. Клемент по шаткому трапу прошёл в салон, купил у кондуктора билет до космопорта Плимейры. Сел в пассажирское кресло, достал мобильник и отправил в порт эсэмэску, заказал место в ближайшем аэрсе на Маллиарву. Убрал телефон. Взял у кондуктора газету. Но взгляд бездумно и невидяще скользил по строчкам. «Я буду ждать тебя!» — звучало в ушах.

— К утру он забудет меня, — прошептал Клемент. И повторил как заклинание: — Забудет, забудет, забудет. Ведь я случайный эпизод… Тень без имени и без лица.

Но в собственные слова не верилось. Мигель, может быть, и забудет дядю, только вот Клемент никогда не сможет позабыть племянника. Ни доверчивости, с которой Мигель принял никогда не виденного прежде родственника, ни тепла маленького хрупкого тела, ни, тем более, сказанных Мигелем слов.

— Я буду ждать тебя, — тихо повторил Клемент. — Я буду тебя ждать.

* * *

Когда Ланмаур Шанвериг вызвал внука к себе в кабинет, у Малугира тревожно сжалось сердце. Рядом с дедом он всегда чувствовал себя виноватым. Не получалось у Малугира быть достойным наследником рода — не хватало ни величия по отношению к низшим, ни почтения к высшим, ни умения подобрать нужные слова и произнести их в наилучшую для этого минуту. Губернатор постоянно пенял внуку как за неуклюжесть и тугодумие, так и за спонтанность поступков.

Малугир осторожно вошёл в домашний кабинет губернатора, поклонился, пожелал деду доброго дня.

— Читай. — Губернатор толкнул по столешнице лист бумаги.

Это оказался контракт, который Малугир заключил позавчера с Элизабет-холл, главным концертным залом округа. Четыре выступления, причём одно сольное. Для начинающего музыканта заключить такой контракт — немалый успех.

Но в верхнем правом углу стояла размашистая резолюция директора «Неустойка выплачена, контракт аннулирован». Датировано решение сегодняшним числом, двадцать седьмым октября.

— Ты хоть представляешь, — зло процедил Ланмаур, — в какую сумму обошлась неустойка? Втрое больше твоего плюгавого гонорара!

Малугир непонимающе смотрел на деда. Не было ни возмущения, ни обиды — одно только бесконечное удивление.

— Дедушка, зачем?

— Ты едва не опозорил родовое имя! Дээрн империи идёт в оркестранты! Такого унижения….

— Но ведь вы не возражали, когда я собирался стать оркестрантом в Алмазном Городе. А ведь там у меня не было ни малейшей надежды на сольные выступления! Тогда как в Элизабет-холл…

— Молчать! — сиплым от ярости голосом прорычал Ланмаур. — Да как в твою безмозглую голову пришла мысль сравнивать императорский двор и какую-то дрянную развлекаловку, в которую, как в общественный сортир, пускают всех подряд, даже грязнокровых плебеев, лишь бы деньги за вход заплатили!

— Но дедушка…

Губернатор швырнул в Малугира настольные часы.

— Не смей меня перебивать! Не смей перечить!

Малугир увернулся, отскочил к двери.

— Стоять! — приказал Ланмаур. — Я не позволял тебе уйти.

— Да, дедушка, — покорно сказал Малугир. — Я слушаю вас, дедушка.

— Я устроил тебя младшим референтом к высокочтимому дээрну Талуйдику Удгайрису, смотрителю Жасминовой террасы.

— Талуйдик Удгайрис? — переспросил Малугир. Имя показалось знакомым. Но придворных более семи тысяч, и поимённо столь малозначащих особей, как смотрители террас, провинциальный аристократ не знал. «Где же я слышал о Талуйдике Удгайрисе? — судорожно вспоминал Малугир. — Совсем недавно слышал».

— Теперь ты сможешь бывать при дворе, — говорил Ланамаур. — Отправляясь на служение, высокочтимый Удгайрис всегда берёт в сопровождающие одного из младших референтов. Добейся, чтобы он удостаивал тебя выбором как можно чаще. В Алмазном Городе держись почтительно и скромно, но будь всегда на виду. Внутридворцовые распорядители должны заметить тебя и взять в штат. И чтобы должность была не ниже десятого ранга!

