Фантастика : Социальная фантастика : Глава 9 Локус контроля : Александр Звягинцев

на главную страницу  Контакты  Разм.статью


страницы книги:
 0  1  2  3  4  5  6  7  8  9  10  11  12  13  14  15  16  17  18  19  20  21  22  23

вы читаете книгу




Глава 9


Локус контроля

[9]

«Никогда не верил, что даже самое сильное потрясение может привести к перерождению человека, изменить его радикально. А теперь уж не верю в это и подавно. Человека в действительности не способны переменить ни самое глубокое раскаяние, ни самое искреннее покаяние. Нельзя стать другим человеком!..»

Почерк у судьи Востросаблина оказался очень мелкий, но вполне разборчивый. Есть одно классическое толкование почерка - по размеру заглавных букв. Если они очень большие, это означает повышенную потребность во внимании и любви окружающих. А маленькие предполагают неуверенность в своих силах и скромность, превращающуюся зачастую в недостаток. Но это при почерке обычного размера. В очень мелком почерке, таком, как у судьи Востросаблина, большой размер заглавных букв по сравнению со строчными говорит о личной гордости и упорстве человека. То есть что у человека наличествуют черты характера, выделяющие его среди других.

Есть еще толкование по наклону букв… Вертикальный почерк означает, что для личности пишущего характерен баланс рациональности и эмоциональности. Такому человеку свойственно анализировать ситуации и принимать взвешенные решения. Почерк судьи был вертикален абсолютно.

Что ж, подвел итог Ледников, вполне не противоречит тому описанию, что дал судье Востросаблину отец. Только более благородно и симпатично получается. Что немудрено, потому как отец был в конфликте с судьей, то есть лицом небеспристрастным.

«Сегодня был в Генеральной прокуратуре у Шаховского, он переведен туда несколько месяцев назад. Поговорили о том о сем, и я вдруг вспомнил о деле Ампилоговых. Он сказал, что, если мне так интересно, он может показать видеокассету с фрагментом записи первого допроса Ампилоговой, где она признается в убийстве. Вообще-то, он, конечно, не имел права этого делать, но мы с ним так давно знакомы… К тому же нас связывают тайны пострашнее этой.

Потом он ушел на совещание к Генеральному, оставив меня одного с кассетой…»

Как писал судья, это было тяжелое зрелище. При том, что следователь вел себя вполне пристойно и никакого желания грубо «задавить» допрашиваемую у него не было. Он как бы давал понять, что ему все уже ясно и известно.

А вот Ампилогова выглядела плохо. Судья, который обычно видел ее ярко накрашенной, по-провинциальному пестро одетой и демонстративно довольной жизнью, отметил, что она была совершенно увядшей, испуганной и как будто не вполне вменяемой.

Едва следователь, подчеркнуто мягко и спокойно, стал разъяснять ее права и обязанности, она буквально прокричала: «Да, это я! Только я! Я расстреляла своего мужа! Расстреливайте теперь меня!» И опять ушла в себя.

Все ее дальнейшие слова, замечает судья, представляли из себя нервные выкрики невпопад или едва слышное бормотание о вещах, которые не имели никакого отношения к задаваемым вопросам.

«- Если вы себя плохо чувствуете, мы можем перенести наш разговор на завтра, - предложил следователь. - Я вас не тороплю. Вам надо все вспомнить и честно рассказать. Так как - поговорим? Как вы считаете, мы можем сейчас спокойно поговорить?

- А вы как считаете?

- Вам решать. Разумеется, я хочу как можно быстрее узнать, как это случилось. Может быть, и вам лучше рассказать все сразу… Не терзать себя. Я ведь прекрасно понимаю ваше состояние - ведь я тоже женат. И хорошо представляю, что должно было случиться нечто серьезное, чтобы довести женщину до такого состояния…

- День рождения и день смерти - один день, - вдруг усмехнулась Ампилогова.

- Да, получилось именно так. Скажите: он, ваш муж, уже приехал на дачу пьяный?

- Мой муж! Мой муж должен войти в историю таким, какой он есть. Мой муж… Он мой муж.

- Поймите, мы уже знаем, сколько у вас было вина и водки, сколько вы выпили… Завтра медики скажут, сколько алкоголя было у него в крови, ведь на вскрытии все обнаружится. Я ведь знаю, как это бывает в семье. Итак, как мы уже выяснили, вы весь день готовились, к вечеру принарядились, накрасились, а его нет и нет. И когда будет, неизвестно. И вот, когда вы уже потеряли всякую надежду, появляется он… Выпивши, и сильно выпивши. Вы сели за стол только около двенадцати часов ночи. Ну, и что было потом?

- Мой муж очень сильный. Вам не по зубам… Ничего я говорить не буду! Все всегда происходит слишком поздно. Почему?

- Скажите, вы стрелять умеете?

- Ну, умею… Я и Кравчуку говорила: «Будешь обижать Надюшку - пристрелю. Так и знай, корабел недоделанный!» Знаете, что это значит? Для моряка это самое обидное.

- Кравчук - это ваш городской сосед?

- Откуда я знаю? Главное, нам надо всегда выглядеть хорошо! Чтобы все завидовали».

Как пишет судья, тут она стала тревожно осматриваться. Потом спросила, почему нет зеркала. Зеркала, к счастью, действительно не было, потому что если бы она увидела себя…

Следователь, еще раз отмечает судья, ведет себя вполне прилично. Правда, у хорошего адвоката есть масса причин для протестов относительно этого допроса. Например, нет врача, хотя ясно, что Ампилогова в этом нуждалась.

