Фантастика : Социальная фантастика : ГЛАВА 11 ЛАБИРИНТ : Влада Воронова

на главную страницу  Контакты  Разм.статью


страницы книги:
 0  1  2  3  4  5  6  7  8  9  10  11  12  13

вы читаете книгу




ГЛАВА 11

ЛАБИРИНТ

Насыщенным, глубоким чёрным цветом своей безупречно гладкой, бархатистой кожи двадцатилетняя Линда Прежан очень гордилась. Поклонники называли девушку «богиней ночи» и «королевой тьмы». Линда глянула на себя в зеркало. Хороша. Такую себя и людям показать приятно, да и им тоже польза — если смотреть на красивое, удлиняется срок жизни. Линда с рождения пребывала в твёрдой уверенности, что ниггер — это звучит гордо. Для тех, у кого мозги не в заднице, разумеется. Но таких людей мало, и Линда, едва подросла, без лишних слов била в ухо всем, кто оскорбительно именовал её «афрошвейцаркой». Помогало замечательно, даже у самых на голову обиженных после второй плюхи начиналась интенсивная умственная деятельность.

Девушка оправила форму и припудрилась перед зеркалом в фойе женского крыла казармы, чтобы лицо не блестело на солнцепёке.

В общем фойе уже начиналось построение, гаркал капрал. Надо спешить.

Славян занял своё место в строю. Сегодня первой и второй парой фехтование. Вопреки собственным ожиданиям предмет ему понравился. Пусть фехтование занятие совершенно бесполезное, но красивое, интересное и увлекательное. «Игрушка для великовозрастных детишек, — подумал он с иронией, — которые в детстве толком наиграться не успели».

Капрал привёл их на залитый жарким майским солнцем плац, и до общего приветственного поклона Славян и Линда успели едва заметно кивнуть Мельесу. Тот ответил таким же кивком. Не будь в их компании Чижика, дружба лейтенанта-наставника и курсантов вызвала бы у рыцарей и недоумение, и негодование, а так на них и внимания никто не обращал, поводов недоумевать и негодовать у рыцарей и без такой мелочи хватало.

— Сегодня отрабатываем канон «Водопад», — сказал Мельес. — Оберукий вариант. Курсант Чижик, покажите.

Славян вышел из строя, взял две казацкие шашки. Из всех премудростей и стилей фехтования он признавал только оберукое, как у древнерусских витязей. Два меча, две сабли, катаны… Шпага и длинный кинжал. Но это так, до кучи, преимущества изогнутых клинков Славян оценил сразу, и прямокликовое оружие называл испорченным железом.

На канон и курсанты, и Мельес смотрели, затаив дыхание. Безупречная красота исполнения, дополненная небольшой импровизацией, знаком личного мастерства, очаровывала как наваждение. Казалось, руки Чижика переходят в смертельно острую сталь, а сталь перетекает в его руки, охотно подчиняется малейшему желанию.

Славян завершил канон, поклонился группе, наставнику. Мельес поклонился в ответ как мастер мастеру.

— Благодарю, — сказал он. — Теперь, пожалуйста, первую фигуру. В самом медленном ритме.

А вот тут бы сам Мельес не справился, выполнять фехтовальные каноны в замедленном ритме трудно чрезвычайно, тут нужно не только безупречное мастерство, но выносливость немалая, навыки телесной саморегуляции. Чижик владеет ею прямо как вампир.

— Ну хоть что-нибудь поняли? — спросил Мельес у группы, едва Славян завершил фигуру.

Группа слаженным хором рявкнула, что поняли всё.

— То есть ничего, — ответил Мельес. — Чижик, берите семерых и гоняйте, пока на плац не попадают.

Вторую семёрку взял Мельес.

Под конец второй пары пришёл дежурный капрал из управления и заявил, что следующие занятия отменяются, а курсанты и наставники до вечернего построения могут идти в увольнительную, причём «могут» звучало как «должны».

— Генеральская экзекуция грядёт, — ехидно сказала Линда. — Свидетелей выпроваживают.

— Курсантка Прежан, — вызверился капрал, — вместо увольнительной в карцер хотите?

— Если только в соседнюю камеру с Ройсом.

Капрал выплюнул грязное ругательство и ушёл. Группа, так её. Лишь бы дерзить и спорить.

А курсанты увлечённо строили версии предстоящих событий, благо такое не каждый день происходит.

Алкогольные напитки в крепости запрещены, но двум рыцарям из войск общего назначения увольнительной дожидаться не захотелось. И в укромном уголке между зданием управления и церемониальным дворцом, куда никто никогда не заглядывает и можно не бояться нежеланных свидетелей, опробовали самогонный аппарат собственного изобретения. Взрывом самогонщиков отшвырнуло метра на три, а в кабинете магистра повылетали стёкла. Сивушную вонь с малого двора крепости не могли выветрить никакими заклинаниями уже восемнадцать часов. Служба внутренней безопасности запихнула и алкоголелюбивых рыцарей, и их генерала в камеры. А там пусть будет как магистру угодно.

Предположения о том, что будет угодно магистру, курсанты выдвигали весьма разнообразные. Мельес прогнал их с плаца, пусть сплетничают за пределами крепости. Остались только Чижик и Линда.

— Сразу после взрыва магистр в город уехал, — сказала Линда, — дела какие-то срочные. Сегодня на рассвете вернулся, и сейчас начнутся все семь казней египетских сразу. Кохлер с Каньчинской в море ушли, якобы безопасность водных рубежей проверять, наш Декстр инспектирует тренировочные базы в джунглях, а ваш Ройс, — глянула на Мельеса, — в карцере сидит.

— Ему есть чем там заняться, — рассеянно ответил Мельес, — Чижик своими виршами все стены расписал.

— Не моими, — поправил Славян, — а в основном Пушкина, Хайяма и Бодлера. Классическую поэзию надо знать, пусть просвещается.

— Особенно тот средневековый индийский стишок, где цари сравниваются со шлюхами. И персидский стих про учителей… — хихикнула Линда. — Как раз на церемонию выбора учеников. Декстр тебе тогда пятнашку влепил, помнишь? А Салливан приказал отпустить. Тебя комендант гауптвахты на церемонию прямо из камеры привёл и доложил магистру, чем ты в карцере занимался. Думала, Салливан тебя на месте пришибёт.

— А когда Чижик ляпнул: «Мы с вами не в кабаке, так что извольте обращаться по уставу», — сказал Мельес, — я думал, что он пришибёт меня. Я как раз дежурным наставником был.

— Но ведь не пришиб, — улыбнулся Славян.

— До сих пор не могу понять почему.

— Потому что смотрел на магистра, — ответила Линда. — А надо было на Чижика. У него такие глаза были… Страшнее, чем в Атенере. Чижик, — обернулась к нему Линда, — если бы Салливан Рене ударил, ты ведь мог его убить. Прямо так, руками.

— Нет, — уверил Славян. — Это бы ничем не помогло.

— Тем более, что тебе и слов хватает, — сказал Мельес. — «Я никогда не считал вас трусом, магистр, — процитировал он. — Так не заставляйте менять мнение, не трогайте того, кто не может ударить в ответ».

Линда ухмыльнулась.

— Тогда Салливан сказал, что за поступки ученика отвечает учитель, и велел вам двоим неделю убирать сортиры для прислуги. А Декстр отправил вас чистоту наводить немедленно. — Она глянула на Мельеса. — У тебя такая рожа была! Я думала, ты или повесишься в этом сортире, или Чижика изувечишь. Ну на тебя мне тогда плевать было, а вот Чижик… Едва церемония закончилась, влетаю в сортир, а вы там с таким энтузиазмом унитазы драите, словно вам за них по триста серебрянок каждому обещали. Да ещё и меня на всю неделю припрягли, сволочи бесстыжие.

— Это не я, это он, — напомнил Мельес. — Мне бы и в голову не пришло попросить тебя помочь.

— Рене, ты просто не в курсе, — ответила Линда. — Не будь ты наставником, пришли бы все, кого учителя не забрали. Мы Чижику всегда помогаем, с самого начала. Или почти с начала. Все сортиры крепости перемыли.

— Не только мне, — сказал Славян. — Вообще друг другу. У нас в «четвёрке» в одиночку на отработки никто никогда не ходит.

— У нас на отработки просто никто не ходит. Почти, — уточнила Линда. — Это ты вечно курсируешь между карцером, сортирами и мешком с картошкой. — Линда глянула на Мельеса. — Но ты ничего не слышал.

— Я и так знаю, — усмехнулся Мельес. — И все наставники знают, включая генералов. Да и магистр знает. Просто вид делают, что не замечают. Единственное, что понять никто не может, почему такое только в вашей «четвёрке» есть. Во всех остальных группах — и у геометриков, и у моряков, и у пехтуры — кураторы до сих пор не могут добиться, чтобы одногруппники штрафникам помогали.

— Поставьте куратором Чижика — будут, — посоветовала Линда.

— Нет уж, спасибо, — буркнул Славян.

— Ты не хочешь стать наставником? — поразился Мельес. — Но это же здорово — учить, видеть, как люди чего-то не умели, а теперь умеют. Тебе совсем не нравится? У тебя так получается хорошо, я видел, как ты вашу «четвёрку» учил различать пространственные сдвиги и свёртки.

— Сорняки полоть у меня ещё лучше получается. Каждому своё, Рене.

— А я готовить обожаю, — загрустила Линда. — Если бы не родилась старшей, могла бы стать хозяйкой ресторана и шеф-поваром. Но против судьбы не попрёшь, придётся стать рыцаркой.

— Не самая плохая судьба, — без особой уверенности ответил Мельес.

— Но не лучшая.

— Мы будем там, где нам суждено быть, — процитировал «Слово о рыцарстве» Мельес, — сделаем всё, что нам надлежит сделать.

Славян внимательно посмотрел на Мельеса. Что-то его мучило, требовал решения какой-то сложный вопрос. Знакомое состояние. Но благополучному рыцарю-то чего раздраем душевным мучиться? Только если причина в рыцарских делах.

— Тебя переводят? — спросил Славян.

— Нет.

— Взыскание получил?

— С чего бы? — удивился Мельес.

— А из дома какие новости?

— Всё в порядке, все здоровы.

— Ну и хорошо, — не стал настаивать Славян. — Куда пойдём?

— Давайте в Пять Пальм, — предложила Линда, — давно не были.

— Лучше в Сент-Луизу, — сказал Мельес.

— Да ну, — отказалась Линда, — далеко.

— Вот именно. От крепости отдохнём. Там нет её тени.

А вот это уже серьёзно. Если рыцарь не хочет видеть тень крепости… Но не нужно спешить, Рене и сам всё расскажет.