— А как же мои концерты, дедушка? Ведь я же…

— И думать забудь о таких глупостях! Одно дело, когда молодой джентльмен занимается музыкой в свободное время, скуки ради участвует во всяких там конкурсах, и совсем иная статья, когда наследник высокого рода опускается до того, чтобы сделать бряканье на скрипке профессией. Это оскорбительно для имени и чести!

— Дедушка… — ошеломлённо пролепетал Малугир. — Вы не можете на самом деле так думать. Вы же всегда…

— Замолчи, — с досадой на непонятливость внука велел губернатор. — Да, твоё скрипачество небесполезно. Ты обязательно скажи распорядителям, что умеешь музицировать, сыграй одну или две мелодии. Если представится возможность занять место в оркестре Алмазного Города, глупо отказываться от такой удачи. Но оркестранство годится лишь на самый крайний случай. Должность хранительского референта позволяет надеяться на придворную вакансию получше.

— Дедушка, но ведь я музыкант! Я не хочу ничего другого. Не нужно мне ничего другого!

— Молчать! В первую очередь ты дээрн империи! Ты наследник рода Шанверигов! И ты должен получить придворное звание! В Алмазном Городе служил отец моего прадеда. И с тех пор ни один Шанвериг не был допущен в его пределы. А теперь ты удостоился этой чести. И ты обязан получить там постоянную должность!

— Но я не гожусь в придворные, дедушка! Я слишком глуп для этого и неуклюж. Вы сами постоянно так говорите. И потом — ну чем я буду заниматься в Алмазном Городе? Мне там ничего не интересно. Разве что оркестр… Но это очень слабый вариант карьеры, как вы сами сказали, только на крайний случай. Любой концертный зал, тот же Элизабет-холл даёт гораздо больше возможностей проявить себя.

— Ты что несёшь, погань безмозглая?! Да за такие слова по десятку лет каторги дают! — взъярился Ланмаур, громыхнул кулаками о столешницу. — Паскудник неблагодарный!!! Я из шкуры вон лезу, о твоём будущем забочусь, а ты, гадёныш…

— А я всего лишь хочу, чтобы будущее не сломало мне душу. Иначе как же я смогу в этом будущем быть?

— Хватит с меня твоего вздора! Садись и пиши благодарственное письмо своему господину, высокочтимому дээрну Талуйдику Удгайрису.

Малугир шагнул к референтскому столику, но остановился, посмотрел на деда.

— А ведь вам всё равно, что со мной будет… Моя жизнь для вас ничто. Я всего лишь отмычка. Способ попасть в Алмазный Город… Ведь если при дворе служит наследник, то и глава рода вскоре получит должность… И потому для вас ровным счётом никакого значения не имеет, чем я буду заниматься в Алмазном Городе. Лишь бы звание придворное получить, а всё прочее пусть сгорит синим пламенем. Честь, совесть, чистое имя — вам на них наплевать. Если мне предложат стать экзекутором, вы заставите меня согласиться. Ещё бы, ведь это седьмой ранг! Удача превеликая! Дедушка, — в глазах Малугира дрожали слёзы, — неужели я так вам безразличен, что вы готовы продать меня как мешком с трелгом?

Ланмаур медленно поднялся из-за стола, подошёл к внуку. Тяжело, с оттяжкой ударил по лицу. Вернулся за стол.

— Ты за своей брякалкой последние мозги потерял. Быть принятым в Алмазном Городе — наивысшая честь для любого и каждого в империи. А войти в его штат, встать подле избранных и самому стать избраным — величайшее счастье, которое только может послать пресвятой. И если ты, недородок, этого не понимаешь, то место тебе среди быдла грязнокрового, а не меж благородного сословия!

— Следователь сказал правду, — тихо ответил Малугир. — Это вы Авдея изувечили… Но зачем он тогда дал такую клятву? Для чего?

— Плебей всего лишь знал своё истинное место и….

— Губернатор, да замолчите вы во имя пресвятого! Уши вянут слушать ваши бредни.

Малугир, не дожидаясь разрешения, вышел из кабинета. По коридорам и галереям резиденции шёл как в тумане, почти ничего не видел из-за слёз. Остановился, только наткнувшись на перила какого-то балкона. Вытер слёзы, посмотрел вниз, на широкую бетонную площадку одного из хоздворов, присыпанную чахлым осенним снежком и подметённую с небрежной ленцой.