Судья не скрывал, что записывает разговор следователя с Ампилоговой по памяти, но суть его передает достаточно точно, срабатывают профессиональные навыки. На деле разговор был, разумеется, куда более обрывистый, нелогичный, с какими-то необъяснимыми переходами от одной темы к другой. Но это с ее стороны. Следователь, пусть и без особой находчивости, продолжал гнуть свою линию, как бы играя с Ампилоговой в поддавки.


«- Понимаете, нам нужно объективно разобраться во всем. Мы же видим, что ваше душевное состояние в тот момент было, как бы это сказать, необычным. Вы были и подавлены, и возбуждены одновременно. Причем напряжение, как это следует из нашей беседы, накапливалось не один день - годами.

- Откуда я знаю?

- Конечно, после всего, что произошло, уже ничего не исправишь. Ваша жизнь с мужем - уже прошлое, пусть недалекое, но прошлое. Но у вас есть дочь, внук. Так что не надо думать, что ваша жизнь закончена. У вас есть будущее. Вот о чем вам уже нужно думать сегодня. Если вы дадите честные, объективные показания, все эти неприятности закончатся гораздо быстрее. Попробуйте подумать о своем будущем.

- Мое будущее меня мало волнует. А прошлое… Меня не баловали. Знаете, как ездят дамы в моем положении? С водителем и охранником. А я - всегда сама за рулем. Хотя и неудобно было, потому что машина совсем не женская… И до этого тоже была совсем старая. Вот. И поэтому… Они вообще никому не нужны, и добиться чего-то просто не способны…»

Иногда ее речь, объясняет судья, действительно походила на полный бред. Но не всегда. И пару раз, как ему показалось, оно бросала на следователя, когда тот на нее не смотрел, вполне разумный и даже оценивающий взгляд. А вот следователь вдруг обнаружил какую-то странную, необъяснимую осведомленность о прошлой жизни Ампилоговых.

«- Сейчас вам надо четко подумать. Итак, что мы имеем? Избежать суда - невозможно. Преступление - оно и есть преступление, от этого никуда не денешься. Но почему преступление произошло? По каким причинам? Ведь от этого очень многое в вашей судьбе зависит. Давайте подумаем, что это было? Фактическая сторона дела уже примерно известна. Да, вы стреляли. Но почему? Что вас побудило? Поймите, сейчас все зависит от того, что вы скажете! Как объясните, что побудило вас это сделать?

- Выстрелила… Это он научил меня стрелять.

- Но ведь не просто выстрелила? Не может быть, что вы выстрелили в мужа ни с того ни с сего! И пьяной вы не были, только выпивши. Значит, между вами произошел конфликт. Причем начался он не вчера и не позавчера. А вчера дошел уже, как говорится, до последней стадии!»

Вот здесь, пишет судья, следователь стал терять терпение. Это он хорошо запомнил. Тут следователь принялся давить, и уже без особой деликатности.

«- Вы же понимали, не могли не понимать, что все в вашей жизни после выстрела рушится мгновенно. Что вы целиком зависите от мужа? И все-таки выстрелили. Какие-то причины должны были быть? Так что - хорошо подумайте. Это один из главных вопросов, и определяться с ним надо с первого дня. Сейчас. Я понимаю, вам хочется, чтобы муж остался в памяти людей как благородный герой. Но… Уверяю вас, жизнь такова, что завтра его все забудут. И никому не будет дела до того, каким он был - идеальным или неидеальным. Вы здесь уже ничего не измените своими показаниями. Так что не бойтесь, что, сказав правду, вы как-то запятнаете его светлый облик. В истории он останется таким, каким был. А вот ваша жизнь во многом зависит от того, что вы скажете. Убийство во время ссоры, ставшей следствием продолжительного застарелого конфликта, да еще когда человек обороняется, защищает себя, это одно. А хладнокровный выстрел в голову спящего человека, который ничего плохого вам не сделал, совсем другое… Итак, сколько длились напряженные отношения между вами и мужем?

- Какие отношения? Не понимаю…

- Напряженные отношения! Между вами и мужем!.. Вы ведь женщина эмоциональная, пишете стихи, читаете много, натура у вас такая… художественная, тонкая, возбудимая… Он вас обижал, оскорблял? А может, он вам изменял, и вы об этом узнали?

- Я не помню. Его уважали. Все!

- А что было самым обидным для вас? Невыносимым? Он каждый раз после работы домой приезжал? Или, случалось, ночевал где-то еще?

- Нет, приезжал. Как он мог не приехать!»

Следователь опять демонстрирует чрезмерную осведомленность, замечает судья. Видно, что хорошо подготовлен к допросу. Вероятно, располагает какой-то дополнительной информацией или материалами.

А что тут странного, хмыкнул про себя Ледников. Ампилогов - это был вовсе не слесарь Пупкин, о котором никому ничего не известно. Разве судья не знал, что такие люди, как Ампилогов, всегда находятся под присмотром? Что оперативная информация о них поступает постоянно. Тем более что от Ампилогова можно было ждать чего угодно, особенно в последнее время, когда его понесло и он стал грозить массовыми акциями протеста и неповиновения. И потом, судья, человек старой закалки, просто не знает, что такое сегодня Интернет. За полчаса на сайтах, специализирующихся на компромате и расследованиях, можно нарыть столько информации про известных людей, что хватит на десяток самых агрессивных допросов. Это по слесарю Пупкину информацию надо собирать, а известные люди нынче - как на ладони. Все их семейные тайны - достояние, как говорится, общественности. Про того же судью можно было уже скачать столько данных, что он только глазами хлопал бы в ответ и хватал воздух ртом, как рыба, вытащенная на берег!