— Идём в Сент-Луизу, — решил Славян. — Там трактир гоблинский.

Линда немного поворчала о мужской тирании, о том, что делать нечего идти в эдакую даль по такой жаре, но больше для вида, гоблинская кухня ей нравилась. Всем известно, если хочешь поесть очень быстро, чисто, дёшево и, самое главное, очень вкусно — иди в гоблинский трактир.

Всю дорогу Мельес отделывался неопределенными репликами, мысли были далеко.

* * *

Инспектировать базы Декстр и не собирался, там его найти будет проще всего. Надёжнее отсидеться в деревенском кабаке где-нибудь подальше от крепости.

Но кабака в деревне Сент-Луиза нет, только гоблинский трактир — хижина с большим трапезным залом и несколько беседок во дворе. Сидеть в зале не хотелось, и Декстр расположился в беседке. О чём вскоре и пожалел — пронзительная жара, мухи, а в хижине чистота и прохлада. Зато множество посетителей, в том числе и курсантов. Лучше остаться в беседке, по такой жаре сюда никто не пойдёт. Декстру хотелось одиночества.

— Вот тут никого нет, — сказал знакомый женский голос. Декстр глянул через частую деревянную решётку беседки. Так и есть, Линда Прежан. И в курсантской форме.

— В беседке жарко, — ответил наставник Мельес. — Будем сидеть как в духовке.

Тоже в орденской форме.

По неписанному соглашению между орденом и поселенцами в последние месяцы Ястребы могли появляться в деревнях только в гражданском, нарушители рисковали нарваться на крепкую драку. С геометриками деревенщина связаться не рискнёт, но тухлую рыбину из кустов в физиономию швырнут обязательно, причём меткость у плебеев в таких случаях великолепнейшая, ладно бы зомбаки, но и человеки не отстают.

А вот Чижик с первого дня учёбы в гражданское не переодевался ни разу. Но рыбаки и крестьяне здоровались с ним за руку, гончары и плетельщицы сетей азартно рассказывали свежие деревенские новости. Форму словно никто не видел. Больше того, они даже гордились, что собрат скоро станет рыцарем, Чижик так и остался для деревень своим парнем, людем их крови. Ни одному другому курсанту из деревенских, хоть геометрику, хоть общажнику или моряку, такое чудо оказалось не под силу. Спустя примерно три месяца в форме могли оставаться и те Ястребы, которые приходили в деревню вместе с Чижиком.

Декстр выругался. Вот уже девятый месяц, куда бы он ни пошёл, везде натыкается на рыжего поганца. Своего неученика, орденского полукурсанта, неразрешимую головоломку. А вот и он сам.

Сидеть в беседке Чижик не захотел, идти в битком набитый народом зал тоже не согласился.

— Вон там сядем, — показал на лежащее под высокими кустами толстое дерево.

— Хозяин прогонит, — усомнилась Прежан.

— Договоримся, — заверил Чижик.

Расположились они с таким удобством, что Декстр позавидовал — на сквознячке, в тени, а в беседке как ни крутись, всё время один бок припекает. Да ещё придётся всё время на их развесёлую компанию смотреть. Или в зал уйти?

— Чижик, — сказал вдруг Мельес, — Соколы возродили «Полночный Ветер».

— Долгонько ж они копались, — удивился курсант.

— И тебе всё равно? — рыцарь смотрел на траву у себя под ногами.

— А тебе какое дело до Соколиных погремушек? Пусть забавляются.

— «Полночный Ветер» не забава, — напряжённо сказала Прежан. — Он столько крови пролил.

— Не он, а им, — поправил Чижик.

— Это воплощённое зло, — ответила Прежан.

— Как и любое оружие.

— Нет, — жёстко сказал Мельес. — Оружие — это вещь, а предназначение вещи определяют люди.

— Вот они и определили, — согласился Чижик. — Предназначение оружия — убивать. Или, по-твоему, мечом можно грядки вскапывать?

— Всё не так просто, Чижик! — Мельес вскочил, заходил по полянке. — Убийство омерзительно, я согласен. Меч — просто железка… А я — спятивший на древних игрушках вечный недоросль… Тоже пусть… Согласен. Но всё не так просто!

— А конкретней? — взгляд у Чижика внимательный, сочувствующий. И ведь не лжёт, терзанье с Мельесом действительно пополам разделит.

Чёрт, теперь не уйти, упустил время. Придётся дожидаться, пока уйдут они. Показываться Чижику в такие минуты Декстр не хотел. Разговор для них слишком важный и личный, подглядчика, пусть и невольного, Чижик не простит.

* * *

— Всё не так просто, — опять сказал Мельес. — Меч может стать не только оружием. В первую очередь он символ. Но почему обязательно символ зла, почему не символ благородства, чести?

— Потому что в первую очередь меч — приспособление для убийства и только потом символ, — ответил Славян. — А поскольку убийство — зло, меч становится символом зла.

— Смотря какое убийство.

— Вот именно. Крайне редко вооружённые люди удосуживаются объяснить, во имя чего воюют. А раз толковых объяснений нет, они становятся самыми обыкновенными преступниками.

— Но ведь меч — символ воинского благородства, — сказала Линда.

— В чём заключается воинское благородство? — спросил Славян. — Конкретизируй.

— Быть честными, смелыми. Не бросать друга в беде. Держать данное слово. Помогать слабым, защищать их.

— Ну и чем благородство воина отличается от благородства дворника? Если дворник честен, смел, верен друзьям и слову, если он защитил барышню от хулигана, чем дворник отличается от рыцаря?

— Ну, дворнику благородным можно быть один раз, — ответила Линда, — а рыцарю надо всегда.

— Почему один раз, если порядочный людь порядочен всю жизнь, а подонок всю жизнь предаёт?

— Есть ещё благородство происхождения.

— Ага, порода, — охотно согласился Славян. — Как у свиноматки.

— Чижик! — возмутился Мельес, даже метаться по поляне бросил.

— Ась? — подчёркнуто по-деревенски откликнулся Славян.

— Ладно, ты прав. Нет благородства происхождения, это выдумки тех, кто ни на что не годен, кому, кроме как родословной, что аристократической, что плебейской, и гордиться нечем. На происхождение умные люди внимания не обращают, ценят только поступки. — Мельес кивнул, ещё раз подтверждая сказанное, и вперился острым взглядом в лицо Славяна. — Но понятие воинского благородства не исчезает, какие времена бы ни были.

— И правильно, — спокойно ответил тот. — Потому что воинское благородство неизменно во все времена. А смысл его — до конца, всеми силами и средствами, не считаясь с собственной жизнью, защищать свою землю и людей, которые на ней живут, от тех, кто пытается принести им смерть и боль. Благородство воина — в защите жизни, в сохранении мира.

— Воин живёт и умирает ради мира — интересный оборот, — сказала Линда. — Странный. Особенно когда тебе годами твердят, что жизнь воина в сражении. Но Чижиков вариант мне больше нравится, как-то порядочнее получается. А тебе? — спросила у Мельеса.

— Тоже. Но я это и раньше слышал. И теперь не могу понять, зачем превращать символ защиты в призыв к войне. Они ведь ничего не собираются сохранять, защищать. Только разрушать. Опять измажут «Полночный Ветер» в грязи и невинной крови.

— Соколы всегда… — начала Линда.

— Да причём тут Соколы! — с яростью перебил Мельес, Линда даже отшатнулась и обиженно заморгала. — Когда Ястребы есть… Орден собирается начать войну. Захватить у Соколов «Полночный Ветер», великий меч Тьмы и уничтожить. Якобы, чтобы спасти мир от зла. А какое зло может причинить музейный экспонат?! Да пусть Соколы хоть закланяются своей реликвии, кому это мешает?!

— Ты же сам говоришь, что «Полночный Ветер» — это символ, — ответила Линда. — И символизирует он могущество Тёмного ордена.

— А мы светлые, — процедил Мельес. — Линда, а если бы могущество Соколов символизировала метла, ты бы успокоилась? Что, изображение метлы на боевом знамени вдохновит войска меньше рисунка остро заточенной железки?

От изумления Линда уронила тарелку с гоблинским салатом.

— Если бы такое Чижик сказал… Но ты, мастер клинка…. Рене, что с тобой, ты же всегда чтил меч?

— И продолжаю чтить. Чижик может ехидничать сколько ему угодно, но для меня меч — символ благородства и чести, и я не хочу, чтобы его превращали в символ убийства, в символ разрушения и боли. Да, верить в символы в наше время смешно. Но я всё равно верю! Надо же во что-то верить… — Мельес опять заходил по поляне. — Так гадко… Грязно… Ну почему бы ни сказать прямо — Соколы мешают ордену, опасны для него, Соколов надо уничтожить… Мы что, откажемся? Нарушим клятву верности? Нет. Сразиться как достойно рыцарям, на поле боя, не вмешивая гражданских… Им-то за что умирать? Но орден начинает войну, на которой будут убивать всех — детей, женщин, стариков. Я рыцарь, я должен сражаться, а истязать крестьян и слесарей только за то, что они поселились на землях моего врага. Я согласен сойтись в битве с воином, но я не хочу превращаться в убийцу!!!

Мельес замер, обхватил себя руками за плечи, словно в ознобе, тронул погоны так, как будто не мог понять, а что же это такое. Линда подошла к нему, осторожно погладила по плечу.

— Рене, ну может быть всё обойдётся? В позапрошлом году тоже все говорили, что война начнётся, но ведь так и не началась. Утрясли всё миром. И мы, и Соколы.

— Линда, — с болью сказал Мельес, — при чём тут война? Орден нас предал, неужели ты не понимаешь?

* * *

Декстр едва смог перевести дух. Услышать такое от рыцаря ордена…

— Чижик, — пробормотал он, — что ты с ним сделал? Что ты делаешь со всеми нами?

* * *

— Да, Рене, плохи твои дела, — сказал Славян. — Ты стал ратоборцем. Не думал, что с рыцарем такое может быть… Но ты стал. И обратной дороги теперь не будет. Либо ты ратоборец, либо погань распоследняя.

— Кто такой ратоборец? — спросила Линда.

— Это русское слово. — Славян объяснил значение.

— Ух ты, зыково! — по-детски восхитилась Линда. — Я тоже хочу!

— Не спеши, — посоветовал Славян. — Ратоборцы рыцарей, как бы помягче сказать, не очень уважают.

— А, «псы-рыцари». Как же, слышала.

— Правильнее сказать — шакалы, — откликнулся Мельес, — а ещё лучше — упыри. Чижик, — сел он перед Славяном на пятки, положил руки ему на колени, заглянул в лицо. — Объясни, зачем…

Славян резко отшатнулся, у Мельеса обиженно дрогнули губы, но удержался, ничего не сказал.