С высоты балкона площадка казалась маленькой и уютной, манила пустотой и покоем — полным, абсолютным, недостижимым до сих пор покоем.

Малугир нагнулся, хотел рассмотреть её внимательнее, такую чистую, такую красивую — ведь на ней не было людей, никого не было: ни губернатора, ни следователя, ни этого Талуйдика Удгайриса, или как его там…

— Ты что задумал?! — невесть откуда взявшийся наурис рванул Малугира от перил.

— Ничего, — растерянно ответил тот. — А вы кто?

— Не узнаёте? Ну ещё бы, с какой стати многочтимому господину наследнику замечать такую ничтожность как теньм своего деда. Тем более, что теньм бывший.

— Вы Цалерис Аллуйган, — вспомнил Малугир. — Мы встречались на очной ставке. Но вы ведь уволились ещё тогда, в тот же день…

Цалерис невольно хохотнул. Надо же такое ляпнуть! Теньм — и уволился. У вельмож и впрямь на голову хроническое недоразвитие.

— Но почему тогда вы здесь? — продолжал недоумевать губернаторский наследник. — И почему в форме? Вы ведь должны были её сдать кастел…

Малугир запнулся на полуслове, посмотрел на Цалериса.

— Ты пришёл его убить. Ещё тогда задумал. Поэтому и форму не сдал…

Цалерис не ответил.

— Не надо этого, — попросил Малугир. — Я не потому, что губернатор мой дед. Просто в убийстве точно так же нельзя состояться, как и в самоубийстве. Помните, что Авдей в следственном кабинете говорил? Я ради него прошу — не надо пачкать себя кровью.

— Не трогай это имя! — прошипел Цалерис. — Никогда не трогай!

— Но я связан с ним не меньше вашего, даарн Аллуйган.

— Я не даарн! Неизвестно какими нищебродами рождён, в приюте куплен.

Малугир смотрел озадаченно.

— Выпускник любого из Высших лицеев становится дворянином третьей ступени вне зависимости от первоначального происхождения.

Цалерис опять хохотнул, покрутил головой.

— Ну вы и даёте, многочтимый. Меня же с дипломной практики выперли.

— И вы теперь хотите губернатору за это отомстить?

От яростного, полного ненависти взгляда бывшего теньма Малугир попятился.

— Отомстить я хочу, — сказал Цалерис. — Но не за отсутствие диплома. За это я молебен в губернаторскую честь закажу. А вот за Тедди… Теодор Пиллас, слышали о таком, многочтимый?

— Да, — кивнул Малугир. — О Теодоре Пилласе я знаю. Только… Зачем вы меня остановили? Всё ведь из-за меня случилось. И калечество Авдея, и гибель вашего друга. Если кому и надо мстить, то мне. А вы вместо этого…

— Дурак! — оборвал Цалерис. — Если кто здесь и ни при чём, так это ты. Иначе бы зачем ему… — Цалерис не договорил.

— Ты думаешь, Авдей поэтому дал такую клятву? Ну там, у следователя… — Малугир отвернулся, отошёл к стене, упёрся в неё ладонями. — Нет, нет, это невозможно…

— Если бы вы себя тогда видели, многочтимый, не сомневались бы.

— Не надо по Табелю, — попросил Малугир. — У меня ведь имя есть. После того, как умерли родители, я так редко его слышу… Даже от деда. Он обычно меня «господин наследник» зовёт. Но гораздо чаще обходится вообще без всякого обращения. А чтобы по имени… Почти никогда. И никто. Странно, что я его ещё не забыл, своё имя.

Цалерис подошёл, осторожно положил ему руку на плечо.

— Вам бы уехать из города. А ещё лучше — с материка. И побыстрее.

— Почему? — непонимающе посмотрел Малугир.

— Губернатор прикажет вас убить.

— Нет, — криво улыбнулся Малугир. — Ведь я же единственный наследник. Род прервётся, а для него это…

— Однако вы не сомневаетесь, что губернатор способен отдать такой приказ.

Малугир поёжился.

— Я не…

Цалерис усмехнулся с ехидцей.