Ледников отложил тетрадь, прошел на кухню, совершенно автоматически допил коньяк, хотя никакого желания пить не испытывал, вышел на крыльцо, вдохнул плотный, словно вата, сырой воздух. Потом невольно посмотрел в ту сторону, где совсем недавно он, словно могильщик, копал яму для похорон, где два брата готовы были, кажется, убить друг друга в слепой злости, порожденной сознанием, что они ничего не могут переменить в безжалостно и равнодушно размалывавшей их семью жизни, которая оказалась им не по плечу.

Ничего там уже нельзя было различить в декабрьской мгле. Ничего уже не осталось тут от судьи Востросаблина, который в свое время за какие-то никому теперь не интересные заслуги получил здесь участок земли, возводил дом, где уже завтра поселятся какие-то неведомые люди… И они не будут знать, что в нескольких шагах от дома, где они спят, едят, занимаются любовью, закопан памятник человеку, который этот дом строил, потом в нем жил, работал, любил. А еще они не будут знать, что в нескольких шагах от дома, в яме с водой он нашел нелепую смерть, которая, как утверждает его жена, была на самом деле убийством…

Ледников сошел с крыльца, разгребая ногами снег, побрел к калитке. Как всегда, на ходу хорошо думалось.

Мысли его вновь вернулись к записям судьи. Так что же из них следует? А из них следует, например, что адвокат Старчевский, с которым Ледников встречался в свое время, сильно преувеличивал ужасы и безобразия запечатленного на пленку допроса.

«Вы только представьте себе этот ужас! - вспомнилась ему горячая речь адвоката. - В дом ворвались два человека в масках. Говорят ей, что только что убили ее мужа и она должна сказать, что это она убила. Ее бьют, пытают, угрожают расправиться с дочерью и внуком. Вы представляете себе этот ужас?! А на другой день ее куда-то везут и принимаются допрашивать. И рядом никого, кто мог бы хоть как-то выслушать ее! Что-то посоветовать. Разве она могла в таком состоянии что-то понимать? Я уверен, что она даже не понимала, кто эти люди, которые принуждают ее признаваться. А может, это те самые, что убили мужа и терзали ее? Просто теперь они сняли маски? Что она в таком состоянии может им сказать? Если она даже не понимает, где находится?

А следователь, перед которым сидит избитая, перепуганная женщина, стоит перед ней и рассуждает: ваш муж уже вычеркнут из жизни, вам теперь надо забыть о нем, сказать, что у вас давно уже были конфликты, что все к этому шло… Это что, не глумление своего рода? Следователь просто хочет любой ценой получить мотив, вынудить ее сказать это. Да, она заученно твердит: «Это я убила!» Но мотива-то настоящего нет, никак не вырисовывается он - достоверный мотив, и следователь выкручивает его из нее, клещами тащит.

Да, она действительно регулярно повторяет, что она виновата, что это она убила… Но! Слишком часто! Совершенно механически! Настолько часто, что в это перестаешь верить.

Любой психолог знает: если человек говорит неправду, но хочет, чтобы в нее поверили, он повторяет и повторяет ее - к месту и не к месту. Он продолжает убеждать в этом собеседника снова и снова, потому что ему надо, чтобы ему поверили. Но он боится, что ему не верят, потому что видят, что он и сам в это не верит! При этом Ампилогова, твердя, что она убила, никак не может согласиться с теми объяснениями, которые ей подкидывает следователь! Ну, не может она сказать, что они с мужем ненавидели друг друга. Не может! Хотя и признает, что порой они скандалили. Но страх перед этими, которые в масках, буквально плющит ее, доводит до безумия…

Тем не менее следователь все это упускает из вида. Он безжалостен и предвзят. Ему надо заставить ее усвоить те мотивы, которые он ей подбрасывает. Да что там подбрасывает - попросту внушает. Вдавливает в сознание. Но тут она сопротивляется изо всех сил. Потому что чувствует: после этого нельзя будет жить! А значит - нельзя с этим соглашаться. Поэтому она повторяет: это я убила, я! Но она не может согласиться с теми мотивами, которые вдалбливает ей следователь. Не может признать их! А без мотива у него нет дела, потому что, согласно требованиям Уголовно-процессуального законодательства, это обязательный предмет доказывания».

Умеет, умеет, что и говорить, адвокат Старчевский. Умеет убеждать, уговаривать, рисовать картины необыкновенной психологической глубины, при этом упуская главное, ловко тасуя факты, как ему это выгодно. Но… В то, что «этот допрос временами выглядел как издевательство над несчастной женщиной, если даже она виновата», поверить способна только нервная публика, не представляющая себе, что это такое - «колоть» подозреваемого по горячим следам. Видела бы эта публика, как работают в таких случаях обычные опера, как «давят» они, когда входят в азарт и чувствуют ноздрями, что подозреваемого можно «сделать» прямо сейчас. Там шерсть летит клочьями, а слезы и причитания - несущественная подробность. И их нельзя в этом упрекать, потому что «давить и колоть» - их прямая служебная обязанность, их работа. А допрос сразу же после совершения преступления едва ли не самый важный момент расследования.

