Фантастика : Социальная фантастика : Часть третья Стебель : Владислав Задорожный

на главную страницу  Контакты  Разм.статью


страницы книги:
 0  1  2  3  4  5  6

вы читаете книгу




Часть третья

Стебель

Пчела не знает, несет семена цветов.

222 ступень после Д.Р.

…В связи с необратимым процессом, результат которого — монополия на принятие решения, что ведет к деградации всего Комплекса, приходится констатировать перманентный рост поляризации по отношению к окказиональным действиям. Когда суть бытия сводится к ежепопыточному систематическому отклонению от принятия решений, тогда вопрос об окказиональности волеизъявления перестает быть риторическим. Жизнь функционирует, следовательно, решения принимаются — принимаются случайно, когда необходимость решения дозревает до возможности нерешения. Тогда, чаще всего внезапно, решение принимается — первое попавшееся решение на первом попавшемся уровне.

Кучер вел шиману домой, а я мысленно продолжал тот спор, который не прекращался в Комиссии по превратностям взаимодействия всю последнюю неделю, пока мы заканчивали доклад по итогам ревизии пятидесяти производств. Как председатель Комиссии, я мог выдвинуть неординарное решение, но едва ли десятая часть сотрудников меня поддержала бы. Большинство выдвинуло концепцию умалчивания — то есть попросту настояло не включать в доклад тревожных фактов.

Рабочий день завершился, массы агломератов перемешались из Околесицы в города и из Оплота — в города. Хотя кучер сбавил скорость, ориентируясь на повышенную интенсивность движения, тем не менее толпы на тротуарах сливались для меня в серую неплотную массу. Из перестраховки кучер притормаживал на отлично закругленных поворотах, в которые легко вписаться даже на большой скорости, и тогда я различал фигуры, составляющие вирулентные потоки агломератов.

На одном из поворотов мое рассеянное внимание зафиксировало необычное. Я нажал кнопку торможения.

То теряясь за чужими спинами, то появляясь вновь, по течению с толпой удалялся от меня агломерат. И то пропадала, то заставляла меня вздрагивать крупная, жирными буквами, надпись на его комбинезоне: «НАДОЕЛО!»

Я выскочил на тротуар и побежал за ним, задыхаясь от злобы и возбуждения. Пешеходы нарочно загораживали мне дорогу — мой оранжевый комбинезон вспыхивал в их глазах, как огонь ненависти, и серая масса грозно сгущалась. Гвоздь в галактику! Я побрел обратно к своей шимане — агломерат с надписью пропал.

Мена выбежала встречать меня в прихожую. Я ласково приветствовал жену и пошел переодеваться к ужину.

— Со мной случился дикий анекдот, — смеясь, сказала Мена, — Я полчаса прождала продукты внизу, на складе.

Я замер возле открытого шкафа.

— Как ты сказала?

— Продукты не подвезли, собралась толпища, все были так удивлены. Впервые в жизни я увидала на складе пустые полки. Забавно. Перед нами извинились, и все уладилось.

Вот оно — «забавно».

Пока Мена разогревала ужин — она не позволяла это делать домашнему роботу, чтобы доставить мне удовольствие, — я рассказал ей инцидент с надписью. Она внимательно выслушала и попросила повторить рассказ.

— Зачем повторять? — насторожился я. Мы поженились на 218 ступени, мое обучение было на четвертом этапе; поженились сразу после того, как Фашка поставила вопрос ребром: или я с оранжевыми, или с ней. Последние ступени мы жили с Меной недружно, и я всегда был начеку в ее обществе. Чуть расслабишься — и она упечет на Глубокий Анализ. Мне бывает неприятно смотреть на нее.

— Повторить, потому что рассказик любопытный. Невинную надпись «НАДОЕЛО!», которая может иметь сотни поводов, ты воспринял однозначно. Как антизодовскую. Ты хоть понимаешь, что означает твоя реакция? С чего ты взял, что речь идет о ЗОД? Вывод один: или тебе лично жить надоело, или ты чувствуешь, что так жить надоело другим. В первом случае ты сам преступник, во втором — ты на грани преступления: в твоем мозгу угнездилась омерзительнейшая мысль, будто тот возвышенный образ жизни, который мы ведем, может кому-либо не нравиться! Хорош же преданный оранжевый, триначальник, у которого слово «надоело» вызывает единственную ассоциацию — надоело жить с проклятой Защитой!

— Ты считаешь, что агломерат не имел в виду ничего дурного?

— Бажан, галактика с этим типом! Подумай о себе, ты-то не таишь в себе «дурного»?

— Я бывший лиловый, а они натасканы подозревать кругом самое худшее, — неуклюже парировал я ее плутовской удар. «Возвышенно-разумный образ жизни»! Слова-то какие обтекаемые. Слова не должны обманывать умных агломератов. Слова говорятся для того, чтобы ввести Его в заблуждение, охранить Смысл от Него.

Едва я удалился в свой кабинет и начал переписывать набело завтрашний доклад, со мной связался дежурный двуначальник:

— Бажан, грандиозная неприятность — завтра праздник Снега, а снега нет. Максимум на полпопытки, а необходимо на три.

— Растяните.

— Не выйдет.

— Но столько производств обязаны давать снег! Хоть всю планету завали! Ладно… отправьте в соседнюю планетную систему за снегом. Успеете за сутки?

— На это уйдет три четверти суточной энергии планеты!

— Это приказ — выполнять!

Мельком я подумал: «А неправ был Примечание, когда смеялся над прошлогодним снегом. Он не знал всех тонкостей агломерационной экономики».

Промышленность Околесицы составляют группы производств. Одни поставляют сырье, другие — полуфабрикаты, третьи — запчасти, пятые — микросхемы и так далее. Хозяйственный механизм Агломерации действует только как результат сцепления тысяч шестеренок. Мой сектор службы ЗОД занимается взаимодействием производств. Мы держим в своих руках огромное количество нитей и следим, чтобы они не перепутывались. И однако они путаются. Об этом мой доклад — результат многопробной ревизии. Можно бы и умолчать. Но это опасно для стабильности Агло. Во-вторых, если я сделаю броский доклад, то привлеку внимание к себе: волей-неволей заметят и приставят к исправлению выявленных недочетов. А это широкие горизонты, случай приносить наибольшую пользу обществу. Фашка была неправа, когда утверждала. что я подонок, фанатик, бесполезный в общей структуре общества. Нет, я гибок, я не туп и не прямолинеен, как многие намекают.

Рык Напоминающего Время заставил меня подскочить. Через галактику! Как мне надоели эти регулярные пытки. Знаю, знаю, что времени у агломерата в обрез. Но это напоминание всякий раз на целый час выбивает из нормального ритма. А идиотство с официальной ночью и гаснущим светом? Приходится работать при лучинах, а эта исступленная фанатичка Мена крадет лучины и уничтожает запас, не давая мне трудиться. Работа! Тоже вот — напридумываешь, наизобретаешь, а как до дела — никакой самостоятельности, контроль за каждым шагом. Никакое изобретение не принимают сходу — миллион проверок, а потом внедрение — тягомотина на многие ступени. Чуть что необычное предложишь, так тебя и сковывают десятка два подонков. И эти подонки уверены — они-де защищают интересы общества. Ретроградство, консерватизм процветают. Бюрократизм раздулся до умопомрачительных размеров. Только что разбирали дело: перенос тумбочки из одного угла бытовки на одном из производств в другой угол той же бытовки. Бригадир не решился принять такое важное решение и бросился к директору. Словом, через три пробы дошло до президентов. Те собрались вдевятером и решили, что вопрос в компетенции простых работников. Тогда работник написал новую бумагу и понес бригадиру. И снова… С шестого круга бумага сошла случайно: одурманенный работник бульдозера снес бытовку, а с ней и роковую тумбочку. А если бы не бульдозер? Я хочу спросить, почему бытовка со столь драгоценной тумбочкой не была многоступенчато защищена от Дурака? Да работник бульдозера отправлен на Г/А, но бытовку-то — в щепы!.. И главное, не смей думать обо всем этом плохо — все это часть «возвышенно-разумного образа жизни»!

На прошлой пробе я беседовал с Пимом. Вообще-то я постоянно помню, что он — нонфуист, оппозиционер, поэтому не люблю ругать что-либо при нем, но тут не удержался:

— Вообрази себе, Пим, до чего доходит. Только что моя Комиссия раскрыла еще одну «победу разума». На производство 541/ПФ поступала с производства 1874/ПП таква, наша излюбленная таква, без которой не обходится ни один обед. Чтобы проще было хранить большие запасы этого продукта, его перерабатывают в порошок. Затем порошок вывозят со складов и превращают в жидкую такву на 698/РП. Но жидкую такву везут потом не потребителю, а обратно, на производство, где ее преобразовывают в порошок, порошок — в жидкую такву — и так без конца. Работали без потерь по замкнутому циклу. ЗОД не препятствовала… потому что трудно даже предположить такой оборот дела. Виноватых нет, потому что всем было безразлично, попадет ли таква на стол агломератов. Предприятия выполняли план.

— Бажан, ты все еще наивен. Мой сын обнаружил позавчера во внутреннем дворике Охвостья среди ветхих домов новехонький космолет с фотонным двигателем. Кто бросил, почему — поди угадай. Стоит себе, любезный, поблескивает. Я сам не поленился проверить. Залез вовнутрь, попробовал управление, взлетел, совершил круг вокруг планеты и вернулся. Сын говорит, что эта «штука» стоит там уже не первую пробу, ребятишки выцарапали на корпусе непристойное слово… А ведь постройка каждой ракеты с фотонным двигателем — событие планетной значимости, плод усилий миллиона агломератов.

— Очевидно, — сказал я, — вся беда в существовании Комплекса. Пока он есть, каждый мой шаг, жест, даже мысль, регламентированы. То есть я знаю, куда ступить, какой жест сделать и какую мысль думать. — Комплекс подсказывает мне и шаг, и жест, и мысль. Мне незачем размышлять, когда есть готовые блоки решений. И если я поступаю по невидимой подсказке, то я снимаю с себя какую бы то ни было ответственность. Обвиняйте Комплекс, коль вам не по вкусу мои поступки… Вот и находят фотонные ракеты на свалке с процарапанной на обшивке непристойностью!

— Ты все же редкое исключение, — сказал Пим, пытаясь успокоить меня. — Ты агломерат, который осознал, что его поступки могут прийтись кому-то «не по вкусу». Остальные даже не догадываются о возможности ошибок: Комплекс-де не ошибка, следовательно, и все, сделанное в рамках его требований, не может быть ошибочным…

— Пим, ты осознаешь, что твои действия ведут, подводят к насилию?

— Я не могу согласиться на оправдание насилия, потому что там, где его хоть немного дозволено, нет преграды для увеличения «нормы» на еще чуть-чуть, и еще чуть-чуть. Где есть право на насилие, там сыщется место и злоупотреблению насилием… Дурак, сущий во мне, рано или поздно превратит лекарство в яд, потому что в большом количестве любое лекарство — яд. Так же и насилие… Мы до сих пор не знаем точно, что имеется в виду под термином Дурак, хотя полно всяческих определений. Не знаем, чем же он реально опасен.

Мы еще долго обменивались сумбурными мыслями, пока мне не стало стыдно. Я одернул свой оранжевый комбинезон, а заодно и себя, сменив тему разговора.

— Ты все еще щуришься, Пим. Если плохо видишь, ложись в больницу, смени глаза.

— Да все недосуг.

Каждая встреча с Пимом больно напоминает мне о Фашке. Она давно распознала то, что я только теперь вижу отчетливо: Пим не представляет угрозы ЗОД. Он — болтун, как и его последователи. Их терпят, потому что приятно иметь в оппозиции бездеятельных болтунов. Без оппозиции скучно, без явной оппозиции возникает угроза, что зародится тайная, могучая организация. Еще во времена, предшествующие поступлению в ЦВО, я полагал, что нонфуизм спровоцирован оранжевыми (эту мысль подбросил мне Джеб). Именно из-за этого произошел разрыв с Фашкой. Она разлюбила Пима столь же яростно, как и полюбила поначалу. Но и позже она защищала его от «такой дряни, как ты». Однажды я взбеленился и ляпнул: Пим, мол, продался, нонфуизм — часть оранжевой службы. С ней сделалась истерика. Она припомнила разные мелочи, которые раньше настораживали ее, и поверила моей версии. Домашний робот спас ее от самоубийства. После выздоровления она пошла к Пиму, чтобы уничтожить его. Тут решил, что она — Она, ведь убивать может только Дурак. Они встретились с Пимом наедине, и он сумел убедить ее, что Джеб солгал. После этого Фашка стала избегать меня, а потом и вовсе пропала.

Это были самые черные попытки в моей жизни. Я с трудом продрался сквозь несчастье… А там подвернулась Мена — с ее упрямством, целенаправленной любовью ко мне, с могущественным отцом, покоряющим миллионы своим похабным творчеством. Помню, Мена говорила: «Я дегустаторша. Я не запойная. Я отведаю одного агломерата — и дальше. Чтоб я да не дала — такого не бывает. Если не каждому давать, можно пропустить Единственного!»