— Извини, — Славян пожал ему плечо. — Так во время серьёзных разговоров любил сидеть мой племянник. Я просто от неожиданности. Извини.

Мельес поднялся, глянул на побледневшего друга и мысленно выругал собственную неуклюжесть. Даже не знает, что сказать.

— Он умер? — осторожно спросила Линда. — Ты очень его любил?

— Любил да, очень сильно. И братьев. И отца. И сейчас люблю. Но они все живы. Это я умер. Двадцать месяцев назад умер, почти два года…

Линда и Мельес смотрели на него с недоумением.

— Но ведь ты не зомбак, — сказал Мельес.

— Если бы зомбак… — с горечью ответил Славян. — Давно бы домой вернулся. Меня и зомбаком примут, и калекой. Как и любого из нас. Мы хорошая семья, настоящая. Но всё гораздо хуже… И домой мне нельзя. Я не могу объяснить, ребята. Не обижайтесь, но не могу.

Мельес сел рядом, положил руку ему на плечо.

— Мы не будем спрашивать. Но, Чижик, я никогда ни у кого не видел столько жизни, столько силы, столько тепла как у тебя. Может, ты и был когда-то мёртвым, но давно уже вернулся в мир живых.

— Не до конца, — ответил Славян, посмотрел Мельесу прямо в зрачки. Рыцарь отодвинулся, отвёл взгляд. Как за смертный порог заглянул. — Вот поэтому мне домой и нельзя.

— Понимаю, — кивнул Мельес.

— Чижик, — спросила Линда, — а твоему племяннику сколько лет?

Мельес метнул на неё гневный взгляд, нечего Чижику душу травить, но тот улыбнулся мягко и нежно, воспоминания порадовали.

— Он старше меня. В больших семьях бывает.

* * *

У Декстра в голове словно световая граната взорвалась. Да как он раньше не догадался!

Знает языки всех волшебных рас, а на хелефайгеле и торойзэне говорит так, словно жил в хелефайских и вампирских долинах, понимает все их обычаи, учился их боевым искусствам… Русское словечко «ратоборец», укоренившееся в Датьере… С пространством работает как ходочанин, такое даже на одинарице не скроешь… Деревенский рыбак, у которого университетское образование за километр видно… Читает много и охотно, но в обширной крепостной библиотеке книги берёт не только художественные. Значительное место занимает литература по садоводству и почвоведению, причём такая, что Декстр из десяти слов понимает одно…

Умер двадцать месяцев назад — в сентябре позапрошлого года у владыки Нитриена охотники за головами похитили побратима и продали в Весёлый Двор, а оттуда людьми не выходят, так что тот, прежний Бродников, действительно умер. В большой семье племянник может быть старше дяди — по хелефайским меркам, три брата действительно большая семья, а если считать и покойного Данивена, то огромная. «Мы настоящая семья» — ещё бы, братство по крови всегда было и будет больше братства по рождению.

Декстра в душной, прокалённой солнцем беседке мороз продрал. Бродников. Везде, где бы он ни появлялся, наступали крутые перемены.

«Что он принёс в орден? — подумал Декстр. — И что мне теперь делать?»

Самый простой ответ — убить. Но ведь поздно, всё, что хотел, Бродников уже сделал, его смерть прошлого не вернёт. Выгнать из крепости? Так скоро сам уйдёт, орден ему не нужен. Больно хлестнуло обидой, не так уж и плохи Ястребы. Отсиживаться в беседке Декстр больше не мог, куда только подевалась знаменитая генеральская выдержка…

Курсанты и наставник замерли по стройке «смирно», у Мельеса и Прежан лица испуганные, а Бродников смотрит с интересом, уже задумался, чем это генерал в беседке занимался. У Прежан испуг прошёл, те же мысли появились. Сейчас и Мельес сообразит.

— Мельес, Прежан, — приказал генерал, — немедленно в крепость, и чтобы в восемнадцать ноль-ноль отчёт о расходе артефактов за истекшие две недели был у меня на столе. Выполнять!

Курсантку и наставника как ветром сдуло. О генеральском поведении им теперь думать будет некогда. Заряженные мелкими заклятьями и заклинаниями амулетики на тренировках расходовались горстями, считать их никто никогда не считал, хотя некое подобие учёта и ведётся. И только если большое начальство впадёт в ярость и начинает снимать стружку со всех подчинённых, требуют отчёт по всей форме. Магистр сейчас как раз зол будто сатана под Рождество, и приказ Декстра выглядит совершенно естественно. Через пять минут Прежан и Мельес даже не вспомнят, что генерал подслушивал их как начинающий стукач. Не до того будет. А вот с Бродниковым нужно поговорить отдельно. И без свидетелей. Взмахом руки Декстр очертил пятиметровую сферу беззвучности.

— Добрый день, Vjacheslav Andreevich, — поздоровался Декстр.

— И года не прошло, как догадался, — хмыкнул Бродников. — Но я думал, первым будет Кохлер, всё-таки разведчик.

Не боится. Всё правильно, с какой стати покойнику смерти бояться? Только не бывает покойников с насмешливыми солнечными искорками в глазах. Забавляется, поганец! Смешно ему…

— Кохлеру тобой заниматься ни к чему, как и магистру, — сказал Декстр. — За тебя я отвечаю.

— И что тебе теперь будет? — посерьёзнел Бродников.

— Ты лучше подумай, что будет тебе.

— Ну я-то справлюсь.

От оскорбления Декстр на мгновение даже задохнулся.

— Курсант Бродников, трое суток карцера! И неделя отработок в ремонтном дворе, уборщиком.

— Курсанта Бродникова у вас нет, генерал, — уточнил техносторонец. — Только Иван Чижик, приблуда случайный.

— Даже так, ар-Каллиман? — выбрал самую официальную форму обращения Декстр, что-то в словах Бродникова задело, укололо — и довольно сильно. — Позвольте спросить, почему?

— А зачем? Ордена давно стали, а может, и всегда были только театром, игрой, только вот кровь в нём льют не бутафорскую. — Бродников досадливо махнул рукой. — Вы таким никчёмьем заняты, и такую цену за него платите.

— Тогда зачем ты здесь? Почему остался?

— Ради лабиринта, — ответил Бродников.

— И всё?!

— А больше здесь ничего нет.

Декстр сел на бревно. Обидно-то как. Но не за орден — за себя. Почти год виделись изо дня в день, говорили, и как говорили. У Декстра таких разговоров за всю жизнь меньше было, чем за эти месяцы. А в итоге — пустота. Прямым текстом заявили, что ты никто и ничто. Не нужен. Никчёмен.

— Вы ошибаетесь, ар-Каллиман, — спокойно и ровно ответил Декстр. — Орден вовсе не бесполезен. И война за «Полночный Ветер» будет не напрасной. Меч действительно опасен, в нём слишком много волшбы и заклятий, он легко овладевает людьми и подчиняет своей воле. Он потребует слишком много крови, гораздо больше, чем прольётся на грядущей войне. Если не разрушить «Полночный Ветер», он разрушит мир.

— Хороший ты мужик, Декстр. — Бродников сел рядом, улыбнулся невесело. — Не будь генералом, я назвал бы тебя другом.

Теперь Декстр даже не знал, обидеться ему или обрадоваться.

— Нитриен никогда не враждовал с Ястребами, досточтимый ар-Каллиман.

— Почтенный, — ответил Бродников. — Это Латрик у нас досточтимый, старейшина. А я обычный долинник. И зовут меня Славян. Но можно и Чижик, разницы нет.

— Славян — домашнее имя?

— Да. И всё-таки, Декстр, что тебе теперь будет?

— Не знаю. — Если бы Бродников спросил «Что теперь будет со мной?», всё оказалось бы простым и понятным. Доложил магистру, и пусть у него голова болит. А теперь Декстр действительно не знал, что делать.

Но Бродников ждёт ответа.

— Какое тебе до меня дело? — разозлился Декстр.

— Подставил-то тебя я. Надо было уйти ещё в феврале, когда гроссмейстер «Уложение» принял. Но я остался собственные заморочки решать. Вот и получается, что подставил тебя. А раз я подставил, то мне и вытаскивать.

«Сепаратисты были стократ правы, когда мерили благородство ордена по Бродникову, — подумал Декстр. — Только формулировка неверная. Надо было сказать „Если Чижик до сих пор не бросил орден, то даже там должна быть хоть парочка достойных людей“. Сказать то, что сказал сейчас Бродников, мне никогда не хватило бы ни смелости, ни чести. Чего себе-то врать… Я так не смогу никогда. Уехать бы парню, и побыстрее…».

— Нет, — покачал головой Бродников, — за дезертира тебе достанется не меньше.

Декстр торопливо проверил ментальные защиты. Но Бродников даже и не пытался прослушать, да и нечем ему прослушивать, в магии полный ноль.

— Тут телепатом быть не надо, — усмехнулся Бродников, — некоторые вещи столь очевидны.

Размышлял он напряжённо, прикидывал варианты.

— Лучше магистру прямо всё сказать. Тогда он промолчит, не станет выше докладывать, что в крепости ар-Каллиман ли-Бродников был. Соответственно тебе тоже ничего не сделает, поорёт максимум минут десять и заткнётся.

— С тобой криком не ограничится, — ответил Декстр.

— Выкручусь, — беспечно отмахнулся Бродников. — Главное, что до Нитриена преждевременных новостей не дойдёт.

Так вот он чего боится. Братьев не хочет втягивать, надеется сам выкарабкаться. Почти два года…

— Чижик, — назвать Бродникова Славяном Декстр не решился, — но как ты смог? Столько времени молчать… Беречь… Разбивать кодировки самому, в одиночку… Даже сейчас ты пытаешься Нитриен защитить, ведь орден может сделать тебя заложником… Хотя нет, такой удачи ты магистру не дашь, скорее с собой покончишь… Где ты взял столько сил?

— Просто у тебя никогда не было семьи, — ответил Бродников.

— Я дважды вдовец и у меня семеро детей, внуки есть, — возразил Декстр.

— Но никого из них ты не любил и не любишь.

Декстр вспыхнул, хотел одёрнуть курсанта, но осёкся: Бродников не курсант, да и людю с такой проницательностью врать бесполезно.

— Генерал, — грустно улыбнулся Бродников, — мы оба знаем, что такое каждый вечер засыпать, надеясь, что утром придёт мама и заберёт домой, а утром понимать, что мама не придёт никогда. И вопреки очевидности каждый вечер всё равно надеяться.

Декстр отвернулся. Воспоминания спрятались, но не стёрлись. Всего-то несколько слов, и всё вернулось — тёмная комната на тридцать мальчишек, одиночество, потом каморка на квартире учителя. Тогда одиночества стало немного меньше, но всё равно никуда оно не делось.