Собственно, если с подачи адвоката считать, что следователь «колет» Ампилогову не из служебного рвения и профессионального азарта, то значит ли это, что он сознательно уводит следствие в сторону? Но для этого он должен знать, что произошло «на самом деле», при участии людей в масках. А Ампилогова историю про «двух убийц в масках» еще не рассказывала. То есть максимально, что можно предъявить следователю в ходе того самого допроса, это желание как можно скорее завершить расследование. Может быть и другой вариант - следователь получил прямой приказ или пожелание побыстрее «закруглиться» от кого-то сверху. И этот кто-то мог знать, что произошло на самом деле. Если произошло, конечно. Потому что «двое в масках», заставляющие жену взять на себя убийство мужа, это история на очень большого любителя.

Да и в поведении Ампилоговой, если судить по записям судьи, честно говоря, ничего необычного нет. Сразу после преступления многие ведут себя странно. Причем как виновные, так и ни в чем не виноватые. И большинство вовсе не жаждут исповедоваться следователям и операм как на духу. Люди более или менее сообразительные первым делом хотят решить для себя, что им стоит говорить, а что не стоит. И потому обычно тянут резину. Виноватые или чем-то замазанные лгут сознательно. Неадекватность поведения тоже дело не такое уж редкое. Особенно если утрата слишком тяжела, последствия пугают до судорог, а психика уже нездоровая.

Реже, конечно, люди сознательно разыгрывают из себя неадекватных, с поехавшей от потрясения крышей. Но и такое встречается. А вот насколько убедительно они при этом выглядят - это уже зависит от способностей человека, изображающего собственную невменяемость.

Легкий хмель от коньяка уже окончательно выветрился из головы Ледникова. Он вернулся в дом, заварил чай и снова принялся за чтение тетради судьи.


«Шаховской вернулся от Генерального в хорошем настроении и бодро спросил:

- Ну, ты удовлетворен?

Я пожал плечами.

- Или остались вопросы? Давай-давай, спрашивай, пока я добрый.

- Я слышал, экспертиза обнаружила синяки от ударов на теле Ампилоговой?

- А, это адвокат все ужасы расписывал… Ну, были синяки. Но! Она изрядно выпила в тот вечер, а потом еще накачалась транквилизаторами. А потом у них там лестница такая крутая, что свалиться ничего не стоит… К тому же… Ты знаешь, что Ампилогов ее бил?

Я ничего не сказал, хотя пару раз слышал от Нюры, что между Ампилоговыми бывают весьма шумные выяснения отношений и даже драки. Но как-то мне и в голову не приходило, что они дрались до синяков.

- Да-да, представь себе. А в тот вечер между ними могло произойти все, что угодно. Учитывая, в каком состоянии они оба были.

- Значит, и ссадины на лице…

- Не ссадины, а царапины от ногтей. Ты думаешь, профессиональные киллеры стали бы царапать ей лицо ногтями?

- Говорят, что в лесу неподалеку нашли на следующий день два обгорелых трупа…

- Ну, ты и упорный! - помотал головой Шаховской. - Ну, нашли! Но экспертиза не может утверждать, сожгли их в тот же день или раньше, до убийства Ампилогова или позже. И потом, неужели ты поверишь, что грамотные люди станут тут же прибирать за собой? Жечь рядом с местом убийства трупы исполнителей? Кстати, пуль там тоже не нашли. У одного трупа проломлен череп. Так что скорее всего бомжи или забулдыги подрались, а потом те, кто убил, решили замести следы. В общем, дорогой друг, не думай, что прокуратура ничего не делала.

- Ничего такого я не думаю, - сказал я. - Просто вокруг дела ходит масса слухов…

- Ну, разумеется! Дело-то шумное, а главное, с политическим душком. А ты сам знаешь, что творится вокруг таких дел.

- Знаю, - согласился я.

Да уж, мне ли этого не знать! Первый раз я оказался втянут в такую ситуацию, когда разбиралось дело Дегайло - сына первого секретаря обкома. Сынок был, конечно, мерзавец, но полноценных доказательств изнасилования, в котором его обвиняли, не было. Свидетели, а это случилось во время студенческой вечеринки, сами были пьяны и не могли ничего утверждать однозначно. Да, Дегайло приставал к девушке, но и она кокетничала напропалую. Да, он вроде бы тащил ее в комнату, но она, опять же, то ли сопротивлялась, то ли изображала сопротивление. Да, когда Дегайло закрыл дверь, кому-то показалось, что она зовет на помощь, а кто-то принял ее крики за страстные стоны… А о том, что происходило в комнате, где они были вдвоем, каждый рассказывал по-своему. И я признал изнасилование недоказанным.

Прокурор Ледников, отец друга и одноклассника Артема, был уверен, что я принял такое решение из-за того, что на меня давили. Разумеется, давили. Но решение мое профессионально и юридически было совершенно безупречно. Доказательств было явно недостаточно. Но поди попробуй докажи это тому же Ледникову! Кстати, в вынесении обвинительного приговора тогда тоже были заинтересованы весьма влиятельные люди. Так что я вполне мог бы вернуть прокурору Ледникову его обвинение в том, что я уступил давлению. А он, спрашивается, не уступил, представляя в суде дело с неочевидными доказательствами? А если не уступил, то кому он мог это доказать тогда? Кому докажет теперь?

Бывают ситуации, когда можно только стиснуть зубы и терпеть».

Но разговор с Шаховским на этом не закончился. Судья дотошно продолжал излагать свои сомнения.

«- А как ты объяснишь тот факт, что Ампилогов был убит именно накануне его выступления в Думе? Выступления с разоблачениями то ли министра, то ли вице-премьера, вдруг увлекшегося предоставлением чрезмерных преференций одному холдингу с сомнительной репутацией… Для любого нормального человека тут повод задуматься. Предотвратить такое выступление - разве не мотив?