Я был даже счастлив первые недели с ней. А потом я вдруг понял, что она не думает, вернее, мыслит какими-то заранее заготовленными блоками, кассетами мыслей, и мне стало скучно с ней, как мне было бы скучно с самим собой, каким я был ступеней десять назад — восторженной деревенщиной с распахнутыми глазами.

* * *

На следующее утро я проснулся с тяжелой головой — после бессонной ночи. День предстоял важный. Поворотный.

За завтраком я поперхнулся таквой — диктор утренних известий, приятно улыбаясь, зачитал сообщение: за последние две недели несколько сот агломератов переехало на постоянное жительство в Аграрку. Правом выезда в Аграрку владеют только оранжевые. Значит, выехали оранжевые! Диктор об этом умолчал. Но я прекрасно понял, что это значит. Уж если оранжевые потянулись туда…

— Эта волна любви к природе достойна сожаления, — подытожил диктор, предоставляя слово профессору такому-то. Такой-то, сделав буку, сдвинув брови, прямо в камеру сказал, что пестрота красок Аграрки портит зрение взрослых агломератов, а обилие кислорода вредно действует на функции мозга, — например, ночью там невозможно не думать. Деревья там выделяют вреднейшее вещество — озон, который разрушает легкие агломерата, съежившиеся за многие поколения городской жизни.

Вот как, подумал я, не вслушиваясь в галиматью профессора, — появились кретины, возлюбившие травку и птичек. С чего это они возлюбили пестрые пейзажики? Думая это, я одновременно сознавал, что думаю ахинею, и сейчас важно не мое мнение по поводу данной информации, а моя эмоциональная реакция на нее.

— Всех бы их на Г/А! — сказала Мена. — Предпочесть Аграрку!

По дороге на службу я приглядывался к улицам. Справа и слева стояли огромные ящики без окон, по ним ползали автоматы — и красили фасады, красили, красили, красили фасады. Между домами стояли цепочки палок с навешенными на них квадратами и треугольниками. Шимана заворачивала на новую улицу, и снова маршировали ящики, ящики, а оранжевое светило казалось чудом, и я вдруг вспомнил вид сверху, когда еще глупым юнцом парил над Агломерацией на шимане. И мне вдруг показалось, что я упакован в большой серый ящик, в верху которого круглая дыра, через которую проникает оранжевый свет, но от этого все кругом казалось еще серее и непролазнее.

Я вылез из многоугольного ящика — шиманы — и направился к громадному ящику — главному зданию Грозди. Я вошел в ящик лифта и внезапно понял, что ничего из моего доклада не выйдет. Никому он не нужен. Все, что делалось кругом, делалось быстро, ловко, преднамеренно и неостановимо. Выбраться из этой колеи, пропев несколько скорбных слезных фраз, нельзя было. Более того, мой доклад, нацеленный подправить колею, был лишь частью колеи, частью движения, а река не может исправить свое течение иначе, как со временем промыть себе новое русло, или резко, бурно… Мой доклад был лишь одинокой волной, ударяющей в непривычном направлении в поисках нового, лучшего русла…

Не успел я разложить бумаги в главном зале, украшенном мозаикой, изображавшей деяния Предтечи, как вошли девять президентов, ответственных за координацию производств, а с ними — десятки советников и с полсотни работников высших оранжевых служб. Я кивал многочисленным знакомым. Среди советников президентов я с раздражением заметил Рогульку, одноэтапника по ЦВО, и Рачи, ставшего теперь крупным публицистом. Среди оранжевых присутствовал Джеб. С тех пор, как я допетрил, до чего он меня ненавидит, я в постоянном конфликте с ним — и сегодня он пришел, чтобы подгадить мне, это уж наверняка. Он взметнулся к вершинам власти — сейчас он ведущий контролер Координатора, но это не имеет отношения к координации производств.

После вступительных слов я начал:

— Уважаемые президенты! Как триначальник, я рассмотрел все факты в комплексе, чтобы выявить эффективность сотрудничества производств в Агло.

Я стал подробно излагать все, что увидела Комиссия. Президенты хмурились. По их жесту из зала удалили представителей прессы. Рачи, благодаря своей личной близости к президентам, остался. Я ожидал подобной реакции, но смело гнул свою линию, оставляя самые убийственные цифры и факты напоследок.

— …таким образом, комиссия вынуждена констатировать — производства заняты преимущественно защитой от Дурака иными словами, девятнадцать двадцатых усилий производства направлено на создание систем защиты от Него, их ремонт и придумывание новых систем, на создание системы перестраховки от перестраховки и так далее. На комбинатах царит круговая порука — никто не принимает решений, примитивная задача покраски дверных ручек перерастает в эпохальный вопрос. Дело доходит до маляра только после сбора ста — ста пятидесяти подписей, но затем начинается согласование разрешения на использование кистей. Что же говорить о более сложных проблемах? Они вызывают поток бумаг, разговоров, переговоров, сомнений. Работники парализованы страхом трудиться на Дурака. Этот страх не рассеивается, а нарочито нагнетается. Работники видят, что решения принимаются после дичайших опасений, в атмосфере чудовищного недоверия. Решения противоречат друг другу, потому что имеют целью обмануть Его. Но никого, кроме себя мы не обманываем!

Особое беспокойство Комиссии вызвало нерациональное использование технических достижений, в частности, самоработающих комплексов, где агломераты только контролируют автоматику. Мы зафиксировали документально то, что в виде слухов давно циркулирует по Агло, а именно: полное нежелание автоматики работать в полную силу. Атмосфера, создаваемая на предприятиях перестраховкой против Него, опасением чужих ошибок, недоверием всех ко всем и к самим себе, в первую очередь, повлияла непредсказуемым образом на биотронные мозги станков, приборов, конвейеров и прочих рабочих комплексов. Мы имеем налицо отлынивание автоматики от полноценной работы. Они работают лишь на одну десятую возможностей. Производительность их труда не возрастает. Свободное время они заполняют отдыхом, решением посторонних задач и разработкой теории гипотетического появления Его в образе биотрона.

Таким образом, лишь одна двадцатая производства направлена на создание материальных ценностей, а из этой двадцатой лишь одна десятая реализуется в полной мере. Мы производим пока всего лишь одну двухсотую от того, что можем. И пока обеспечиваем себя всем необходимым. Однако — население растет, производительность падает.

Комиссия оставляет делать выводы руководству планеты. Решать не нам.

Комиссия предлагает как первый шаг создание при оранжевой службе группы убеждения. Она будет вести широкою пропаганду среди биотронных систем о том, что необходимо работать с полной отдачей.

Эта моя фраза вызвала смех и оживление зала. А я-то надеялся возглавить группу убеждения.

Доклад длился пять часов. Это был провал, понял я по лицам президентов. Рогулька бесцеремонно улыбался и переговаривался с соседями.

Начались прения. Все были против моих выводов. Я почти не слушал. Все было ясно. Из колеи не выбиться, даже если она заводит в тупик. Попросил слова Джеб. Как же без него!

— Уважаемые президенты! Мы выслушали любопытный, но увы, паникерский доклад Бажана. Если бы он те же слова произнес вне этого зала, то подобные призывы и выводы неминуемо привели бы его на Г/А. Здесь-то мы настроены либерально и готовы выслушивать любой бред.

Основной вывод Бажана: промышленность реализует лишь мизерную часть своих возможностей. Но представьте себе. Сейчас мы в изобилии имеем все нужное нам. Если всего станет в двести раз больше, мы погибнем, заваленные лишним. Бажан утверждает, что уже более ступени нет зубных щеток и более трех ступеней мы не можем наладить выпуск липкого пластыря. Мы с этим справимся. А вот почему он не обратил внимания на замечательное перепроизводство прошлогоднего снега? Ведь план по прошлогоднему снегу превышен в три раза! Мне кажется, это преступная слепота! Вместо того, чтобы высветить наши успехи, Комиссия извлекает из неметенных углов мелкие фактики и тычет их нам под нос.

Он еще долго говорил. Никто и не заметил, что я говорил не об увеличении производства в двести раз, а о прекращении ненужных усилий, консолидации сил в ином направлении, хотя бы на духовную деятельность. Но ведь и духовную деятельность они понимают как перепродажу афоризмов и малевание бездарных картин, нюхание книг и так далее. И не о зубных щетках я пекся — хотя и это деталь броская. А прошлогоднего снега уже нет — растаял. Мне же уже сообщили — снега не хватит. Сделан чудовищный шаг — послано за снегом в другую планетную систему, мы растранжирили уймищу энергии. А, да что там!..

Я сидел и думал о своем. Я перебирал в уме разговоры с Фашкой, пытаясь вычленить из ее демагогии полезное для себя. Она говорила, о галактика, ночью, при лучине, мне, сгорающему от нежелания выслушать умные мысли:

— В развитии каждого общества бывает один, довольно краткий момент, когда оно может выбирать свой путь, когда оно стоит на развилке. Налево пойдешь — обретешь духовные ценности. Направо — ничего путного не сыщешь, в развитии каждого общества наступает период, когда изощренность фантазии его лучших представителей не идет дальше снабжения всех его граждан всем необходимым. Наконец эта благородная цель реализована. Фантазии необходимо лететь дальше, парить выше. Она и взлетает выше, но по той же прямой: теперь-де снабдим всех кроме необходимого еще излишним. Сделано. А фантазия оголтело: еще комфортнее! Но ведь у Агло впереди пролеты, сотни ступеней существования, немыслимые прежде возможности идти дальше и дальше — в космос. Ну, освоим новые планеты, что частично сделано, ну заполним их вещами, продуктами, агломератами, домами, шиманами. Но дальше? Еще шиманы, еще нарожать, чтобы было кому еще больше потреблять? Чем заполнить будущие времена, кроме все новых и новых предметов роскоши и средств прокормить безмерно разбухающее население? Мы можем почти весь труд агломератов заменить машинным. Но ведь допетрили — уже не заменяем, потому что тут философский тупик, потому что агломератов больше нечем занять. Мы обязаны стабилизировать численность населения и довести воспитание каждого члена общества до уровня, который требует Духовная Революция, якобы у нас уже закончившаяся. Как же мы, гуманнейшее общество, допускаем, что некая статистическая часть агломератов совершает преступные действия, попадает на Г/А? Не пришло ли время обратить внимание на судьбу каждого агломерата? Пусть лучше мы не наштампуем миллион дверных ручек нового типа или два миллиона моднющих комбинезонов, чем допустить, чтобы такой-то агломерат или такая-то агломератка проплакали весь вечер или наглотались до одурения таблеток. Слеза ребенка пролилась, та самая, которая не перевешивает всех благ, приобретенных миллиардами. Ну, пролилась, не воротишь. Мы построили свою сверхцивилизацию на слезах миллионов детей… И что построили?! О галактика!

Тогда я не слушал ее, а сейчас вот всплыло в памяти.

— Бажан, вам предоставлено последнее слово.

Я встал и сказал:

— Я согласен с замечаниями. Мы пересмотрим в корне результаты наших трудов. Комиссия допустила ошибки.

Все, пусть только отвяжутся.

Я увидел счастливые улыбки на лицах президентов. Это ли не награда желанная?

* * *

Вечером пришел Пим, а с ним какой-то агломерат, поразивший меня своим дерзким видом. Его комбинезон был прорван в нескольких местах, пуговиц не хватает. Но самое ужасное — прострочен ярко-зелеными нитками!

Брат приказал своему знакомому посидеть в комнате, а меня увел на кухню.

— Бажан, этого агломерата преследуют, ему грозит Г/А. У триначальника его не станут искать. Квартира вместительная…

— Он нонфунст?

— Нет. Хотя теперь и нонфуистам не сладко. Ты слышал, мы призвали к неподчинению, а за это высылают в Аграрку. Теперь любой агломерат может попасть в Аграрку — мы подсказали способ…

— Так этот из движения за раздурачивание?

— Хуже.

— Что может быть хуже?.. Любомудр?

Пим кивнул.

— Ты с ума сошел, Пим! Ты — нонфуист, ты — против насилия, а подпольная группа любомудров требует уничтожения всех лиловых и оранжевых, прекращения космических контактов, насильственного расселения по всей планете, взрыв Агломерации и переход к аграрному образу жизни, истребление всех сопротивляющихся и — это уже после уничтожения Защиты! Давать приют таким… авантюристам? Никогда!

Дверь распахнулась. На пороге возник любомудр с искаженным от ярости лицом.

— Ну, Пим, падла, куда меня привел? В квартиру оранжевого!

— Это наш друг, — сказал Пим, — и мой брат!

— Мне на х… не нужны такие друзья!

Я содрогнулся от его слов. Пим вытолкал любомудра из кухни, и они стали громко препираться в прихожей. Постепенно голоса становились тише. Пим вернулся.

