Фантастика : Социальная фантастика : Звездный патруль (сборник) : С Занин

на главную страницу  Контакты  ФоРуМ  Случайная книга


страницы книги:
 0  1  2  3  4  5  6  7  8  9  10  11  12  13  14  15  16  17  18  19  20  21  22  23  24  25  26  27  28  29  30  31  32  33

вы читаете книгу

В сборник вошли фантастические рассказы молодых прозаиков Киргизии.

Авторы размышляют о загадках и перспективах научно-технического прогресса, парадоксах социального развития человечества, контактах с внеземными цивилизациями. В центре — тема борьбы за мир на планете и бережного отношения к природе, ко всему живому на земле. Герои фантастических произведений — люди мужественные, сильные, умеющие нести ответственность за свои поступки во имя блага человечества.

Книга адресуется юношеству.


СОДЕРЖАНИЕ:

С. Занин. Великое космическое братство

Владимир Кульчицкий. Звездный патруль

Борис Майнаев. Сын дельфина

Анатолий Малышев. Трансмигрант

Наталья Мусина. Последняя проверка

Николай Недолужко. Маски

Игорь Подгайный. Сувенир

Александр Ронкин. Встреча

Александр Тебеньков. Шестьдесят первая Лебедя


Составитель А.Ф.Малышев

Художник М.Бекджанов

Поклонники целесообразности, милые фаталисты рационализма все еще дивятся премудрому “кстати”, с которым являются таланты и деятели, как только на них есть потребность, видавши света, сколько способностей, готовностей — вянут, потому что их не нужно. А. И. Герцен. Былое и думы.

ЗВЕЗДНЫЙ ПАТРУЛЬ


ФАНТАСТИЧЕСКИЕ РАССКАЗЫ ДЛЯ ЮНОШЕСТВА

ФРУНЗЕ “АДАБИЯТ” 1989

“Звездный патруль” — первый в Киргизии сборник, собравший под своей обложкой фантастические рассказы, написанные людьми разных профессий. Среди них — преподаватели, сотрудники издательств, журналов и телевидения, фотомастер, геолог. Разный у авторов опыт жизни, разные взгляды, но преобладающей мыслью во всех рассказах является, в той или иной форме, протест против войн, против бессмысленности взаимного уничтожения.

С.Занин ведет слегка ироничный рассказ о первом контакте с инопланетными цивилизациями “Великого космического братства”.

“Звездный патруль” В.Кульчицкого контролирует вселенские миры, предотвращая, по возможности, военные столкновения. В “Сыне дельфина” Б.Майнаева читатель узнает о дельфинах, об их дружелюбии и постоянной готовности помочь человеку, попавшему в беду. О путешествии в Русь времен Бориса Годунова и о выявлении природных способностей людей повествуется в “Трансмигранте” А.Малышева. Н.Мусина в “Последней проверке” исследует стремление и возможности человека к состраданию, добрым чувствам, восстающим против рационализма логического мышления. Вопросам экологии, борьбе за выживание людей на планете Земля посвящен рассказ Н.Недолужко “Маски”. Не только о таинственном “сувенире”, не один раз спасающем жизнь герою, но и о прекрасной природе Киргизии — Сусамырской долине и Чичканском ущелье — прочитаем мы в рассказе И.Подгайного “Сувенир”. Со странными параллелями человеческой жизни на Голубой планете, которую спасают инопланетяне от уничтожения, познакомит нас ясная проза А.Ронкина (“Встреча”). О космической ностальгии, неиссякаемой надежде на осуществление мечты повествует А.Тебеньков в рассказе “Шестьдесят первая Лебедя”.

Такова основная тематика напечатанных в сборнике произведений.

Необходимо отметить, что предлагаемое читателю издание является первой книгой регионального типа. Киргизское издательство “Адабият” сразу пошло по пути издания своих, республиканских, авторов. Что ж, это можно считать началом создания традиции.

Составитель отдает себе полный отчет о разных уровнях литературно-художественных достоинств произведений, собранных здесь. Почти все они были напечатаны ранее в различных республиканских периодических изданиях. Хочется надеяться, что этот сборник в какой-то степени удовлетворит тягу юношества к фантастике.

С. Занин

ВЕЛИКОЕ ЗВЕЗДНОЕ БРАТСТВО

Первый звездолет Земли вырвался наконец из опостылевших границ Солнечной системы. Далеко позади остались шум прощальных речей, бестолковая толчея астероидов, унылые безжизненные планеты. Ничто более не мешало стремительному полету мощного корабля, который воплотил в себе последние достижения человеческого гения. Через сорок лет экипаж увидит заветную цель — звезду Альфа Центавра и, кто знает, может, там обнаружатся следы жизни, и — страшно подумать о таком везении! — признаки деятельности иного разума. Это стало бы достойным подарком человечеству, тысячи лет тоскующему в космическом одиночестве.

Шли вторые сутки полета после выхода в открытое пространство. Рассыпаясь новогодними гирляндами, за бортом проносились кометы, праздничные огни звезд отражались в зеркальном корпусе корабля, призывно мерцали чужие галактики, маня тех, кому не сидится на родной планете. Экипаж заканчивал корректировку курса, чтобы вскоре погрузиться в сорокалетний искусственный сон и проснуться уже в окрестностях Центавры. Внезапно голос Наблюдателя прервал напряженную работу:

— Прямо по курсу быстро перемещающийся объект!

Взбудораженные астронавты собрались в Смотровой рубке и устремили взоры на огромные экраны.

— “Это” летит нам навстречу, — сказал Вычислитель. — В момент сближения расстояние между ним и “Ослепительным” будет минимальным.

— “Это” — что? — спросил Доктор.

— Пока неизвестно. Может быть, возвращается комета Галлея, но скорость… меня смущает слишком большая скорость объекта.

Через несколько часов стало ясно, что навстречу движется не комета и не заблудившийся астероид. Светящаяся точка на экране постепенно превращалась в сложное образование явно искусственного происхождения. Этого не могло быть, но это было — земляне боялись поверить в подобную удачу.

— Друзья! — взволнованно произнес Главный Навигатор. Вероятность такого события приближается к нулю. Нам немыслимо повезло. Это — звездолет!

— Ура-а! — восторженно закричали люди. — Не успели вылететь и сразу… Вот это да!

Главный Навигатор сказал:

— Пора приступить к Контакту. Помощник, принесите инструкции. Выходит, ученые не зря столько лет бились над ними. А ведь кто-то из вас говорил, зачем брать на борт лишний груз!

И в сторону неожиданно появившейся светящейся точки земной корабль начал подавать информацию о содержании теоремы Пифагора, схему атома водорода и закодированные правила игры в “крестики — нолики”. Одновременно “Ослепительный” приступил к торможению, чтобы не разминуться с чужим звездолетом. Тот же, напротив, даже не попытался уменьшить собственную скорость. Он будто не замечал приближающихся землян. Еще миг и пришелец промчался мимо, не ответив на отчаянные сигналы изумленных людей.

Ошарашенный экипаж долго не мог прийти в себя и до хрипоты обсуждал происшествие, выдвигая самые невероятные гипотезы о причинах загадочного поведения встреченного звездолета. В разгар спора раздался истошный крик Наблюдателя:

— Слева по курсу корабль!

Наступая друг другу на ноги, земляне кинулись в Смотровую рубку. Этот звездолет имел совершенно иную конструкцию, но поступил столь же странным и необъяснимым образом — безмолвно пролетел мимо. Когда его кормовые огни погасли, Главный Навигатор задумчиво пробормотал:

— Что-то нам уж слишком везет. К чему бы это?

Его спутанные мысли были прерваны новым криком Наблюдателя.

Лишь восьмой из проносившихся звездолетов пожелал откликнуться. По приемному экрану сначала пошли полосы, потом какие-то темные пятна, но изображение вдруг прояснилось, и люди увидели перед собой улыбающееся лицо инопланетянина.

— Привет, ребята! — сказал он на ломаной космолингве. Размигались вы на всю Галактику. Случилось что?

Настала историческая минута. Главный Навигатор вышел из оцепеневшей кучки землян и, тщательно выговаривая слова, торжественно обратился к пришельцу с формулой приветствия, выработанной усилиями многих выдающихся ученых:

— Земляне приветствуют тебя, посланца дружественного разума! Наша планета…

Инопланетянин довольно бестактно прервал Главного Навигатора:

— Слушайте, где вы откопали такую жестянку? Глядите, попадетесь Смотрителям — они с вас семь шкур спустят за нарушение!

— Достойный пришелец… — попытался продолжить Главный Навигатор, но представитель Неземного Разума махнул рукой:

— Значит, все в порядке. Простите, я спешу — груз скоропортящийся. Как-нибудь потом поговорим. Счастливо!

Пилот следующего звездолета заорал без всяких предисловий:

— Да вы там что, с ума посходили? Разве здесь можно останавливаться! И кто только таких в космос пускает…

Главный Навигатор начал оправдываться, но его не стали слушать и потребовали незамедлительно очистить трассу. Землянам пришлось повиноваться. Они свернули с почему-то запретного участка, а потом целый месяц блуждали в грязной диффузной туманности.

Понемногу дошло до экипажа, что открытый космос представлял собой оживленное пространство, которое во всех направлениях пересекали невидимые дороги. Равнодушные братья по разуму спешили по своим делам, и никому не было дела до растерявшихся людей. Только после долгих безуспешных просьб один встречный пилот вспомнил, что для новых цивилизаций вроде бы существует специальный отдел и даже указал его приблизительный адрес. Нужная планета была совершенно недосягаема для такого допотопного, по космическим меркам, звездолета, как “Ослепительный”, но, наученные горьким опытом, земляне выбросили сигнал бедствия, после чего Аварийная Служба взяла их на буксир и быстро доставила в указанное место.

На пустынной планете стояло одно-единственное строение.

Вокруг него возвышался целый лес звездолетов самых неожиданных форм и размеров. К строению от космодрома протянулась длинная очередь, состоящая из утомленных ожиданием гуманоидов в немыслимых для человеческого глаза одеяниях.

Не обращая внимания на презрительные взгляды, которые инопланетяне бросали на скромный по сравнению с другими кораблями “Ослепительный”, земляне пристроились в хвост молчаливой очереди и запаслись терпением. Их попытки завязать разговор с братьями по разуму не увенчались успехом — те принимали независимо-гордые позы и бормотали что-то про собственное величие и могущество.

Только через три дня земляне постучали в дверь с полустертой надписью “Заведующий”. Им крикнули сдавленным голосом:

— Входите!

За облупленным столом отчаянно тосковал давно не бритый и поминутно зевающий молодой инопланетянин.

— Новая цивилизация?.. И чего хотите? — сквозь очередной зевок произнес заведующий, не двигаясь с места.

— Видите ли, — вежливо ответил Главный Навигатор, — мы бы хотели установить Контакт…

— Ну ладно, будем считать, что установили. И что дальше?

— Дальше? — растерялся Главный Навигатор. — Я не знаю, но…

— Месторасположение? — вяло протянул заведующий.

Земляне, перебивая друг друга, объяснили.

— А-а, провинция! Не дождались вызова и решили проявить инициативу? Похвально. Вам надо заполнить вот этот формуляр: указать возраст, уровень развития, степень притязаний, количество особей, ну и так далее. Я вас зарегистрирую. Данные по вашей планете пойдут в Галактический Совет. Там их изучат и обсудят на очередном заседании и, если вы окажетесь достойными, то цивилизация Земли станет полноправным членом Ассоциации. А после такого решения Совета можете, если что понадобится — энергия там, транспорт, локальные преобразования пространства, — подавать заявку по установленной форме. Вот так-то.

— Скажите, — робко спросил Помощник, — а когда наши данные будут рассматриваться в Совете?

— Когда? Какое у вас исчисление? А, понятно. Этак приблизительно через четыреста земных лет, не раньше.

— Неужели нам придется так долго ждать? — поразился Главный Навигатор.

— Видели очередь? И все хотят побыстрее. А таких отделов, как этот, по Галактике несколько сотен. Так что четыреста лет — это минимум.

Совершив все необходимые формальности, заведующий нехотя поднялся:

— Ну что ж, поздравляю вас с предварительным вступлением в нашу, дружную космическую семью. Желаю успехов в благородном деле освоения Вселенной. До скорой встречи в Совете.

Когда удрученные земляне подходили к “Ослепительному”, их догнал пронзительный вопль заведующего:

— Это что, ваш корабль?!

— А чей же еще! — грубо буркнул Главный Навигатор.

Заведующий стремительно скатился со ступенек и, отмахиваясь от обеспокоенной очереди, помчался к земному звездолету.

— Подлинник? — бормотал он, колупая ногтем потемневшую обшивку. — А впрочем, что я спрашиваю. Антиквариат. Ух ты…

Экипаж “Ослепительного” мрачно смотрел на суетящегося заведующего. Посланцам гордой Земли все еще приходилось пить из чаши унижений, но они решили терпеть до конца.

— Послушайте, — вдруг умоляюще обратился заведующий к Главному Навигатору. — Сделайте одолжение старому коллекционеру. Я ведь чувствую, вам все равно. А у меня тут сверхскоростной корабль, — последняя модель, не чета вашей, с позволения сказать рухляди. Давайте меняться?

Столпившиеся вокруг инопланетяне злобно глядели на землян и наперебой предлагали свои звездолеты.

— Эти у меня есть, отстаньте! — кричал заведующий. — Ну как, согласны?

Земляне с восхищением смотрели на сверкающий корпус предлагаемого корабля. Вычислитель хотел открыть рот, но Главный Навигатор вдруг решительно сказал:

— Мы не желаем меняться. Мы слишком привыкли к своему звездолету. Да и условия нас не устраивают.

— Чего же вы хотите? — нетерпеливо приплясывая, спросил заведующий. — У меня с собой больше ничего нет!

Главный Навигатор снисходительно усмехнулся.

— Мы хотим, чтобы вопрос о принятии Земли в Ассоциацию рассматривался не через четыреста лет, а уже в этом году. Кроме того, нам нужна гарантия того, что он решится положительно.

— Но это невозможно! — затопал ногой заведующий. — Это противоречит инструкции!

— Мы не настаиваем, — жестко сказал Главный Навигатор. Пойдемте, друзья. Надо готовиться к отлету.

— Стойте! — закричал заведующий. — Я согласен!

Провожаемые завистливыми взглядами братьев по разуму, земляне взошли на новый “Ослепительный”. Главный Навигатор сел за пульт управления и огляделся по сторонам.

— Какие будут приказания? — спросил Первый Пилот. — Курс на Землю или на Центавру?

— Какая там Центавра! — высоко вскинул голову Главный Навигатор. — Нас ждет триумф на Земле! Мы спасли честь самой великой цивилизации Космоса. Земляне всегда были только первыми!

Владимир Кульчицкий

ЗВЕЗДНЫЙ ПАТРУЛЬ

Лауреат Нобелевской премии Энрико Линсен вот уже несколько месяцев не покидал своего жилища. В последнее время Линсен чувствовал себя вполне удовлетворительно, но в Исследовательском центре не торопились подключать ученого к делу, считая, что Линсен еще не окреп после автокатастрофы. Вскоре Линсен понял, что оказался выставленным за двери Центра, правда, со всеми почестями. В Центре не могли простить Линсену его подписи под Воззванием к ученым мира прекратить любые исследования по высвобождению колоссальных энергий из легких элементов.