- Банальное совпадение. Выступления Ампилогова давно уже никого не пугали, так их было много».

«На самом деле, - пишет судья, - об этом выступлении я слышал лишь краем уха и практически забыл. Но пусть Шаховской думает, что я в курсе всего и копаю глубоко».

«- Ну, что тебя еще смущает? - весело спросил Шаховской.

- Например, то, что суд второй инстанции снизил меру наказания за убийство до двух лет… Притом что первый приговор - три года. Согласись, случай редчайший!

- Хочешь сказать, что суд второй инстанции, убедившись, что осужденная ни в чем не виновата, решил не оправдать ее, а только уменьшить срок почти в два раза! То есть, из твоей логики следует, все суды у нас купленные, вершат неправедные дела, но порой им становится стыдно, и поэтому они смягчают, насколько можно, несправедливые сроки. Ты и впрямь так считаешь? Ты? Сам в прошлом судья!

- А у тебя есть другое объяснение?

- Есть. И ты его знаешь не хуже меня. Ампилогову все жалеют, за нее просят весьма высокопоставленные люди. Организуются какие-то комитеты в ее поддержку. В том числе и за границей. Дочь страдает, внук спрашивает, когда вернется бабушка!.. Сама она ведет себя, как великомученица и страстотерпица. Всячески превозносит своего мужа, клянется ему в вечной любви и уверяет всех в собственной невиновности. И все это чуть ли не каждый день в газетах, по телевизору! Ты сам бы не смягчил приговор? У тебя таких ситуаций не было?»

«Были, - не отрицает судья. - Еще какие ситуации у меня были! И преступников в зале суда отпускал, и несчастных, виновных лишь в том, что случайно оказались не там, где нужно, приговаривал. И ничего не мог с этим поделать. Но сегодня я не судья, я лишь пытаюсь узнать правду о смерти своего соседа. Хотя, - вдруг замечает судья, - вряд ли смогу объяснить, зачем мне она. Но почему-то мне кажется, что тут скрыто что-то важное и для меня».

«- А как ты объясняешь то, что она отказалась подавать просьбу о помиловании? Даже ради освобождения не захотела признать свою вину? Твердила, что не помилования она ждет, а оправдательного приговора, потому что она мужа не убивала и не могла убить…

- А-а! - отмахнулся Шаховской. - Могла, не могла… Ты помнишь дело Вилюевой? Она убила своего сына, и ты ее осудил за это. Но у нее в мозгу что-то перед этим сломалось, и с тех пор она сама была свято убеждена, что сделал это какой-то черный человек. Я не психиатр, но мне кажется, что у Ампилоговой была такая психика, что она могла внушить себе все, что угодно. Что я тебе объясняю!»

Буквально на следующий день, как следовало из дневника, Шаховской позвонил судье сам. Был напорист и чуть ли не весел.

«- Ну, что, персонаж Достоевского, все окидываешь проницательным взором прошлое?

- А почему Достоевский?

- Ну, как же, помнишь, у него герои все норовят «мысль разрешить». Им даже капиталов не надо, дай нравственную коллизию распутать. Впрочем, я тебя понимаю. Для нашего брата распутать неясное дело - самое разлюбезное занятие. И пока не распутаешь - ни есть, ни спать не можешь.

- Ладно, ты не преувеличивай! Прямо уж ни есть, ни спать. Дрыхнем как миленькие! Просто я хочу разобраться, что произошло в доме соседей… Что тут необычного?

- Нет, - вдруг серьезно сказал Шаховской. - Ты не просто разобраться хочешь, ты хочешь рассудить и вынести свой приговор. Как тебе кажется, ты способен вынести приговор справедливый и окончательный. Но тут есть закавыка…

- Какая?

- А такая, что ты теперь хочешь рассудить не по закону, как раньше судил, а по справедливости. Хотя сам знаешь, что закон и справедливость не одно и то же.

- Зачастую. Но не всегда.

- Ладно, это разговор, ты сам знаешь, бесконечный. Но так как твои внутреннее состояние и душевный покой мне небезразличны, я советую тебе поговорить с Еленой Григорьевной Крыловой. Она сможет рассказать тебе много чего по интересующему тебя вопросу. Позвони ей, я ее предупредил… Потом обсудим твои впечатления».

После разговора с Шаховским судья погрузился в размышления. Действительно, чего он так взволновался по поводу Ампилоговых? Совсем ведь неблизкие люди. Ну, соседи, так соседей много, и у всех свои драмы и трагедии. И опять судья пришел к выводу, что, копаясь в этой истории, он все время понимает и открывает что-то важное про себя и свою семью. Нет, разумеется, ему и в голову не приходило, что его жена способна на что-то подобное. Тут виделись связи непрямые. Это было похоже на впечатление от какой-нибудь картины, вдруг тронувшей душу. Чужая беда вынуждает глубже заглянуть в себя, признаться в мыслях, которые ты доселе боялся произнести даже для себя…

Ну, а еще, разумеется, все-таки профессиональный азарт, тщеславное желание показать: вы все не смогли, а я сумел. Тем более что ощущение какой-то тайны, окутывавшей это дело, не оставляло судью.

И еще один вопрос. Чего это вдруг Шаховской так возбудился? Сам позвонил, договорился о встрече с Крыловой… Уж у него-то сейчас действительно других дел полно. Значит, почему-то хочет быть в курсе. Почему? Просто интересно? Ну, это вряд ли. Но явно хочет.

Больше судья на эту тему рассуждать не стал, но вопрос тут действительно возникает. И Ледников его запомнил.