— Он согласен просить прощения.

— Через галактику извинения! Пусть остается. Но прежде надо уговорить жену.

Мена приветливо откликнулась на мой стук в дверь: «Входи, я заканчиваю работу. Что у тебя там за шумливые гости?»

Она сидела за письменным столом — книги, чертежи, — готовится к реконструкции одного из цехов на производстве, где она директором.

— Меночка, — сказал я по возможности ласковей, — я тебя редко прошу об одолжениях… Нам надо помочь приятелю Пима. Он недолго поживет у нас.

— Нонфуист? — погасив улыбку, спросила жена.

— Да. Знаешь, из этих несчастных овечек, которые блеют глупости о непротивлении.

— Не знаю, никогда не видела овечек, — может, они чрезвычайно опасные звери.

— Но, Меночка… В конце концов, необходимо проявлять дальновидность. Сейчас мы поможем им, а когда начнутся события, это может выручить нас.

— Какие еще события?

— Милая моя, мы прекрасно понимаем друг друга. Так вот, не приведи случай, вспыхнут события, а это, похоже, неизбежно, тогда нам пригодится и мое родство с Пимом, и маленькая услуга, о которой я сейчас говорю…

— В случае чего, мы будем стоять насмерть. Нам не нужны их милости.

— Будь гуманной, этого агломерата швырнут на Г/А! Ведь ты представительница Победившего Разума!

— Разум потому и победил, что все кругом кровью залил. Давно ли ты слал агломератов на Г/А сотнями?

— Нельзя же шеренгами, строем отправлять всю Агломерацию на Глубокий Анализ!

— Можно. Если мое терпение лопнет, я и тебя…

Конечно, угроза пустая, а внутри тренькнуло.

— Да и я могу тебя… — сказал я. — Кто первый — тот и выиграет.

Ей слишком лестно быть женой такого молодого триначальника, тем паче, несладко ей приходится на директорском посту — все презирают, плюют в лицо. Моя власть — ее утешение. Мне есть чем шантажировать. Но до определенного предела. Например, сумел отправить своего сына к дедушке в Аграрку, но дочь она, несмотря на мои ухищрения, оставила в городском интернате.

— Все в порядке, — вернулся я к Пиму. — Пусть живет, но только для жены он нонфуист. Прикажи ему вести себя смирно, иначе я сам кликну лиловых.

* * *

Президенты не желают, чтобы такие преданные агломераты, как я, подставили свои спины и спасли Защиту. Тем хуже для них. Преданность тому, кто терпит поражение и не хочет видеть этого, равносильна глупости.

Я вновь и вновь перебираю в памяти вехи пути, пройденного мной за последние ступени. Не могу не признать, моя психология, мои убеждения претерпели значительные изменения. Это тревожно, ведь этого не должно быть. Было бы преувеличением сказать, что я не приемлю официальных доктрин, но время от времени я позволяю себе мысли, которые партитурно не совпадают во всех своих элементах с настроениями, доминирующими в массах, не в последнюю очередь благодаря аудиовизуальным средствам.

Чунча, который бросил Диона и окончательно переселился в Охвостье, посмеивается: «Ну что ты плетешь? «Все зависит от предощущения контрапункта…» Несколько ступеней назад ты не мог пискляво связать десятка слов в членораздельную фразу. Теперь фразы отскакивают от твоих зубов, но понять тебя еще труднее, чем раньше. У тебя заворот мозга от обжорства информацией. Лучше хорошенько посмаковать ломтик информации, чем проглотить кусище, не запивая его приятным размышлением.»

Я на это всегда отвечал ему: «После голодовки не до смакования.» Да, может, и правда я нахватался по верхам знаний. Надо приводить их в порядок, а тут без смелости…

Фашка: «Мы живем гнусно, гнусно, потому что трижды думаем, прежде чем произнести что-либо вслух и, наконец, — вместо назревшего, наболевшего! — несем чушь о погоде. Но ведь погода у нас всегда одинаковая, как и все остальное! Что о погоде-то говорить? Мы парализованы несносным четвертым условием победившего якобы разума: «Если «к чему приведет?» смутно, то поступок не рождается». Мы знаем, что необходимо сделать вот так, вопрос «зачем?» давным-давно разрешен, и к чему это приведет — нам ясно, а не смутно. Но поступок все равно не рождается, когда нам слишком ясно, к чему он приведет. Между вероятными пользой для всех и вредом для себя агломерат, очень «вумный» после Духовной Революции, несомненно, выберет пользу для себя и вред для всех.»

Вот что мелет Фашка.

В бессонные ночи я вспоминаю не только Фашку. Снова и снова перебирает память ступени учебы в ЦВО — Центре Высочайшего Обучения.

При поступлении новичков разделили для экзаменов на две группы. Одна, малочисленная, группа маклаков. Туда входили те, у чьих родителей пупки были правильной круглой Формы. Вторая, огромная группа, — лапосивые — те, чьи родительские пупки имели всяческие изъяны. Я обследовал пупки матери и отца и констатировал, что мне быть с лапосивыми. Мой отец возглавлял комиссию по нравственности, но городского масштаба, а это все равно что ничего. Мать — рядовой архитектор. Маклаки экзаменов не сдавали вообще — они только приходили и ели слоеные пирожки, которые для них пекли профессора, принимающие экзамены. А лапосивые не только сдавали экзамены, но любой аспирант имел право и даже считал своим долгом поковыряться у них в зубах и проверить уши.

На первом экзамене меня спросили, давно ли я знаком с Джебом. Я ответил, что да. Экзаменаторы заволновались, забегали, кто-то даже предложил перевести меня в маклаки Но в маклаки перевести не посмели. Просто сказали, что я отлично сдал первый экзамен и отпустили.

На втором экзамене меня спросили, предпочитаю ли я есть сидя или стоя. Я ответил: это зависит от. Мне сказали, что я отлично подготовлен и попросили передать привет Джебу.

На третьем экзамене мне сказали, что я могу задавать им любые вопросы, на что я ответил: не имею. Тогда мне сказали, что и они не имеют. Я думал, что после этого они начнут ковыряться у меня в зубах и даже открыл рот. Но они сказали, что я зачислен и рот можно закрыть. Тогда я взял и сказал, что ничего не знаю. Они очень испугались, сказали, что такое говорить не надо. И вообще, я знаю жизнь, а это — главное.

Обучение в ЦВО длилось шесть ступеней и было разбито на шесть этапов. На первом этапе мы изучали все сущее разнообразие наук, захватывая краешек то одной, то другой. Нас предупредили, что все науки — пустяки в сравнении с изучением комплекса ЗОД. Ну мы и плевали на науки — спали большую часть лекций. На втором этапе изучали «необходимые, но совершенно ненужные науки» — вроде физики, химии, автоматики, истории, филологии, философии. На третьем этапе мы изучали Победивший Разум и его условия, на четвертом усвоили все составные части Комплекса. Пятый этап был самым любопытным: нас заставили забыть все, что мы изучили за четыре этапа, — много знаний опасно, если они в руках Дурака, а любой из нас мог оказаться Им. Для забывания нас вместо лекций водили в кино на самые пустые фильмы, рассказывали с кафедры анекдоты, проводили выездные лекции в барах и ресторанах.

На шестом этапе мы галопом вспоминали кое-что из забытого.

Главным в обучении было наше присутствие на лекциях. Для этого мы носили в кармане приборчик, который сигнализировал начальству ЦВО, если мы во время лекции были вне аудитории. Приборчик нельзя было передать товарищу — он сразу сигнализировал о подтасовке. Но мы приспособились отдавать приборчик посторонним, которые за малую мзду соглашались спать в аудиториях.

Перед лекцией нам выдавали по чугунному шару. По краям рядов, шедших амфитеатром, были желоба, куда можно было бросить шар. Если лекция не нравилась, мы бросали свои шары в желоб, и они скатывались на площадку, где стояла кафедра с профессором. Как только больше половины учеников проявило свое недовольство, шаров накапливалось столько, что площадка с кафедрой под их тяжестью проваливалась — вместе с профессором. Больше бойкотируемый проф не появлялся. Но мы редко пользовались своим правом — вместо одного зануды присылали еще худшего. Да и как можно живо читать лекции вроде «Противопоказания при перманентном испуге вследствие видения Дурака» или «Глобальные проблемы маленьких кнопок».

Очень скучно было на лекциях по истории, пока я не научился понимать молчание профессоров.

На лекциях по литературе мы разбирали новинки прозы. Помню, возникла острая дискуссия по поводу одного романа. Там было два героя: один стоял за фотонные двигатели для ракет, а другой был за то, чтобы все пассажиры высовывались из иллюминаторов и плевали в сторону, противоположную курсу полета, — и утверждал, что таким способом не только экономится горючее, но и повышается скорость света. Автор очень мудро не вмешивался в спор героев. Только на тысяча шестой странице он срывал маску показного равнодушия и критиковал второго героя. Но было уже поздно, жена первого уже успела уйти к ретрограду. Мы долго спорили, может ли агломератка иметь половые сношения с ретроградом — в ущерб новатору. Или помню другой роман: там что-то строили и не успевали к сроку. Вот и мучаешься: успеют — не успеют, успеют — не успеют. До того увлечешься, что напрочь забудешь: тебе и на хрен не нужно — успеют ни или нет, а требуется тебе от литературы совсем другое, совсем-совсем.

Первые полступени мне пришлось ужас как трудно — деревенщина. Я умел читать только по складам. Среди маклаков были и нюхатели книг, но большинство все же получило блестящее образование. Лапосивые были преимущественно горожане и прошли обязательное обучение. Меня называли «ходячей энциклопедией» и засыпали вопросами. Только условия разума, запрет Защиты смеяться над слабым, останавливали немного одноэтапников, не то я превратился бы для них в шута. Я сильно переживал и принялся за чтение. Помогал мне Чунча, Фашка подталкивала, да и другие друзья объясняли многое непонятное — и Бачи, и Пачи, которые уже кончили Центр Высокого Обучения, но не завидовали, что я получу высочайшее образование.

Потом случился анекдот, который резко возвысил меня в глазах одноэтапников. Наша группа, где занимались, в основном, маклаки, встретилась с новым преподавателем курса «Единство и противоположность разрозненности и сходства», — неким Ратаем.

Этот сутулый сухонький профессор с масляными глазками стал вызывать нас по списку: знакомиться визуально с каждым.

Выкликая маклаков, а их было большинство, Ратай узнавал семейное имя каждого, интересовался, как поживают их родители, пускался в воспоминания о знакомстве с ними. Оказалось, у него отличная память на агломератов с аккуратными круглыми пупками. Он так и просвечивал комбинезоны до пупков.

Передо мной в списке шел Рогулька, маклак, которого я ненавидел за чванливость и высокомерие.

— Рогулька, — вызвал его Ратай.

Рогулька усмехнулся и начал вставать. Поднимался он неспешно и спесиво, как встают агломеруны, сраженные сразу всеми болезнями. Наконец, он распрямился и гордо вперился в лучащиеся добрым любопытством глазки Ратая. Тот елейно улыбнулся:

— Рогулька? Вы из тех Рогулек?

— Да, из тех, — без аффектации, но отчетливо произнес Рогулька.

— Как здоровье бесценного вашего батюшки? Он только что получил повышение? Поздравьте от моего имени.

— Непременно.

— И передайте привет дедушке — мы с ним преподавали в подцентре сомнительных наук — было времечко…

— Передам.

Рогулька не спеша сел.

— Бажан, — вызвал Ратай.

Я вдруг усмехнулся самодовольно и стал неспешно подниматься. Я вставал протяжно, как дед поет, и величественно как расправляется знамя. Ратай озадаченно следил за моим «поднятием». Его глазки забегали, выдавая судорожные усилия памяти. Я стоял. И трудно было не понять, что я жду вполне определенной реакции на свое имя.

— Бажан… — пробормотал Ратай. — Вы… вы из тех Бажанов?

Он явно говорил наобум.

— Нет, я не из тех Бажанов, — со светлой улыбкой ответил я.

Я опускался в роскошный уют общего хохота, как в теплую ванну. Лицо Ратая стало прозрачно-серым.

Во время зачета по его предмету Ратай выслушал меня с презрительным вниманием и сказал:

— Я не удивлюсь, если долгожданное на планете событие будет связано с вами.

— Вы имеете в виду поимку Дурака? — ощерился я.

— Нет, ни в коем случае, — изуверски улыбнулся Ратай. — Идите, но с такими куцыми знаниями не суйтесь ко мне.

Я приходил к нему раз десять, выслушивал тончайшие оскорбления, к которым было не придраться. На одиннадцатый раз я знал его предмет назубок. Он сдался:

— Ну, единство разрозненности и сходства вы усвоили. Зато противоположности не понимаете.

— И не пойму, — сдерзил я, устав от его мучительства. — Как могут быть два предмета едины и противоположны. У меня не умещается в сознании, как можно сравнивать разрозненность и сходство. Все равно, что высоту дома и продолжительность сна. Ваш предмет создан, как и многие другие в этом Центре, только для защиты от Него. Он мало чему научится, если попадет сюда.