Но Линсен был даже рад вынужденному безделью. Целыми часами он ровнял белый песок на тропинках небольшого парка, стриг ручной косилкой траву на газонах, рыхлил землю под могучими папоротниками, фонтанами выбивавшимися из-под земли. Линсен много сделал для того, чтобы все вокруг напоминало далекую родину, которую еще в прошлом веке покинули его предки, оставив в финских лесах скромную усадьбу и небольшое поле, которое, должно быть, давным-давно заросло ольхою и березняком. Свое жилище Линсен построил по образцу старых усадеб финских помещиков. При строительстве возникли трудности с черепицей. Оказывается, ее нигде не производили.

Но во время очередных маневров, проходивших на Балтике, Морское ведомство скупило черепицу с нескольких хуторских построек и преподнесло в качестве презента преуспевающему ученому, чьи невероятные открытия укрепляли международные амбиции американских генералов и политиков.

Линсену нравилось смотреть издалека на свой дом: готический треугольник крыши, узкие стрельчатые окна; бросались в глаза каменный забор, тяжелые ворота и бревенчатый подъемный мост, переброшенный через небольшой ров. В неспокойное время, когда даже на улицах Городка Ученых можно было услышать автоматные очереди, куда лучше чувствовать себя за полуметровой стеной из красного кирпича, нежели в изящных виллах из стекла и металла, в которых жили творцы земных солнц. В последнее время уютная крепость перестала спасать старого ученого. Он все острей начинал ощущать свое одиночество. Линсена уже не радовали вечера, когда он, уютно устроившись у камина, неспешно шелестел газетами, которые рассказывали о бурях и невзгодах стремительной жизни, щадившей маленький замок и его обитателя.

Ради науки Линсен не заводил семьи. И вот теперь, когда он изредка видел играющих детей, его охватывала непонятная печаль. Ему хотелось подойти к детям, погладить их по головкам и спросить, кто они и откуда? Как воспринимают этот мир?

Что чувствуют, когда видят солнце? Чего они хотят? Какой сделают землю? Разумеется, старый ученый не задал ни одного из этих вопросов: дети были чужими и далекими, как прожитая жизнь. С некоторых пор Линсен стал ловить себя на том, что при виде детворы ему перехватывает горло, становится трудно дышать. Он неожиданно начинал представлять, что произойдет, если вспыхнет над землей “фиолетовое солнце”, сброшенное с военного спутника. Ученый гнал от себя видения конца света и, успокоившись, радовался, что нет у него ни детей, ни внуков. Свой век уже почти дожит. На посиделок и врачей денег хватит. Что произойдет потом, уже не так важно…

В один из осенних вечеров, когда Линсен особенно остро ощущал свое одиночество, он не без содрогания прочел в “Нью-Йорк таймс” о самосожжении буддийского монаха, выступившего против войны. Линсен долго смотрел на фотографию пожилого и совсем лысого человека. Лицо монаха было изборождено глубокими морщинами. Неподвижный взгляд не позволял угадать характер самоубийцы. Не лицо, а маска. Рядом помещался другой снимок. Монах облил себя бензином и вошел в огонь. Собственно, был виден только многометровый столб огня, взметнувшийся в небо. Фигуру монаха нельзя было различить, и обозначились распростертые руки, от которых поднимались вверх огненные крылья…

Да, костер, который изобрел Линсен, способен сжечь целые страны и народы. Ученый стал задумываться над своей странным образом прожитой жизнью, вызывать картины далекого прошлого в своей памяти. И вдруг перед его глазами возникло существо, чем-то похожее на монаха-тибетца. Сначала Линсен счел, что бритоголовое создание в серебристо-розовом хитоне — плод его воображения, галлюцинация, усиленная игрой огня в камине. Но вот складки ткани зашевелились. В полутьме пронзительно сверкнули глаза, и существо далеким, не совсем внятным голосом произнесло: “Разрешите пройти к Вам?”

— Но вы уже в моем доме?! Мало того, вас не могли остановить ни охрана, ни прислуга. Кто вы такой?.. — забеспокоился Линсен. — Денег дома не держу, ценностей не имею.

— Спокойствие, спокойствие, — раздался низкий голос. Опасность угрожает не вам, а вашей планете.

— Что вы хотите этим сказать?

— Слушайте внимательно. У меня мало времени. Я — Звездный Патруль.

“Наверное, сумасшедший”, — подумал Линсен и хотел было взяться за колокольчик, чтобы вызвать прислугу.

— Не отвлекайте свой разум! — уже властно и твердо произнесло существо.

Линсен вздрогнул: “Это пришелец, читающий мысли!” В ту же минуту ученый ощутил странную тяжесть во всем теле. Виски налились свинцом. Мозг пронзила острая боль. Линсен как бы вновь пережил миг уже позабытой автокатастрофы.

Боль утихала. А затем ученый ощутил, как в его разум входит огромный поток необычайной информации. Казалось, Линсен проговорил с пришельцем всю ночь, но когда ученый перевел взгляд на стрелки часов, оказалось, они передвинулись только на десять минут. За это время Линсен успел побывать в различных мирах Вселенной.

Теперь Линсен знал, что его ночной гость действительно пришелец из космоса. Что на отряды Звездных Патрулей возложено предотвращение самоуничтожения жизни на планетах.

Оказывается, такое уже случалось. Знал Линсен, что на околоземной орбите сейчас находится корабль, который ожидает своего посланца. Корабль отправляемся в другой конец Вселенной, чтобы предотвратить войну миров, вспыхнувшую по неизвестным пока причинам. Две планеты с высоким уровнем цивилизации могут разнести друг друга до состояния звездной пыли.

Узнал Линсен, что в состав Звездных Патрулей могут входить жители разных планет. Но, как правило, Звездные Патрули рождаются в космических кораблях… Ночной гость Линсена еще помнил свою планету. Жизнь на ней затухала. Но жители далекого мира сумели доставить в свою звездную систему новое голубое солнце.

— Выходит, у вас не было ни дня, ни ночи? — спросил Линсен.

— Да, но потом мы поняли, ночь нужна. Жизнь должна постоянно соприкасаться со своей противоположностью. Сон есть тренировка ухода в небытие. Мы вернули ночь. И теперь на горизонте у нас сияло сразу два солнца — голубое и разовое.

— Вы, наверное, тоскуете по своей родине? — спросил Линсен.

— И да, и нет. Я видел много прекрасных миров. Сохранить на них жизнь — высшая цель разума. Теперь моя родина — Вселенная.

— А как вы попали в Звездный Патруль?

— Я был болен и мог уйти навсегда… Звезды излечили меня.

— Вы тогда были молоды? — не переставал интересоваться Линсен.

— Да. Но к звездам можно уйти в любом возрасте, если поставить целью служение жизни. Тогда открывается вечность.

Разговор перешел на земные дела.

— Я согласен: планету надо спасать. Она на грани взрыва. Но как это сделать? — вздохнул Линсен.

— Будьте внимательны! — И с этими словами пришелец достал из складок своей одежды небольшой предмет, напоминавший книгу. Ночной гость подошел к телевизору, выключил его из сети и присоединил к телевизору неизвестный прибор.

На экране замелькало лицо президента. Появились советники и эксперты. Проплывали двери, коридоры, холлы. И вот Линсен явно увидел кабинет шефа. Здесь Линсену когда-то вручали чек на крупную сумму за изобретенное им оружие. В кабинет вошли генералы. Один из них, высокий и худой, с постоянно трясущимися руками был хорошо знаком Линсену. Это доктор химических наук Миллер, создатель сильнейших психогенных газов. А вот и шеф. Коренастый крепыш. Голова посажена прямо на плечи. Недаром его прозвали “техасским бычком”. Взгляд исподлобья. Нижняя челюсть подчеркнуто выдвинута вперед. Во рту дымится сигара.

Линсен настроил звук в телевизоре. “Так, господа, — говорил шеф, потирая руки, — сейчас мы будем присутствовать при историческом моменте. Мы подписываем контракт с нашими фирмами на производство “фиолетового солнца”, которое мы ха-ха-ха! — зажжем над Сибирью, чтобы нам стало немножко потеплее!”.

— Это конец! — воскликнул Линсен.

— Придумайте какую-нибудь небылицу. Стихи, например! — сказал ночной гость.

— Зачем?

— Скорей! — скомандовал Звездный Патруль.

— На поляне снова белая трава. Милая корова, ты всегда права, — неожиданно для себя зарифмовал первый раз в жизни ученый случайные слова.

— С поэзией у вас не очень… — улыбнулся Патруль. — Теперь смотрите!

Четким шагом к шефу подошел майор внутренней службы и раскрыл папку с текстом договора. На экране крупным планом возник текст. Но что это?! Вместо слов об обязательствах и общих суммах дохода стали появляться строчки сочиненной Линсеном нелепицы. Буквы документа сползали к краям листа, и только в самом центре красовалось удивительное творение Линсена.

— Что вы мне принесли, Билл? — заревел “техасский бычок”.

— Текст договора, шеф! — прищелкнул каблуком молодцеватый майор.

— Какой сумасшедший печатал эту… эту…

— Маргарет Хотгарт, — поспешил ответить майор.

— Немедленно тащите эту… как там у нее напечатано… Сюда!

Через некоторое время в кабинете показалась красивая женщина в элегантном темном костюме. Очки в золоченой оправе придавали ее веселому из-за слегка вздернутого носика лицу значительность выражения секретарши высокого учреждения.

— Что вы напечатали? — бушевал шеф, и его затылок наливался кровью…

Маргарет села за машинку и перепечатала договор. Но стоило документу оказаться в руках военных, как вновь происходило необъяснимое: опять возникали глупые стишки в различных вариантах. Чаще всего менялись слова в двух средних строчках. То появлялось “милая трава”, то — “белая корова”, и наоборот. Ужас сковал искаженные лица. Секретарша прикладывала к вспотевшему лбу платочек, но не выдержала — упала в обморок.

Изображенное на экране так развеселило Линсена, что он смеялся до слез, пока, наконец, не обратил внимания на ночного гостя. Крупные морщины изрезали неподвижное лицо.

Оно напоминало маску, выражающую страдание и боль. Безволосый череп, отсутствие ресниц и бровей, будто их опалило огнем, делали ночного гостя похожим на мумию. Увидев эти перемены, Линсен осекся и замолчал.

— Срок действия аппарата — полтора года, — отчетливо выговаривая каждое слово, произнес Патруль. — За это время никто не сможет подписать договор о войне… Есть у нас еще более мощное устройство, но мы обязаны доставить его к враждующим мирам. Это пока все, чем может помочь землянам Звездный Патруль. Остальное человечество должно довершить само. Прощайте! Мы спешим! — и этими словами ночной гость будто впитался в стену и исчез.

Когда оцепенение прошло, Линсен еще раз заглянул в газету.

Ученый поймал себя на том, что буддийский монах чем-то очень похож на ночного гостя. Линсен поспешил выглянуть в окно в надежде увидеть хотя бы слабый след удаляющегося корабля. Но за окном шел мелкий дождь, после которого в сосновом бору появляются маслята, наливается огнем папоротник, и прилетающий с севера снег гасит этот последний костер уходящей осени.

Борис Майнаев

СЫН ДЕЛЬФИНА

Двигатели “Весты” не развивали нужной тяги. Обшивка покрылась оспинами метеоритных ударов. После аварии вблизи Соана вышел из строя Большой позитронный мозг. Сегодня, через десять лет почти слепого полета, Риф и сам не мог бы объяснить, как ему удалось вывести корабль к родной звезде. Она встречала своих сыновей молча. И только когда “Веста” прошла внешнее галактическое кольцо спутников наблюдения, внутренняя связь ожила.

— Высший Совет приветствует экипаж “Весты”, — зазвучал бесстрастный голос автомата. — Диспетчер дальней космической связи просит командира отключить ручное управление. Дальше корабль поведут с Центрального навигационного пункта.

Риф пробежал пальцами по пульту и откинулся на спинку кресла. Командир волновался и не знал куда деть руки: впервые за много лет звездолет вел кто-то другой. Космонавт повернул кресло внутрь отсека и увидел, что весь экипаж впился в обзорный экран. В верхнем углу его сверкала голубая капелька.

“Как-то встретит нас дом после стольких лет полета?” Общее нетерпение охватило и командира. Он с трудом заставил себя отвернуться от экрана. Надо было отвлечь и успокоить экипаж.

— До чего прекрасна наша планета, — широко улыбнулся Риф. — Но лучше всего — океан… — Он помолчал. — А вы знаете, что меня в молодости звали Сын дельфина?

Космонавты недоуменно переглянулись.

— Я сейчас покажу вам небольшой отрывок из семейной хроники. — Риф вставил в гипногог шарик памяти.

— Надеть шлемы, — привычный командирский голос заставил экипаж выполнить распоряжение…

Какой-то посторонний звук нарушил утреннюю тишину, и Джон Стэнли проснулся. Но прежде чем он открыл глаза, на лицо легла мягкая ладонь, от которой исходил едва уловимый аромат роз.

“Дороти”, — теплая волна поднялась в груди, и Стэнли несколько раз моргнул.

— Ой, ой, щекотно, — зазвенел в комнате голос жены.

Стэнли протянул руки и крепко обнял жену.

— Колокольчик ты мой, утренняя зорька, — зашептал он, ласково целуя маленькое ушко Доротеи.

Она уперлась руками в широкую грудь мужа и, имитируя его рокочущий бас, сказала:

— Капитан, уже утро, и вам пора приступить к своим служебным обязанностям, а не нежиться в кровати жены.

— К черту службу, к черту весь белый свет, никого не хочу видеть, кроме тебя.

Он сжал ее сильнее. Руки Доротеи подломились, и Джон зарылся лицом в складки шелкового пеньюара на ее груди.

— Милый, единственный мой, — прошептала женщина, — я бы никуда не отпустила тебя, но звонят из штаба — сам министр хочет говорить с тобой.

Стэнли еще раз прикоснулся губами к бархатной коже и вскочил.

— Что там могло случиться? Бешеный Майк никогда не звонит своим офицерам, — сказал он, поспешно запахивая халат.

— Ты не прав, Джон, называя его так, — возразила Доротея. — К тебе адмирал относится с уважением.

— Министр хочет вас видеть сейчас же, — прозвучал в трубке голос дежурного офицера.

— Буду через двадцать минут.

— Вам, как всегда, везет, капитан, — встретил Стэнли адъютант министра и открыл перед ним дверь кабинета главы военно-морского ведомства Виолии.

В слегка затемненной глубине комнаты, кроме хозяина, сидел небольшой человечек в штатском. Стэнли это удивило.

Адмирал всегда принимал своих офицеров без посторонних.

“Так легче делать из этих интеллигентов настоящих пиратов”, — ходила среди моряков его присказка.

— Доктор Бидли, — буркнул министр, представляя своего гостя.

Стэнли понял, что Бешеный Майк сам несколько стеснен его присутствием в кабинете.

— На первый взгляд, задание, которое я решил поручить вам, — начал, откашлявшись, адмирал, — покажется легким.

Да так оно и есть, но вот степень секретности делает его чрезвычайным. Ведь, если хотя бы намек просочится в прессу, или, не дай бог, о нем узнает противник, в мире поднимется такой шум, который может стоить шефу президентского кресла. Мы здесь решили, что о самом задании вас проинформируют в море. В этот поход вместе с вами идет доктор Бидли, он и расскажет обо всем. — Министр опять поморщился, и Стэнли понял, что это решение принял не он и самому министру не нравится такая постановка вопроса. Весь флот знал, что адмирал делит человечество на две части. Людьми в его понятии были только моряки.

— Кстати, — продолжал хозяин кабинета, — в этот раз вы идете не на своем крейсере, а на “Дафне”. Я приказал установить на нее несколько пушек и пулеметов.