А потом судья подробно описывает разговор с Еленой Григорьевной Крыловой, соседкой Ампилоговых по московской квартире, дочерью министра в советские времена и женой директора крупного преуспевающего издательства во времена постсоветские.

Она произвела на судью самое благоприятное впечатление - изящная еще, несмотря на возраст увядания, женщина с внимательными темными глазами, абсолютно лишенная какого-либо дурацкого апломба и фанаберии, которые были свойственны женам крупных чиновников в прошлом и достались в наследство женам преуспевающих господ в нынешние дни.

Они встретились в рабочем кабинете Крыловой - она работала в академическом институте, изучающем проблемы мирового экономического устройства. Крылова числилась там старшим научным сотрудником, занимала небольшой кабинетик, обставленный модной офисной мебелью и бесчисленными горшками с комнатными растениями. Судя по тому, что остальные кабинеты, которые видел судья, выглядели обшарпанными реликтами советской эпохи, можно было предположить, что кабинет для супруги отремонтировал и обставил за свой счет преуспевающий муж.

«Она сразу сказала, что говорить об Ампилоговой у нее нет никакого желания. Она молчала все это время, вполне могла бы молчать и дальше. И считает, что это было бы правильно.

- Если бы не просьба Шаховского, я бы ни за что не согласилась, - откровенно сказала она. - Он сказал, что вы пишете книгу.

Что ж, вполне пристойная легенда для прикрытия моих истинных целей, подумал я. Знать бы еще, в чем они заключаются, мои истинные цели?

- И потом я, не буду скрывать, навела о вас справки, - все с той же откровенностью уверенного в себе человека сказала Крылова.

Ее откровенность была, признаться, очень симпатична.

- Вот как. И каковы результаты? - осведомился я.

- Ну, коли я согласилась встретиться и поговорить, благоприятные, - рассеянно улыбнулась она. - О вас хорошо отозвался даже Константин Сергеевич Ледников…

- Даже?

- Даже. Я ведь знаю, что у вас с ним не самые добрые отношения после какого-то давнего уже скандального судебного процесса…

- Вы знаете и об этом? - изумился я. - Однако вы глубоко копаете!

- Мой отец был министром, так что я с детства знала, какие страсти бушуют под ковром… Я выросла среди разговоров о том, кто с кем сцепился, кто кого подставляет и почему. Так что я знаю правила игры и знаю, как получать информацию. И знаю ей цену».

Дальше судья с некоторым удивлением замечает, что ему было приятно услышать о том, что отец отозвался о нем добрым словом.

Ледников же, в очередной раз натолкнувшись в записях судьи на упоминание об отце, подумал, как мало мы знаем даже о самых близких людях. А еще какой-то другой частью мозга отметил: при нужде на Крылову можно будет выйти с помощью отца. Если, конечно, такая необходимость возникнет. А дальше и путь к господину Шаховскому открывается…

«Я вдруг поймал себя на мысли, что разговор с Крыловой не то чтобы доставляет мне удовольствие, но не раздражает. Что со мной в последнее время случается нечасто. Отвык уже. Даже со своими я вдруг впадаю в раздражение или скуку, потому что мне кажется, что мы не способны понять друг друга. У жены и сыновей как будто другая, совершенно не интересная для меня жизнь… Собственно, как им неинтересна моя. И с этим ничего нельзя поделать. Во всяком случае, из моих попыток ничего не удалось. Впрочем, вполне может быть, я плохо старался.

- Ну, с чего начнем? - спросила Крылова. - Вы уж давайте спрашивайте, а то я человек достаточно замкнутый, к исповедям не привыкла. И не стремлюсь, надо сказать.

- Вы были подругами?

- Нет, что вы! Я на такую близость не претендую. Мы общались как соседи. Причем, честно говоря, я особой нужды в этом не испытывала. Мы все-таки люди разных кругов, если уж говорить откровенно. Когда они поселились в нашем доме, она просто пришла знакомиться, чего мне, например, никогда даже в голову не пришло бы. Потом я вдруг обнаружила, что она хорошо осведомлена о нашем прошлом, и моем в частности. Хотя муж мой, в отличие от Ампилогова, непубличный человек. А уж я и подавно.

- Видимо, тоже навела справки… - тонко сыронизировал я. И с удовлетворением заметил, что ирония моя была оценена и правильно воспринята.

- Видимо. Думаю, ее привлекало то обстоятельство, что мой отец был министром, а муж - состоятельный человек. Она вообще была порядочным снобом и делила людей на больших и маленьких. И меня наставляла: «Мы с тобой непростые люди. Поэтому никто не должен знать, что действительно творится у нас дома. Им все равно этого не понять. Пусть все нам завидуют. Все остальное - не для них». В общем, такое, знаете, высокомерие выскочки, который попал наверх и упивается своим положением.

- Кстати, во время суда адвокат утверждал, что она была против того, чтобы Ампилогов активно занимался политикой, что она боялась за него?

- Не думаю, что это правда. Во всяком случае, когда я общалась с ней, она просто упивалась тем, что муж постоянно мелькает по телевизору, в газетах. Больше того, прямо намекала, что это она толкает его наверх. Говорила, что она помогает ему, что без нее у него ничего бы не вышло, он так и остался бы кабинетным ученым.