— Разве?

— Мои родители… — сипло сказал Малугир. — Их лётмарш разбился… Это дед заказал?

— Нет! — Цалерис схватил его за плечи, тряхнул. — Даже и не думай. Когда из лицея вышибли, первое, что я проверил, так это смерть твоих родителей. Взломал по сети полицейский архив. Дознание велось качественно, и там всё чисто. Это реально был несчастный случай. Губернатор здесь ни при чём. В лазоревый чертог твои родители ушли по воле пресвятого.

Малугир кивнул. Цалерис убрал руки, поклонился. Немного помялся и сказал:

— И всё же вам надо уехать. Сейчас же. Убить вас губернатор, может быть, и не убьёт, но ведь ещё и психоактивные инъекции, гипнотехнологии. Много всякой дряни придумано, чтобы заставить людей сделать то, от чего с души воротит. Я слышал ваш разговор в кабинете. На придворный чин у губернатора так аппетит разгорелся, что все другие чувства поотшибало. Ради него он вас не то что в экзекуторы, императору в койку засунет. А чем он там заниматься предпочитает, всей Бенолии известно.

— Вы… — Малугир не договорил, застеснялся.

Цалерис улыбнулся.

— Нет, я такой же традиционник, как и вы. Но тех, кто предпочитает жёлтые радости, не осуждаю. Только наш богоблагословеный государь реализует их в такой форме, что свинью затошнит.

— Да, я кое-что об этом слышал.

— Я выведу вас из резиденции, — сказал Цалерис. — Охрана здесь хорошая, но только не для теньма. Меня они даже не заметили. И сослуживцы бывшие тоже не увидели. На курсе я был лучшим… Вас тоже никто не заметит.

— Мне вещи собрать надо.

— Нет. Барахло помешает. Брать надо только деньги. Всю наличку и все кредитки, которые у вас есть. Я сейчас принесу. Вам самому в свои покои лучше не возвращаться.

— Да, конечно, — кивнул Малугир. — Я понимаю. Только… Я бы хотел…

Цалерис ободряюще улыбнулся:

— Скрипку я тоже возьму. Но только одну.

— Мне и нужно одну! Ту, которая называется «Натали». Она в музыкальном салоне, футляр…

— Я знаю. Теньмы всегда всё знают о вещах как Светоча, так и членов его семьи.

— А что ещё знают теньмы? — с холодной злостью спросил Малугир. Мысль, что в его комнаты заходили не только личные слуги, а другие, совершенно посторонние люди, обожгла точно крапива. Чужаки трогали его вещи, читали его письма. Расспрашивали обслугу о его привычках. Вторгались в то, что Малугир считал принадлежащим только ему. И это было ещё больнее и унизительнее, чем дедовы пощёчины.

— Теньмы знают многое, — сказал Цалерис. — Почти всё. Но никогда, ничего и никому об этом не говорят.

— Вы больше не теньм.

— Не теньм. Но и не гардеробщик, чтобы продавать чужие тайны журналистам или прислуге из других резиденций.

— Вы хотите сказать, — не поверил Малугир, — что моя обслуга продавала меня как… как…

— Как мешок с трелгом. Причём дешёвым.

— Пресвятой Лаоран, — только и смог сказать Малугир.

Цалерис пожал плечами.

— Глупо считать обслугу вещью. Это люди, а люди бывают разными. Но любой может чувствовать боль. А вместе с ней и ненависть.

— Но я никогда… Я же никогда никого…

— А кто сказал, что расплачиваться приходится только за собственные грехи? Многим достаточно одного вашего дээрнства. И я не могу сказать, что они полностью неправы.

— Может быть и так, — сказал Малугир. — Тогда зачем вы мне помогаете? Пусть дээрны жрут друг друга как крысы, вам-то что с того?

Цалерис ответил прямым взглядом.

— Мы с Тедди каждый день ходили слушать как вы играете. Тихонько заходили в салон и слушали. А не получалось зайти, так слушали снаружи, с подоконника. У нас в жизни не так много хорошего было, чтобы отказываться даже от самой маленькой малости. А ваша музыка — это очень много. И я не хочу, чтобы она когда-нибудь смолкла.

— Но это не моя музыка! Всю её написали совсем другие люди!