Не делось? Раньше Декстр был уверен, что с появлением учителя одиночество исчезло.

— Случайная ласка и мне доставалась, — ответил на угаданные мысли Бродников. — Иногда. Воспитатели в приюте не были ни плохими, ни злыми, но одна тётка на тридцать, а то и сорок детишек… Им было не до нежностей. И ласку в поощрение я тоже видел. Только не нравилась мне она, фальшивая. Любят ведь просто так, а не за что-то. Лучше вообще без неё, чем ласка из огрызков чувств. Хотя, — опустил он голову, — мне никто не предлагал пойти жить к нему домой. Может, и согласился бы на полупривязанность.

— Нет, — ответил Декстр.

— Этого мы не знаем. Важно одно — детство кончилось, исчезло, его больше нет. А значит, нет и его власти. Мы можем жить так, как хотим сейчас, без оглядки на прошлое. Мы сами по себе, мы люди, а не тени былого. Было и было, главное, что прошло. Маленьких перепуганных мальчиков, которые остались без родителей и не могли сами о себе позаботиться, давным-давно нет. Мы взрослые, и можем ходить сами, ни за кого не цепляясь. Должны.

Бродников мгновение помолчал, подбирая слова.

— И когда ты поймёшь, что способен идти сам, без подпорок, вот тогда у тебя появляются люди, которыми ты очень дорожишь, которых любишь. А любовь — огромная сила, можно справится с чем угодно.

— А как же поддержка друзей? — спросил Декстр. — Семьи, любимых? Ты сам себе противоречишь.

— Ничуть. Одно дело опереться на протянутую руку, отдохнуть, перевести дух и идти дальше, и совсем другое — пытаться превратить живых людей в костыль, в вещь. Поддерживай меня вечно! Служи пожизненно. Не имей своей воли, своих мыслей, стань моей тенью. То есть умри заживо.

— Обороты у тебя.

— Обыкновенные, — ответил Бродников. — У вас отношения «дети-родители», «ученик-учитель» строятся именно по этой схеме, которую правильнее всего назвать «раб-хозяин», причем для обеих сторон. Учитель и родитель у вас одновременно и хозяин, и раб. Дети, ученики тоже и хозяева, и рабы. Вы все друг для друга вещи. Ученик или ребёнок обязан всю жизнь воплощать родительские и учительские замыслы, стать инструментом — без собственных мыслей, чувств, целей. Быть никем. А родители и учителя должны всю жизнь быть костылём, волочь на себе калеку с переломанными ногами и хребтом, которые сами идти не могут. И ведь рады волочь! Потому что и сами калеки. А глядя на других калек, могут сказать — а я-то ещё ничего, вон как резво ковыляю. Нормальные учителя и родители гордятся достижениями детей и учеников, их самостоятельностью. А ваши — тем, что без них дети и ученики обречены на гибель. Ведь вы можете быть сильными только за счёт чужой слабости. Обогнал хромой безногого и назвал себя чемпионом. Превращаете живых людей в инструменты, потому что самостоятельно сделать ничего не можете, без кукол вы ничто. Ученики ничуть не лучше — ты мой учитель, вот и думай за меня, решай, живи за меня. А я как-нибудь у тебя на загривке пересижу. Любые унижения терпеть согласны, лишь бы самим ничего не делать, ничего не решать. Удобно. Ответственности нет, думать тоже не надо — как учитель сказал, так и делай. Потому у вас и учитель навечно. Так и жрёте всю жизнь друг друга заживо. Хоть бы один кто-нибудь додумался, сначала свои раны залечил, а потом и других исцеляться научил, ходить самостоятельно… Так нет. Декстр, одно дело, когда два калеки ковыляют, поддерживая друг друга, и совсем другое, когда каждый пытается превратить другого в костыль. Так ходить нельзя, только всю жизнь на месте топтаться. Вечно.

Декстр едва удержал дрожь.

— Жестоко. Прежде вы таким не были, ар-Каллиман.

— Откуда вы знаете, каким я был прежде, генерал? Вы меня только в крепости и видели.

— И в деревне.

— Дампьер тоже деревня, — напомнил Бродников.

Декстр не ответил, смотрел в траву.

— У вас просто никогда не было учителя, ар-Каллиман, — сказал Декстр после долгого молчания. — Вы не понимаете, что это значит. Родители дали нам только жизнь. А учитель — умение жить. Иногда учитель и родитель один и тот же человек, чаще разные, но у вас не было ни того, ни другого. Вы слишком долго были никому не нужны. Настолько долго, что утратили потребность быть нужным. У вас душа наполовину омертвела.

— Больше, наверное, — не обиделся, вопреки ожиданиям Декстра, Бродников. — Но рано или поздно оживёт. А вот учителя у меня были. Хозяев не было. И не будет.

— Учителя? — поразился Декстр.

— А что вы удивляетесь, генерал? Практически у каждого встречного можно чему-то научиться. И в прямом смысле, и в переносном. Так что я был учеником у всех людей, с которыми меня сводила жизнь.

— Даже у меня?

— Почему «даже»? — не понял Бродников.

Декстр опять уставился на траву.

— Ваш друг Мельес прав в одном… — сказал он скорее себе, чем Бродникову. — Но самом важном. Я тоже редко у кого видел столько жизни и теплоты.

Декстр встал и сказал, не оборачиваясь:

— А сейчас извините, ар-Каллиман, у меня срочные дела в крепости. — Он включил привязанную к кабинету возвратку.

* * *

Ни решить, что теперь делать с курсантом, ни, тем более, обдумать их странный разговор, Декстр не успел. Магистр как чуял, едва Декстр натянул форму, выдернул в приёмную возвраткой.

Там уже были Кохлер и Каньчинская — высокая зеленоглазая блондинка, красоту фигуры даже мантия скрыть бессильна. Немного растерянные и ошарашенные, их тоже возраткой притащили, генералы заметно напуганы спешкой. Два дежурных капрала привели Ройса. Бледный, осунувшийся, под глазами тёмные полукружья. Ещё бы, восемнадцать часов карцера даром не даются. То слепящий свет, то непроглядная тьма, то мигание, от которого на второй секунде начинают болеть глаза, зажмуриваться бесполезно, мигалка бьёт даже сквозь ладони. И бесконечная заунывная мелодия, скорее тоскливый скорбный вой, чем музыка. Не каждый вынесет, можно и с ума сойти. Большинство угодивших в карцер без колебаний предпочли бы плети, имей право выбора.

Как его только Бродников выдерживал в таких количествах. Но после Весёлого Двора не удивительно.

Бродников. Декстр едва удержал ругательство. Знать бы, что с ним делать.

Ничего обдумать Декстр опять не успел, квакнул селектор, адъютант распахнул дверь в кабинет магистра.

Салливана нет, в комнате отдыха отсиживается, страх нагоняет — ждали в приёмной, теперь и здесь подождите. Каньчинская заметно побледнела, торопливо пересчитывает свои грешки, большие и маленькие. Кохлер подчёркнуто бесстрастен, даже менталка серая, неподвижная. А спина как каменная, напуган генерал почти до обморока. Встали они от Ройса в двух шагах, словно испачкаться боятся. Ройс едва заметно дрогнул. Декстру вдруг стало стыдно, разорванный строй смотрелся убого и жалко, почему-то припомнились нищие на паперти. Он встал между генералами и Ройсом, пусть будет ровная линия, достойная рыцарей. Кохлер и Каньчинская глянули на него с недоумением, а Ройс с испугом, словно ждал, что Декстр поволочёт его обратно в карцер.

Вышел магистр, холодный и бесстрастный как базальтовый идол в храме-пещере местных племён. Глянул на безупречно ровный генеральский строй, глаза на мгновенье в удивлении широко распахнулись, но тут же вернулась прежняя бесстрастность. Магистр смерил каждого оценивающим взглядом, подошёл к Ройсу и коротко, увесисто размахнулся…

Декстр перехватил его руку.

— Учитель, не нужно делать то, за что потом будет стыдно. Ведь Альберт не может ответить вам тем же.

Придушенно пискнул Кохлер, пробормотала короткое матерное присловье Каньчинская, что-то про морского ежа и гомосексуализм. Застыл, не в силах поверить в происходящее, Ройс.

— За своё разгильдяйство Ройс и так уже карцером расплатился, — сказал Декстр. — Его оболтусы — карцером и отработками. У справедливого командира мера наказания не должна превышать меру вины. — Декстр отпустил руку магистра.

— Вон пошли, — приказал генералам магистр. — Декстр, — кивнул он на кресло для посетителей.

Генералы выскользнули из кабинета бесшумно, словно тени.

— Чего ждёшь, садись, — буркнул магистр, сел в соседнее кресло. — Ты сильно изменился, Пауль. — Немного помолчал и добавил: — Очень сильно.

Декстр ответил серьёзным вдумчивым взглядом.

— К худшему или к лучшему, учитель?

— Пока не знаю, — ответил Салливан. — А сам как думаешь?

— Я не замечаю никаких перемен, учитель. Разве что сдуло немного шелухи.

Салливан задумчиво потеребил одно из колец. Поступок Декстра потряс, возмутил, и не надо лгать самому себе, напугал. Но не нужно спешить, разобраться во всём следует тщательно и без лишних эмоций, как если бы речь шла об объектах орденской разработки.

Слово «учитель» Декстр говорит с той же безличной интонацией, что и «магистр». И назвал его учителем по собственной инициативе, да ещё при посторонних, хотя до сих пор обращался так только наедине и только с разрешения Салливана. Это было знаком поощрения, правильности поступков, благосклонности.

— Тебя что-то сильно измотало, Пауль.

— Последнее время приходится много работать с документами, а я всегда плохо управлялся с бумажками.

Раньше Декстр никогда бы так легко не сказал учителю, что делает что-то плохо. Такие признания всегда были мучительны, в глазах Салливана он хотел быть безупречным.

— Дело не только в бумагах, — ответил Салливан. — Тебя гнетёт что-то ещё.

Декстр пожал плечами.

— Как и всех. Война грядёт.

— Твои курсанты готовы к битвам? — спросил магистр.

— Лабиринт покажет. Но думаю — да. В большинстве. Отсев всегда неизбежен, но обычный процент не превысит.

Слова правильные, а вот интонация… Слишком деловая, только что не казённая, словно отчитывается не учителю, а инспектору ордена.

— А Чижик? Он пройдёт лабиринт?

— Не знаю, — твёрдо сказал Декстр.

— Он твой ученик.

— Нет, учитель. Возможно, Чижик и был моим учеником, но давно и недолго. Так недолго, что я и не заметил. Но теперь он мне не ученик и никогда им не будет. Я не справился с заданием, учитель.