- Неужели вам с ней было интересно? Признаться, я видел ее несколько раз, и на меня она произвела не самое лучшее впечатление. Неуравновешенная провинциалка, разыгрывающая из себя невесть что рядом со знаменитым мужем…

- Видите ли, все зависело от состояния, в котором она пребывала. Когда она не владела собой, ее действительно несло, она нервничала, злилась на себя, на свои ошибки и неловкости, которые и сама замечала… При этом от возбуждения она становилась еще более неловкой, манерной, агрессивной… Когда же она была спокойна, то сразу чувствовалось, что она человек от природы незаурядный. Кстати, она очень много читала, но… Что интересно, она запоминала из прочитанного только то, что подтверждало ее представления о жизни. Другие взгляды и мысли она просто не удостаивала вниманием. Она читала лишь для того, чтобы найти подтверждение своим взглядам…

- Любопытный подход…

- И еще очень важная для ее облика черта - она считала себя великой актрисой. «Я кого хочешь из себя разыграю. Хочешь - злодейку несусветную, хочешь - овечку беленькую. Мне все равно! Мне что плакать, что смеяться - один черт!» Это все ее слова. Ну, а раз актриса, значит желание блистать, срывать аплодисменты, быть в центре внимания… Все это в ней было.

- Извините, но никак не могу понять, что вас с ней связывало? Вы совершенно разные.

- Господи, да ничего! Проклятая моя интеллигентская покладистость, дурацкая боязнь обидеть, отказать… Вот она к нам пришла - незваная и непрошеная. Но как не пустить? Неужели прогнать? Что сказать? Сама я к ней никогда не заходила. Правда, был один случай… И мне его хватило на всю оставшуюся жизнь».

Дальнейшие события судья описывает своими словами.

Крылова была на какой-то презентации, потом был банкет, музыкальное представление.

В общем, вернулась она домой поздно. Выходит из лифта и видит, что Ампилогова лежит на полу у закрытой двери своей квартиры. Можно себе представить, как она перепугалась! Но потом подошла поближе и увидела, что Ампилогова просто спит. Совершенно пьяная. Она попыталась ее поднять, поставить на ноги, но та висела на ее руках мешком и только что-то бормотала, глядя мутными глазами…

Крылова опустила ее на пол и позвонила. Дверь открыл Ампилогов. Он хмуро посмотрел на соседку, нехотя поздоровался. При этом на жену он даже не взглянул. И тогда Крылова поняла: он знал, что его жена валяется пьяная перед дверью! Знал, но не собирался ничего делать.

И тут произошло невообразимое. Ампилогова вдруг зашевелилась, а потом на четвереньках, что-то бормоча, поползла через порог в квартиру. А Ампилогов размахнулся ногой и изо всех сил пнул ее. От удара она растянулась на полу, а потом поднялась и опять принялась ползти. Ампилогов шел за ней следом и смотрел на нее, ползущую, неотрывно…

«- Я бросилась домой, - продолжала Крылова. - Меня трясло всю ночь. А на следующий день появляется Ампилогова и просит что-нибудь выпить. И по тому, что и как она говорит, я понимаю: она ничего не помнит! Но время от времени что-то в ее сознании вспыхивает, и она говорит: «Он все равно не посмеет меня бросить, потому что я знаю о нем такое!»

А с Ампилоговым я потом не могла даже здороваться. Он тоже при встрече со мной отворачивался. Но однажды остановился и пробормотал, что просит извинить его за тот случай… И добавил: вы не представляете, как я устал от этого!

- От чего этого?

- Я не знаю, - покачала головой Крылова.

- Простите, но… Я надеюсь, вы с ней сами не пили?

- Я? Ну что вы! Визиты к нам были для нее, если хотите, высокосветской жизнью. Во всяком случае, мне кажется, именно так она их воспринимала, а потом описывала другим… Нет, для того чтобы выпить, у нее была специальная подруга - жена режиссера Поливанова, которая живет в нашем же доме.

- Но Поливанов, кажется, умер?

- Умер. Но жена жива. Она актриса, видимо, невыдающаяся, потому что после его смерти другие режиссеры не хотят ее снимать. Наверное, поэтому она теперь пьет. Натура пусть и малохудожественная, но все равно ранимая. Однажды она подошла ко мне на улице и сказала, видимо, как близкому человеку, что у Римки «крыша совсем съехала». Именно так она выразилась… Вчера, говорит, мы у нее и выпили-то всего ничего, а она вдруг схватила их фотографию с мужем, которая на стене висела, как грохнет об пол! И давай ногами топтать! А потом все осколки смела в мешок и в мусоропровод выкинула. И говорит: «Ну, вот мне теперь здесь легче дышится!»

Еще Поливанова тогда сказала: «Не знаю, что Римка мужу скажет, когда тот приедет?» Но я думаю, она тогда выкрутилась - придумала какую-нибудь историю и разыграла…

- Да, жизнь у них, судя по всему, была своеобразная… То есть, вы допускаете, что она могла в возбужденном состоянии убить мужа?

- Могла, согласитесь, вовсе не означает, что убила. И потом… Мне вообще сложно представить, как можно выстрелить в человека.

- К сожалению, мне представить это очень легко.

- Понимаю. Видимо, вы с такими сюжетами уже сталкивались?

- И не раз. Причем не просто сталкивался, а должен был назвать виновного и вынести ему справедливый приговор.

- Кошмар, - передернула плечами Крылова. - Вот уж чего бы я точно не смогла сделать никогда в жизни, так это вынести приговор.

- Видимо, вы слишком склонны входить в положение других.

- А вы нет?

- Не имел на это права. Знаете, у меня было очень похожее дело…

Несколько лет назад в ночь на 1 сентября был убит генерал Крестовский.