— А мне без разницы. Нам с Тедди эту музыку подарили вы, значит она была вашей.

Малугир пожал плечами.

— Идёмте, — повел его за собой Цалерис.

— Куда?

— Нечего на балконе отсвечивать. Прислуга увидит, вмиг губернатору донесёт. Вот здесь будет спокойно. — Цалерис привёл его в какую-то небольшую комнатушку, где повсюду торчали трубы и вентили центрального отопления.

Малугир сразу же прижал к одной из них иззябшие руки, попытался согреть. Шерсть на лице и запястьях покрывал густой слой инея.

— Пресвятой Лаоран, ну я и кретин! — прошептал Цалерис. — Правильно из лицея попёрли, телохранитель из меня ещё хуже, чем императорская корона из консервной банки. Вы же на балкон по такой холодине без ничего выскочили, в одном шёлковом костюмчике.

— Ерунда, — дёрнул плечом Малугир. — Я не замёрз. Не до того было. Только вот руки…

— А ну-ка, полезайте сюда.

Цалерис помог Малугиру забраться куда-то в сплетение тёплых труб.

— Вот так. Спину трубами прогреет, а ноги… — Цалерис снял с Малугира туфли, закутал колени и ступни своей курткой.

— Не надо, — смутился Малугир.

— Надо! Перед дорогой только воспаления лёгких и не хватает. Но ничего, сейчас прогреетесь как следует, и всё будет в порядке. Глотните немного, — протянул ему карманную фляжку с перцовой водкой.

— Вы носите с собой спиртное?

— Как видите, многочтимый, — отстраняющее произнёс Цалерис.

Малугир взял его куртку, аккуратно повесил на вентиль.

— Я очень благодарен вам за заботу, сударь, но дальше я и сам сумею решить все свои проблемы. Ещё раз спасибо и… — Малугир хотел слезть с труб, но Цалерис усадил обратно.

— Не обижайся. Я больше не назову тебя многочтимым.

— А как?

Цалерис запнулся. Произнести имя дээрна и родственника бывшего нанимателя отставному теньму было трудно.

— М-Малугир, — выговорил он с усилием. И спросил: — Мир?

— Мир.

— Тогда я за паспортом? Я быстро… Малугир. — Второй раз произносить имя было уже легче.

— Подожди. Ты… Ты бенолийский паспорт не бери. В секретере лежит общеиалуметский, с открытой визой ВКС, и бланки на пятерых сопровождающих. И дорожная книжка до Троянска, главного города Большого Кольца. Это цепь полукрепостей-полупоселений вокруг Гарда, первая линия его обороны. Звучит не очень привлекательно, но на самом деле Троянск симпатичный город, ничем не хуже Маллиарвы.

— Так вы хотите… Но это же будет полным разрывом с семьёй!

— Было бы что разрывать, — горько ответил Малугир. — Иди, — подтолкнул Цалериса. — Не нужно тянуть время. Губернатор в любую минуту может потребовать меня к себе, и тогда нам не выбраться.

— Да, — кивнул Цалерис. — Я быстро.

— Постой, — задержал Малугир. Указательным пальцем нарисовал ему на лбу знак предвечного круга, поцеловал в щёку. — Теперь иди. Удачи.

Цалерису перехватило горло. Он кивнул, пожал Малугиру плечо и пошёл к двери.

На пороге обернулся:

— Ноги прикрой. Простуда — скверный попутчик. Тёплую одежду я принесу.

Малугир кивнул, потянулся за курткой. Цалерис скользнул в служебный коридор.


Содержание:
 0  Пути Предназначения : Влада Воронова  1  - 2 - : Влада Воронова
 2  - 3 - : Влада Воронова  3  - 4 - : Влада Воронова
 4  - 5 - : Влада Воронова  5  вы читаете: - 6 - : Влада Воронова
 6  - 7 - : Влада Воронова  7  - 8 - : Влада Воронова
 8  - 9 - : Влада Воронова  9  - 10 - : Влада Воронова
 10  - 11 - : Влада Воронова  11  - 12 - : Влада Воронова
 12  - 13 - : Влада Воронова  13  - 14 - : Влада Воронова
 14  - 15 - : Влада Воронова    



 




sitemap