Ратай пучеглазо смотрел на меня и долго маялся с ответом.

— Я не уполномочен обсуждать целесообразность своего предмета, — промямлил он.

— Точнее, несообразность!.. Всего доброго.

Я с превеликим удовольствием открыл дверь, вышел и привел новое положение двери в единство с противоположным. Звук вышел громкий и отрадный, разрозненно сходный с внятно облегчившимся животом.

Чем дальше я учился, тем больше вопросов роилось в моей голове. «Ну, хорошо, — думал я, — Защита исключает карьеризм, она глумится над высокими постами, сводя их к унизительному страху перед серьезными решениями, сосредоточивая на начальство презрение толпы. Президенты выбираются в лотерею, следовательно, высшие посты недоступны последовательным карьеристам (лишь позже я узнал, что результаты лотереи подтасовывают, и из ступени в ступень царят одни и те же). Так откуда это стремление взобраться повыше? Почему мы уже сейчас разделяемся на маклаков, которые перекупают наши высокие принципы и ловко спекулируют ими, и на лапосивых. Почему и после ЦВО маклаки и им подобные будут обходить лапосивых? Есть, значит, привилегии? На нашей планете, где определено, что привилегий себе требует только Он, а разумный агломерат добивается для себя лишь одной привилегии — трудиться для пользы общества больше, чем другие».

«Как же нас могут научить чему-то, ежели первейшая задача профессоров — скрыть информацию, привлекательную для Дурака? Они то и дело говорят не то, что думают, думают не то, что думает нормальный агломерат, нарочито трактуют жизнь и свои науки на Его уровне понимания. Это заговор разума, это опаснейшая по последствиям конспирация».

Так думал я, и только к шестому этапу понял, что конспирации разума нет. Преподаватели до того привыкли обминать острые углы, что перестали их замечать. Они больше не притворялись глупее себя настоящих, а стали… Здесь моя мысль упиралась и не хотела идти дальше. Последнее время мои мысли вообще выносятся страшным юзом к какому-то обрыву и замирают на волосок от падения в зияющую пропасть выводов. Вселенная — единая сквозная рана от выводов.

Я много говорил об этом с Примечанием, который преподавал у нас философию, да так, что мы с трудом останавливали маклаков, желавших послать его на Г/А. Да, Примечание жив-здоров, делает вид, что прошел Г/А, но это не спасает его от наскоков маклаков, которые подозревают, что он не был на Г/А. Ведь это здорово заметно — по внешнему виду, по приступам боли, когда агломерат катается по полу и воет. А Примечание не был на Г/А. Тут Джеб как-то словчил. Это я ему припомню, если надо будет. Особо опасный преступник пробрался на профессорское место — должен же был кто-то помочь. Но я помалкиваю. Пусть Примечание до поры бродит на свободе. В конце концов, он мне удочки дарил. А Фашка — Фашка вся его. Откуда бы взяться ее мыслям, ее тонкому анализу, образованности?

С Примечанием надо быть начеку. На прошлой неделе он меня чуть не поймал на слове. Он долго рассуждал о том, что Защита не была рассчитана на напор всеобщей глупости, что благороднейшую идею Защиты превратили в балаган с прошлогодним снегом и президентишками, которые прячутся друг за дружку.

— Так вы (я чувствовал за Примечанием определенные силы) не пойдете дальше исправления Защиты? — нахмурился я.

— Ай да оранжевый! — расхохотался Примечание, и я вдруг понял двусмысленность своей реплики. — Ты упрекаешь меня в либерализме, в нерешительности? Нет, ЗОД надобно вовсе разрушить. Не потому, что она плоха, а потому что немыслимо усилить ее до защиты от всех дураков. Это будет не махина, не колосс, а галактика знает что! Мы построим эту хреновину, но и живот на это положим. Построим, все силы угрохаем — ляжем и перестанем быть. Неподъемная это задача — оградить каждого от его глупости. Против глупости необходимо искать другие лекарства.

Что мне стоило сдерживаться, выслушивая его ересь! Само множественное число — дураки — мне было поперек горла. И так мы беседовали не раз.

* * *

Шимана притормозила на повороте, и я, по новой привычке, внимательно обшаривая взглядом прохожих, натолкнулся на то, что искал. Всего в нескольких прыжках от меня по тротуару шла агломера с однословной надписью на груди. На этот раз я не дал дичи уйти.

— Стойте, — крикнул я, догнав агломеру. — Что означает это слово у вас на спине и на груди?

Агломера остановилась и без удивления, без смущения уставилась на мой оранжевый броский комбинезон.

— Надоело чистить зубы по утрам, — не конфузясь, ответила она. — А что?

Я осекся. Ладно. Делать нечего.

Оставив шиману на стоянке, я направился к Пиму. В эти две пробы после моего неудачного доклада мы виделись почти каждую попытку. Мне неприятно было оставаться дома с Меной, которая говорила только общеизвестные, пусть и очень умные вещи, не хотелось одурманиваться со своими дружками-воителями. «Серые» туго сближались со мной и (при мне) говорили только о пустяках. А с братом — в яростном споре — можно было отвести душу.

Я нарочно пошел пешком, чтобы заглянуть на несколько продуктовых складов: неделю назад жена, отстояв пару часов в очереди, запаслась продуктами, но теперь нужно добывать провиант на следующую неделю.

Всюду пустые полки. На одном из складов подошел агломер и предложил за пару больших картин два пакета таквы. Я взбесился и затащил его в пирамиду ЗОД — на Г/А. Брать со склада продукты, чтобы сбыть потом втридорога — это может только Он.

На перекрестке собралась толпища. Все смотрели вверх. Я тоже остановился.

По небу плыли два бугристых тучных облака сумеречно-серого цвета. Агломераты, не бывавшие в Аграрке, испуганно переговаривались. Те, кто бывал в Аграрке, пошучивали и объясняли, что это не страшно.

Я связался немедленно со службой контроля за Координатором.

— Да, мы в курсе, — ответили мне. — Несколько облаков прорвались через Заслон. Да, впервые после Духовной революции. Сейчас мы их уничтожим.

— Надо об этом сообщить по ласкателю.

— Зачем беспокоить население?

— Оно и так взволновано. Слепых нет, достаточно задрать голову.

— Мы не хотим волновать тех, кто еще не успел задрать голову.

Пима я встретил возле его дома. Он стоял на скамеечке, вокруг него собралась небольшая толпа, он что-то горячо проповедовал. Я дождался, пока он закончил и толпа разошлась. Слушавшие его двинулись в одном направлении. Я сразу понял, что в сторону Оплота. Несколько агломератов остались, образовав кружок, они что-то делали с покрытием. Я пригляделся: затирали кровь.

— Только что лиловые измочалили агломеруна, который пытался от них бежать, — пояснил Пим.

— Немощного старца?

— Он и пробежать-то смог от дерева до дерева… Но агломераты, агломераты! Едва не набросились на лиловых! Хорошо хоть те смылись. Я стал уговаривать толпу не прибегать к насилию, говорить, что Он в каждом из нас. Увы, не слушают, направились к Оплоту… Ты кстати, Бажан. У меня Фашка. Наседает на меня и требует, чтобы я, как минимум, разорвал планету на куски.

Не надо бы подниматься к Пиму. Фашка!

Она уже видела меня по внешней камере ласкателя. Она казалась очень спокойной. Мы поздоровались. Я извинился и видеодировал Рачи в редакцию.

— Только что лиловые избили агломеруна. Надо сообщить об этом повсеместно, а виновных найти, — и на Г/А. Это не то что колотить за дурманные таблетки. Это серьезнее.

— Это факт ненужный, мелкий, — замялся Рачи. — Зачем волновать публику?

— Факт станет известен всем, а если не наказать виновных…

— Без газеты узнают, положим, не все. Не надо по своей глупости раззванивать самим. Да таких случаев пруд пруди. Писать о каждом…

— Но ведь ни об одном не написано. Я, например, впервые узнал…

— Видишь! Значит, не стоит писать.

— И когда же ты успел так оподлиться, Рачи? Неужели потому, что никогда не задумывался ни о смерти, ни о жизни?

— Бажан?! — грозно одернул личный советник президентов.

— Я ошибся и извиняюсь, — проворно сказал я и отключился от связи.

Фашка встала и обратилась к Пиму, словно они были одни:

— Итак, никаких решительных действий ты не предпримешь?.. Жаль. Да, Бажан, ты вовремя — есть повод заложить меня и подняться ступенькой выше.

Я угрюмо молчал. Мне было стыдно за разговор с Рачи — я просто рисовался перед Фашкой. Она это так и восприняла. Но ей было не до меня. Ее глаза залоснились от слез и стали еще более несерыми, чем обычно. Пим кого хочешь доведет до истерики. Не попрощавшись, Фашка вышла. Сквозь пелену подкрадывающейся тоски я с трудом разобрал и сложил слово в буквы на ее спиче: «НАДОЕЛО!»

— Любомудры разгромлены, — сообщил Пим. — Фашка пробует создать организацию еще более агрессивную, чем любомудры, к которым она принадлежит.

— Она? — без особого удивления переспросил я. — А что с их организацией?

— Слышал о вчерашних демонстрациях?

— Спрашиваешь. До половины населения Агло. Лояльная демонстрация. Требовали защиты от Него.

— А лиловые зверски разогнали демонстрантов. Этого ты, сидя в Грозди, можешь и не знать. Начальство не всегда в курсе, какие примеры усердия явили его подчиненные. А началось все с перевернутых машин — катастрофа на перекрестках шестнадцатого, её организовали Фашка с товарищами. Они сорвали защиту с трех первых попавшихся шиман — и владельцы расшиблись, получили тяжелые ранения, было дезорганизовано движение на улицах города. Любомудры добились своего — спровоцировали беспорядки. Но это ударило, в первую очередь, по ним.

Я молча ходил по комнате. Я триначальник, а информация о происходящем у меня куцая. Даже странно.

— Мы будем жестоки, — сказал я, остановившись. — Мы добьемся порядка любой ценой. Мы не отдадим агломератов в на растерзание Ему.

Пим сидел, потупив глаза. Хоть бы слово.

* * *

— Эй, ты! — грубо остановил я агломерата. — Что тебе «надоело»?

— Вы насчет надписи на груди? Мне надоело каждый день умываться. А что?

Я кивнул лиловому патрулю, и они потащили агломерата в свою шиману. Цацкаться ни с кем не станем.

Мена злорадным взглядом проводила упирающегося и орущего агломерата. Я толкнул ее к нашей шимане — нечего после такого инцидента уклоняться от возможности быстро удрать — агломераты и без того исподтишка плюют в мою оранжевую спину.

Я высадил жену возле нашего дома.

— Спасибо, что помог раздобыть продукты, — сказала Мена с той ласковостью, которая появилась у нее с тех пор, как я избрал жесткую линию поведения в сложившейся ситуации. — Извини, что оторвала тебя от работы. Ты снова сегодня ночуешь в Грозди?

— Да, работа. Будь экономнее. Пока для оранжевых продукты бывают, но это долго не продлится. Возможно, отключат электроэнергию, запасись лучинами. Не волнуйся — мы выстоим.

— Мы раздавим Его!

Небо заволокли насыщенно-серые тучи. Надвигалась гроза. Координатор не починили, вместо этого теперь устанавливают громоотводы, но ими охватили меньше половины Агло. Будут пожары. Кучер резко затормозил — дорогу перебегал агломер. Из-за нехватки энергии барьеры обесточили и теперь пешеходы перебегают улицу где хотят, ленясь дойти до мостиков. Я ударился головой о купол — теперь постоянно езжу с опущенным непроницаемым куполом. И ремни безопасности надо бы пристегивать. Потрогал — кровь. Через галактику!

У горизонта небо беззвучно рассекла молния. Покрытие залоснилось — дождь. Улицы совершенно опустели. Агломераты к дождю не привыкли — пугаются.

Молнии вспыхивали все чаще и чаще, загремел близкий гром. Чтобы не стать мишенью для молнии, я поставил шиману на стоянку и вошел в дом, на дверях которого красовался белый крестик — значит, с громоотводом. Откуда белая краска взялась? Вот что значит крайность! Художники только оттенками серого рисовали, а тут надо яркий знак — контрабандная краска появилась!

Я поднялся на третий этаж. Холл был забит агломератами. Сидели, в проходах стояли. Митинг у них, что ли? Среди ораторов я с удивлением увидел близнецов Начи и Бачи.

— Можно ли говорить о победе разума, — говорил агломерун, голос которого показался мне знакомым, — если большая часть населения только нюхает книги, а нюхание книг возведено в ранг тончайших духовных наслаждений?

Я вдруг узнал в этом дряхлом старце — Брида. Похоже, он чудовищно злоупотребляет таблетками. Г/А старит, но не так же!