Стэнли вспомнил небольшое океанографическое судно, ходившее под военно-морским флагом, и представил себе, как нелепо будет выглядеть на нем вооружение.

— Вам потребуется команда из двадцати человек, — адмирал протянул Стэнли лист бумаги. — Прошу внести в список тех моряков, которые умеют держать язык за зубами. Дополнительные инструкции здесь, — он вручил офицеру пакет. — Вы вскроете его только после выполнения задания. Через два часа корабль должен выйти в море. Мой вертолет доставит вас на “Дафну”.

Большие, не по возрасту ярко-голубые глаза адмирала внимательно осмотрели лицо Стэнли.

— Я знаю, что уже несколько лет этот день вы проводите вместе с женой, — виновато загудел его голос. — Поэтому нынешний поход будет для нее несколько неожидан. Вы можете воспользоваться моим телефоном, чтобы успокоить супругу.

— Благодарю. Она всегда помнит, что я — моряк, — Стэнли не хотел говорить с женой при посторонних. Он решил, что позвонит ей с корабля.

— У меня одна просьба, — сказал он после некоторой паузы. — Ровно на пять минут мне необходимо выйти из здания, чтобы купить цветы. Уже шесть лет я… — Стэнли замолчал, подыскивая нужные слова.

— Да, я знаю, — министр нажал кнопку вызова адъютанта. Когда дверь открылась, резко бросил: — Немедленно достаньте венок из живых цветов и принесите сюда.

Ровно через три часа мощные двигатели вынесли “Дафну” на океанские просторы.

В кают-компании собрались офицеры. Стэнли коротко представил доктора и сел, приготовившись, как и все, выслушать столь необычное и секретное задание.

— Мы идем на ловлю дельфинов, — едва слышно прошелестел голос Бидли.

Стэнли задохнулся от ярости. Использовать военных моряков в такой роли — это мог придумать только идиот.

Офицеры стали недоуменно переглядываться. Кают-компания наполнилась шумом. Стэнли строго сдвинул брови. Чтобы там ни придумали в министерстве, он не потерпит, чтобы на его корабле обсуждали приказы командования. Моряки стихли.

— Я понимаю ваше недоумение, — невозмутимо продолжал доктор, — лучшие моряки флота — на рыбной ловле. На первый взгляд, такое мог придумать только сумасшедшей. Но это не так. Командование решило доверить вам это задание как раз потому, что вы считаетесь самыми дисциплинированными офицерами Виолии. Министр заверил президента, что только вы в состоянии сохранить тайну похода. Мы решили отловить несколько десятков дельфинов, чтобы обучить их способам опознания и уничтожения подводных лодок противника. Вы знаете, что современные средства борьбы с субмаринами малоэффективны. Мы швыряем сотни миллионов на систему оповещения и обнаружения, а противник преспокойно рассматривает в перископы ножки наших девчонок на океанских пляжах. — Бидли раскраснелся. Его голос приобрел твердость, глаза засверкали.

“Смотри, какой увлекающийся человек, — подумал Стэнли, — а с виду бескостная рыба”.

— И только дельфин, умный и неуловимый, стремительный и бесстрашный, может распознать чужую лодку, приложить к ее борту мощную магнитную мину и уничтожить противника, — продолжал доктор. — Если добавить, что вся наша программа стоит намного меньше одного ракетного залпа крейсера, то вы поймете, какие перспективы открывает это живое оружие.

Бидли замолчал. Склонив голову, он изучал лица офицеров и как будто ждал аплодисментов. Моряки не проронили ни звука.

Одни, как и капитан Стэнли, смотрели с нескрываемым презрением на тщедушного человека, предлагавшего им заменить честный мужской бой мышиной возней. Другие еще не до конца поняли, в каком деле им предлагают участвовать.

Доктор еще раз внимательно осмотрел аудиторию. Он не понимал офицеров корабля. До этого, где бы он ни рассказывал о своих планах, его встречали восторженность, удивление, зависть, а здесь, сейчас, он не видел ни того, ни другого, ни третьего. Тогда доктор повернулся к командиру.

Стэнли воспринял это движение как конец сообщения.

— Итак, — начал он, поднявшись.

— Я не закончил, — резко прервал капитана гость. Подобного никогда не случалось на борту корабля, которым командовал Стэнли. Командир вспыхнул от ярости, но, вспомнив, что перед ним сугубо гражданский человек, сдержался и снова сел. Напряженная тишина повисла в воздухе.

— От вас требуется только одно, — продолжил свою странную речь доктор, — помогите мне поймать несколько десятков дельфинов, поместить их в две специальные клетки и доставить на нашу островную базу. За участие в операции и молчание каждый из вас будет произведен в следующий чин. Приказ об этом уже подписан министром.

“Вот что имел в виду адъютант, когда говорил о моем везении, — подумал Стэнли. — Итак, я почти адмирал. Почему почти, ведь он сказал, что приказ уже подписан. Странно, я почему-то не ощущаю радости”.

— Капитан, — услышал Стэнли. Перед ним с листом бумаги в руках стоял доктор Бидли. — Я тут обозначил координаты мест, где чаще всего обитают дельфины.

— Штурман, проложите курс через эту точку, — и капитан черкнул на листе пару цифр.

— Все свободны, — отпустил своих офицеров Стэнли. Он стоя наблюдал, как они, тихо разговаривая, выходили из кают-компании.

“Как хорошо информирован этот доктор, — подумал вдруг Стэнли, — он даже знает, что я требую, чтобы в море ко мне обращались “капитан”, а не “командир”.

Едва заметная дрожь трясла стальное тело корабля. “Дафна” мчалась к намеченному месту. Стэнли стоял в боевой рубке.

Заходило солнце, крепчал ветер, срывая пенные брызги с верхушек волн. Океан потемнел и глухо бормотал что-то.

— Капитан, место, — доложил штурман, выбираясь из тесной конуры своего стола.

— В машине, стоп! — скомандовал Стэнли.

Дважды звякнул под рукой вахтенного офицера телеграф, и высокий бурун исчез за кормой корабля.

Стэнли вдруг почувствовал тяжесть в теле и, едва поднимая ноги, вышел на мостик. Потом вернулся в рубку и протянул руку к сирене. Два скорбных вскрика нарушили предвечернюю тишину. Командир взял венок и медленно прошел на бак.

Держась за леер, он низко свесился за борт и выпустил из рук цветы. В этот момент океан судорожно вздохнул и приподнял нос корабля. Венок, кувыркаясь, полетел с высоты двухэтажного дома в море. Всхлипнула, истекая слезами на борту корабля, океанская волна и отнесла цветы в сторону.

Капитан пристально смотрел в серую воду. В ней, покачиваясь, как падающий лист, медленно исчезал венок. Неожиданно его парение приостановилось. Стэнли вздрогнул и наклонился ниже. Ему показалось, что из глубины кто-то внимательно всматривается в его лицо. Непонятный страх шевельнулся в груди моряка. Он отпрянул от борта, но тут же опомнился, резко повернулся, поднялся на мостик и, приказав вахтенному вести корабль по курсу, ушел в свою каюту.

Экипаж знал, что уже несколько лет в этот день командир вместе с женой выходит в море и, поминая кого-то, по морскому обычаю опускает в воду цветы. Разные высказывались предположения, но никто из моряков не знал истинной причины семейной скорби.

Когда Стэнли проходил по палубе, старпом случайно поймал его взгляд, и такая боль полыхала в глазах капитана, что, потоптавшись с минуту на мостике, старший офицер решил спуститься к командиру.

Тот сидел в глубоком кресле и держал в руках старинную оловянную кружку.

— Спасибо, Дик, что пришел разделить со мной мое горе, чуть слышно прозвучал хрипловатый голос капитана. — Хочешь? — и он пододвинул к помощнику чайник. Помолчали.

Стэнли отхлебнул несколько глотков из своей тяжелой кружки и, словно продолжая прерванный разговор, неожиданно начал:

— С пяти лет все в семье звали меня “счастливчик Джон”. Это прозвище прилипло ко мне после того, как мы с братом на пари забрались на крышу старого курятника. А он возьми и развались. Брат сильно разбился. Кур погибло множество, а меня хоть бы поцарапало. Я и сейчас помню дрожащие пальцы отца, который долго ощупывал мои руки и ноги, потом передал плачущей матери. И, успокаивая ее, засмеялся: “Счастливчик”! С тех пор, уже тридцать пять лет, я ношу это прозвище.

Чем-то мрачноватым веяло от капитана, и Дик Лесли решил, что его надо отвлечь от воспоминаний.

— Джон, — сказал он, — вашей судьбе можно позавидовать. Ведь с сегодняшнего дня вы единственный сорокалетний адмирал флота Виолии. Недаром в коридорах штаба поговаривают, что министр давно хочет видеть вас главой военно-морских сил.

— Флот, — задумчиво произнес Стэнли. — Уже триста лет все мужчины нашего рода носят морскую форму. В доме деда собрался целый арсенал шпаг и старинных пистолетов, при помощи которых разные Стэнли утверждали флаг Виолии на морях и океанах планеты. Не думаю, что все они были добрыми людьми. Но сколько надо было всадить ядер в корабль, чтобы он пошел ко дну? Не одну сотню. Да и то, если стреляют меткие канониры, а сейчас — один ракетный залп и… Когда я поднимался на борт нашего крейсера, дед пригласил трех редакторов своих газет и заявил им, что Джон Стэнли-пятый, то есть я, непременно будет командовать всем флотом страны. А я с каждым днем начинаю тяготиться своей принадлежностью к военно-морским силам Виолии. Мне иногда кажется, что все мы — сборище сумасшедших, которых кто-то запер в пороховом погребе. Вы видели, с каким удовольствием этот сморчок говорил о том, как дельфины будут топить лодки противника. А ведь в них такие же люди, как мы. Люди, которых он жаждет убить. Вы знаете, что такое тонуть?! Я дважды оставался один на один, с океаном. Человек перед ним, как маленькая капелька воды, наделенная разумом. Играя, океан медленно вылизывает ее своим холодным соленым языком. В ярости — глотает в одно мгновенье, как это случилось с моим сыном. — Стэнли судорожно сглотнул комок, застрявший в горле, и перевел дыхание. — На земле хоть остается камень, к которому можно припасть щекой, а здесь…

“О каком сыне он говорит?” — подумал старпом. Он, как и весь флот знал, что “счастливчик Джон” не имеет детей. Красавица Доротея, чья фигура потрясала воображение всех мужчин, которые хотя бы раз видели ее, не рожала. Злые языки офицерских жен и репортеров скандальной хроники не переставали молоть о том, что на деньги, истраченные Стэнли на безуспешное лечение жены, можно было купить целый гарем.

— Это было семь лет назад, в первый день зимы, — уставясь в чайную гущу, задумчиво продолжал капитан. — После боев в заливе меня отпустили домой, и мы с женой полетели в горы, на старое ранчо деда. Этот день я запомнил на всю жизнь. Тихо падал снег. Огромные пушистые снежинки дрожали на ресницах Доротеи и светились в ее волосах. “Ты похожа на сказочную принцессу”, — сказал я. Она засмеялась. Ее губы щекотали мое ухо, а горячее дыхание туманило сознание. От счастья я ничего не слышал. Тогда она взяла меня за руку, подвела к огромной деревянной скамейке, усадила и стала что-то писать на снегу.

Я с трудом оторвал взгляд от маленькой голубой перчатки и к своему изумлению прочел: “Джон, у нас будет ребенок!”

На какое-то мгновенье мне показалось, что от радости я теряю сознание. Дик, у вас их трое, вы можете понять мое состояние в тот миг…

На следующий день я позвонил в штаб и попросил отпуск на год. В музыке и счастливом ожидании летели дни, недели.

Чем меньше оставалось времени до того дня, когда я должен был стать отцом, тем мрачнее становилась Доротея. Она вбила себе в голову, что или с ней, или с малышом произойдет что-то ужасное. Врачи объясняли это слишком долгим ожиданием ребенка. Мы делали все, но успокоить ее было невозможно. Вдруг, когда до родов оставалось меньше месяца, она захотела в море.

Я пытался отговорить жену — бушевали весенние штормы, но врач сказал, что несколько дней морской прогулки не повредят, только посоветовал взять с собой акушерку.

Капитан замолчал. Его обычно невозмутимое лицо исказила гримаса боли. Хрупкая тишина опустилась в каюту. Лишь едва уловимая дрожь могучего корабля говорила о том, что совсем рядом, за стальными переборками, работают люди.

— Моя яхта полностью автоматизирована, и я легко справлялся с ней один, — опять заговорил Стэнли, — поэтому мы вышли в море втроем. Я, Доротея и миссис Кэрол — акушерка.

На второй день нас настиг шторм. Океану хватило трех часов, чтобы превратить красавицу-яхту в развалину. Кое-как мне удалось выбросить плавучий якорь и спасти корабль. Когда ветер стих, я спустился вниз.

В каюте творилось что-то невообразимое. Разболтанная обшивка пропускала воду. Ее уже набралось столько, что небольшие волны плескались в углах.

Два широких кожаных ремня удерживали Доротею на кровати. Ее голова запрокинулась. По бледному лицу катились крупные капли пота. Губы вспухли и почернели. В страхе и ярости я проклял тот час, когда согласился с беременной женой выйти в море.

Акушерка сказала мне, что вот-вот начнутся роды и поэтому нужно вызывать помощь.

Я кинулся к рации. Эта новомодная дрянь работала, но так, что меня никто не слышал. Оставалось только одно — идти в сторону берега и уповать на господа бога. На огрызке мачты я укрепил полотнище запасного паруса. Свежий ветер лихо погнал нас в сторону суши. Разошлись тучи, и я определил свое место. До берега было миль сто, но мы находились на самом перекрестке морских дорог, и во мне шевельнулась надежда.

Вдруг внизу дико закричала Доротея. Я кинулся в каюту.

— Похоже, сын капитана Стэнли родится прямо в море, встретила меня миссис Кэрол. — Идите наверх, когда понадобится, я позову вас.

Я вернулся на палубу и стал пускать в небо ракеты, но вокруг было пусто. До рассвета оставалось часа четыре. Ветер стих, и легкий туман опустился на море.

…Капитан прервал свой рассказ, откусил кончик сигары и долго раскуривал ее.

— Она почти беспрерывно кричала, — выдохнул облако дыма капитан, — и вдруг стихла. Я бросился вниз, но не сделал и двух шагов, как услышал детский крик. Это был сын. Мой сын.

Понимаешь, маленький Стэнли! Старушка обтирала его какими-то тряпками, а он орал что было сил. Я толком даже не рассмотрел его, сверху послышался вой турбин корвета.

В густой предрассветной синеве сторожевик несся на мою яхту, как слепой, ошалелый бык. Я успел дважды выстрелить из ракетницы, прежде чем понял, что на корвете все спят, доверившись автоматам.

“Раздавит”, — сообразил я и бросился к Доротее.

Едва слетели пряжки ремней, удерживавших жену, как страшный удар потряс наше суденышко. Острый таран боевого корабля с хрустом развалил яхту на две части. Эти скоты не могли не почувствовать удар, но даже не замедлили ход…

— Вы нашли их, капитан?

— Зачем? — устало произнес рассказчик. — Это мог сделать любой корабль нашего флота. Ведь каждый день и час нам вбивают в головы, что завтра — война, что прибрежные воды буквально кишат подводными лодками противника. Эта истерия довела до того, что большая часть наших моряков в любом незнакомом предмете на воде готова видеть врага. Вспомните случай с беднягой Смитом, который “нашел” подводную лодку противника в бассейне своей загородной виллы. Мы тогда много смеялись, а сейчас я думаю, что через несколько лет сам стану глубинными бомбами очищать от субмарин собственную ванну.