— Не заметно, чтобы тебя это особенно огорчало, — сказал Салливан.

— Огорчайся не огорчайся, а уже ничего не изменишь.

Прежде такие слова Декстр говорил бы на коленях, придавленный к самому полу неудачей и стыдом. Да и слова были бы другими, раньше ему бы и в голову не пришло сказать учителю, что огорчаться тут нечему, что выросло, то и выросло. Дать совет как равному.

— И чего натворил твой Чижик на этот раз?

— Он — ничего. Натворили мы, учитель. Взялись ловить рыбу слишком крупную и сильную для наших сетей. Орден Чижику неинтересен. И я вполне его понимаю, — словно бы с удивлением сказал Декстр. Немного подумал и сказал: — Орден превращается в театр, в игрушку для вечных недорослей. Именно поэтому нас перестали уважать. Мы сами не знаем, для чего существуем, сами превращаем себя в ничто, а потом удивляемся, почему нас называют дарможралами.

Салливан поглаживал подлокотник кресла. Скверная истина ему открылась. Он и предположить не мог, что так может быть.

— Ты мне больше не ученик, Пауль.

Декстр глянул на него, подумал.

— Да, — согласился он, — по всей вероятности. Рано или поздно это должно было произойти, не такой уж вы бездарный наставник, чтобы учить вечно.

— Спасибо, — с сарказмом ответил Салливан. — Польщён твой высокой оценкой.

— Мартин, — впервые Декстр обратился к нему по имени, — ученики должны становиться мастерами, иначе учительство теряет смысл.

— Даже так… Не ожидал от тебя. Такое мог бы сказать Чижик, но не ты.

— Именно потому, что он давным-давно это понял, ему и не нужен учитель.

Салливан вцепился в подлокотник кресла так, что побелели пальцы.

— Надеюсь, вам, генерал, — он изо всех сил старался, чтобы голос звучал спокойно и ровно, — никогда не придётся услышать от ученика «Ты мне больше не нужен».

— Я тоже надеюсь, что успею сказать ученику «Я тебе больше не нужен» до того, как он поймёт это сам. И сумею разглядеть эту минуту, понять, что ему пришло время летать самому. Мартин, — повернулся к нему Декстр, накрыл его руку своей так, словно хотел от чего-то защитить, — я глубоко благодарен тебе за все те годы, что ты учил меня быть рыцарем, Ястребом, открывал мне небо. И рад, что могу сказать тебе с полной уверенностью: ты тоже можешь летать сам. Без подпорок. Без поддержки. Сам.

Салливан не ответил, просто не знал, что отвечать тому, кто понял его лучше, чем Салливан сам себя понимает. Кто, пусть и на несколько минут, стал его учителем.

— Тебе надо немного побыть одному, — сказал Декстр. — Я скажу адъютанту, что ты очень занят, и чтобы не совался к тебе, пока сам не вызовешь.

Декстр поднялся, пошёл к двери.

— Это всё, что ты хотел мне сказать? — бросил вслед Салливан.

— Да, — твёрдо ответил Декстр. — Хотя… Твой нынешний ученик, Александр. Он ведь ещё ребёнок, Мартин, всего-то тринадцать лет. Не бойся быть с ним хоть немного посердечнее. Ни твоего авторитета, ни его уважения это ни чуть не умалит, скорее наоборот.

Декстр ушёл. Салливан посмотрел ему вслед и спрятал лицо в ладонях. Подумать действительно было над чем.

* * *

А на скамейке у дверей управления сидел Бродников и лениво переругивался с дежурным капралом.

Как заставил себя подойти к нему, как приказал курсанту Чижику отправляться на занятия, а за неимением таковых — в курсантскую комнату отдыха, Декстр не помнил. Знал только одно — Бродникова он не выдаст никогда. Просто потому, что за много десятилетний Бродников первый, кто видел в нём живого людя, а не вещь — ученика, учителя, бойца спецподразделения, генерала, идеально эффективный и очень опасный инструмент. Первый, кто сразу и безоговорочно признал его право думать и чувствовать так, как ему, Декстру, хочется. Первый, кто признал равным себе. Декстр и представить не мог, как это замечательно — говорить с равным. Не падать на колени, не смотреть сверху вниз на склонённую спину, а видеть глаза собеседника. На столь драгоценный дар надо отвечать достойно.

Делать до конца дня было нечего, и Декстр пошёл в свой любимый ресторанчик близ крепости, заказал красное вино и пиццу.

— Пауль, — окликнул его Кохлер, — а ты что, не в карцере?

— Логика, — фыркнул Декстр. — Сам подумай, что мне там делать?

По мнению Кохлера, в карцере Декстра дожидались множество интереснейших занятий, например, думать, снимут с него погоны сегодня или завтра, но вслух он ничего не сказал.

— Как Ройс? — спросил Декстр.

Кохлер сел за столик.

— Нормально. Залил на радостях в себя бутылку рома за твоё здоровье, а морячки Каньчинской отволокли его отсыпаться в их казармы, от магистерских глаз подальше.

— Правильно, — кивнул Декстр, — нечего ему сегодня светиться.

— Пауль, — перешёл на деловой тон Кохлер, — ты погоняй своих ребят поосновательнее, им в октябре серьёзная работа предстоит.

— А именно?

— Доставить «Полночный Ветер» сюда, в крепость.

— Очень смешно, — буркнул Декстр.

— Я не шучу. Это приказ гроссмейстера.

— И тебе сказали, зачем? — напряжённо спросил Декстр.

— Разумеется. А ты сам не догадываешься?

— Харакири делать всем личным составом округа, по очереди.

— Я серьёзно, — ответил Кохлер.

— Я тоже. Ни на что другое меч Тьмы нам не пригодится.

— Пауль, брось, — начал заводиться Кохлер. — При Оуэне Беловолосом Соколы были готовы из шкуры вылезти, лишь бы заполучить «Солнечный Вихрь», хотя вроде бы им, приверженцам тёмной магии, меч Света ни к чему. — Он смотрел прямо в зрачки Декстра. — Сила есть сила, Пауль. Безвольная, бездумная. Она будет воплощать наши думы и нашу волю. Не забивай голову древними сказками. Орден должен восстановить былое величие, и с «Полночным Ветром» мы его вернём.

— С «Полночным Ветром» мы окончательно погубим орден. Меч надо уничтожить.

— И утратить силу, — зло сказал Кохлер. — Отказаться от величия.

— Величие мы обретём и так, — не согласился Декстр. — Сейчас мы переживаем упадок, всё верно, но сколько их было? А орден всегда восстанавливался. Пока мы контролируем волшбу, всевластию ордена ни что не может помешать. Орден уже восстанавливается. Даже зомбаки начали посматривать на нас с симпатией. Нам придётся немного измениться, но ничего страшного, за пять тысяч лет орден нередко менял окраску, но суть оставалась неизменной. Ференц, могущество скоро вернётся. Оно уже возвращается.

— Всё верно, — ответил Кохлер, — но на это уйдут многие годы — пять лет, десять. Зачем столько ждать, когда можно получить всё сразу?

— Вот именно, что всё. В том числе и гибель.

— Брось, мы волшебники, а не простеньское быдло, — сказал Кохлер. — А гроссмейстер не безземельный дворяньчишко Оуэн. И магистр, твой, кстати, учитель, не полудурок Конрад Лотарингский. — Разведчик смерил геометрика мрачным взглядом. — Так что бросай свои глупые суеверия и займись курсантами.

Кохлер ушёл.

Декстр ковырнул пиццу и бросил вилку. Есть не хотелось. В ушах отчётливо звучали слова Мельеса «Орден нас предал».

* * *

Мельес и Линда ждали Славяна на «перекурном пятачке» близ учебного корпуса.

— Ну и что тебе надо был так срочно? — хмуро спросил Мельес. — Нам в шесть отчёт по артефактам сдавать, а уже три. И ничего ещё не готово.

— Завтра в восемь сдадим, — легкомысленно отмахнулся Славян. — Всё равно до полудня генерал о нём и не вспомнит, других забот хватает.

— Сдадим? — переспросила Линда. — Ты что, помогать нам собрался?

— Других забот? — насторожился Мельес. — Что произошло?

— Отвечаю по порядку. Разумеется, помогать вам буду, в «четвёрке» на отработки в одиночку не ходят. Не знаю, как в крепости, но у Декстра новостей мешок, в данное время он обдумывает их в «Танцующей акуле» на пару с Кохлером. А нет, — глянул поверх кустов Славян, — Кохлер в управу идёт.

Они пригнулись, переждали, когда генерал свернёт к управлению.

— Ну так в чём дело? — нетерпеливо спросил Мельес.

Славян кивнул на скамейку.

— Пошли сядем. Такое лучше слушать сидя.

Мельес и Линда глянули на него с любопытством.

— Значит так, — проговорил Славян. Начать было неподъёмно трудно. — Иван Чижик имя не настоящее.

Особого впечатления признание не произвело.

— Бывает, — только и сказала Линда. Мельес кивнул.

— Теперь почему я молчал, — тяжело, словно карабкался в гору, говорил Славян. — Нельзя, чтобы отец и братья знали, что я жив. До тех пор, пока я твёрдо не буду уверен, что мне можно вернуться домой, я должен молчать. Тем более нельзя, чтобы Соколы узнали, что я жив. Да и Ястребы… Семья у меня довольно влиятельная, и как заложник я могу стоить дорого. В разных смыслах. Вот поэтому я столько времени молчал.

— Ну так молчи и дальше, — сказал Мельес.

— Нет. Я должен сказать. О таком вы от меня должны услышать, а не от чужих.

— Тебя кто-то узнал? — понял Мелькс.

— Да. Декстр.

— Почти год прошёл, — хмыкнула Линда. — Не очень-то он наблюдателен.

— Главное, что узнал.

— И что теперь будет? — спросил Мельес.

— По всей вероятности — ничего.

— Тогда тебе и говорить ничего не надо, — ответил Мельес.

Линда кивнула, хотя любопытство припекало так, что она даже сидеть спокойно не могла, ёрзала.

— Нет. Если Декстр знает, вы тем более должны. Фамилия моя Бродников, я действительно русский. Имя — Вячеслав, отчество — Андреевич. — Славян перевёл дыхание. Самое главное сказано, дальше будет легче. — Отца зовут Жерар Дюбуа, он фотохудожник. Братьев, точнее, побратимов — Риллавен и Фиаринг. Они хелефайи. Это из-за них я молчал, не хочу, чтобы Соколы или Ястребы могли хоть чем-то уцепить Нитриен… Вы чего? — изумлённо ахнул Славян.