Я стоял, как зачарованный. Мне бы бежать стремглав. Встреча с Бридом ни к чему хорошему не приведет. Впервые я видел агломерата, которого я отправил на Г/А, после процедуры. Я расправился с сотнями лиц, казавшихся мне подозрительными, но ни разу воочию не наблюдал разультатов своей ретивости.

Брид говорил странным дребезжащим голосом. Такой голос я слышу не впервые… Значит, это признак, что агломерат побывал на Г/А? Ведь никто в этом не признается, и только раннее переставание быть выдает, что пережил агломерат. Казалось бы, какое счастье удостовериться, что ты — не Он. А на деле после такого удостоверения ты — никому не нужная развалина, доживающая свой век в умственных сумерках. Но, судя по Бриду, умственные сумерки преувеличены. А вот боли — правда.

— Мы требуем вскрыть архивы ЗОД, — противным дребезжащим голосом продолжал Брид. Каждая его фраза бомбой падала в аудиторию. — Мы требуем рассказать, правда ли то, что агломератам делалась прививка от глупости. А если да, то почему она оказалась такой слабой — мы ничего, кроме глупостей, не совершаем? Мы хотим знать нашу историю, какой бы горькой она ни была. Нам не нужны бравурные фанфары, нам, во избежание повторения ошибок, нужна правда.

Я задохнулся от ужаса. О таких вещах я и думать не смел. А вот стоит агломерат перед тремя сотнями ему подобных и говорит то, что хочет, — будто за стеной на улице уже нет пирамиды ЗОД, а через квартал еще одной, а через сто шагов — ещё одной. Была ли прививка от глупости? Это равнозначно вопросу: а не была ли моя мать шлюхой? Только прошедший Г/А может решиться на такую преступную беспардонность.

Брид вел аудиторию за собой в новые дебри вопросов, на которые он требовал ответа.

Разрушение мозга? Но он логичен. Полноте, сумерки ли это если его так жадно и одобрительно слушают!

Бажан, сумерки наступили для тебя, ибо ты не затыкаешь уши! Темно, темно значение слов; темно и значение твоего смиренного внимания.

По мере того, как Брид ставил все новые, еще более хамские вопросы, присутствующие все чаще косились на меня, ерзали и делали мне знаки, чтобы я шел прочь. Наконец и Брид заметил меня. Запнулся.

— Друзья, — сказал я, воспользовавшись заминкой Брида. — Мы должны защищаться от Него. Потому что…

Все повернулись ко мне. Я приготовился держать большую речь.

— Потому что… — И внезапно оцепенел от ужаса. Мне нечего было сказать. Мне самому несказанно хочется знать ответы на вопросы Брида. Но сказать об этом? Я осекся. Мгновения текли, но гладкие, знакомые слова застревали у меня в горле. Губы пересохли.

— Ишь, речистый! — негромко съехидничал кто-то в задних рядах. Зал покатился от хохота. Их как прорвало — заулюлюкали, затопали.

— Что, приятель, — брезгливо ухмыляясь, крикнул Брид на всю аудиторию, — не поумнел за эти ступени?

Бачи вскочил и затараторил какую-то чепуху в мою защиту — он, быть может, боялся самосуда. Зал неистовствовал, не слушая его. Я торопливо вышел из зала, не желая спровоцировать драку.

Гроза, искрившаяся по небу, двинулась греметь в сторону соседнего города. Покрытия блестели от воды. Капли падали с символов деревьев. Было прохладно и свежо. Я поежился. Если так и дальше пойдет — возникнет колоссальная проблема с теплой одеждой для миллионов. В комбинезончиках не перезимуешь.

Впечатление от сборища было гнетущим.

Я пригласил на связь Бачи — его вызвали из зала к аппарату.

— Это Бажан. Через десять долек времени я вызову усиленные патрули. Даю вам шанс.

— Бажан, это бессмысленно. Нас не остановить.

— Ты слышал?

Через дольку времени потоки агломератов заструились  из подъезда. Мой ультиматум приняли всерьез.

Одним из последних вышел Брид — шаркающей, агломерунской походкой. Понурившись, один.

Я негромко окликнул его, когда он, не замечая ничего вокруг, поровнялся со мной. Он вздрогнул.

— Ну, здравствуй, — отвратительно продребезжал когда-то беззаботный нюхатель книг, а потом измученный совестью жестокий начальник лиловых.

— Нам есть о чем поговорить, Брид, — сказал я.

— Не плачь, — сказал Брид. — Никто не виноват. Виноваты все.

* * *

— Что тебе надоело?

— Надоело отвечать на вопросы, что именно мне надоело!

Агломер дерзко не отводил глаза. Как назло, ни одного лилового поблизости. Я бы справился с ним один, но новое ощущение опасности уже прижилось во мне, как и у большей части воителей. Как посмотрят окружающие — навалятся, так накостыляют — ахнуть не успеешь. Я сказал, принужденно улыбаясь: «А ты и не отвечай».

Долгий задушевный разговор с Бридом несколько попыток назад растравил во мне глубоко затаенное. Но я еще крепче уцепился за свои ускользающие идеалы. Солнце уже всходило и рассеивало туман, а я упорно заталкивал теплый свет обратно за горизонт и, пусть без радости, но упрямо доживал последние часы в милом сердцу лиловом тумане. Я бы и теперь Брида отправил на Г/А. Со слезами на глазах, конечно… Будто есть разница.

В одном из коридоров Грозди я встретил оживленно насвистывающего Джеба. Похоже, он последнее время и умываться перестал.

— Бажан, поздравляю. Ты стал популярной фигурой. Прежде вся Агло ржала над твоей пропагандой среди автоматов, а теперь ты заставляешь дрожать перед тобой.

— Я выполняю свой долг, — отрезал я. — Мне поручено осуществлять взаимодействие производств.

— Да, твоя комиссия по саботажу нагнала страху.

Он имел право иронизировать: кроме массовых допросов с пристрастием я применить ничего не мог — президенты наложили вето на меры, предложенные мной. Один из них даже воскликнул: «Что мы, изверги?»

— Гордись, Бажан, за вчерашний вечер твое телечучело заказывали 41 тысячу раз.

— А ваше? — в тон спросил я.

— Я чуть популярнее. По требованию президентов я вчера по ласкателю поносил демонстрантов. Битый час кривлялся. Сразу же после передачи полтора миллиона агломератов вдоволь потешились с моим чучелом. Я просматривал статистику. Впрочем, это не смешно.

«Битый час кривлялся» — что он себе позволяет! Но подобный тон характерен теперь для большинства моих коллег. Они словно спешат отречься от Защиты, показать, что относятся к ней не серьезнее, чем демонстранты всех толков, а работают — из чувства долга, без души. Сволочи. Позже мы им припомним.

* * *

СПЕЦИАЛЬНОЕ ПРАВИТЕЛЬСТВЕННОЕ СООБЩЕНИЕ:

Сегодня, на шестую попытку девятой пробы 222 ступени после Д.Р., мы, президенты Агломерации, объявляем:

— переигрывание президентов отменяется вплоть до нормализации положения;

— нюхание книг запрещается и приравнивается к нарушению условий Победившего Разума;

— любые действия, в том числе и словесные, против ЗОД приравниваются к нарушению Условий;

— невыход на работу равен нарушению Условий.

Хороша подачка — с книгами. Нюхатели уйдут в подполье, вот и все. На одну подачку — три пощечины. То-то будет!..

«СРОЧНО. Исключительно для служебного пользования.

Сегодня, на седьмую попытку 9 пробы 222 ступени после Д. Р., забастовали все базы космического заслона, кроме баз «Карлик» и «Смещение». Работники баз, совместно с звездными патрулями, требуют переигрывания президентов и свободы дискуссий».

* * *

Я поплелся к своему гаражу. Идти далеко. И вдруг я содрогнулся от кощунственной мысли: такое расположение гаражей подальше от жилищ способствует не только прогулкам на свежем воздухе, но и ограничивает скорость передвижения агломератов — пока добежишь от дома до своего гаража… Только на шиманах большие массы агломератов могут быстро передвигаться и представлять опасность. Защита оказалась крайне дальновидной… Вина моя и только моя, воистину вина.

На перекрестке с десяток агломератов сообща переворачивали опрокинутую шиману. Я скользнул взглядом по насыпи, перегородившей улицу. За углом лиловые разворачивали какой-то огромный неуклюжий предмет с длинным цилиндром.

Один из лиловых громко говорил:

— Они у нас узнают. Слышали, операторам дан приказ разрешать нам стрелять.

— Ну, врешь, — говорил другой. — Разрешение на выстрел дается по трем инстанциям. Они не позволят. Защита не позволит.

Рядом, не обращая внимания на лиловых, какой-то агломерат загружал шиману домашней утварью — в Аграрку бежит, сволочь.

* * *

«СРОЧНО, СТРОГО СЕКРЕТНО. Для оранжевых — начиная от триначальников и выше.

Сегодня, на 9 попытке 9 пробы 222 ступени после Д. Р., вышли из подчинения базы «Карлик» и «Смещение». Планета больше не имеет космического заслона. Система Защиты не допустит вооруженного вмешательства баз в дела Агло. Однако необходимо строжайше проверить соответствующие элементы Защиты, которые призваны подобное вмешательство не допустить».

* * *

На восьмую попытку девятой пробы, когда громадная база «Смещение» еще оставалась лояльной и внутри Грозди еще не вспыхнула паника, пришло невинное сообщение о странном случае в сто одиннадцатом городе.

Я обедал в служебной столовой вместе с приятелем из больничной инспекции. Я слушал его рассказы вполуха — меня вдруг впервые поразила роскошь нашей столовой. До этого умопомрачительный дизайн, который потребовал, несомненно, бешеных затрат времени и труда, вызывал у меня лишь приятные ощущения, стимулирующие аппетит. Теперь, когда многостраничное меню сменилось двумя строчками: «таква горячая сухая и таква холодная жидкая», стала заметна и помпезность зала, защемило от контраста со столовыми для лиловых, где теперь, по слухам, подавали одну жидкую такву.

— … и больной перестал быть…

— Как? — встрепенулся я. — Больной перестал быть? С ума сошел! У нас нет неизлечимых болезней!

— Если агломерата полоснуть лучем — надвое, то никакие припарки и замены органов не помогут, — иронически усмехнулся мой собеседник. Впрочем, он тут же нахмурился. С досадным опозданием смысл происшедшего дошел и до него. — Ты советуешь донести по начальству?

Таким образом, я одним из первых узнал об эпидемии добра. Мгновенное расширение эпидемии, ставшей уносить сотни жизней, заслонило от миллионов зловещие события на базах.

Уже на четвертую попытку эпидемии резко сократилось число демонстрантов. Еще через две пробы медики не справлялись с уборкой тысяч переставших быть.

Вот к чему привели неурядицы из-за действий преображенцев. Мое сочувствие семьям погибших усугублялось тревогой за состояние хозяйства Агло: число прогулов возрастало, даром, что мы применяли жесточайшие меры. Агломераты боялись выходить из домов и контактировать с посторонними.

Болезнь начиналась с проявления синдрома добра. Агломерат, прежде тащивший все в дом, внезапно приглашал друзей, знакомых и раздаривал им свои вещи. Те растаскивали все, бывшее у него в квартире, оставляя голые стены. Супруг или супруга, прихватив детей, бежали от обезумевшего. Больной вел себя при этом спокойно, логично, только приговаривал: ему-де надоело жить для себя, обилие вещей не сделало его счастливым, а нахапанные им вещи еще могут доставить радость другим. Затем агломерат выходил на работу и все положенное время трудился до седьмого пота, причем с готовностью выполнял работу и за товарищей, приказы начальства беспрекословно и творчески воплощал в жизнь. После работы шлялся по знакомым и предлагал свои услуги, соглашаясь на любую работу, даже достойную только роботов. Постепенно он утрачивал спокойствие и начинал кричать: нужно любить друг друга, жить только ради других, помогать друг другу — именно в этом состоит Духовная Революция. Впервые упомянув Д. Р., агломерат входил в раж, у него появлялась пена на губах. Он принимался что-то объяснять, но уже совсем непонятно — только слышалось: «Духовное!.. Чистота!.. Братцы!.. Мы одной крови!.. Берите все!» На третью-четвертую попытку больной пытался раздать нуждающимся части своего тела — начиналась агония.

Светила медицины установили, что причина болезни — накопление огромного количества вещей во время беспорядков. Агломераты привыкли к тому, что вещи принадлежат обществу, в любой момент на складе можно получить или заказать все необходимое от бытовых мелочей до сложнейших приборов. Продолжительные беспорядки, нехватка то того, то другого, а затем экономический кризис вызвали истерические настроения, все стали запасаться всем, чем только могли. На определенном этапе у агломератов заговорила совесть. Неурядицы способствовали нарушению гигиенических норм, а вирус завезен из космоса в связи с забастовкой заслона. О заслоне — это поклеп, я думаю. Первый больной погиб восьмого, то есть заболел до заварушки на базах.