— Вы правы, капитан, — в раздумье произнес Лесли, — во время боев в заливе я видел, как быстро наши парни теряют все человеческое. Мне даже пришлось пристрелить одного, чтобы остановить резню раненых пленных.

Моряки замолчали. Стэнли вспомнил, что говорил ему о Дике командующий: “Он прекрасный моряк, знающий и толковый офицер, но слишком добр, поэтому может быть лишь исполнителем. Значит, вот в чем дело. Если бы Лесли не вмешался или, наоборот, сам начал бы стрелять в раненых, ему бы доверили корабль, а так — нет…”

— Похоже, меня немного контузило во время крушения, вновь начал Стэнли, — потому что я пришел в себя уже в воде. Первое, что я услышал, был голос Доротеи. Она звала меня.

В непроглядной синеве я едва рассмотрел обломок какой-то доски, за который, видимо, схватился при столкновении. Кружилась голова, и временами пропадал слух, но Доротея была где-то рядом, и я поплыл на звук ее голоса. Через несколько метров я буквально наткнулся на нее. Жена держалась за большой квадрат палубного настила, который вполне мог служить спасательным плотиком для нас двоих.

Но только я вытащил ее из воды, как Доротея бросилась назад, и я едва удержал ее.

— Джон, ты слышишь? — закричала она. — Там наш мальчик, — и стала рваться из моих рук.

Откуда взялась сила в ее тонких руках? Она чуть не сбросила меня в море.

— Джон, — тормошила меня Доротея, — Джон, поверь мне, он совсем близко.

Похоже, я хорошо ударился головой, потому что только тогда вспомнил о сыне и акушерке.

— Ого-го-го, — закричал я во всю мощь своих легких, миссис Кэрол, отзовитесь! — но ответа не было.

Доротея тоже затихла. Тело ее дрожало от напряжения.

Вытянув шею, она вглядывалась в пустынные волны.

— Послушай, — вцепилась в мою руку жена, — его голос удаляется от нас, надо плыть за ним.

Кроме всхлипывания волн у низкого бортика нашего плотика, я ничего не слышал. Но, чтобы не волновать Доротею, я достал из воды обломок доски и стал грести в сторону, куда указывала ее дрожащая рука. Стоя на коленях, жена помогала мне.

— Быстрее, быстрее, милый, — лихорадочно шептала она, взбивая ладонями воду, — там, там наш сын!

Я греб изо всех сил, шепча про себя молитвы, которым меня научила в детстве кормилица. У бога я просил одного — чтобы он сохранил рассудок моей Доротеи. Ведь в море, кроме меня и ее, никого не было…

Рассвет Стэнли встретил как всегда на мостике. Он стоял, глубоко вдыхая чистый морской воздух.

Едва первый золотистый луч упал на воду, океан вздохнул и радостно улыбнулся свету. Тысячи веселых солнечных зайчиков заиграли на его широкой груди, разбегаясь в стороны от тяжелой громады корабля.

Стэнли любил море. Широкая, бескрайняя гладь воспринималась им как огромное живое существо.

— Его невозможно смирить или загнать в клетку, — говорил Стэнли. — Даже венец природы — человек, и тот вышел из океана. Вышел, чтобы тут же загнать себя в тесноту пещер, домов и городов. Да и не только себя. Все, к чему прикоснулась человеческая рука, попадает в вечную кабалу. Только небо и море остались свободными. Я бы поднялся в небо, но не люблю его тишины и пустоты. Остается только одно — плавать в океане. Здесь, на утлом суденышке или на стальном корабле, ты все равно чувствуешь себя частицей этой громады…

Стэнли снял фуражку. Пригладил волосы и негромко сказал свое неизменное:

— Доброе утро, Океан!

В это время сзади что-то загрохотало по палубе. Капитан оглянулся и увидел спешащего на мостик старпома.

— Извините, капитан, доктор Бидли с самого утра просил разрешить установить на корме приспособления для ловли дельфинов. Я распорядился выделить для этого матросов. Вот они и шумят.

— Правильно сделали, — сказал Стэнли и надел фуражку.

— Капитан, — вытянулся в струнку помощник, — вчера я не решился обсудить с вами некоторые аспекты нашего задания, но доктор спешит, поэтому откладывать разговор нельзя.

— Я слушаю вас, Дик.

— Вы читали что-нибудь о работах профессора Ли?

— Нет.

— Он — мой друг и уже много лет изучает дельфинов. Нет в море существа умнее и добрее их. Да что там в море — вообще на земле. И самое, на мой взгляд, странное — никто из дельфинов никогда не причинял зла людям. Заметьте, и это при том, что их ловят и уничтожают все, кому не лень. Собака в ответ на удар может укусить, кошка — поцарапать, даже тишайшая корова и та, если ее разозлить, боднет рогами. И только дельфин уже многие сотни лет добр и терпелив, как бывает добр умный старший брат. Ли считает, что биополе дельфина спокойно проникает в наше сознание. Я плавал вместе с ними в бассейне и с первого раза ощутил какое-то дружеское отношение. Мне даже показалось, что кто-то прошептал на ухо: “Ты наш брат, ничего не бойся, мы защитим тебя от любой опасности, как уже защищали многих людей”.

Лесли замолчал и посмотрел на корму, где среди моряков суетился доктор Бидли.

— А мы? — с горечью спросил он. — Хотим сделать из них живое оружие. Стою иногда на мостике и думаю — неужели мы рождены только для того, чтобы сеять страх, смерть и разрушения? И сегодня вместе со всей командой будем участвовать в новом преступлении против человечества? Ведь есть же и другие люди на земле…

— Вы предлагаете мне предать Родину?!

— Да нет же, я хочу спасти вашу честь и защитить дельфинов.

Стэнли молча шагнул к рубке и потянул на себя ручку двери.

— Еще минуту, капитан. Год назад Ли начал эксперимент, который пока держит в секрете. Он пустил в дельфинарий грудных детей.

— Что?! — остановился Стэнли.

— Да, да, грудных детей, — продолжал старпом. — И произошло чудо. Младенцы сразу же поплыли и теперь спокойно держатся в воде рядом с дельфинами. Здесь же едят и спят. Причем сон их в морской воде, как говорит профессор, глубже и спокойнее, чем на земле. Он считает, что вода защищает детей от тяжести земного свода, а мощное биополе животных снимает чувство опасности перед морем. И это не все. Несколько месяцев назад Ли уговорил принять участие в эксперименте одну свою беременную лаборантку. Она прошла специальную подготовку, включающую в себя гипноз. Женщине удалось преодолеть страх перед водной опасностью и переключить подсознание на то, что роды будут проходить в воде.

— Да вы с ума сошли! — вскричал Стэнли. — Ребенок тут же захлебнется и утонет. После родов ребенок отключается от материнской системы жизнеобеспечения. Он начинает дышать своими легкими. Неужели ваш профессор об этом не знает?

— И тем не менее. Ребенок родился в море. Он появился на свет на глазах большой группы дельфинов. У одного из них в это же время родилось свое дитя. Надо сказать, что дельфиньи роды похожи на человеческие. Сам Ли был потрясен тем, что едва освободившись от связи с матерью, ребенок поплыл. Через несколько секунд дельфины бросились к нему и на какое-то мгновенье подняли из воды, потом снова опустили.

Профессор объяснял мне, что мозг дельфинов воспринял сигнал тревоги, когда стало не хватать кислорода. Животные помогли мальчику перевести дыхание. С того дня прошло уже два месяца. Все это время малыш почти не выходил из воды.

— Что же он ест? — недоверчиво спросил Стэнли.

— Молоко двух матерей. Своей и дельфиньей. Причем Ли делал анализ. Ребенок прекрасно переваривает молоко животного. И еще, с первого же дня малыш научился ездить на дельфине.

— Верхом? — насмешливо дернул щекой Стэнли.

— Нет, зачем же. Сработал хватательный рефлекс. Когда дельфины в очередной раз поднимали ребенка на поверхность, он ухватился за спинной плавник. И долго держался за него.

Теперь это стало обычным способом передвижения. Ли потом проверил все в гидродинамической трубе. И нашел, что встречный водно-воздушный поток включил на чувствительном теле младенца тысячи микрорефлекторов, которые помогли новорожденному автоматически принять самую оптимальную позу.

То есть сделали ребенка предельно обтекаемым. Профессор надеется, что такое смешанное воспитание даст мальчику возможность овладеть двумя языками и стать первым переводчиком между человеком и дельфином. Вы слышите, капитан, это первая тропа в океан. А наши военные хотят взорвать ее. Сейчас еще есть время остановить их. И вы можете сделать это…

По бескрайней лазурной глади мчался корабль. На его мостике стояли два моряка. Один из них прятал глаза от другого.

Наконец, он тихо сказал:

— Извините, Дик, я — офицер и должен выполнять приказ.

Лесли опустил голову и сошел с мостика.

— Дельфины, — встретил командира вахтенный офицер.

Через несколько часов клетки, закрепленные по обоим бортам “Дафны”, были полны, и корабль двинулся к секретной островной базе флота.

Стэнли проснулся в липком поту. Ему приснилось, что в клетках тонут маленькие дети, а он стоит на мостике и не может сдвинуться с места. Капитан нащупал в темноте зажигалку и закурил. Не успел он сделать и двух затяжек, как в коридоре раздались шаги бегущего человека, и в каюту ворвался полуодетый доктор Бидли.

— Капитан, — лихорадочно выкрикнул он, — клетки пусты, кто-то выпустил дельфинов.

— Может быть, замки ослабли?

— Нет. Все дверцы широко распахнуты. Это мог сделать только человек.

— Старпома ко мне, — распорядился Стэнли, едва за доктором Бидли закрылась дверь.

— Кто-то открыл дельфиньи загоны, — встретил своего помощника Стэнли.

— Значит, на борту есть еще один хороший человек, — глядя прямо в глаза капитану, ответил Лесли. — Хороший, но недалекий. Их ведь можно снова поймать. Или поручить это дело кому-нибудь другому. Нет, капитан, это не выход.

— Хорошо, пойдемте посмотрим, может быть, доктор сам допустил промах, а теперь пытается на кого-то свалить свою оплошность…

Мощные прожекторы высвечивали полупогруженные в воду овалы загонов. На каждом из них было по две сплетенные из толстой стальной проволоки дверцы. И все они были широко распахнуты.

— Капитан, чтобы добраться до этих защелок, нужно или пользоваться парадным трапом, или быть фокусником, — высказал мысль помощник. — Смотрите, между нами и клеткой расстояние метра четыре. Добавьте к этому высоту борта и скорость корабля. Нет, наши моряки этого сделать не могли.

— Тогда кто же открыл клетки, сами дельфины? Но они внутри, а замки — снаружи. Может быть, в экипаже есть ловкий человек, который набросил веревку на шпингалет защелки и открыл ее?

— С такой высоты на двухдюймовый выступ? Вы шутите, капитан.

— Тогда как же они выбрались оттуда?

— Может быть, другие дельфины постарались? Хотя нет. Ли утверждает, что им сначала надо несколько раз показать какое-то действие, только тогда они могут повторить его.

— Не хотите же вы сказать, что это проделки экипажа подводной лодки противника?

— Что вы, капитан!

— И тем не менее, дельфины из загонов выбрались. Дик, завтра, когда доктор Бидли снова наполнит клетки, проследите сами за тем, как он будет закрывать свои замки и выставьте часовых.

— У каждой клетки?

— Зачем? Один матрос вполне справится с наблюдением за обоими бортами. И пусть время от времени поглядывает на клетки.

Весь следующий день корабль метался по морю в поисках дельфинов, но их не было.

— У меня такое ощущение, — сказал появившийся в рубке доктор Бидли, — что кто-то специально распугал их. Неужели в главном штабе есть агенты противника?

— Которые открыли перед морскими обитателями перспективы своего строя и увели всю живность в свои территориальные воды, — пошутил Лесли.

Доктор зло сверкнул глазами, прошептал что-то про себя и выскочил на крыло мостика.

Только перед самым закатом моряки опоясали сетями большую стаю дельфинов и в течение двух часов наполнили клетки.

Лесли убедился, что Бидли лично закрыл каждый замок загона.

Освещенные мощными прожекторами дельфины шумно плескались за решетчатыми бортами своих новых домов. Время от времени то один, то другой поднимал голову из воды, и тогда над морем раздавались скрипы, свист, повизгивания.

— Первый раз слышу их речь, — обратился капитан к Лесли.

— Большую часть ее мы не воспринимаем, — ответил тот. Они разговаривают при помощи ультразвука, источником и приемником которого служит сонар — небольшой локатор.

— Сонар и биополе вместо нашего языка?

— В море это лучше. Так же, как плавники и хвост. Я смотрел рентгенограмму передних плавников дельфина. Она напоминает кисть человеческой руки. Ли говорит, что специалисты считают грудной плавник атрофированной конечностью, видоизменившейся с того времени, когда дельфины жили на суше.

Руки ему в море не нужны, а при необходимости их с успехом заменяет длинное узкое рыло. Им дельфин нажимает на клавиши, рукоятки, играет с мячом, удерживает и передает различные мелкие предметы. Это животное рождено, чтобы быть верным другом и помощником человеку, а мы, — Лесли с ненавистью посмотрел на прохаживающегося по палубе доктора Бидли, — хотим сделать из него убийцу.

— Идите отдыхать, Дик, — устало поднес руку к козырьку фуражки Стенли.

Разбудил Лесли звук автоматной очереди.

“Часовой”, — подумал офицер, лихорадочно облачаясь в мундир. У входа на палубу он догнал капитана.

Поднятый по тревоге экипаж в считанные секунды занял места по боевому расписанию. Маленькая “Дафна” погрузилась в темноту и приготовилась к бою.

— Человек. Из моря вышел человек, — дрожащим голосом докладывал часовой. — Маленький, голый человек. Он раскрыл клетку и выпустил дельфинов. Я испугался, закричал. Он увидел меня и прыгнул в море. Тогда я начал стрелять.

— Попал?

— Не знаю.

— Вахтенный, — резко бросил Стэнли, — что горизонт?

— Чист.

— Акустик?

— В воде только рыбы и дельфины.

Стэнли повернулся к часовому и впился глазами в его лицо.

Матрос стоял, вытянувшись в струнку, и смотрел на своего командира.

— Отбой боевой тревоги! Свет на палубу!

Одна клетка был пуста.

— Черт знает что, — в сердцах воскликнул Стэнли. — Маленький. Голый. Прыгнул в море. А горизонт чист. Непонятно. Еще одного часового к борту. Смотреть в оба. Стрелять без предупреждения.

Он еще раз внимательно всмотрелся в дельфинов, плавающих в клетке. Они явно были взволнованы. Стэнли готов был поклясться, что прочел это в их глазах. Животные то и дело разглядывали людей на палубе корабля.

— Удивительно, какой умный взгляд у этих животных, — сказал Стэнли, отходя от борта. — Лесли, я на мостик, смените меня в три часа.

Ночь прошла спокойно.

С первыми лучами солнца моряки увидели дельфинов. Их гибкие светло-серые тела мелькали по обеим сторонам корабля.

Поведение животных было необычно. Они не прыгали и не резвились. Вдруг один из них, резко изменив путь, направился к клетке. В бинокль было хорошо видно, как стремительное веретенообразное тело, с каждой минутой увеличивая скорость, несется к кораблю.

— Смотрите, капитан, — обратился к командиру Лесли, — при такой скорости дельфин не оставляет ни малейшего следа на воде. Многие специалисты связывают эту суперобтекаемость со свойством дельфиньей кожи.