Мельес, а вслед за ним и Линда вскочили со скамейки, скрестили руки на груди и склонились в глубоком поклоне.

— Вы что, обалдели? — Славян поднялся, шагнул к ним.

— Я много слышал о вас, досточтимый, — сипло ответил Мельес. — В крепости нет никого, кто бы не знал о ваших подвигах в Весёлом Дворе. И в вампирских общинах.

— Вы перепутали меня с Хакимом Датьерским, наставник Мельес, — жёстко сказал Славян. — И с Домиником Латирисским. Так что ваше почтение не по адресу.

Мельес и Линда выпрямились, опустили руки.

— Но… — начал было Мельес.

Славян положил руки им на плечи.

— Ребята, ведь ничего не изменилось. Рене, я всё тот же строптивый, склочный и не в меру наглый курсант, которого ты всё-таки научил основам фехтования и зеркалоперехвата. Линда, ты помогла мне перечистить не меньше вагона картошки, не всё ли тебе равно как меня зовут?

— Но… — сказала она.

Славян сел на скамейку, внимательно посмотрел на них.

— Ребята, — он медленно, тщательно выговаривал каждое слово, — если вы скажете, что больше знать меня не хотите из-за того, что я скрывал от вас правду, это будет справедливо. Если станете держаться как можно дальше из-за Соколиных кодировок — это будет разумно. Но если вы разорвёте дружбу только из-за того, что я брат хелефайского владыки, известный ходочанин или ещё чего-то в том же роде, это будет такая несуразица, такая… глупость. Но здесь не мне судить и, тем более, не мне решать. Поступайте, как считаете нужным.

Линда села рядом с ним.

— Мне действительно всё равно как тебя зовут. Чижик ты или Вячеслав, ты в первую очередь мой друг. И… — она на мгновение запнулась и тряхнула головой, прогоняя лишние слова, — и как тебя дома называли? Вячеслава пока выговоришь…

— Славян. Или Слав. Как хочешь, мне всё равно.

Линда немного подумала.

— Славян тебе подходит гораздо больше, Слав звучит как-то холодно и официально.

— Спасибо, — ответил ей Славян, пожал пальцы. Коротко, быстро глянул на Мельеса и опять опустил глаза, принялся рассматривать трещины на асфальте. Линда обожгла Мельеса острым злым взглядом и придвинулась ближе к Славяну. Мельес едва заметно улыбнулся и сел рядом со Славяном.

— Знаешь, — сказал он как ни в чём ни бывало, — если спустя столько времени Декстр тебя так вдруг узнал, то это значит, что все кодировки, вложения и оморочки Весёлого Двора исчезли. Ты можешь спокойно вернуться домой и не бояться, что ночью у тебя что-нибудь в голове перемкнёт, и ты зарежешь братьев или подпалишь Совещательные Палаты.

— Я тоже так думаю, — кивнул Славян. — Но всё равно сначала надо лабиринт пройти. А до него ещё четыре месяца!

— Не обязательно. Ты можешь подать прошение магистру, чтобы тебе разрешили пройти лабиринт досрочно. Статьи 7 и 8 «Уложения о рыцарских посвящениях».

— При условии, что магистр захочет возиться.

— Захочет, — сказал Мельес. — Тут ничего трудного нет, разбудить лабиринт сможет любой подмастерье волшебника. Другое дело — пройти.

— Да и пройти тоже, — ответил Славян. — Я ведь объяснял, лабиринт сделан на основе заклинания потёмочной смерти и хоровода иллюзий. Хелефайское волшебство. Но поскольку делали его волшебники-человеки, основой выбрали обычную классическую оморочку. Преодолевать её нас учили. Потёмочная смерть соткана из твоих собственных страхов, игры твоего воображения, поэтому всё, что надо — сосредоточиться на каком-нибудь очень приятном воспоминании. А иллюзия — вообще ерунда, болтается по комнате фигня ну и пусть себе болтается, просто не обращать внимания.

— Просто тому, кто в Весёлом Дворе побывал, — зло сказала девушка.

— Линда! — возмутился Мельес.

— Всё нормально, — накрыл его руку ладонью Славян.

— Извини, — сказала Линда. — Просто я очень боюсь лабиринта. Так боюсь, что ноги подкашиваются.

— Я тоже, — ответил Славян.

— Ты?! — изумилась Линда. Мельес глянул недоверчиво.

— Да, — спокойно и твёрдо ответил Славян. Сказал так, что они поверили.

— Я с тобой пойду, — решила Линда. — Вдвоем будет не так страшно. Да и магистр легче согласится разбудить лабиринт ради двоих, чем ради одного. Прошение завтра пишем?

— Нет. Через неделю. Мне кое-какие дела надо доделать.

— Пусть так, — согласилась Линда и спросила Мельеса: — Ты с нами или до сентября ждать будешь?

Мельес покраснел, смущённо опустил глаза.

— Я вообще не иду в лабиринт. Я подал прошение об отставке. Сегодня днём, когда ходил в управу за сводкой.

— И говоришь только сейчас, и то по случайности! — возмутилась Линда.

— Почему ты уходишь, Рене? — Славян смотрел на него с сочувствием — что бы ни произошло, а такое решение потомственному рыцарю далось очень тяжело.

Мельеса сочувствие взбесило.

— Ты ещё спрашиваешь?! — он вскочил со скамейки, встал перед Славяном. — После того, как столько времени твердил о том, какая мерзость любая война, ты ещё спрашиваешь, почему?! — Мельес перевёл дыхание, заставил себя говорить размеренно и спокойно. — Орден превращается в свору убийц. Война оправдана только в одном случае — когда ты защищаешь свой дом, свою землю от захватчиков. В любом другом случае ты сам становишься убийцей! А что собирается защищать орден в грядущей войне? Ради чего будут убиты люди, разрушены дома, сожжены музеи и библиотеки? За что мир должен платить такую цену? Не знаешь… Я тоже не знаю. Только потому, что у Соколов оказалось на горсть магии больше, чем у нас. Но ведь равновесие можно восстановить и без войны. Без смертей и разрушений. Эта война будет преступной, Славян. И главными преступниками станут Ястребы, потому что именно они начинают бойню. Собираются разрушать во имя своих амбиций, своего тщеславия и трусости… — Мельес сел на скамейку, облокотился на колени, спрятал лицо в ладонях. — Мы столько веков называли себя защитниками добра и Света, а Соколов — порождением Тьмы, злотворителями. — Он судорожно вздохнул. — А на самом деле и Соколы, и Ястребы — одно и то же. Наш орден предал себя, давно уже предал, смешал с дерьмом и грязью всё, ради чего его создавали — честь, достоинство, благородство, милосердие… Я не хочу, не могу и дальше оставаться в ордене, я не хочу валяться в грязи!

Плечи у Мельеса дрожали.

— Ты очень смелый, — тихо сказал Славян. — И честный. А главное — очень сильный. Я не мог бы отказаться от ордена, если бы в нём родился. Не смог уйти, разорвать всё былое, бросить всё, чем жил столько лет.

Мельес едва слышно рассмеялся — с болью и тоской.

— Славян, да, ты не стал бы уходить. Ты бы просто изменил орден, сделал его другим. — Он убрал ладони, поднял на Славяна обожжённые сухими слезами глаза. — Но тебе все наши древние игрушки безразличны.

— Куда ты теперь? — спросила Линда.

— В Исландию, к приятелю, — ответил Мельес. — Он писал, что у них легко устроиться работать в детский дом, преподавателей не хватает. Я могу вести основы волшебства или физкультуру. Хочу поработать с подростками, может, хоть один из класса будет не мелким воришкой или наркоторговцем, а нормальным людем. Смелым, честным, добрым и самостоятельным. Таким, что может ходить без костылей, ни на ком не виснуть. Тогда можно будет сказать, что жизнь прожил не зря.

— Серьёзное заявление, — ответил Славян. — Думаю, ты сумеешь научить быть людьми очень многих.

— Увидим.

— А почему Исландия, почему не Франция? — спросила Линда.

— Я устал от солнца.

Линда кивнула, немного помолчала, подумала и сказала:

— Я остаюсь в ордене. Попробую хоть что-то изменить. Должен ведь кто-то начать. Есть одна идея, получится — Ястребы ещё небезнадёжны. А нет — покойника уже ничего не исцелит.

— Пошли отчёт писать? — спросил Славян.

— Идём, — поднялась Линда.

— Рене, — попросил Мельеса Славян, — пока ты ещё наставник, сделай мне на завтра увольнительную или командировочное предписание в Белую Рыбу.

— Что тебе там так срочно понадобилось? — удивился Мельес.

— Надо доделать те самые дела, о которых я говорил.

— Ладно, будет тебе предписание. А сейчас идём отчёт ваять.

* * *

Вальтер положил на ладонь Славяна кольцо-возвратку.

— Привязана к рабочему двору конюшен Таслоса в Тулиаре. Там легко найти работу, снять койку в приличной ночлежке. И платят неплохо, ты быстро наберёшь денег, чтобы до материка доехать.

— Спасибо, — Славян надел кольцо. Они стояли у окна в гостиной Вальтерова дома, смотрели на закат.

— Возвратка по Соколиному стандарту, перемещает боевую пятёрку в полном снаряжении.

— Вряд ли понадобится такая мощность.

— Кто знает, — ответил зомбак.

Славян взял лежащий на кресле пакет, достал два серебряных ожерелья-оберега, мужское и женское.

— Это тебе и Алисе. Ментальная защита.

— Ты с ума сошёл! — возмутился Вальтер. — Сколько они стоят?

— Нисколько, Ястребы не в курсе, что я на складе побывал.

— Славян, ты точно спятил.

— Они готовили диверсанта, вот диверсанта и получили. А это отдай Кармеле. — Славян положил на подоконник резную шкатулку с гадальными бирками. — И скажи, что я ей очень благодарен. На всю жизнь. Если бы не она, я никогда не смог бы вернуться домой.

— Сегодня четвёртое июня, — сказал Вальтер. — Ровно год, как тебя нашли на берегу. Даже время совпадает — закат.

— Я должен уехать, Вальтер. Мой дом не здесь.

— Да, я знаю. И знаю, что мы никогда больше не увидимся.

— Всё может быть, может и увидимся.

— Нет, — покачал головой зомбак. — Но я очень рад, что тебя выбросило именно в Белую Рыбу, а не Пять Пальм или Сент-Луизу.

— Я тоже.

— Когда у тебя испытание? — спросил Вальтер.

— Послезавтра.

— Удачи.

— Спасибо. И прощай, Вальтер. — Славян пожал ему плечо и ушёл.

А зомбак долго смотрел ему вслед и после того, как человек скрылся из виду.