Болезнь передавалась при контакте — через уши. Поэтому агломераты заткнули уши ватой. Теперь больные могли сколько угодно нести свой бред.

Вещи больных уже никто не растаскивал: тогда они выбрасывали их на улицу. Вещи — горы, груды самых разнообразных предметов от такворезок до мебели — валялись на улицах рядом с насыпями и баррикадами. Больные таскали вещи от одного запертого подъезда к другому, пока врачи вместе с патрулями не забирали их.

Как только кто-то на службе принимался усиленно работать, не отлынивал от своих обязанностей, корпел над заданиями, окружающие понимали, что он болен, и посылали за медшиманой.

Агломераты привыкали жить в постоянном кошмаре проблем. Я работал не разгибаясь, метался по начальству, предлагал проекты исправления положения, ездил на производства, созывал совет своих подчиненных, пытался прорваться к президентам. На меня только косились, подозревая, что моя активность — симптом болезни.

Я побывал на совещании президентов. Они обсуждали серьезнейшие проблемы. Один рассказывал:

— …таким образом, агломераты мочатся где попало. Сколько раз, братья президенты, мы наблюдали эту неприятную сценку — где-нибудь в подворотне, в темном углу или даже в подъезде. Что это? Признак глупости? Делается ли это с преступным умыслом? Нет, братья. Это необходимость. Это жестокая необходимость тянет их верхнюю конечность к ширинке. Сеть общественных туалетов не охватывает всех агломератов. Мест, где агломерат может выпить, в десять раз больше противоположных. Мы не раз дискутировали этот вопрос в стенах Оплота, а воз и ныне там. На сей раз мы вносим радикальное предложение.

— Нет средств на постройку! — закричал один из советников.

— Мы не предлагаем строить. Экономисты подсчитали, что будет гораздо дешевле все места, где потенциально может произойти нарушение общественной нравственности, подсоединить к электросети. Если почва будет находиться под слабым напряжением, агломерат-нарушитель испытает крайне негативное ощущение — вода хороший проводник тока. Могу вас заверить: тот, кто испытает это хоть раз в жизни, больше не станет нарушать порядок.

Раздались бурные аплодисменты.

Я тихо удалился.

* * *

Агло доедала продукты и занашивала вещи, запасенные в лучшие времена. Оставив работу, агломераты сидели по домам. На улицах установился видимый порядок. Бесчинствовали только группы хулиганов. Массовые выступления сошли на нет. Мы, оранжевые, делали все возможное… Вру, вру. Ничего мы не делали. На всех уровнях прозвучало успокоительное: «Все, что ни делают агломераты, — разумно. Беспорядки — проявление активности разума, наше выжидание нормализации — проявление разума. Все уладится».

Меня лично, как и многих еще не утративших разум, о котором столько трубили олухи, тревожили не только внутренние трудности. Развал космического пояса, консервация космических производств и прекращение межзвездных контактов — все это было слишком серьезно. Без заслона мы необороноспособны. Сейчас в пределах галактики нет ни одной враждебной нам цивилизации. Но друзья, как и враги, познаются в беде…

В связи с выбытием из строя многих высших чинов: кто погиб во время демонстраций, а кто — от болезни, кто бежал в Аграрку, а кто — и на Альфу Центавра — меня назначили подначальником Внешней Защиты. Я был горд повышением, но еще более — тем, что оказался на главном пункте борьбы с проклятым Преображением.

Почти целую пробу я провел вне планеты, оставив Мену, которая выводила меня из себя прямолинейными требованиями: выжигать, выжигать, выжигать. Я инспектировал космический заслон, действовал где уговорами, где посулами, где угрозами, до хрипоты доказывая потребность в бдительности. Собирал личный состав базы и распинался перед ними о необходимости «последних усилий». Кому нужны усилия, почему «последние» — я и сам толком не знал, так, фигуры красноречия.

Я метался от базы к базе, брызжа слюной, доказывал, убеждал, не встречая иных, кроме отрешенных, взглядов. В одну прекрасную попытку я понял, что Защита От Дурака на заслоне организована идеально: еще более продуманно и еще более громоздко, чем в Агло, — потому что речь шла о возможности случайного конфликта с иной цивилизацией, тут Дурак мог так подсиропить, что и вовсе не расхлебать. В случае реального конфликта началась бы такая перестраховка, круговая порука безответственности и почесывания в затылках, что нас смели бы силы вдесятеро слабее. Восстанавливать функционирование заслона — то же, что делать искусственное дыхание давно остывшему трупу — и неловко ворочать закостеневшие конечности, и гадко, и бесполезно.

Я по инерции продолжал начатое — и успешно. Во всяком случае, пришел приказ о моем повышении. А потом произошло леденящее душу событие.

Я находился на отдаленной базе «Отчаянных», которая в свое время раз пять была полностью уничтожена во время войн.

После митинга я отдыхал в комнате для посетителей. Мне удалось убедить личный состав занять рабочие места, а патруль — выйти в открытый космос.

Меня разбудил шум в коридоре. Гомон нарастал. Доносились топот бегущих, тревожные крики. Я проворно натянул комбинезон и выскочил из комнаты. Массы работников и патрульные, свободные от смены, бежали к центральной площади базы.

— Связь с Агло прервана! — крикнул на мой вопрос один из патрульных. База компактна, и через пять долек времени я уже был на централке. Связь оборвана — хитрое ли дело, на таком расстоянии, — не очень волнуясь, думал я.

Комендант, прозрачно-серый, стоя на возвышении, требовал тишины. Гомон смолк.

— Связь прекратилась еще вчера, — сказал комендант. — Простите, что скрыл. Я полагал, что есть надежда…

— Связь никогда не прерывалась! — выкрикнули из толпы.

— Спокойствие! Я не осмеливался вам сообщить… Связи не существует со всеми базами заслона, а также со всеми исследовательскими форпостами.

Он замолчал. Тишина была немыслимая при таком скоплении агломератов. Лица всех менялись буквально на глазах. Я тоже испугался — может, чего-то не понимаю?

— Возможно, — выдержав паузу, сказал комендант. — Агломерации больше не существует.

Реакция была необычайна — ни крика, ни воплей. Тишина. Толпа медленно, без слов разбрелась по рабочим местам. Это были закаленные космосом работники, которым стало стыдно своих бега, ропота, суеты. Им оставалось ждать, и они отправились ждать.

Возвращение на планету было бы худшим временем в моей жизни, если бы мне потом не довелось пережить еще худшее. Мы летели в никуда. Ни одного сигнала с Агло. Планета словно вымерла. Наконец, мы вошли в зону слышимости радио и ласкательских сигналов. Первыми встрепенулись автоматы:

— Есть слышимость! Есть слышимость! — заорал кучер ракеты напугав всех, — не ожидали мы таких теплых эмоций от биосхемы.

Планета жила. По простой связи нам ответили, что на планете введена противоситуация, связь с космосом во избежание ответных действий было решено прекратить. Через несколько мгновений мы припланетились.

Эпидемия закончилась, а с ней — и спокойствие. Волнения стали еще масштабней, терпение президентов лопнуло — они объявили противоситуацию, никаких передвижений из города в город, сотни тысяч агломератов были схвачены по подозрению в глупости. Отсутствие мест заключения восполнила тем, что закрыли школы и наполнили их подозреваемыми. Г/А работал на полную мощность, но на такие потоки он не был рассчитан, задержанным приходилось подолгу ждать своей очереди. За две пробы (на планете прошло больше времени, чем для меня в космосе) Агло полностью преобразилась: лиловые больше не стеснялись, а агломераты, зная, что терять им нечего, озлобились до крайности. Вспыхивали пожары, подвергались нападениям пирамиды ЗОД. На производства ходили все, но били баклуши еще откровеннее, чем в прежние, мирные, времена.

Я заперся у себя в кабинете и мозговал, как быть дальше.

Я стоял лишь ступенькой ниже Джеба, я мог что-то сделать, у меня была власть, но куда ее применить?

Раздался звонок. Видеодировал подначальник патрульной службы — мой хороший приятель. На нем лица не было.

— Что случилось? — вскрикнул я, обожженный предчувствием.

— Только что один из моих парней при облаве убил агломерата. Застрелил. Он убил не Дурака.

— Он не мог. Сотни ступеней планета не знала убийств! Защита исключает убийство. Прежде чем стрелять, нужно радиоразрешение оператора из Грозди.

— Он его получил. У оператора не выдержали нервы!

— Но ЗОД защищает кнопки от оператора!

— Они умеют обходить заслоны. Что делать?

— Расстрелять оператора и стрелявшего!

— Что-о?

— Отправить обоих на Г/А.

Убит во время облавы на бесквадратных, то есть мероприятия, устраиваемого во имя здоровья агломератов. Вот так.

Я помчался к своему начальнику. Ворвался в кабинет, даром что там шло совещание.

— Убит, застрелен агломерат лиловым, — выдохнул я и упал в пустое кресло.

Воцарилось молчание. Все оцепенели.

Мой начальник вздрогнул, повел плечами и вдруг его рот расползся в улыбке:

— Поздравляю вас всех. Наконец-то убит Дурак. Какое счастье!

Даже присутствующие прикусили губы от подобного кощунства.

Я встал и обдернул комбинезон.

— Я доложу 999 президентам.

— Это уж как вам будет угодно.

* * *

Я несколько ночей, не разгибаясь, работал в Грозди, дома не ночевал да и вообще не спал третью попытку. Но вот позволил себе расслабиться и поехал домой.

Утром я включил ласкатель во время завтрака. Это случилось.

Мена вдруг замерла с подносом.

— Бажан, ты что — знал? — Она испуганно смотрела на меня. Ее не столько новость сразила, сколько моя реакция. — Ты с вечера обычно укладываешь портфель, чтобы идти на работу. А вчера ты не собирал.

— Меночка, какая теперь разница?

Итак, они сдались без боя. Ночью в Грозди оставалось две трети воителей — они не пошли спать домой из вполне обоснованных опасений.

Я взял книгу и, надев мягкие тапочки, умостился в кресле.

Через час я вдруг встал и выбежал из дома. Прежде чем захлопнуть дверь, я крикнул жене, чтобы она кликнула своих приверженцев — я знал, что она сколачивала какую-то прозодовскую группу.

Рачи я застал дома. Он был в трансе — сразу даже меня не узнал. Мы связались с Рогулькой, Ратаем, несколькими другими высшими чинами, популярными и имеющими связи. К вечеру я собрал группу в несколько сот агломератов — не только воителей, но и фанатиков Защиты из серых. Я переодел их в привычные неброские комбинезоны — благо сохранились связи на складах. В том хаосе, который царил в городах — заторы шиман, улицы, перегороженные всякой дрянью, объезды, потери времени, поваленные пирамиды ЗОД, отсутствие патрульных, — в этом хаосе мы совершенно незамеченно добрались до Оплота и сосредоточились на близлежащих улицах.

Я рассчитывал атаковать Гроздь, как только погаснут Фонари и наступит официальная ночь — при свете прожектов шиман. Я смотрел на Гроздь и ярился: какие-то мерзавцы, небось, жрут сейчас такву в моем кабинете, роются в бумагах.

Официальная ночь приближалась, а частично вооруженные толпы на улицах все не рассасывались. Агломераты бродили по улицам, разгоняя мелкие кучки лиловых. Оплот еще не спал, поэтому жители пребывали в напряжении.

Но фонари так и не погасли. Защита оказалась сломленной. Закон об официальной ночи впервые нарушен.

Я решил атаковать при свете — и в лоб. Погибнуть или победить.

По сигналу мы ринулись вперед — бегом.

Казалось, вход никем не охраняется. Прохожие шарахались испуганно в сторону от нас, бегущей, вооруженной до зубов толпы. Едва мы тесной группой домчались до дверей, как их створки мгновенно защелкнулись, распахнулись бойницы и из них уставились на нас дула. Мои залегли на прекрасно простреливаемой площади. Я лежал за символом дерева, рядом сопел Рачи.

— Я могу открыть эту проклятую дверь. Мой экинвы позволяет, — прошептал Рачи.

— Валяй, — радостно подтолкнул я его.

В этот момент на всю площадь раздался знакомый мне голос.

— Примечание!

— Здравствуй, Бажан. Я видел, ты с ними. Останови их. Ваша попытка бесполезна. Вас только горстка. Преображение побеждает.

— Ты где? — крикнул я. — Покажись, трус.

Тотчас двери распахнулись, и из них вышла группа преображенцев во главе с Примечанием.

— Бажан, — крикнул он. — Нам надоело. А тебе разве нет?

Я отшвырнул оружие и вышел из-за символа дерева.

Мои были слишком потрясены, чтобы стрелять. Они побросали оружие и побежали в разные стороны. Примечание жестом остановил своих: не преследовать.

Мне было стыдно, что я понапрасну обеспокоил кучу агломератов, заставил их рисковать жизнью.