— Что он собирается делать, — вскричал Стэнли, — не таранить же нас?

— Не знаю, все это совсем не похоже на обычное поведение животных.

Мощный удар головы дельфина потряс загон. Его пленники засвистели на разные лады. Но храбрый освободитель, похоже, их не слышал. Он замер вблизи борта, едва шевеля плавниками.

— Удар, наверное, оглушил его, — взволнованно предположил Лесли, — и не удивительно. Взрослые дельфины развивают скорость до 30 узлов в час.

— Дверца выдержала, но проволока сильно погнулась, — отнял бинокль от глаз Стэнли, — Еще удар, другой…

В ту же секунду, словно услышав человека, к клетке понесся другой дельфин.

— Капитан, — взлетел на мостик доктор Бидли, — меня удивляет ваша позиция стороннего наблюдателя. Они ведь вышибут дверь. Прикажите открыть огонь.

Стэнли кивнул вахтенному офицеру. Потом, взглянув на Лесли, добавил:

— Только в воздух.

Глухо залаял крупнокалиберный пулемет, выглядевший посторонним предметом на исследовательском судне, и дельфины отплыли от корабля.

— Я много лет работаю с ними, — задумчиво сказал доктор. — Ежегодно их отлавливают тысячами и не было случая, чтобы животные пытались освободить своих товарищей. Странно…

Бидли спустился на палубу и отдал распоряжение закинуть сети. Он во что бы то ни стало хотел заполнить вторую клетку.

Но как только разноцветные поплавки запрыгали по воде, дельфины отошли дальше. Трижды по просьбе Бидли “Дафна” давала полный ход, пытаясь окружить стаю, и трижды животные легко выходили из западни.

— Остался единственный выход, адмирал, — обратился доктор к Стэнли.

Тот не любил, чтобы в море его называли по званию, но в этот раз только поморщился.

— Я понимаю вас, — продолжал Бидли, — но предлагаю вашей артиллерии взять на себя лишь роль загонщиков. Дайте залп перед стаей. Дельфины непременно попытаются выйти из-под огня. Так пусть ваши стрелки загонят их в сети.

Стэнли какое-то время раздумывал, потом решительно надвинул фуражку на глаза и приказал вызвать на мостик начальника артиллерии. Сжав зубы, капитан в двух словах объяснил офицеру задачу и вышел из рубки на крыло мостика.

Зазвенели колокола, и через мгновенье загрохотали пушки.

Лес водяных столбов вырос на пути дельфинов. Они заметались, но выход был один — плыть в спокойную воду, окруженную с трех сторон разноцветными поплавками.

Лесли смотрел на море. Он стоял в рубке, уперев взгляд в штурманский стол. Старпом не мог видеть разгоряченные азартом охоты лица начальника артиллерии и доктора Бидли.

Артиллеристу так понравилась роль загонщика, что он командовал, отложив в сторону бинокль, прикидывая расстояние на глаз. Лесли неожиданно увидел это и в ярости крикнул:

— Вам приказали стрелять по воде, а не по дельфинам.

— Я так и делаю, — молодой офицер схватился за бинокль.

— А я говорю — вы не туда стреляете, — не снижая голоса, продолжал Лесли. Он поднес к глазам окуляры, и штурман, внимательно следивший за старшим офицером, вдруг увидел, как тот побледнел.

— Человек за бортом, — прошептал Лесли и выхватил из рук артиллериста микрофон.

Но едва он успел раскрыть рот, чтобы произнести слова команды, как в рубке раздался мощный командирский бас:

— Прекратить стрельбу! В машине — стоп!

Напряженная тишина повисла над кораблем.

— Где вы видели человека, Дик?

— Там, капитан, прямо среди разрывов.

Многократно приближенная оптикой, перед глазами Стэнли текла вспененная взрывами морская гладь. Неожиданно какая-то тень мелькнула в окулярах. Капитан повел биноклем в ее сторону и замер. Прямо в центре недавнего разрыва из воды показалась человеческая голова.

— Вот он, вы видите, капитан? — взволнованный голос Лесли нарушил тишину.

— Вижу.

Вода обнажила шею, плечи, грудь.

— Боже, как он там оказался? — растерянно забормотал артиллерист.

Человек повернул голову в сторону корабля.

— Доротея! — вскрикнул Стэнли и, шагнув вперед, ударился биноклем о стекло боевой рубки. — Нос, подбородок, родинка на верхней губе, — лихорадочно забормотал он.

— Мальчик верхом на дельфине, — удивился Лесли.

— Сын, — выдохнул Стэнли. — И тут же рявкнул: — Полный вперед!

— Лесли! Лесли! Ты помнишь, я тебе рассказывал… Шесть лет назад. Это вылитая Доротея. До чего похож, даже страшно. И волосы — черные, блестящие. Боже мой, неужели такое возможно?! Сын. А где он жил эти годы? Лесли, я схожу с ума. Может быть, дельфины? Ты говорил, они могут выкормить ребенка?

— В машине, самый полный! Выжмите все, на что способны!

Дельфин, на котором сидел мальчик, плыл как-то неровно, рывками. Ребенок качался, клонясь то в одну, то в другую сторону. Неожиданно животное изменило курс, и все увидели, что из правого плеча мальчика алой лентой струится кровь.

— Он ранен! — закричал Стэнли и в ярости повернулся к артиллеристу. — Ты убил его!

— Я выполнял ваш приказ, — твердо ответил офицер.

Дельфин вдруг выпрыгнул из воды. Моряки увидели широкую рваную рану на него спине. Животное плыть больше не могло. Его хвост едва шевелился.

Стэнли рванул с шеи галстук.

— Быстрее!

Но корабль словно замер среди бескрайнего океанского простора.

Неожиданно мальчик всплеснул руками и упал в воду.

Капитан вскрикнул.

Едва черноволосая головка коснулась воды, как из глубины вынырнули два дельфина и, приподняв мальчика на своих спинах, понеслись к горизонту. Они спешили к месту, где целебная вода быстро лечила различные болезни и раны стаи.

Стэнли, вытянувшись, следил за ними.

— Ну же, сын, подними голову, подними, — как заклятье шептал капитан. — Живи, где хочешь, — в море, на суше, но только живи. Слышишь, сын, живи!

Мальчик не шевелился. Дельфиньи хвосты со страшной силой рубили воду. Она струилась сквозь тонкие пальцы и омывала поднятое к небу лицо.

Корабль дрожал от напряжения, но расстояние между ним и стаей как будто не сокращалось.

Лесли искоса взглянул на Стэнли. Губы его шевелились.

“Может быть, молится?” — подумал офицер. Но неожиданно услышал:

— Будь проклят тот день и час, когда я надел военную форму, превратившую меня в зверя, — говорил капитан. — Я во второй раз убил своего сына…

Ночь стремительно опускалась на море. Расстояние между животными и кораблем медленно сокращалось. Оранжевый солнечный диск тонул в океане. Минута, другая, третья. Золотистые лучи в последний раз обняли мальчишескую головку, лежащую на гибкой дельфиньей спине, и ночь упала на море.

Стэнли, не отрываясь, вглядывался в чернильную темноту, но ни ребенка, ни стаи не было видно…

Тишину рубки решился нарушить штурман, выделявшийся из всего экипажа своим педантизмом.

— Извините, капитан, вы не задали курс.

Стэнли с трудом оторвал бинокль от лица и повернулся к говорившему.

Лесли поразила перемена, происшедшая с командиром за этот час. Гладкое до сих пор лицо его было покрыто морщинами, а голубые глаза потеряли свой блеск.

— Курс? Домой.

— Капитан, — шагнул вперед доктор Бидли, — я разделяю ваше горе, но вы забыли, что выполняете правительственное задание.

— Задание? — тихо повторил Стэнли. И вдруг привычный бас командира заставил всех выпрямиться. — Помощник, отдайте распоряжение выпустить дельфинов. Радист, соедините меня со столичным пресс-центром. Я не хочу больше участвовать в этом преступлении.

— Да как вы смеете? — завизжал доктор. — Сумасшедший! Властью, данной мне правительством, я отстраняю вас от командования судном. Вы арестованы, — выхватил он из кармана пиджака маленький пистолет.

Лесли удовлетворенно крякнул, широко размахнулся и с удовольствием ударил в челюсть доктора Бидли. Тот выронил оружие и опрокинулся навзничь…

— Пресс-центр? — зарокотал в эфире капитанский голос. Говорит адмирал Джон Стэнли-пятый. Я хочу сделать заявление.

* * *

…Легкий туман пробежал перед глазами, в ушах зазвучала ласковая мелодия, и гипногог отключился.

Звездолетчики увидели перед собой обзорный экран, в центре которого весело помаргивал голубой шар. Земля.

— Так отец потерял меня второй раз, — голос Рифа звенел от волнения. — Опять встретились мы с ним только через пять лет, когда Ли расшифровал язык дельфинов. За это время в стране произошли важные события. Пал кабинет министров. Страна подписала Всемирную Хартию о разоружении… Я в это время учился. Мне понадобилось несколько лет, чтобы заново стать человеком, — командир помолчал. — Потом был объединенный космофлот. Высшая школа астронавтики. Я успел ко второму выпуску… Теперь вернусь туда преподавателем.

На пульте управления вспыхнула зеленая панель.

— Есть причаливание, — бесцветным голосом доложил автомат.

— Вот мы и дома, — Риф Стэнли встал. Голубое небо заглядывало в иллюминаторы и отражалось в ясных блестящих глазах космонавта.

Анатолий Малышев

ТРАНСМИГРАНТ

Поклонники целесообразности, милые фаталисты рационализма все еще дивятся премудрому “кстати”, с которым являются таланты и деятели, как только на них есть потребность, видавши света, сколько способностей, готовностей — вянут, потому что их не нужно.

А. И. Герцен. Былое и думы.

БУДНИ РАБОТНИКА ТРАНСМИГРАНТА

Прошло, наверное, около часа, пока я дожидался Христоперского — веселое занятие в осеннем холодном коридоре!

Многие наши сотрудники судят о человеке только по первой встрече: если не могут уговорить на трансмиграцию сразу, то больше никогда к нему не возвращаются. Трансмиграцией мы называем переселение людей на другие планеты.

Я подхожу к человеку многократно, не считаясь с личным временем, когда интуитивно чувствую, что из него выйдет толк в сфере освоения Галактик. Обычно человека трудно вырвать из стойкого круга жизненных связей, этого своеобразного психологического аквариума, именуемого бытовой экологической нишей. Такого человека нужно основательно встряхнуть, замутить гладь аквариума, чтобы понял: он использует свои способности не там, где его ждет наибольшая отдача, наилучший результат. Обидно, когда рутинное существование вовлекает в свой ритм подобную личность.

Вот Христоперский! Считается хорошим математиком. А у меня есть данные, что он может сыграть важную роль в освоении новой планеты в Сплюснутой Галактике. Именно поэтому я неоднократно возвращаюсь к этому человеку. Мне хочется, чтобы он увлекся перспективами освоения, понял, что там нужны именно такие люди, как он. Но Христоперский остается равнодушным. Лучше бы он возненавидел меня. И от ненависти, от нежелания встречаться со мной — подписал бы контракт.

Ненависть, как любовь, — мощный стимул!

У меня на покорение, завлечение или вербовку, можно называть по-разному, уходит пять-шесть месяцев. Это небольшой срок, хотя план требует двух — трех месяцев. Интересно, кто составляет эти планы? Чего, к примеру, стоит один только подход к человеку с подобным предложением! Представьте, к вам подойдет работник какого-то Трансмигранта и скажет, что работаете вы не на своем месте, способности ваши пропадают втуне, и вообще, вы живете не так, как надо! И что вы на это ответите?! Нет, сколько душевных сил, сколько изобретательства, сколько энергии требует моя работа! Сколько перевоплощений в буквально отрицающие друг друга ипостаси приходится принимать мне…

Я сильно продрог, когда наконец пришел Христоперский.

Открыв дверь, он протянул мне пять рублей.

— Как всегда? — спросил я. Он кивнул. “Как всегда” означало: двести граммов голландского сыра, два батона, бутылка кефира и пачка сахара.

— Зверски устал, — сказал Христоперский, когда я принес из гастронома продукты. — Меня скоро доконает новая ЭВМ. Выкидывает столько вариантов — с ума сойти! Можно ли при такой массе вариаций составить единственную изящную программу биогенеза? — Он раздраженно бросил пиджак на спинку стула.

Я сочувственно кивнул:

— Знаешь, Вася, хоть это и не в моих интересах, я бы посоветовал тебе дать посмотреть эти варианты какому-нибудь дилетанту, профану. Взгляд со стороны иногда дает такой эффект! Бывает, посторонний взгляд иногда замечает то, что для целенаправленного, но утомленного внимания — пустое место. Поговори-ка с соображающими людьми.

— А где мне взять такого? Все шарахаются: никто не хочет ассистировать эвээмщику. Хотя… Послушай, Николай Борисович! — Вдруг радостно воскликнул он, больно хлопнув меня по плечу. — Вот ты бы и посмотрел! Где уж мне найти большего профана, извини, соображающего дилетанта, чем ты?

Сначала я хотел обидеться, но сразу оценил: Христоперский злится! Ага! Скоро он возненавидит меня!

Я согласился посмотреть вариации ЭВМ, мое согласие завершит подготовку Христоперского к трансмиграции.

Мы поджарили яичницу с колбасой.

Вася доел последний кусок колбасы, вздохнул:

— Поскорее закончить бы программу биогенеза. Раньше мне хоть Нина помогала.

Это удача! Нина, двоюродная сестра Христоперского, отсутствует. Ох, как она мешала моей работе, сколько раз свое деловое обаяние и красноречие я безотчетно тратил на нее: она понравилась мне с первого взгляда.

Работа в Трансмигранте очень тяжелая, чего только не приходится переносить: оскорбления, насмешки. Тот же Вася, к примеру. Однажды так толкнул меня с лестницы, что я вывихнул при падении левую руку.

И вот сегодня, когда не было Нины — Христоперский примирился с моим существованием.

— Вот что, Васенька, — деланно-безразличным тоном предложил я. — Давай посмотрю твои программки биогенеза, а ты уж подпиши контракт!

— “Программки”! — взорвался Христоперский, с ненавистью глядя на меня. — А! — Вот сейчас он должен бы крикнуть: “Пропади все пропадом!”, но вдруг взял себя в руки: — Завтра. Нина приедет, тогда мы договоримся, Николай Борисович!

Нежелателен приезд Нины. Радостное ожидание ее взгляда заставило меня вздрогнуть: великий космос, неужели и мое сознание, специально тренированное, поддается неконтролируемому обаянию женственности?

Я решительно вытащил гербовую бумагу и протянул Христоперскому:

— Вася, вот бумага — нужна твоя подпись! — Я говорил грубо, властно, привычно напористо, и он подчинился, подписал контракт.

Облегченно вздохнул:

— Уф! Устал я от тебя, оказывается! То-то легко мне сейчас! Будто от кошмарного сна очнулся. — Он вскочил, опрокинул стул. — Теперь все кончено. Больше никогда не увижу твоей рожи! О радость!

Я сложил подписанный контракт.

Вот так всегда. Мне скорее было грустно от одержанной победы. Не будешь же сейчас объяснять Васе Христоперскому, сколько души вложил я в это дело. И ведь — для его же пользы!