* * *

Салливан третий раз перечитал прошение Декстра об отставке.

— Вы уверены, генерал? — С того дня, как Декстр перестал быть его учеником, Салливан обращался к нему только на «вы» и по званию.

— Да, магистр. — Декстр держал стойку «смирно» и глаза от разъярённого до ледяного спокойствия Салливана не отводил. — Орден собирается погубить как себя, так и мир. Я не стану в этом участвовать.

— Вы преувеличиваете, генерал.

— Скорее, преуменьшаю, — ответил он. — Если орден решит уничтожить «Полночный Ветер», я приложу все силы, чтобы выполнить такой приказ. Но взять меч себе, привезти его в одну из резиденций ордена означает отказаться от рыцарской чести.

— Это решение гроссмейстера, генерал, и не вам судить о чести и бесчестии его поступков.

— Мы оба — рыцари ордена, — сказал Декстр. — И если не будем оценивать поступки друг друга мерой чести и бесчестия, рыцарство прекратит своё существование.

— Вы забыли о долге повиновения, генерал.

— Когда долг повиновения начинает сравниваться, а тем более перевешивать долг чести, рыцари превращаются в наёмников.

— Вы заговорили как Чижик, — ответил Салливан. — Как прирождённый плебей.

— Прирождённым плебеем был и Максимилиан Рыжий. Однако он сумел избавить мир от зла, которое нёс «Полночный Ветер».

— Однако Чижик подал прошение о досрочном испытании, — сказал Салливан.

— Я удивлён, магистр. Но пока воздержусь от суждений. И вам рекомендую.

Салливан взял ручку, подписал прошение.

— Когда рыцарь и генерал ордена, — сказал он, — начинает менять свои поступки по взятому из плебеев курсанту, в ордене ему делать нечего.

— Когда орден в погоне за властью начинает забывать о чести, рыцарю и генералу действительно нечего делать в таком ордене.

Салливан отшатнулся как от пощёчины.

— Пауль, что с тобой происходит?

— А что происходит с орденом, Мартин, во что он превращается? — Декстр шагнул к столу, опёрся о него ладонями, заглянул Салливану в глаза. — Более восьмисот лет мы не давали Соколам возродить «Полночный Ветер», берегли от него мир. Теперь же норовим побыстрее ухватиться за его рукоять. Мартин, неужели мы, рыцари, хуже пекаря? Максимилиан ведь сумел его уничтожить… Да и не в мече дело.

Декстр сел в кресло, мрачно уставился в пол.

— Мы превратились в скопище живых мертвецов, — сказал он. — Поэтому нам нет дела до благородства и чести, покойнику ведь всё равно, подонком его назовут, или героем. Он уже ничего не чувствует. Мы вурдалаки, Мартин, мы существуем только за счёт чужих жизней. Ты говорил, что ордену нужна свежая кровь. Действительно, нужна. Потому что мы, как скверно сделанное умертвие, можем существовать, только поедая сердца живых. Существовать, Мартин, но не жить. Власть орденов — это власть покойников над живыми. А мы ещё удивляемся, почему люди нас ненавидят… — Декстр с тоской приговорённого к казни посмотрел на Салливана: — Когда же мы умерли, Мартин? И почему сами не заметили своей смерти?

— Даже за половину того, что ты здесь наговорил, — ответил Салливан, — тебя положено отправить на костёр как изменника и еретика.

— Отправляй, — равнодушно сказал Декстр.

— Дурак! — громыхнул кулаком по столу Салливан. — Я ведь люблю тебя. Ты был моим учеником. Всё равно, что сыном. Мне легче себя убить, чем тебя… Но почему, зачем ты сказал об ордене такое?

Декстр подошёл к Салливану, тронул его за плечо. Салливан поднялся.

— Потому что это правда, — ответил Декстр, глядя ему в глаза. — Потому что я тоже люблю тебя — как отца, как друга. А значит, правду сказать обязан, или это уже не дружба. Не любовь. — Декстр мягко улыбнулся. — А теперь выносите приговор, магистр.

— И такого дурака великовозрастного я отпускаю одного в огромный сложный мир, — вздохнул Салливан. — Пауль, убить сына или ученика намного хуже, чем убить себя. Если самоубийца просто трус, то сыноубийца ещё и подлец, перекладывает свою вину на другого. То, какими становятся наши дети и ученики, во многом определяем мы сами. И отвечать за них должны сами. Принимать и их заслуги, и их позор. Помнить, что наши дети не вещи, а люди, иначе и мы сами теряем право быть людьми, превращаемся в вещь. — Салливан взъерошил Декстру волосы. — Может, ты и прав, мальчик. А может, это самая большая ошибка в твоей жизни. Но мешать тебе я не стану. Это твой выбор и твой путь. Я и так слишком долго висел у тебя на шее как гиря.

— Учитель…

— Нет, — строго перебил Салливан. — Ты уже давно не ученик, рыцарь Пауль Декстр.

— И не рыцарь.

— Рыцарь, — твёрдо ответил Салливан. — Орден ты предал, всё верно, но сохранил верность себе и рыцарству. Ты поступаешь правильно, Пауль. Не лжёшь ни ордену, ни себе. Ты не веришь Ястребам, и уходишь от нас. Как магистр я буду вынужден сжечь твой пояс и вычеркнуть тебя из родового свитка Декстров, но как учитель в прошлом, как друг в настоящем, я горжусь тобой.

Декстр опустил голову.

— Даже и не думай нос вешать. — Салливан слегка щёлкнул его по кончику носа. — И, Пауль, без ложной скромности — чем я могу тебе помочь?

— Чижик послезавтра проходит лабиринт, — сказал Декстр. — Я хотел бы ждать его у двери. Это здорово помогает, когда знаешь, что тебя ждут.

— Почему ты хочешь его ждать? — удивился Салливан.

— Потому что он мой друг.

Салливан сел за стол, рассмеялся невесело.

— А вот теперь я тебе завидую до ломоты в костях. Знаю, что и глупо, и гадко, а всё равно завидую. У меня такого друга не было никогда.

— Так значит будет.

— Хотелось бы верить, — хмыкнул Салливан.

— Я верю, — ответил Декстр.

* * *

Лабиринт — труднейшее из всех испытаний, которые только могут выпасть на долю рыцаря. Поэтому геометрики, что курсанты, что посвящённые, не обращали внимания ни на хмурое небо, ни на ленивые побрызги дождя, ни на отставного генерала Декстра, заявившегося на церемонию в гражданском.

Все смотрели только на Чижика и Прежан. Девушка заметно трусила, но храбрилась, посматривала на всех с вызовом. Бесстрастная уверенность Чижика была уже знакома по Дампьеру и Атенере. Только глаза блестели гораздо ярче прежнего — взглядом с ним старались не встречаться.

Славян рассматривал площадку лабиринтного дома. Очень похоже на телепорт в хелефайской долине — вымощенная треугольной плиткой плешка в двадцать квадратных метров, в центре — трёхметровый беломраморный зиккурат лабиринтного дома, из-за траурного цвета похож на склеп. В восточной стене входная дверь, в северной — для тех, кто испытание не прошёл, в южной — для тех, кто справился.

От страха скручивало желудок. Скорей бы началось. Но магистр первой в лабиринт отправил Линду. Славян возмутился было, но Пауль едва заметно кивнул и Славян спорить не стал. Вышла девушка через десять минут из южной двери — серая, осунувшаяся, ноги едва держат. И курсанты, и рыцари восторженно завопили. Славян обнял её, поцеловал в щёку.

— Всё закончилось, — шепнул он. — Теперь уже всё, можно не бояться, они все убежали. Ты сильнее. Они больше никогда не придут. Теперь они тебя боятся.

Кто «они», Славян понятия не имел, но какие-то страшилки наверняка были, на то он и лабиринт.

— Правда? — спросила Линда.

— Да сожри меня акула! — Славян плюнул через растопыренные буквой «V» пальцы. Линда поверила, слабо улыбнулась. К ним подошёл Декстр.

— Пора, Славян, — сказал он.

Линда глянула на Декстра с испугом, глаза наполнились слезами. Тот осторожно обнял девушку.

— Всё будет хорошо. У Славяна всё получится.

Линда покрепче вцепилась Декстру в футболку, глянула на Славяна.

— Я справлюсь, — сказал он.

— Ты обещаешь? — голос у Линды дрожал.

— Да.

— Я верю.

— Спасибо.

Славян вошёл в лабиринт.

И ничего не произошло. В просторной белой комнате что-то противно гудело и подвывало, но по сравнению с озвучкой в карцере — вполне терпимо. Клубился разноцветный туман, на ощупь липкий и скользкий. Отчётливо припахивало гниющей плотью. Славян брезгливо поморщился. Могли бы и побольше выдумки проявить, с Соколами проконсультироваться, у тех камеры пси-воздействия позатейливее.

Туман стал собираться в подобие картинки, Славян различил Линду, которая истязала ребёнка. Всё ясно, проверка по ситуациям морального выбора. Варианты решений: этого не может быть; мои друзья не такие; такие мне не друзья и давай развлечёмся вместе. После проверки общей моральной пригодности начнётся проверка пригодности к службе в ордене — верности идеям и целям, преданности самому ордену и всём прочем в том же духе. И в финале — проверка устойчивости к предельному пси-воздействию, одна-две минуты потёмочной казни.

Дожидаться этой погани Славян не собирался, и пошёл к северной двери, толкнул. Заперто. Удивлённый Славян подошёл в южной двери. Тоже заперто. Но так быть не может, испытание соискатель рыцарского звания либо проходит, либо нет. Или двери открываются только после потёмочной казни? Ну нет, господа рыцари, сами играйте в свои садистские игры. Славян пошёл к входной двери, она вроде бы похлипче, можно будет выбить.

Дверь сама распахнулась настежь, стоило только подойти.

Встретил Славяна громкий шёпот геометриков — злорадство, презрение, обида, разочарование. Он едва заметно усмехнулся и пошёл к магистру, курсантский пояс отдавать, не прошедших лабиринт из крепости вышвыривали немедленно. Бледный до полуобморока Салливан скрестил руки на груди и склонился в глубоком поклоне, разве что на колено не встал. И рыцари, и курсанты онемели.

— Досточтимый магистр, — титаническим усилием Славяну удалось удержать истерический смех («Да что я за непутёвщина такая, опять во что-то вляпался!») и сказать со спокойной ровной вежливостью: — будьте так любезны, объясните своё столь необычное поведение. — На последние слова выдержки не хватило, всё-таки прорвались истеричные нотки.

— Ваше появление большая честь для крепости, эмиссар, — ответил магистр и лишь потом выпрямился.

— Не понял, — честно ответил Славян, — так я прошёл лабиринтное испытание или нет?