— Итак, Бажан, — сказал Примечание, отводя меня в главное здание, — пора тебе занять свой кабинет и приступить к работе. Но во имя великих целей, а не ради гнусной мышеловки — Защиты.

Однако в кабинете посидеть не пришлось. Видеодировал Пим и просил установить патрулирование — начались грабежи. Электричества хватало только для фонарей — квартиры не освещались. Пим требовал освободить воителей, покинуть Гроздь к восстановить ее работу. Я не верил собственным ушам. Вот душонка! Не зря Джеб говорил, что нонфуисты — бесплатное приложение к ЗОД!

— Пим, — сказал я, — сиди дома и не рыпайся! Плачь со своими хорошенькими плакальщицами, гнилой нонфуишка!

В полночь был созван совет стихийных лидеров Преображения. Решено было отстаивать Гроздь любой ценой — ожидалось, что воители до утра перегруппируются и нападут на нее более мощными силами, чем во время моей глупой вылазки. Меня неприятно поразило, что все ждали приказаний Пима, хотя и не соглашались не проливать кровь, защищая Гроздь. Пима считали самой яркой фигурой в оппозиции и ждали, когда он официально ее возглавит. Был, правда, еще лидер любомудров, но его никто не знал. Мелкие группы, типа Фашкиной, обрели только локальную популярность.

До утра я с большим отрядом патрулировал улицы городов, вылавливая грабителей и хулиганов. Передвижения лиловых почти не было. В середине ночи погасли фонари. На рассвете в шестьдесят третьем вспыхнул мощный пожар, чьи отсветы озаряли почти всю Агломерацию.

Утром в семнадцатом городе нас настигло идиотское сообщение: Гроздь отбита зодовцами. Комендантом Грозди и временным президентом планеты назначена… Мена. 999 президентов низвержены. Мена… надо же. Она отказалась идти со мной на штурм Оплота, якобы ей страшно. Просто она не поверила, что я всерьез, угадала, мерзавка. И вот — сама.

Примечание, которого я встретил неподалеку от Грозди, — он залег со своими парнями, возлагая надежды на Пима. «Если твоя жена, Бажан, авантюристка, могла расшвырять многотысячные наши силы, то дело Преображения без настоящего популярного вождя погибнет. Я не тот человек, меня никто не знает.»

— Хорошо, едем.

Пим долго ломался. Вокруг него действительно крутилось несколько баб из его нонфуистского прихода. Через час мы уговорили Пима, хотя мне это было и не по сердцу. В полдень мы заняли ласкательный центр. Пим выступил по ласкателям.

Миллионы агломератов словно только и ждали его призывов. С самозванной комендантшей уже к вечеру было покончено. Гроздь отбита и, до грядущего падения Оплота, стала опорным пунктом Преображения.

Возле Грозди нашу шиману остановила вооруженная до зубов группа агломератов. Они, восторженно крича, проводи меня и Пима к главному входу.

Там нас встречал… Джеб. Его поношенный комбинезон был разодран и залит кровью. Чудно — оранжевый комбинезон!

— Знакомьтесь, — сказал Пим, подводя меня к Джебу. Это руководитель любомудров, Джеб. Мы с ним познакомились три попытки назад.

— Мы неплохо знакомы, — сказал я, наученный ничему не удивляться. Джеб усмехнулся. — Выходит, вы, Джеб, лгали насчет нонфуизма?

— Пришлось; мне приятно, что ты пришел к нам. Я и не надеялся. Столько попыток угробил на твое воспитание… и даже пришел в отчаяние.

— Как видишь, не все зря, — сказал я.

Мы поднялись по лестнице в главный зал, а я буравил взглядом мощный затылок Джеба — ну и ну, — думал я, ну и ну…

* * *

Наступила последняя, четырехсотая попытка 222 ступени.

Едва заоранжевели подолы облаков, теперь привычных над Агло, Джеб разместил снятое с ракет заслона оружие вокруг Оплота. Там занимали оборону значительные силы воителей. Ходили слухи, что президенты согласны были сдаться — они-то, в конце концов, были лишь случайные лица, выбранные по лотерее — на свою голову. Зато оранжевые принуждали президентов сопротивляться до последнего. Одураченные массы лиловых беспрекословно подчинялись демагогии оранжевых.

Пропаганда оранжевых имела существенный изъян: ведь и преображенцы были представителями победившего разума, против них не было законного права бороться. Но выход нашли: объявили, что Пим — Дурак.

Но реакция Пима на эту утку была характерной. Он стал прозрачно-серым и сказал Примечанию: «Они могут оказаться правы. Нечего посмеиваться над их неуклюжестью.»

Я с горечью подумал: не он, не такой нужен.

Мы безвылазно сидели в центре связи Грозди, откуда было легко следить за событиями во всех концах Агло. Отовсюду приходили известия о нормализации обстановки. Оставался один Оплот. Штурм его назначили на середину попытки.

Из семнадцатого города позвонил Примечание. Он был взволнован.

— Бажан, если ты не очень занят, приезжай. Фашка только что ранена одним психом, лиловым. Ее отвезли в больницу.

Пим кивнул: поезжай. Он был очень угрюм. Только много позже я узнал, что час назад ему сообщили, что на Г/А погиб наш дедушка. Пим не поверил, да и не хотел меня сразить наповал, зная до чего я любил дедушку.

Хотя мне казалось, что я необходим здесь, рядом с братом — как противовес его вялой воле, но Фашка, Фашка! Я так мчался к шимане, что меня едва не расстреляли в упор, заподозрив в недобром.

* * *

Это произошло за несколько секунд. Словно невидимая дверь щелкнула за моей спиной, и я оказался в огромной темной комнате — с ясным сознанием, что останусь в этом жутком месте навсегда. Чудовищная, безжалостная пружина соскочила с предохранителя, и жуткий капкан сомкнул свои челюсти.

Я поставил шиману возле больницы в семнадцатом городе, и выскочил на тротуар.

— Ты скотина! — вдруг крикнул кто-то рядом.

Я оторопело оглянулся.

— Убери свою шиману. Шевелись! — прокричал дебелый агломерат, сидящий в открытой шимане. Моя шимана загородила ему выезд.

— Извините, у меня неприятности. Я, как слепой…

— Слепой — глаза перемени. Больница — вот она.

— Послушайте, я провинился. Но вам-то зачем быть таким хамом и дураком?

Он разинул рот. Буквально разинул. Я едва не расхохотался, но мне было не до него.

— Я обвиняю вас в том, что вы — Дурак! — заорал дебелый скандалист, выскочив на тротуар и наступая на меня.

— Бросьте. Не то время. Защита сдохла. Слово «дурак» стало ничем не примечательным словом, ругательством — не более.

— За такое оскорбление по закону — Г/А!

Он вдруг кинулся на меня и с разгону опрокинул. Я упал, теряя сознание.

Я очнулся, наверно, через дольку времени. Жестоко болела голова. Сквозь туман я видел несколько фигур, склонившихся надо мной. Кто-то навалился мне на грудь.

— Что вы делаете? — простонал я.

— Ты на нашу серенькую одежку не гляди, мы — лиловые, и покажем тебе, сдохла ли Защита. Тащите его на Г/А.

Эх, Примечание, какой же ты порядок навел… Или до всех не успел добраться? Что-то тяжелое обрушилось мне на голову, и я снова поплыл черной речкой.

Невидимая дверь щелкнула за моей спиной. Чудовищная пружина соскочила с предохранителя, и в несколько секунд мерзостный капкан сомкнул свои челюсти…

* * *

Я открыл глаза. Потолок — белый. Усилием страха я приподнялся… Я сидел на белой постели в комнате с белыми стенами. Боли не было. Была странная пустота и легкость. В дальнем конце комнаты, где не было ничего, кроме кровати, стоял агломерат в белом комбинезоне и что-то делал у стены, где помигивали зеленые, синие и красные лампочки. Я, очевидно, бредил: в Агло не может быть белой комнаты с разноцветными лампочками.

Странный агломерат повернулся ко мне и сказал просто, без аффектации:

— Приготовьтесь узнать результат вашего Глубокого Анализа.

Мне стало все безразлично. Я снова лег. Отчекрыжили сорок ступеней жизни. Молодцы.

Я все же наблюдал за белым комбинезоном. Подонок. В стене что-то звякнуло, из нее выскочила большая плотная оранжевая карточка. Белый небрежно взял ее, мельком взглянул на броские столбцы черных значков. Было очевидно, что за жизнь он видел тысячи подобных карточек. Для него это — рутина.

Он нажал кнопку, и из стены выдвинулась платформа со столом и стулом. Он швырнул карточку на стол и, не заботясь сообщить мне сразу результат, хотел сесть за стол — надо полагать, заполнить отчет о только что проделанном.

Вдруг он замер, медленно-медленно потянулся к карточке — что-то его в ней привлекало. Я привстал. Он пристально вглядывался в черные значки, постоянно оглядываясь на меня.

— Что? — противным дребезжащим голосом спросил я.

Но по его глазам я уже знал. Он нажал кнопку. Взвыл сирена. Я вскочил с кровати и бросился к нему. С потолка стремительно опускалась перегородка, которая должна была преградить мне путь, но я успел подкатиться под нее, вскочил. Защита была рассчитана на обессилевшего после Г/А, а мой организм оказался крепче теоретического.

Я схватил стул, размахнулся — и опустил на голову опешившего агломерата в белом. Он охнул и упал. Двери распахнулись, в комнату ворвались вооруженные агломераты. Сирена выла.

Среди вбежавших был Примечание. Я молча сонно глядел на него.

Примечание наклонился над неподвижно лежащим телом.

— Его больше нет, — сказал он, разгибаясь.

— Это ДУРАК, — сказал я устало, неприятным, дребезжащим голосом. — Я давно его подозревал, и вот решил лично провести Г/А… пока он существует.

— Вход защищали твои агломераты? — спросил Примечание. — Они оказали бешеное сопротивление и все погибли.

— Да, это были мои агломераты. Я убил Его! — много увереннее ответил я, отгоняя сонную одурь. — Я Его убил!

Затем схватил со стола оранжевую карточку, чтобы порвать ее, но пробежав столбики цифр — имени не стояло, не стал ее уничтожать, а вручил Примечанию. Со временем я узнаю имя убитого и все прочее, нужное мне для поддержания версии.

До сознания моих спасителей стал доходить не трагический, а торжественный смысл происшедшего.

— Свершилось! — произнес Примечание.

И эхом повторили за ним все: «Свершилось!»

Меня подхватили и вынесли наружу. Все смеялись, прыгали, как агломераши. Весть быстро разносилась. На шиманах вокруг включили сирены — хотелось шума, крика.

Вдруг грянула музыка. Толпы становились гуще, восторженней. И я плыл над ними, непонимающе-восхищенно оглядывая серые массы, которые колыхались подо мной.

Они дрожали от возбуждения, а музыка подхватывала это дрожание и преобразовывала его в грозную вибрацию, сотрясающую планету…

Серая масса сгущалась, темнела и наконец стало совсем темно и уютно…

* * *

Я снова лежал на кровати. Теперь обычной, больничной. В комнате сидели три врача.

— Не волнуйтесь, Бажан, — почтительно сказал один из них. — Кризис миновал. Вам следует отдохнуть. Уже завтра будете в норме.

Они поняли, как мне мучительно разговаривать, и вышли.

Один.

ДУРАК.

Не даром родители испугались и меня — в Аграрку. Недаром тамошние агломераши — смеяться над я. В играх всегда меня Дураком. Неспроста я кошек и собак. Неспроста я Защиту с таким энтузиазмом, тогда как все агломераты улавливали в ней многое достойное презрения и насмешки, а с какой тупой жестокостью я искоренял все непонятное мне будучи лиловым, а как легко я донес на брата, а как трогательно угодливо я выдал Примечание.

И каких необычайных трудов мне стоило учиться, с каким стоном я всасывал науки, которые казались мне уксусом пущенным под череп! И с каким упрямством я отстаивал обреченную Защиту, уже не веря в ее идеалы!

Сотни и сотни примеров зазмеились в моем сознании, и это были примеры моей беспомощной глупости. Кроме того вспоминая мои более пли менее разумные поступки, я обнаруживал, что они были случайны или, того хуже, имели глупейшие мотивы. Первые мои «прозрения» о Защите были лишь позой, проистекавшей от моего желания нравиться Фашке. Надсадная учеба в ЦВО, моя грандиозная образованность были нацелены на то, чтобы понравиться маклакам, выделиться из лапосивых, а позднее — сделать карьеру. Учился я не ради знаний, а ради призрачного возвышения. Если бы не прекрасные агломераты, повстречавшиеся на моем пути, я бы так и остался олухом. Дедушка, Примечание, Джеб, Фашка, Чунча и его друзья, Бачи и Начи, — все они волоком тащили меня к познанию мира, к осознанию его связей, прекрасного, к восприятию сложности отношений между агломератами, понятиями и событиями.

Они силой приподымали меня над моим природным уровнем, но предначертание не стерлось, оно затаилось, и вот — я знаю.