И так с каждым, кого мне приходилось вовлекать в Трансмигрант. Чтобы убедить физика Митропольского, знакомиться мне пришлось не только с фундаментальными основами физики, но и с его многочисленной родней. А химик Митрофанов? Как я блуждал в джунглях углеводородных циклов! Да и сейчас — разве не пришлось мне ради Васи врубаться в эти занудные языки программирования, всякие там “Алголы”, “Фортраны” и “Коболы”?

Я попросил у Христоперского вариации программ, выданных ЭВМ. Циклы биогенеза. Вспомнив уроки Митрофанова, предложил скрестить две программы — получилось удачно.

Вася даже застонал и хлопнул себя по лбу:

— Клянусь Зодиаком — так просто! Как же я сам этого не увидел?

Он заинтересованно продолжал:

— Однако, Николай Борисович, ты не так-то прост! А я тебя рьяным службистом считал, и только. Сцепить именно эти две программы! Тут соображать нужно.

— Ну, а я что тебе говорил? Взгляд со стороны и никаких премудростей!

Я заспешил, торопливо глянул на часы.

— Подожди, подожди, Николай Борисович, я тебе сейчас такое расскажу — не поверишь!

Но я спешил на Вокзал Времени: достаточно появиться Нине, и Христоперский, чего доброго, аннулирует контракт.

Нужно было сделать главное — встретить Нину и ни в коем случае не допустить ее к Васе. Если б я знал, что главным было — выслушать его, и кто знает, как повернулась бы тогда моя жизнь…

ПРЫЖОК ПО ВРЕМЕНИ

На вокзале постоянно дул ветер. Редкие встречающие терпеливо стояли за прозрачными силикатными щитами. Я поджидал Нину.

Перед входом на перрон висела предупредительная надпись:

“Граждане!

Помните!

Пространство вокруг перрона не оберегается службой времени!

Не выходите за силикатные козырьки!

Возможна аберрация Времени.

Всегда:

Помните о своих родных и о своем времени!”

Движение воздуха странно возбуждало. Я вдруг ощутил в каждом мускуле огромную физическую силу, требующую немедленного применения.

Из крутящегося за силикатным щитом воздуха донесся испуганный женский голос:

— Помогите! Ради бога!

Старомодный оборот призыва — ради бога! — вот что поразило меня. Нарушая правила, я поспешно перепрыгнул за терминатор Службы времени и увидел девушку с огромным баулом. Сильный ветер дул ей навстречу, не давая выйти на перрон. Но как она попала на эту опасную промежуточную полосу, опоясавшую Вокзал Времени? Я быстро выхватил из рук девушки громадный баул, пригибающий ее к бетону:

— Бегите за мной!

Но было поздно.

Никакого бетона не стало и ветра — тоже. Я опустил баул на шоссе, раздраженно ворча:

— Ну вот, теперь намаемся, пока найдем выход на перрон. Нельзя же быть такой растеряхой! Как это вас угораздило на промежуточную полосу?

Девушка едва не плакала, утверждая, что именно на этой полосе брат велел ждать, а сам куда-то ушел, и его уже давно нет. Она испугалась.

Нужно было поскорее выбираться на перрон, а это целая проблема. Один раз попал я в такую ситуацию в Норильске целый день потерял, пока нашел выход. А ведь нас специально обучали, как пользоваться вокзалами.

Физиономия у меня, наверное, была достаточно красноречива, потому что девушка испуганно спросила:

— Это так опасно — полоса?

— Летаем уже в Мифические Галактики, а у себя на Вокзалах Времени порядка навести не можем!

Перекосившись на одну сторону — ох и баульчик! — я на ощупь тащился вдоль уже невидимого терминатора и объяснял:

— Я в физике поля — слабоват. Предполагается, что в полосе перехода от Вокзалов Времени к естественной земле происходит релаксация поля времени и истечение энергии неизвестно куда. По крайней мере, пока мы не знаем — куда.

— Релаксация? — встревожилась девушка. — Чем она грозит?

— Извините, это значит — ослабление напряжения. — И тут только я разглядел ее. Эффектна! — Как вас зовут?

— Матрена… — прошептала она.

Я чуть не выронил баул. Хоть убей, не подходило это имя к соломенно-волосой, сероглазой, причудливо одетой девушке в новейшей суперсинтетике.

Тут гудронированное шоссе кончилось, дальше была грунтовая глинистая дорога. Я поспешно повернул назад.

Гудронированное шоссе исчезло.

— Кажется, мы попали в переплет, дорогая Матрена!

— Чем он опасен? — озабоченно поинтересовалась она, тряхнув соломенными волосами. И — восхищенно: — Как вы можете без отдыха нести такой тяжелый груз? Руку еще не вывернули? У вас в Трансмигранте все — такие силачи?

Вот тут я почувствовал тяжесть баула, пальцы бессильно разжались. Как будто ветровая энергия, побуждающая к движению, иссякла. Матрена хихикнула. Я вытер платком вспотевший лоб.

Похолодало. Пошел мелкий снег.

— Послушайте, откуда вы знаете, что я работаю в Трансмигранте? Впрочем, это уже не важно. Скажите ваше настоящее имя! — Хотя я уже знал, кто это.

— А вы не догадались? — она стерла с лица грим и сняла парик.

Нина. Однако! На Вокзал Времени, допустим, проходим по спецразрешению, но на полосу, чего ради ее потянуло?

— Я не могла смотреть, как вы, Николай Борисович, мешали работать Васе. Все сманивали на какую-то Сплюснутую Галактику. Вася стал сам не свой. И я решилась — освободить его от вас. Сберечь для общества великий математический талант моего брата.

— Ерунда! Через день — два мы вернемся к себе, я уже бывал в таких переделках. Опыт у меня есть.

— О нет! Теперь ничто вам не поможет! — Она показала на баул.

— Вы хотите сказать… — “Спокойствие, выдержка”, — говорил я себе. Так и есть: портативный хроноскоп, академический. Но стрелка индикатора на нуле.

— Я за вами следила. Когда вы подбежали ко мне, я рванула ручку куда-то далеко в прошлое, а потом вернула на нуль.

— Потрясающе! — “Спокойствие”, — убеждал я себя.

— Я даже не знаю, в какое время мы попали, забыла посмотреть! — Она разрыдалась. Слезы смывали тушь с ресниц и траурными полосами прочерчивали лицо. — Это все из-за вас забыла посмотреть. От злости!

И смех и грех. А у меня даже злости на нее не было: устал, таская баул. Вот женская логика: сама совершила глупость, а обвиняет меня. Выход, конечно, был, я никогда не расставался с личным микрохроноскопом. Только нужно точно установить время, в которое мы попали: век, год, месяц.

— Хорошо хоть Васеньку от вас оградила…

Хоть мне и жаль было ее, я не удержался от парфянской стрелы:

— Хлопоты ваши, дорогая Нина, напрасны. И жертва — бесполезна. Подписал Вася Христоперский контракт!

— Господи! — Она закрыла лицо ладонями. Как будто по стеклу ногтем скребнула — опять старомодный оборот.

По заданию Трансмигранта несколько раз путешествовал я в прошлое, но всегда в четко установленное время и после специальной подготовки. Сейчас я чувствовал себя несколько не в своей тарелке. А каково Нине? Мне, в общем, все-таки привычно.

Наступила темнота, снег прекратился, усиливался мороз.

— Идемте, Нина! Надо искать жилье. Замерзнуть можно.

Мы пробирались через лес, сыпался с веток снег. На опушке леса осмотрелись. Неподалеку было селение.

— Я схожу в поселок, Нина, разузнаю, а вы пока спрячьтесь вон там в кустах.

Не успел я отойти и ста шагов, как Нина закричала:

— Николай Борисович!

Увязая в снегу, я побежал назад.

Несколько человек в красных кафтанах окружили Нину, она вырывалась и звала меня на помощь.

Сзади хрустнула ветка, меня ударили по голове, и я упал.

СМУТНОЕ ВРЕМЯ

Тысячелетия существовало человечество, и тысячелетия не знал человек своего организма. Человек постиг механическое свойства своего тела и на их основе создал сотни приспособлений, облегчающих труд, начиная от рычага и кончая подъемным краном. Но он даже не подозревал о могучих возможностях, которые подспудно таились в нем: в его собственном мозгу.

Физиологи установили, что природа при создании человека шла по пути чрезвычайной экономии, приспособив для выполнения различных функций одни и те же органы. К примеру, она совместила органы деторождения с органами отброса почечной деятельности. Очень экономно! Тогда почему природа оказалась вдруг безумно щедрой, задействовав для работы всего десять пятнадцать процентов мозговых клеток, а остальные обрекла на безделье. Запас? Но для чего нужен такой огромный, не функционирующий запас?

Подспудно таящиеся возможности человека, оказалось, и были связаны с этими запасом. Еще задолго до нашей эры, в мистическом созерцании, пыталась реализовать эти возможности буддийская йога, и не без успеха. Йога добилась сохранения жизнеспособности человека при крайнем дефиците жизненных средств и при чрезвычайных, катастрофических нагрузках на его нервную, эндокринную и дыхательную системы. Это были зачатки управления организмом посредством психики.

В школу Трансмигранта подбор учеников как раз и осуществлялся на основе умения руководить и перестраивать свое тело через психику. Из каждого набора в двести — триста человек к концу десятилетнего обучения выходило десять — двадцать специалистов, которых забирала служба Трансмигранта. Эти умели манипулировать своим телом. Остальные распределялись в сфере образования, здравоохранения, бытового обслуживания преподавателями, психологами, консультантами.

Они тоже были мастерами своего дела. Я попал в число тех, кого природа одарила более щедро.

Когда меня ударили сзади по голове, я упал, только на миг потеряв сознание. Очнувшись, я сохранил, как нас учили в школе, состояние “живой смерти”: ни пульса, ни дыхания.

Кто-то меня приподнял, ощупал.

— Готов он, Прошка! Ну и трахнул ты его!

— Брось его! Готов, так готов!

— Да одежда, глянь-ко какая! Небось, немец? Жалко бросать такую одежду. Сыму я!

— Брось, кому сказано!

Их было человек пять, понесли сопротивляющуюся Нину, скрылись за холмом, раздались крики, свист.

Прежде всего нужно было вернуть себе силы, затем установить времяпребывание. Только вжившись в экологическую пространственно-временную нишу, можно было подумать об освобождении Нины. Задала она мне внеплановую работенку!

Честное слово, сначала я даже позлорадствовал: вот, сама втравила, теперь прочувствуй! За неделю я думал управиться.

Восстановив нормальное кровообращение и сердцебиение, я встал, пощупал ноющий затылок: вздулась огромная шишка.

Пришлось сосредоточиться, чтобы шишка рассосалась.

За холмом была дорога, по следам саней я и зашагал к деревне.

Дождавшись, когда совсем стемнело, прокрался кустами к крайнему дому. Я должен узнать время, в которое попал.

Время! Какой век? Без этого знания ничего не сделаешь. Мне, в общем-то привычному к таким трансмиграциям, было очень неуютно, нехорошо. А каково Нине?

Я постучал в слюдяное окошко избы. Мужской голос спросил, что мне надо. Я объяснил, что — немец, что дорогой ограблен. Мой русский далекого будущего, видимо, очень смахивал на произношение иностранца.

В избе, в углу, отгороженном двумя досками, стояла корова и облизывала теленка. Несколько детей, мал-мала меньше, играли в другом углу, под иконами.

Я попросился у мужика переночевать, предупредив, что заплатить нечем.

Мужик махнул рукой:

— В беде нехристь не поможет! Жена вот у меня померла, если б не соседи, хоть об стенку. С детьми!

На мой вопрос, что это за деревня, он ответил: “Россохватка”.

— Вечером, еще не стемнело, боярин Россохватский в Москву отъехал. Да и немку какую-то с собой повез. Одежда, вот как у тебя. Как бы не его людишки тебя и пограбили?

На другой день, обрядившись в тряпье, которое смог дать мне сердобольный мужик (свою одежду я спрятал в котомку слишком необычной она была), я пристроился к большому обозу продовольствия и фуража, отправляемого к Россохватскому в Москву.

Дней шесть тянулся обоз к Москве. Я узнал, что ныне царствует царь Федор Иванович, а правителем у него — Борис Годунов.

Волею случая я попал на такое перепутье русской жизни, которое было определено в истории как пора Смутного Времени.

БОЯРИН РОССОХВАТСКИЙ

Аксиомой Трансмигранта было: начинать активные действия, только вжившись в экологическую пространственно-временную нишу. В Москве мне пришлось начать рассыльным в Посольском приказе. Я подолгу отирался возле голландского посольства, руководимого Ван-Кулем. После языковых выкрутас Сплюснутой Галактики все земные языки стали для меня чуть ли не родными.

Ван-Кулю, пожалуй, по душе пришелся мой голландский: слышать милый родной язык с антверпенскими интонациями, пробуждающими воспоминания о чистых, ухоженных улицах далекого любимого города. И где? В дикой варварской Московии, из уст холопа, рассыльного! Благорасположение купца Ван-Куля простерлось до того, что он даже усыновил меня под именем Николауса Ван-Куля. Это произошло после ночного грабежа, когда я спас его от московских “шишей”, пытавшихся выкрасть его для получения выкупа. Надо сказать, что выгляжу я моложаво, а при желании могу сойти и за двадцатипятилетнего. Приемный отец и представил меня русскому двору, познакомил с царицей Ириной.

То было время, когда ярко сияла звезда Бориса Годунова.

Царица Ирина была убеждена, что, кроме ее брата Бориса, никому не дано спасти Русь и возвысить ее после разорительного царствования Ивана Грозного, после страшных лет опричнины.

Царица помогла мне заключить несколько торговых соглашений на мачтовый лес в Подмосковье.

По торговым делам мне удалось попасть в Россохватку, наконец-то установив, что там находится Нина.

Я сидел в гостиной боярина Россохватского, завершив с ним обсуждение дел о купле строевого леса. После чего отобедали.

Галантно отодвинув блюдо с туфлеобразными говяжьими языками, я сказал опасные слова:

— Спасибо, откушал! Прилагаю все свои силы, чтобы не избежать благостной возможности собеседования с вашей женой.

“Где же Нина? Как мне ее увидеть, как договориться?”

Боярин боднул меня взглядом. В Москве много говорили о неожиданной женитьбе Россохватского на какой-то немке, безродной, неведомо откуда взявшейся. Удивлялись. Оженился Катыревым-Ростовским отказал, обида смертельная.

Видно было, что и сам боярин ошарашен своей женитьбой, пребывая как в понуждении, съезжая почти каждую неделю из Москвы к немке. Чародейство. Бесовская баба! Страдала гордость.

Россохватский плотно сидел в кресле, по-бычьи наклонив голову, исподлобья глядя на меня. Он походил на быка, грузный, тяжеловесный. Я пожалел Нину. Бедняжка, что она могла сделать? Чужое время, ни родных, ни знакомых, никого. Только и выход — замуж, как в омут. Мне во что бы то ни стало надо ее увидеть. Самый простой способ вернуться в свое время с минимальной затратой энергии — именно с того места, в которое забросило. Но как вызвать Нину?

Совершенно понятно, что думает сейчас Россохватский! Вот, мол, навязали немца. А все — Борька Годунов, вседерзый и окаянный шурин царя. Ну добро, отрядили торговые дела, пора и честь знать. А этот немец. С женой его познакомь! Ишь чего.

Я, изящно приподняв кружку с вином, велеречиво говорил:

— Желаю с вашей супругой беседу провести. Мнемонически она меня привлекает…

Россохватский гулко откашлялся. В дверях появился холоп.