Декстр только вздохнул. Орденской жизнью Славян всегда интересовался мало, но чтобы об эмиссаре не знать…

— Прошёл, — ответил он. — Причём по высшей форме. Теперь ты эмиссар ордена. Подчиняешься только одному гроссмейстеру, выполняешь его самые секретные и важные поручения. Статус выше, чем у магистров. Когда ты на задании, можешь приказывать им как любому бойцу в крепости.

— А когда не на задании — стою у трона и подтираю гроссмейстеру задницу, — продолжил Славян. — «Шестёрка» для особых поручений. А что именно будет особостью, решает прихоть гроссмейстера. Нет, спасибо. Боюсь не справиться со столь ответственной работой. Гроссмейстеру сапоги вылизывать — дело серьёзное, особого таланта требует. У меня его нет.

— В большинстве случаев эмиссары сами становятся гроссмейстерами, — сказал Декстр.

— То есть из «шестёрки» обычной стать козырной. Грандиозная карьера. Потратить жизнь на угождение своре орденских чиновников — нет, такие игры не для меня. — Славян снял курсантский пояс.

Магистр смерил его цепким, пронзительным взглядом, небрежным движением кисти прекратил яростный гвалт геометриков.

— Я ждал отказа, — спокойно ответил он. — Эмиссарство стало сюрпризом, но особой роли оно не играет. Давайте пояс.

Салливан передал пояс адъютанту.

— Сжечь сразу же после церемонии.

Славян отдал ему обычный вежливый четвертьпоклон и встал рядом с Декстром. Тот с удивлением глянул на магистра. «А ведь он знает настоящее имя Чижика. Догадался совсем недавно, но раньше меня».

Магистр едва заметно кивнул. «Да, знаю. И потому не боюсь тебя отпускать. Бродников сумеет позаботиться о тебе, Ежонок, пока ты не научишься жить в большом мире».

— Курсантка Прежан! — возгласил магистр. — Подойдите.

Заметно взволнованная Линда подошла чётким строевым шагом.

— Пояс.

Линда отдала курсантский пояс.

— Вы проявили отвагу, честь и доблесть достойную звания рыцаря ордена Ястребов. Согласны ли вы войти в орден и служить его делу верно и беззаветно, ни в чём не сомневаясь и не колеблясь, не ожидая никаких наград и почестей?

— Да, — твёрдо сказала Линда.

— Согласны ли вы дать в том клятву пред изначалием мира?

— Да.

— Так поклянитесь.

Линда подняла правую руку, совсем как свидетель в зале суда.

— Я, Линда Прежан, будучи в здравом уме, твёрдой памяти и совершеннолетних годах, клянусь…

По рядам геометриков волной прокатился смятенный шёпот, растерянно хлопнул глазами магистр. Ну и посвящение сегодня! Сюрприз за сюрпризом. Ладно Чижик, к скандальным выходкам чумы конопатой все давно привыкли, такого ни могила, ни эмиссарство не исправят, но чтобы рыцарка древнего рода давала присягу не преклонив коленей… В реальность происходящего не верилось.

— Присяга будет недействительной, — перебил её Салливан.

— Изначалию безразлично, магистр, произношу я клятву стоя посреди площади посвящений или сидя на унитазе.

И опять Салливан унял возмущённый гвалт движением руки.

— Не безразлично ордену, Прежан, — сказал он. — Вы должны преклонить колени, дать клятву и получить рыцарский пояс. Только после этого вы станет рыцаркой.

— Я уже рыцарка, магистр, потому что прошла лабиринт. Орденское посвящение роли не играет. Если орден хочет получить моё служение, пусть принимает клятву так, как достойно принимать её у людей. Если в орден принимают только рабов, я обойдусь и без ордена.

— Ваш пояс будет сожжён, а имя вычеркнуто из родового свитка Прежанов.

— И свиток, и пояс никогда не входили в список базовых предметов жизнеобеспечения, — ответила Линда.

— Даже так? — магистр льдисто усмехнулся. — Надеюсь, вы составите неплохую компанию Декстру и Чижику.

— Я тоже на это надеюсь. — Линда встала слева от Славяна. Справа стоял Декстр.

— Готовы? — спросил их Славян.

Декстр и Линда кивнули. Славян включил возвратку.

Если путешествие через внесторонье — всегда удовольствие, то возвартка — переживание довольно неприятное. От резкого рывка желудок взметнулся к самому горлу и с противным чваканьем шлепнулся на своё законное место. Славян помотал головой, отгоняя дурноту.

— Ну и зачем было цирк устраивать? — недовольно спросил Декстр. — Нельзя было уйти по-людски, тихо и вежливо?

— Нельзя, — ответила Линда. — Потому, что в крепости ещё есть люди, а не только птички безмозглые. Людям нужен спектакль — яркий, запоминающийся, эффектный. Надеюсь, что и эффективный. Может, хоть один очнётся от морока, задумается, во что превратился орден.

— Так вы всё заранее придумали? — разозлился Декстр. — И мне не могли сказать?

— Так вы бы и не согласились, — фыркнула Линда. — Эмиссарство мы не планировали, тут Славяну пришлось экспромт давать, но получилось неплохо, как считаете?

Декстр ответил матерно. Линда разулыбалась, спектакль удался как нельзя лучше.

— Ладно, мальчики, я работу пошла искать.

— Работу? — не понял Декстр. — В этой помойке?

— Сразу видно младшего наследника, — хихикнула Линда и, в ответ на недоумённый взгляд Славяна, пояснила: — В рыцарских семьях дома воспитывается только самый старший ребёнок, мальчик или девочка, без разницы. Остальных, как семь лет исполнится, отправляют в орденские школы. Потом одних в десять лет разбирают учителя, другие так и живут в казарме. В восемнадцать все получают посвящение, и вот вам рыцари, которые большой мир знают только как зону для спецопераций, вне орденских резиденций жить не умеют.

— А старшие? — спросил Славян.

— А старшие курсантами становятся только в девятнадцать лет. До того живёшь исключительно среди взрослых, которые усиленно лепят из тебя будущую главу рода, даже со сверстниками встречаешься под надзором гувернанток и чинно беседуешь по этикету. Или так же чинно играешь, — зло сказала Линда. — Ни тени чувства, ни грамма жизни. Одна отрада — с кухонной прислугой поболтать или с детьми дворника иногда в догонялки побегать. Так я научилась готовить и узнала, как быстро найти непроститутскую работу в большом городе. — Линда обернулась к Декстру и пояснила: — Близ конюшен полно маленьких дешёвых забегаловок, в которых повара меняются чуть ли не каждую неделю. Кормёжка, ночлег, немного денег. Есть тут и маленькие симпатичные ресторанчики, рекомендации которых годятся не только чтобы попку подтереть. Поскольку повара им нужны и дешёвые, и хорошие, подыскивают их как раз в забегаловках. А в ресторанчиках ищут поваров уже рестораны солидные. Так что через год я буду шеф-поваром в очень приличном заведении, а ещё через три — владелицей собственного ресторанчика. А там и о расширении бизнеса, и о кулинарных конкурсах можно подумать.

— Блестящая карьера для рыцарки древнего рода, — презрительно покривил губы Декстр.

— Именно, — твёрдо сказала Линда. — Даже если я так и не вылезу из окрестных рыгаловок, то всё равно стану тем, кем хочу стать, а не тем, что из меня пытались сделать. — Она резко взмахнула рукой. — Всё, мальчики. Хватит философствовать, пошли искать работу, благо уборщики и котлетожарщицы тут требуются везде. Вон тот столб видите? Встречаемся у него в восемнадцать ноль-ноль и хвастаемся успехами.

Линда ушла. Внимания на неё не обращали, одежда в стиле орденской формы в последнее время на королевских землях стала очень модной, половина снующих по рабочему двору зевак, служителей и клиентов одета так же.

— Ну что, пошли? — сказал Декстру Славян.

— Подожди, — остановил его Декстр. — Там, в лабиринте… Последний этап — встреча с собой. Кого ты увидел?

— Никого, как и ты. Пауль, встретится с самим собой нельзя — только с представлением других о тебе. В лабиринте ждёт представление ордена о нужном рыцаре, соискателя проверяют на соответствие эталону. А самого себя можно только сделать, слепить, как чашу из глины, из тех способностей, что у тебя есть. Тот, кто стремится подстроить себя под кого-то — орден, соседа, учителя, тот и встречает в лабиринте шаблон, под который более или менее успешно себя подгоняет. Это люди-тени, они просто не способны жить самостоятельно, у них нет ни собственных чувств, ни мыслей, ни стремлений. Чтобы почувствовать, что они живы, что они есть, им надо обязательно пристроить себя к кому-то, сделать себя частью живого, придатком. Это душевные калеки, Пауль, полутрупы. Они согласны терпеть любые унижения, лишь бы прицепиться к кому-то, лишь бы загородить его спиной собственную ущербность. — Славян улыбнулся, в глазах засияли солнечные искорки. — А тех, кто может сделать себя сам, чужие ожидания почти не интересуют. Поэтому в лабиринте мы никого и не встретили. Я, Пауль, другого не пойму: почему у меня вообще лабиринта не было?

— А тебе мало тех лабиринтов, из которых ты выбирался эти два года? Да ещё и других умудрялся выводить?


Содержание:
 0  Ратоборцы : Влада Воронова  1  ГЛАВА 1 СЛАВЯН : Влада Воронова
 2  ГЛАВА 2 ДЕЛА ОРДЕНСКИЕ : Влада Воронова  3  ГЛАВА 3 ТЁПЛЫЙ ИСТОЧНИК СЕРЕБРЯНЕЦ : Влада Воронова
 4  ГЛАВА 4 ЗИМНЯЯ ЖАРА ЭНДОРИЕНА : Влада Воронова  5  ГЛАВА 5 ТЕНЬ СОКОЛИНЫХ КРЫЛЬЕВ : Влада Воронова
 6  ГЛАВА 6 ОМОРОЧКИ И ЗАМОРОЧКИ : Влада Воронова  7  ГЛАВА 7 ВЕСЁЛЫЙ ДВОР ХОВЕНА : Влада Воронова
 8  ГЛАВА 8 РАЗБИТЫЙ КАМЕНЬ : Влада Воронова  9  ГЛАВА 9 НАЙДЁНЫШ : Влада Воронова
 10  ГЛАВА 10 ГЕОМЕТРИКИ : Влада Воронова  11  вы читаете: ГЛАВА 11 ЛАБИРИНТ : Влада Воронова
 12  ГЛАВА 12 КУЗНЕЦ И ПАХАРЬ : Влада Воронова  13  ЭПИЛОГ : Влада Воронова



 




sitemap