Я запомнил дату, потому что тело генерала нашла его дочь - четырнадцатилетняя девочка, которой на следующее утро надо было идти в школу. Почему-то именно эта деталь запомнилась мне особенно остро. Девочка говорила, что за лето очень соскучилась по школе… За час до убийства она ушла из дома вместе с подругой гулять с собакой. Родители ссорились, она не хотела при этом присутствовать и поэтому гуляла долго. Вернувшись, нашла отца мертвым с тремя ранами на теле. Матери дома не было…»

Ледников тоже хорошо помнил это дело, которым он занимался вместе с опером Сережей Прядко. Крестовский, огромный мужик, прошедший Афган и Чечню, лежал на полу головой вперед, словно прижимая что-то к груди. Он был еще в форме, видимо, даже не успел переодеться. Вот уж где стреляли чисто по-женски. Из пистолета выпущены все семь пуль - четыре в стену, по одной в голову, живот и шею. В общем, палили с близкого расстояния, с закрытыми глазами, пока не кончились патроны. Разумеется, прежде всего расспросили девочку, которая тихо сидела в соседней комнате, не шевелясь, на диване и прижимала к себе собаку, видимо, боясь выпустить ее хоть на секунду…

Говорила она медленно, но очень внятно и разумно, изо всех сил стараясь правильно и подробно отвечать на вопросы. Может быть, ей казалось, что это может что-то исправить, изменить? Да, папа задержался на работе, мама из-за этого сильно переживала, а потом они стали ругаться, и она позвонила подруге и пошла гулять с собакой… На стене, разумеется, висела фотография - счастливый Крестовский в генеральском мундире с веселой женой и очень серьезной дочкой, словно предчувствующей какие-то ужасные события впереди. Жена - начинающая стремительно полнеть блондинка, весьма простоватая и недалекая на вид. В общем, вылитый персонаж анекдотов про генеральских жен.

Сережа Прядко спросил у девочки, где может быть мама? Девочка чуть слышно ответила, что у тети Жени. А кто это? Мамина подруга, она живет рядом. Ледников с Прядко отправились по этому адресу. Крестовская была там. Они с тетей Женей допивали вторую бутылку водки. С пьяным упрямством она принялась твердить, что с мужем она ссорилась, но ушла из дома, потому что он стал распускать руки…

Пьяненькая тетя Женя сидела рядом и утвердительно кивала головой: подтверждаю, мол, все так и было!

Когда Прядко, которому надоели эти две пьяные сговорившиеся дуры, резко и зло спросил, знает ли Крестовская, что ее муж убит, она, не поднимая глаз, замотала головой. Но в глазах ее стоял какой-то предсмертный ужас, который уже пробирался в ее затуманенные водкой мозги. Наверное, она надеялась, что Крестовский все-таки остался в живых.

Утром, слегка протрезвев, терзаемая похмельными страхами и судорогами, Крестовская во всем созналась. Выглядела она нехорошо, как и должна выглядеть спивающаяся и расплывающаяся от лишнего жира пожилая уже клуша. От спеси генеральской жены ничего не осталось. Она превратилась просто в полумертвую от страха глупую бабищу, испоганившую собственную жизнь и жизнь дочери. А еще убившую своего мужа. В деле уже не было ничего интересного, все экспертизы подтверждали ее признания, и Ледников просто забыл о нем и даже не поинтересовался, чем закончился суд, на котором, как теперь выясняется, председательствовал судья Востросаблин.

Ледников откинулся на спинку кресла и потер глаза, уставшие разбирать бисерный почерк судьи.

Описание разговора с Крыловой на этом, собственно, и заканчивалось. И вообще, было ясно, что интерес судьи к истории Ампилоговых к этому времени сильно поугас. С одной стороны, Крыловой особенно нечего было сказать. А с другой, как признался сам судья, он вдруг почувствовал к этой обаятельной женщине совершенно очевидный мужской интерес. Ему вдруг захотелось ей нравиться, производить впечатление, делать какие-то тонкие намеки. Тут уж, понятное дело, не до бед семейства Ампилоговых.


Содержание:
 0  Ярмарка безумия : Александр Звягинцев  1  Вместо пролога : Александр Звягинцев
 2  Глава 1 Неоконченное преступление : Александр Звягинцев  3  Глава 2 Конфабуляция : Александр Звягинцев
 4  Глава 3 Агнаты : Александр Звягинцев  5  Глава 4 Психологическая аутопсия : Александр Звягинцев
 6  Глава 5 Аномия : Александр Звягинцев  7  Глава 6 Преступная самонадеянность : Александр Звягинцев
 8  Глава 7 Эмпатия : Александр Звягинцев  9  Глава 8 Аффект : Александр Звягинцев
 10  вы читаете: Глава 9 Локус контроля : Александр Звягинцев  11  Глава 10 Интуиция следователя : Александр Звягинцев
 12  Глава 11 Очаг аффектации : Александр Звягинцев  13  Глава 12 Крайняя необходимость : Александр Звягинцев
 14  Глава 13 Самооговор : Александр Звягинцев  15  Глава 14 Давность : Александр Звягинцев
 16  Глава 15 Мера пресечения : Александр Звягинцев  17  Глава 16 Следственный эксперимент : Александр Звягинцев
 18  Глава 17 Агенс ин ребус : Александр Звягинцев  19  Глава 18 Подстрекатель : Александр Звягинцев
 20  Глава 19 Вергельд : Александр Звягинцев  21  Глава 20 Изобличающие вопросы : Александр Звягинцев
 22  Глава 21 Судебное следствие : Александр Звягинцев  23  Использовалась литература : Ярмарка безумия



 




sitemap