— Ты, Ванька? Подслушивал? — Он схватил со стола плеть, глаза его выпучились, лицо налилось кровью, побагровело…

У меня была царская охранная грамота. Но что она здесь значила: боярин в своей вотчине — тот же царь, хочет — казнит, хочет — милует. Опасно и дальше злить Россохватского.

Зачем я его провоцирую, зачем выбрал этот дурацкий тон в разговоре с ним?

Россохватский сильно, с оттяжкой, хлестал Ваньку, рубашка на плечах того поползла кровавыми лохмотьями. Ванька не сводил с хозяина преданного взгляда.

— Плеть покажи-ка! — с силой задержав его руку, строго сказал я Россохватскому. Опешив, он отдал мне плеть.

Несколько тонких сыромятин были любовно и тщательно сплетены, резная ручка блестела от частого употребления.

— Солидная вещь, — сказал я, возвращая плеть хозяину. Только сыромятина гнилая, скоро порвется.

— Ах ты, немец! Ванька, врежь! — Он обрушил на меня дубовый стул, от которого я легко увернулся. Но сзади был Ванька.

Он врезал.

БОЖИЙ ЧЕЛОВЕК

Я очнулся в полутемном подвале. Сверху, между скрещенных досок, пробивался свет.

В подвале стонали и ругались. Здоровенный детина с исполосованной спиной, в кровавых рубцах, плевался кровью и жалобно мычал.

Сочувственный голос уговаривал:

— Митек, жуй! Нутро прогреется. Нутренности тебе отбили. На, коровий навоз жуй! Жуй да глотай! Сколько меня били только навозом и спасался.

И тут я ощутил боль в плечевых суставах, шею сводило: Ванька постарался. Перед глазами все плавало — я пытался сосредоточить волю, чтобы заняться регенерацией своего покалеченного тела.

Вдруг голову сжало, как тисками, отпустило, сознание стало четким, в полутьме я видел, как днем. Аварийная служба Трансмигранта! Она была начеку. На пульте, наверное, был кто-нибудь из старательных новичков, потому что после оценки ситуации через мои глаза, мне было внушено овладеть осознанным вниманием согнувшегося в предсмертных вздохах здоровенного детины.

— Митек! — позвал я.

Это было его счастье, что, среагировав на негромкий зов, он сразу встретился с моими глазами: ресницы его дрогнули, он разогнулся, изо рта потекла коричневая жижица пережеванного навоза.

Да, я оказался транслирующим организмом, передающим нервную энергию для оживления смертельно пострадавшего человека.

Я еще успел увидеть, как Митек, ожив, торопливо выплевывая навоз, бросился ко мне с низким горловым рыком. И тут Трансмигрант отключился.

Что и как происходило потом — не знаю. Я пришел в себя в избушке с низким прокопченным потолком. В углу, под святцами, горело несколько лучин, потрескивали серые волоконца сосны. Отчетливо вызвался наблюдающий шепоток:

— Очнулся!

— Ну! — радостно прогудело в ответ.

— Клянусь Володимерской богоматерию! — откликнулся старушечий голосок. — Владычица помогла: не зря мы его грязью-то натирали! Чуть не помер.

Надо мной склонилось лицо, заросшее густой рыжей щетиной. Это был Митек.

— Ну вот! — басил он. — Вот бабкины грязи помогли. А ты, Харитон! Не житок, говоришь! Глянь!

— Митек! — громко позвал я — хрипящий звук вырвался из моих губ.

— Стой-ка! — Отодвинул Митька Харитон. — Што тебе, милок?

— Дай навозу! Навозу! — хрипел я.

Отчетливый старушечий шепоток запричитал, прощаясь с живой душой. Харитон вталкивал мне в рот навоз. Я имитировал жевание, сосредоточив волю на собственном безнадежном положении. Трансмигрант включился сразу…

Выход из забвения был — как мгновенное пробуждение от дурного сна…

— Ну и што я вам сказывал? — горделиво говорил Харитон. Кто спас Митька и немца? А ить все — навоз! Жрите навоз — да будьте здравы! И жрем, а здоровше нас, русских, увидишь ли?

Митек осторожно держал ковш с водой у моего рта, прислушиваясь к хвастливым словам Харитона, обернулся ко мне, и взгляды наши встретились — его рука дрогнула, выплеснув воду мне на грудь…

— Ух и глазищи-то у тебя! — шепотом сказал он, и его сумрачное лицо просветлело. — Пей! Родниковая водичка.

— А уж как мы сбегли от Россохватского! — продолжал Харитон. — Копали целую ночь лаз, а уж как бегом бегли — один Христос знает. Вон Митек соврать не даст, чужерод нам бы и ни к чему. А Митек без него — ни шагу. Я кричу: бежим, скоро из Россохватки погоня. А он: без немца не пойду! — Ехидным был голос Харитона. — Бежать нужно, а Митек чужерода — на плечи. Сам-то еле на ногах стоит. Пошли, мне-то говорит!

Харитон рассказывал о злоключениях побега из Россохватки.

В избе было тесно, собралось человек восемь. Я лежал возле темного ночного окна. Под лучинами, на березовых поленьях сидели двое. Один в ярком польском кафтане, лицо красивое, умное, с черными тонкими усиками над влажными сочными губами: женолюб. Второй — страшен, с рваными ноздрями, с обрезанными ушами. Оба сидели как судьи. Харитон будто оправдывался.

— Ну, кончай, Харитон. Сбегли — так сбегли! Молодцы! сказал мужик с рваными ноздрями. — Ты лучше скажи, куда пропали наши из Дубиновки? Да кто ярыжек со стрельцами навел?

— Ты што, допрос, с меня сымаешь? — налился угрозой голос Харитона. — В Россохватке с Митьком тогда я был, пороли нас, понял? Ты, Гришка, воли много берешь! Меня с ярыжками равнять! Да кто ты такой?

— Я — убивец! — горделиво сказал Гришка с рваными ноздрями. — Мне стыдиться неча! А вот ты — тихая пиявка сладкососная, гнида болотная. Исподтишка творишь, за тридцать серебренников! Думаешь — не знаем?

Спорили, видно, уже не в первый раз, схлестывались старые обиды и подозрения.

Огромный серый кот сидел рядом на подоконнике, царапал стекло с морозными узорами, потом лизал, наверное, хотел пить.

Я думал: как же попасть к Россохватскому? Нужно забирать Нину и срочно возвращаться.

Неприветливо встретила меня моя прародина: систематическим членовредительством.

Тут сильная рука скомкала рубаху на моей груди и приподняла меня над лежанкой.

— А этот! — закричал Гришка с рваными ноздрями. — Немец вот этот! Это ведь ты, Харитошка, привел его сюда! А поклянись — не служба ли он царская?

Секунды три, приподнятый за рубашку, висел я в воздухе.

Бить меня не будут, знал: Митек не даст. С грустью, сжимая волю в кулак, понял, что без применения специальных способностей не обойтись. Глянул в глаза Григорию. Его рука сразу разжалась. Очень мне захотелось, чтобы он принес ночной горшок, теплый, обогретый.

— Воды много выпил, — тихим, слабым голосом сказал я, на двор хочется, да холодно. Поди-ка, Гришенька, ночной горшок мне принеси.

Гришка торопливо выбежал в сени, послышалась возня, бабий взвизг, потом он спешно появился с глиняным кувшином, от которого еще шел пар.

— Вот-тя, — ласково, упреждая мои движения, говорил он. У бабы к разу и кипяточек был. Горшков нету, кувшинчик обогрели. Кувшинчик сойдеть? — с готовкой предупредительностью хихикнул он.

В избушке стояла тишина.

Харитон испуганно смотрел на меня. Серый кот, как по сигналу тревоги, с паническим “мяу” шмыгнул с подоконника под стол.

— Бог поможет! — кротко поблагодарил я Григория. Опустился на лежанку и умиротворенно позвал: — Кис-кис! Иди-ка сюда, мурлыка! Кис-кис!

Кот вынырнул из-под стола, взметнулся мне на грудь. Удовлетворенное утробное мурлыканье наполнило избушку примиряющим покоем.

Опытный старушечий шепоток заметил:

— Вон и мурлыка его признал! А мурлыка к чужому — ни-ни! И Харитон с Митьком да Гришка — вона для него стараются. Не иначе — божий человек!

“Божий человек, божий человек!” — зашептала избушка.

Круглое лицо Гришки кривилось. Он ошеломленно перекрестился, смотрел на меня, жалобно улыбаясь.

— Ты, Гришка, белены объелся? Продался Харитошке? — мурлыканье кота и тишину в избушке грубо нарушил властный голос: — Размурлыкались! Божий человек! — красавец в польском кафтане вскочил. — Не ты ли, Гришка, говорил, что Харитошка на службе Годунова? Намурлыкаешься под палачом! Крушить предателей надо! А тут друг друга лижут…

— Ты што, Прокофий! Што криком пошел? Иди — в Рязани у себя вопи! А здесь полюбовно надо! — укоризненно говорил Харитон.

— А мы, Ляпуновы, всегда за полюбовный разговор — да только за честный! Народили, прости, господи, божьего человека!

Прокофий Ляпунов выхватил одну лучину, поднес мне:

— Вы, братие, гляньте на ряшку своего божьего человека. Ишь отъел на божьих харчах!

— И верно! — радостно пробасил Митек. — Румянец во всю щеку! Дядь Харитон, а все твой навоз. Божий ты человек, Харитон!

Ляпунов ругнулся:

— Тьфу! Куда ни плюнь — все божьи люди!

А у меня румянец — не иначе: Трансмигрант перестарался при регенерации.

Я с любопытством, с каким-то тайным наслаждением смотрел на Прокофия Ляпунова, одного из будущих вождей народного ополчения в разгар Смуты. Единственный враг одолеет его — его собственный необузданный характер.

— А ну вас к богоматери! Лобызайтесь здесь! — Ляпунов выбежал из избушки.

Харитон крепко крикнул.

— Нельзя упускать Ляпунова! Нельзя!

Будто проснувшись, все кинулись следом.

БОЯРЫНЯ РОССОХВАТСКАЯ

Это была эпоха гибели московского престола Рюриковичей в бурях Смутного времени. На последнем Рюриковиче — царе Федоре Ивановиче — пресекся род, с которым шло становление централизованной Руси.

В Европе назревали религиозные войны — протестанты шли на католиков. Во Франции падала к закату царственная линия Валуа. В Германии нарождалась Тридцатилетняя война. В Польше скончался Стефан Баторий — самый заклятый враг Московского государства, отнявший у русских балтийские берега. Шла извечная борьба за передел мира.

Москва ежечасно ждала с юга нападения Крыма. В Казанском ханстве волновались черемисы. Правитель Годунов, отменный дипломат, вязал добрососедские отношения на границах — даже с шахом Аббасом, иноверцем, жаждущим прибрать единоверную Картлию и царя Луарсаба…

После ухода Прокофия Ляпунова Харитон решительно приказал всем собираться:

— Менять место будем, братушки! Знаю я этих хитрецов Ляпуновых, что Прокофия, что Захара. Митек, вздевай своего немца.

— Вот што, — сказал мне Харитон, — заедем мы сейчас в Россохватку. Дело у нас там незавершенное. Христопродавцу одному долг надо отдать. Все тихо-мирно. Только ты — как бы посланец Годунова, проездом в Москву, а мы — холопья твои. Переночевать нам, якобы. Ты уж на весь вечер боярина займи. Вот держи бритву, обрей щеки да подбородок, усики оставь.

Он внимательно наблюдал, как я брился. Улыбнулся заговорщицки:

— Таким тебя и мать родная не узнает… Однако, брат, вижу, никакой ты не немец. Чувствую, русак-то русак, да с заковыкой. Поди, из ведунов? Ведаешь волхвание, ведаешь!

Эк ты Гришку-рваную ноздрю заковал. Я и сам немножко ведаю. Только куда мне до тебя! Я вот навозом лечу. Думал, поначалу, и тебе помог… Навоз — что! Просто под рукой он всегда. Я силу в себе чую — только не всегда она во мне. А вот как ты Митька ухитрился исцелить да Гришку заворожил тут уж ведовство чистой воды! Слышал о таком, но сам впервой встретил.

Харитон напряженно ожидал ответа. В сущности, единственный приемлемый ответ он сам и подсказал — ведовство. У дохристианских славян были волхвы, гадатели, кудесники, ведуны, ведьмы: то, что родилось, быть может, у финнов и долго у них сохранилось. Финны верили, что отражением добра и зла является белая и черная магия: “Доброе, или белое божество проистекает из существа женщины, тогда как чернокнижие по своему характеру есть мужское”.

— Из византийских книг, — ответил я, — толику почерпнул.

— Ого! Чернокнижки, значит! Вот бы глянуть!

— В Москве покажу. “Книги волхвования” называется…

На богатых санях с тройкой мощных белых жеребцов, с криками сопровождающих верхоконных влетели мы в Россохватку.

С надрывным лаем ударились следом сторожевые псы.

На кондовом русском вел разговор я с боярином. Россохватский был не в духе, зевал, пучил глаза, борясь с сонливостью: ждал, когда же посланец Годунова отойдет ко сну.

Внезапно оживился и, доверительно склонясь ко мне, пожаловался:

— Намеднись немец-купец Николаус Ван-Куль из Москвы приехал, шиши умыкнули, прямо из Россохватки. Ты уж, гость дорогой, Борису Федоровичу покайся от меня: не уберег. Много ватажников развелось, стрельцов буду просить — охранять.

Распахнулась со стуком дверь, из соседней комнаты величаво вышла боярыня в тяжелом бархатном платье, с длинным шлейфом, волочащимся по полу.

Сначала Россохватский недовольно наморщился, но по мере приближения женщины лицо его принимало выражение безрассудного почтительного обожания.

— Цыпленочек! — капризно протянула боярыня. — Я жду, жду, когда же ты меня позовешь. Мне скучно! В Москву хочу! В Москву! — она топнула ногой, путаясь в подоле. — В глушь завез, ирод!

— Матушка! — упрекнул Россохватский. — Сколько уж раз говорено!

Я вскочил, поклонился, пытаясь встретить взгляд капризной боярыни. Она манерно-стыдливо прятала взор.

Жестокое разочарование! Это была не Нина! Как же так я напутал? Великий космос! Где ж теперь искать Нину?

Я растерянно лепетал любезности. Россохватский ревниво сопел. Беседа не удавалась. Боярыня скучала.

— Батюшки, — зевнула сладко она. — Баиньки хочется. Сидим здесь яко схимники. Ску-учно!..

Утром мы с Россохватским распрощались очень любезно.

Даже боярыня вышла на крыльцо. И вдруг блеснули изумрудной зеленью ее глаза, мгновенно притушенные тенью прекрасных, быстро опустившихся ресниц.

Но я уже сел в сани, и тройка рванула.

В МОСКВЕ

Так это была Нина? Но что за игру в узнавалки она мне предложила? Сколько времени я нахожусь на Руси вовсе не по заданию, стремлюсь вместе с нею вернуться в свое время, а она играет со мной в кошки-мышки. Сторицей отплатила мне она за своего Христоперского. Удивительно, что Трансмигрант не дает мне никакого руководящего указания, а ведь аварийная служба уже дважды приходила на помощь. Ни одного аварийного вызова — было предметом моей тайной гордости. На своей прародине — удосужился! — целых два. Ох, Нина, Нина: становилось понятно, что возвращаться в свое время она не хочет.

Мне без нее — тоже нельзя. Квадратура круга!

Приемный отец Ван-Куль отбыл в Голландию, широкой торговли организовать ему не удалось: опередила Англия. Королева Елизавета, зная положение на Руси от своих агентов Боуса и Гудсона, вела собственноручную переписку с Борисом Годуновым, величала своим братом. Английским купцам было позволено торговать вольной торговлей, пошлины с их товаров — брать не велено. Ван-Куль уговаривал меня отправиться с ним, но мне удалось отговориться на более поздний срок.