Но жить с этим знанием нельзя. Даже если мне удастся извратить те события в белой комнате, в Агло останется один агломерат, которому будет известна моя Тайна — я сам. И попытка за попыткой я буду бояться, что о ней узнают другие — по моему поведению хотя бы. Миллионноликое презрение и ненависть, хохот: а Бажан-то… ха-ха-ха!.. Как долго скрывал! В порошок Его!

Даже если никто и не узнает, то каково жить с пониманием того, что ты обречен на глупости, что тебя надо контролировать и нянчить, нельзя оставить без присмотра, невозможно ничего тебе поручить — ты обидишь близкого, приласкаешь чужого, ударишь слабого и изогнешься перед сильным, назовешь черное — белым, а белое — черным. Ты — ходячая бомба замедленного действия. Лучше взорвись сразу — сам.

Да, вспыхнуть и рассеяться где-нибудь в укромном месте, не причиняя вреда никому. Уйти, чтобы спасти всех от себя.



Я вскочил с постели, подскочил к шкафчику. Комбинезон там. Я быстро оделся и выскользнул из комнаты. Коридор оказался уставлен кроватями — последние события вызвали много жертв. Взад-вперед сновали врачи, ходячие больные. В этой сутолоке никто не обратил на меня внимания.

«К Фашке? — мелькнуло в сознании. Может, она в этой нее больнице? И сразу обожгло: ты забыл, кто ты? Я еще больше заторопился к выходу — исчезнуть немедленно, чтобы Фашка, если только выживет, — не узнала, кем я был.»

На стоянке у больницы я увидел свою шиману, заботливо подогнанную кем-то. Уже в шимане я подумал: а как воспримут живые мой уход? Не как признание ли, что я солгал в белой комнате? Нет, решат, что послеанализный психоз. По статистике, более половины проверенных Г/А добровольно перестают быть. Ну, сочтут, что и я…

Кучер по моему приказу провел шиману в Аграрку. Мне хотелось перестать быть не в сером мире, а среди зеленой листвы, на мягкой траве детства. Где-нибудь неподалеку от того места, где я, Дурак, изнасиловал Фашку, где я бил стекла Примечанию, где глумился над дедушкой, где издевался над дедкой Плешкой, где клал кошек в мешок и бил об столб, где мне было одиноко, как блохе на голом месте, и одновременно уютно, как никогда и нигде больше…

Я включил ласкатель, чтобы не сойти с ума. Новостей было две: подвиг всепланетного героя Бажана и провал штурма Оплота — огромные потери с обеих сторон. Но Дурак погиб, чего ради они продолжают пускать друг другу кровь?

Мне вдруг стало стыдно за злобную насмешку. Ведь правда: Дурака больше нет, нет и причины для братоубийства! Неужели они не поняли? Хотя бы Пим — нонфуист, непротивленец!

Я приказал кучеру завернуть к Оплоту.

Дома вокруг осажденного Оплота были наполовину разрушены. Пожарники гасили догорающие здания. Улицы были загромождены перевернутыми шиманами. Сновали тысячи возбужденных, вооруженных агломератов. Над замкнутым кольцом Оплота поднимался черный дым. Огня не было видно. Оплот, если и пострадал, то где-то изнутри.

Я с трудом отыскал пункт командования. Штурмом руководил Джеб.

— Присоединяйся, Бажан, — сказал он. — Вечером тут будет жарко.

Его нисколько не волновало количество жертв. Я стал объяснять ему очевидное.

— Речь не о крови, — отрезал он, — а о принципах. ЭТОТ Дурак погиб, а вдруг новый появится?

— Но у нас есть передышка, чтобы избрать правильный путь развития Агло.

— Ты герой — и спасибо. Но вопросы принципов оставь нам.

Я поспешил к Пиму в Гроздь. Брат сидел, скрючившись у центрального пульта, и заливался слезами.

— Ты не представляешь, сколько… — всхлипывал он, обнимая меня, — их тысячи погибло. И это допустили мы, которые хотели добра!

— Прекрати же зло!

Пим залепетал что-то о воле агломератов, о злобности Джеба, о неумолимом ходе событий, о том, что он, Пим, только марионетка… ничего не решает… и снова заплакал.

— Тащите сюда камеру ласкателя, — заорал я, — сейчас мы продемонстрируем этого слюнтяя восторженным толпам!

Присутствующие преображенцы потупились. Часть их составляли старые товарищи Пима… они тоже ревели, размазывая сопли. Я ошалел от злости. Ведь скоро начнется новый штурм, уже утративший смысл, новые горы трупов!

В этот момент пришло важное известие: Джеб объявил ультиматум президентам. Он заявил, что взломал Защиту на Координаторе и получил доступ к Черной Кнопке. Это было невероятно, но он ведь работал по поддержанию функционирования Координатора много ступеней — мог, случайно, и узнать, как добраться до Черной Кнопки.

По крайней мере все находившиеся у пульта вскрикнули. Мы отлично знали, что это за кнопочка: только коснись ее — и вся планета разлетится на куски. Джеб дал им полчаса на размышление. Пим потребовал отмены ультиматума. Джеб настаивал.

— Надо убрать его, — прошептал я Пиму.

Джеб тем временем выругался, прекратив связь.

— Б-ба-аа-жан… — пролепетал Пим, — с-сдела-аай что-нибудь… Делай все, что хочешь, делай!

Я стремительно рванул к лифтам.

Вокруг Джеба не было преданных мне агломератов, которое могли бы устранить его. Приходится рассчитывать на себя, а моя жизнь и полушки не стоит.

Но к Джебу меня не подпустили. Остановили задолго до Оплота.

Патрульный, изгибаясь в почтительном поклоне, извинился, но сослался на приказ Джеба не пропускать никого вплоть конца осады.

Как я ни орал, меня так и не пустили. Пожары зловеще освещали сумеречное небо. Ракетные установки угрюмо перились в сторону Оплота.

Ко мне подбежал патрульный — его рожа сияла, словно только что у него агломераш родился:

— Проезжайте, все кончено. Президенты струсили и покинули Оплот. На площадь. Преображение победило!!

И воистину, они преобразились в животных, которым кровь по колено…

* * *

Из Оплота, как кровь из глубокой колотой раны, изливалась толпа президентов. Этот сгусток зримо дрожал, словно пытаясь оторваться от Оплота. Наконец толпа двинулась к центру площади. Президенты сдавались, но даже этого не могли сделать, сохраняя достоинство. И все же они герои — жертвовали собой ради спасения планеты, а вдруг Джеб не блефовал!

Я пробился к удачливому любомудру сквозь толпу его приспешников. Он в этот момент говорил: «…и обратим в пепел!» Я окликнул Джеба.

— Следует нейтрализовать президентов — в шиманы и отвезти куда-нибудь, лишив права передвигаться по Агло. Потом они станут обыкновенными гражданами, как и было до лотереи. Такова воля Пима, — добавил я весомо.

— Этим я и занимаюсь — нейтрализацией, — с хрипотцей, характерной для много и надсадно кричавшего, ответил он.

Мы направились к моей шимане, обсуждая общее положение.

— Поезжай к брату и составьте обращение к населению планеты. Я вам сделал Преображение, — сказал Джеб, подсаживая меня в шиману, — пользуйтесь, лодыри и губошлепы.

Он протянул руку и вдруг с силой выдернул ласкатель, встроенный в панель управления. Посыпались искры, и дальнозорчик, подрагивая проводками, оказался в лапе Джеба.

— Мы узнали, как уничтожить ЗОД на шиманах, — пояснил Джеб. — Один техник проговорился. Конечно, пришлось прижечь ему шкуру, прежде чем сознался. Приложили пару раз к раскаленному стволу лучевки — он и проболтался. Пусть Пим отдаст приказ об общем раздурачивании шиман.

— Как это к раскаленному стволу? — содрогнулся я. Но Джеб уже был далеко.

Президенты, традиционно разбитые на тройки, теперь смешались, сновали по площади. Преображенцы к ним не подходили.

Подчиненные Джеба угадали его отношение ко мне, один подбежал и стал делать знаки, чтобы я отъезжал. Я было попробовал выйти, но агломер, ощерившись, нацелил мне дуло в живот. Я сполз на сидение и дал задний ход.

Я нажал кнопку заднего хода, но шимана без кучера вдруг стала захлопывать прозрачный верх. Агломер заподозрил подвох с моей стороны и без раздумий пальнул по корпусу — они уже давно раздурачили оружие, никаких операторов им теперь не нужно, чтобы жечь и убивать. Над куполом моей шиманы заклубился серый дым. Я стремительно соображал: рядом с Джебом я не был всепланетным героем, а просто типом, которого подчеркнуто не любит начальник.

В это мгновение я напрочь забыл о себе.

Там, на площади, стало происходить непонятное. Президенты, подойдя почти до постов агломератов-преображенцев, внезапно стали падать — один за другим.

Их расстреливали в упор.

Я рванул вон из шиманы. Все, дверцы заклинены. Чудовищно! Я в кровь разбился, но — увы…

Через пару долек времени все было кончено. Площадь была усеяна рассеченными трупами. Преображеицы вливались в зев Оплота.

Я вдруг успокоился. Все стало безразлично. Я нащупал на дверце выступ, нажал и впервые открыл дверцу без помощи автоматики.

Я брел в сторону тех сотен трупов, которые вот только что были агломератами. Никогда не видел сразу столько переставания быть. Но внутри меня — покой. Все перестало биться внутри, двигаться, мыслить. Первое, что существенного случилось после снятия Зашиты, — вот это. Так стоило ли? Стоило, стоило — шептал один голос. Стоило, но слишком дорого, — шептал другой голос. Только эти голоса и были слышны в тиши площади. Не буду рассказывать, что я видел и что пережил, обходя по периметру стихший мир… Бывают моменты жизни, когда стремительно взрослеешь…

* * *

На границе с Аграркой меня никто не остановил. Пирамиды ЗОД стояли сиротливо, покинутые даже роботами. Глаза защемило от родного многоцветья. Я остановил шиману на опушке. Мне было до того одиноко, что был бы мил и голос кучера, убитого Джебом.

Все кончено.

НА ПОЛПУТИ своего БЫТИЯ ВСТУПИЛ я В ЛЕС УГРЮМЫЙ и УНЫЛЫЙ.

Лес объял меня, и я мнил, что он подобен простыне, которой накрывают только что переставшего быть агломеруна.

Зеленая простыня все заботливее укрывала меня, облекала все плотнее и безвозвратнее.

Глаза привыкали к вологой полутьме зарослей, становившихся с каждым шагом гуще. Мне хотелось добраться до самого непроходимого, потайного места, залечь там в агонии истекая душевной… а, высокие слова, бойтесь красивых фраз… — надо сдохнуть — вот и все. Скрыться, чтобы не видеть Себя в зеркалах Их глаз. О, я бы истаял под жаром их взглядов, жаром, который они раздули за два пролета ненависти к Нему!.. Где моя берлога, моя возможность перестать быть раньше позора?

Вдруг я ослеп от яркого света.

Заросли внезапно закончились, и я стоял на виду у поселка, посереди голого места, на юру, и не было сил броситься назад в укрытие. Да что за безумец! Воистину Дурак! Откуда заросли в Аграрке, где взяться нехоженным тропам в синтетическом мире?! Не здесь ли я вырос средь тощих лесов и двух видов кустарника?

Жители поселка копошились на околице возле нескольких шиман — очевидно, это преображенцы! И сюда пришел сладкий момент узнавания о великих событиях от живых свидетелей.

Меня заметили. Кто-то ко мне. Я не сопротивлялся. Я ведь герой, избавивший планету от Него. Надо с честью играть принятую роль.

На полпути своего бытия вступал я в унылый и угрюмый лес. Нет больше выхода из него, кроме как на круги Агломерации. Страшно и одиноко.

* * *

СРОЧНО. ВСЕМ!

Сегодня свершилось Преображение.

Нет больше Великой Няньки. Мы свободны в своих решениях. Возлюбим же друг друга.

Новые принципы преображенной Агломерации будут изложены завтра в выступлении Пима — Первого из Равных.

Вторым из Равных волей агломератов назначен Бажан.

Третьим из Равных волей агломератов назначен Джеб.

Друзья, уничтожайте Комплекс!

* * *

Вот так-то — волей агломератов. Вторым из Равных назначен, хм, Я.


Содержание:
 0  Защита от дурака : Владислав Задорожный  1  Часть первая Почва : Владислав Задорожный
 2  Часть вторая Корень : Владислав Задорожный  3  вы читаете: Часть третья Стебель : Владислав Задорожный
 4  Часть четвертая Цветок : Владислав Задорожный  5  Часть пятая Завязь : Владислав Задорожный
 6  Часть шестая Плод : Владислав Задорожный    



 




sitemap  

Грузоперевозки
ремонт автомобилей
Лечение
WhatsApp +79193649006 грузоперевозки по Екатеринбургу спросить Вячеслава, работа для водителей и грузчиков.