Я жил в одной из боковых пристроек Кремля, подслеповатыми окошками выходящей на глинистый берег Москва-реки. В эту пристройку возле церкви Ивана Лествичника определили меня по просьбе царицы Ирины. Харитон с Митьком жили у меня под видом слуг, но занимались своими делами. Вот уже три дня, как они исчезли.

Вечерами я гулял вдоль берега Неглинной, проложившей свой извилистый путь среди особняков. Опричники в пору своего могущества строились в стороне. Особняки ставились капитальные. После падения опричнины здесь стал строиться и прочий люд.

Последнее время при дворе было нехорошо. Сильно заболел царь Федор Иоанович. В церквах молились за здоровье богоданного.

Ярыги Разбойного приказа с ног валились, распутывая нити назревающей свары: ожидался холопий бунт.

В тот вечер я вернулся домой поздно. Возле пристройки дремал холоп из Посольского приказа. Увидя меня, вскочил, сорвал с головы шапку, выпалил заученное:

— В Грановитой палате долженствует быть прием послам, торговым гостям и знатным русским семьям. Царь Федор Иоанович и царица Ирина всемилостиво просят купца Николауса Ван-Куля быть.

Передано было мне также небольшое письмо от царицы.

Царица предупреждала: согласно доносу земских ярыг слугами у меня были признанные в разбойном мире лиходеи по имени Митька Хлоп и Харитон Лесовик.

На другой день я пришел в Грановитую палату. Мне повезло: знакомый приказный служка, работавший одно время у Ван-Куля по найму, указывал мне коренных русских бояр.

Шуйские, Воротынские, Головины, Мстиславские, Колычевы, Голицины, Родовитые. Я смотрел на них с неприязнью: большинство из них ни за грош продали бы русскую национальную самостоятельность то ли польской куртуазной велеречивости, то ли римско-католическому стягу, то ли английской крепкой буржуазности. И какая историческая нелепость: русский мужик, определивший направленность жизни нации, неоднократно спасавший государство, стоявшее на грани гибели в периоды иноземных нашествий и смут, окажется заточенным почти в трехсотлетнюю крепостную кабалу!

Иван Петрович Шуйский небольшого роста, но величавый, в ярком кафтане, обшитом золотом, стоял несколько впереди прочих бояр.

— Это ж по совету Ивана Петровича, — шептал мне приказный служка, — все бояре, гости московские и люди купеческие били челом государю о разводе с неплодной царицей. Наследник нужен, наследник!

Интересно, на много ли изменилась бы жизнь будущего государства Российского, если бы впоследствии утвердилась надолго династия Годуновых, вместо Романовых? Выиграла бы Россия, если бы у ее руля осталась динамичная, настороженная, хоть вполуха, но прислушивающаяся к рокоту народной нужды династия Годуновых? Могло не быть в последующие столетия засилия шлезвиг-голштинско-баварских императорских кровей на русском престоле. И только?

К Шуйскому подошел князь Василий Васильевич Голицин, тот самый, который будет приветствовать приход поляков и лично присутствовать при удавлении царицы Марии и садистском убийстве молодого царя Федора Борисовича, вдовы и сына Бориса Годунова. По его же наущению тело Бориса Годунова в Архангельском соборе и погребут вместе с зверски убитыми женой и сыном в бедном монастыре на Сретенке.

Но пока Борис Годунов — правитель. Сейчас все домогаются его внимания. Вот он вошел вместе с послами, и загудела Грановитая палата.

Служка, не отрываясь, смотрел на правителя, шептал мне:

— Что ж, муж он чудный и сладкоречивый, светлодушен и нищелюбив, но его легковерие изветам клеветников негодование вызывает. Много зол из этого ждать следует.

Он подозрительно огляделся: ой, как опасаться доносов следует!

Да, это легковерие изветам навредит Борису Годунову, не ему ли он будет обязан двусмысленностью памяти о себе? Ведь, и спустя столетия, считается, что закрепощение произошло именно в правление и царствование Годунова. Ему страшно не повезло в царствовании — три неурожайных года подряд: как будто и природа ополчилась на него. Ему чудовищно не повезло в памяти потомков: гений Пушкина сделал хрестоматийной истиной предположение современников о его участии в убийстве царевича Дмитрия.

Посредине Грановитой палаты на дубовых скамейках были разложены драгоценности: выставка даров Земли.

Даже в тусклом освещении полупритушенный блеск самоцветов вызывал в груди такое же томление, как мерцание звезд, на покорение которых спустя века устремится человечество.

Гости переходили от одной скамейки к другой. Здесь был и блеск голубовато-зеленого берилла, и тающая на глазах тяжеловатая зелень малахита, и ласковая голубизна бирюзы, и чернота природных кристаллов магнетита, и легковесная полупрозрачность благородной шинели, и скованная, загадочно блеснувшая в глаза тускло-желтым цветом, тяжесть человеческого черепа, пропитанного естественным золотом, с пурпурными зигзагами стилолитовых швов.

Я остановился возле черепа, немо вопрошающего пространство черными впадинами глаз. Услышал скорбный вздох, поднял голову. Скорбно вздохнула боярыня Россохватская.

— Решила: пора возвращаться, — сказала она. — По горло сыта стариной, какое жестокое время! Давай возвращаться!..

ПАРАДОКС ТРАНСМИГРАЦИИ

Остановившись у Вокзала Времени, Нина деловито вытащила из сумочки помаду, пудреницу и, глядя в зеркальные стальные стены, навела на свое лицо косметику.

Иронически поведя на меня взглядом, разочарованно заметила:

— Да, Николай Борисович, большего от вас ожидала, ваше поведение в Древней Руси было довольно примитивным. Дважды позволить себя избить!

— Зато ваше поведение — достойно удивления! — зло ответил я. — Вы прекрасно вписались в древнюю экологическую нишу. В роли боярыни Россохватской вы были просто сама собой!

— Благодарю, — она лукаво ухмыльнулась, — за высокую оценку моей работы!

Расстались мы возле дома Христоперского, Нина помахала рукой и крикнула: “До встречи!”

Я пешком пошел в Трансмигрант, размышляя, как лучше построить доклад. Отметился в контрольном отделе и засел в своем кабинете, не заходя к начальнику: нагоняй всегда успею получить. Запросил службу информации о Н.Христоперской.

Прочел ее характеристику и — как обухом по голове: сотрудник института антропологии и археологии, член-корреспондент Академии наук, автор трудов по психологическим стрессам при вживании в чужеродные среды. Имеет право работы по особому каналу Трансмигранта. Так, теперь понятно: Вокзал Времени, все процедуры переходов, что такое релаксация она должна знать раз в сто лучше меня.

Да, но одного никак не пойму: для чего же она играла передо мной роль несведущей двоюродной сестры Христоперского? Для чего она спасала брата таким нелепым путем, когда достаточно было ее жалобы на меня в превышении дозволенных мер?

Составил краткий отчет о внеплановой трансмиграции в Древнюю Русь.

Разгон мне начальник устроил крепкий: его возмутило, что меня так легко обвела вокруг пальцев сотрудница параллельного отдела.

Схлопотал нагоняй с непонятной формулировкой: “За сбой в работе”. Что такое сбой?

Вышел на улицу — тоска, хоть снова в Древнюю Русь.

Я как-то автоматически побрел к знакомому дому Христоперского. В гастрономе машинально купил колбасы, сыра, кефира и один батон. Бутылку кефира засунул в карман, а свертки понес в руках. Итак — почему я иду к Васе Христоперскому?

Нина у него не живет, так что — причина не она. Может быть, я сроднился с ним потому, что потратил гораздо больше времени именно на его вербовку. Может быть, потому, что многое испытал на своей шкуре в отдаленной прародине благодаря Васе?

В холодном коридоре тускло тлела электрическая лампочка.

Я прошелся несколько раз мимо закрытой двери его комнаты, усмехаясь про себя: ведь знал, что его нет дома, что именно мой контракт направил его на работу в новую солнечную систему в Сплюснутой Галактике, а все-таки пришел.

Дверь неожиданно приоткрылась, осторожно выглянул… Христоперский. С легкомысленными усиками, патлатый, как будто не веря, он глядел на меня.

— Ты ли это, Николай Борисович? — засомневался он. — Заходи, заходи! Я здесь третий день, все к тебе в Трансмигрант собирался: утвердиться. Третий день здесь в какой-то боязни, как будто без твоего разрешения нельзя здесь быть. Даже выглядывать боялся — истинное суеверие!

Как всегда, поджарили колбасу, поели, запили кефиром.

— Хорошо-то как! — сказал Вася, поглаживая свои гусарские усики. — Вот теперь я чувствую, осязаю: я вернулся домой, к себе, в свое время. Как это прекрасно, иметь свою точку во Вселенной!

Он закурил и спросил меня:

— Когда к прочим своим подопечным пойдешь, Николай Борисович?

— К каким прочим? — удивился я. — Кроме тебя, у меня никого нет.

— Как нет? А те самые, кого ты во время оно трансмигрировал? Давненько кое-кто вернулся, не иначе! В своей ли тарелке чувствует себя? Может быть, таится, так же, как и я? Подумай, существует такой субъективный фактор, как твое личное появление, которое может убедить его в реальности своего бытия. Вот — как меня! Я всего три дня на Земле, а мучился: только твое появление нормализовало мою психику!

Однако. Слова Васи озадачили меня, но в них могло быть и зерно истины: в Трансмиграции еще много нерешенных проблем.

Дружески распрощались мы с Васей после того, как он рассказал свою историю. Под именем Мафо-популятора он работал в Сплюснутой Галактике.

— Занимался посевом органики на мертвых планетах. Были неприятности из-за женщин. В наш рациональный век — трудно найти пылкое чувство.

На другой день я пошел к физику Митропольскому, очень душевному человеку. По пути издевался над своей мнительностью: в делах, не связанных с ЭВМ и освоением планет, можно ли доверять Христоперскому?

Митропольский был дома.

Увидев меня, он резко переменился в лице:

— Вы! Рад вас видеть, оказывается. Даже как-то облегчительно! А я под фамилией Митрополитского занимаюсь здесь физикой поля, — извиняющимся тоном говорил он. — Вот не думал, что будет приятно снова встретиться с вами!

Я целый день просидел в домашней лаборатории Митропольского, знакомясь с его последними работами. Успешные исследования, даже дилетанту понятно.

— Что странно, Коленька, извините, Николай Борисович, моя переброска в созвездие Пса, а потом бегство оттуда — дали положительный сдвиг в моих работах. Точно-точно. Что-то есть в этих трансмиграциях, надо изучать. Но обязательно — возврат, возврат домой!

Да, Вася прав, человеку необходима своя точка во Вселенной.

А теперь — неужели и другие, кому я содействовал в трансмиграции, ждут моего появления? Тогда — это чудовищная недоработка Трансмигранта: существование стольких одаренных людей находится в нелепой зависимости от нас, рядовых сотрудников, спровоцировавших их на трансмиграцию! Здесь какой-то парадокс!

В нерабочее время я обошел всех моих бывших подопечных: помнил их всех. Это оказалось для меня сильным потрясением.

Не для всех, трансмигрированных мною, мое появление было знаком избавления, выходом из неопределенности своего бытия.

Большинство просто и откровенно не пожелало признать меня. Кто вежливо улыбаясь, а кто и негодуя, — уверяли, что я ошибся и что ни с какой службой Трансмигранта они дела не имели, и даже впервые слышат такое название.

Встреч-признаний, как с Христоперским или Митропольским, увы, было очень мало.

В результате двухмесячных хождений к бывшим своим подопечным я установил, что почти все они, по моему мнению, пребывающие в отдаленных Галактиках или на спецслужбах, находятся дома, на Земле.

Тяжко было на душе. Закончив эту невольную проверку результатов своей работы, я составил об этом докладную.

В сущности, только один положительный момент отметил я, моральное, так сказать, оправдание своей деятельности в Трансмигранте: почти все, с кем мне пришлось работать, поменяли свою профессию на рекомендованную мною, достигли более высокого положения на жизненной лестнице, полностью проявив свои способности. Пусть многие из них этого не поняли, но я — то вижу. Что такое выбор профессии? Разве это не случайность, не немимолетная прихоть, порождаемые спросом? Собственно, спрос или мода на профессию порождается жесткой необходимостью. Потребность в нужных специалистах удовлетворяется повышением ставок при безусловном нимбе славы и престижности. Это — слепой метод проб и ошибок в подборе специалистов. Аксиома: нет бездарных людей, а есть — лишь не нашедшие своего призвания.

Сдал докладную начальнику и попросил отпуск, ожидая, как всегда отказа: отдел загружен работой, потерпи, дорогой!

А тот, пролистав мою докладную, даже не предложив присесть, подчеркнул что-то и подписал заявление без звука.

Как положено, на время отпуска мне выделили дачу в Подлипках. Я приехал вечером, от вокзала до дачи — шесть километров пешком. Сосны, смолистый запах, стук дятла. Тишина.

Каза


Содержание:
 0  вы читаете: Звездный патруль (сборник) : С Занин  1  продолжение 1
 2  С. Занин ВЕЛИКОЕ ЗВЕЗДНОЕ БРАТСТВО : С Занин  3  Владимир Кульчицкий ЗВЕЗДНЫЙ ПАТРУЛЬ : С Занин
 4  Борис Майнаев СЫН ДЕЛЬФИНА : С Занин  5  БУДНИ РАБОТНИКА ТРАНСМИГРАНТА : С Занин
 6  ПРЫЖОК ПО ВРЕМЕНИ : С Занин  7  СМУТНОЕ ВРЕМЯ : С Занин
 8  БОЯРИН РОССОХВАТСКИЙ : С Занин  9  БОЖИЙ ЧЕЛОВЕК : С Занин
 10  БОЯРЫНЯ РОССОХВАТСКАЯ : С Занин  11  В МОСКВЕ : С Занин
 12  ПАРАДОКС ТРАНСМИГРАЦИИ : С Занин  13  НУ СПАСИБО, ВАСЯ! : С Занин
 14  ПАРАДОКС “НАСТОЯЩЕГО” : С Занин  15  БУДНИ РАБОТНИКА ТРАНСМИГРАНТА : С Занин
 16  ПРЫЖОК ПО ВРЕМЕНИ : С Занин  17  СМУТНОЕ ВРЕМЯ : С Занин
 18  БОЯРИН РОССОХВАТСКИЙ : С Занин  19  БОЖИЙ ЧЕЛОВЕК : С Занин
 20  БОЯРЫНЯ РОССОХВАТСКАЯ : С Занин  21  В МОСКВЕ : С Занин
 22  ПАРАДОКС ТРАНСМИГРАЦИИ : С Занин  23  НУ СПАСИБО, ВАСЯ! : С Занин
 24  ПАРАДОКС “НАСТОЯЩЕГО” : С Занин  25  Наталья Мусина ПОСЛЕДНЯЯ ПРОВЕРКА : С Занин
 26  Николай Недолужко МАСКИ : С Занин  27  I : С Занин
 28  II : С Занин  29  I : С Занин
 30  II : С Занин  31  Александр Ронкин ВСТРЕЧА : С Занин
 32  Александр Тебеньков ШЕСТЬДЕСЯТ ПЕРВАЯ ЛЕБЕДЯ : С Занин  33  Использовалась литература : Звездный патруль (сборник)
 
Разделы
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 


электронная библиотека © rulibs.com




sitemap