Фантастика : Космическая фантастика : 11. ГОЛЬ И НОЧЬ : Иэн Бэнкс

на главную страницу  Контакты  Разм.статью


страницы книги:
 0  1  2  3  4  5  6  7  8  9  10  11  12  13  14  15  16  17  18  19  20  21  22  23  24  25  26  27  28  29  30  31  32  33  34  35  36  37  38  39  40  41  42  43  44  45  46  47  48  49  50  51  52  53  54  55  56  57

вы читаете книгу




11. ГОЛЬ И НОЧЬ

Орамен лежал в кровати с девушкой по имени Джишь и играл ее волосами — наматывал длинные каштановые пряди на палец, а потом отпускал. Его забавляло сходство девичьих кудряшек и колечек дыма, которые она выпускала, куря андж. Колечки неторопливо поднимались к высокому резному потолку. Дом располагался в модном и респектабельном районе города, куда вот уже многие годы наведывались придворные, и не в последнюю очередь — его брат Фербин.

Джишь протянула трубку принцу, но тот отмахнулся — нет, не хочу.

— Да брось ты! — хихикнула она, повернулась к Орамену и поползла к нему по широкой, измятой кровати, чтобы навязать трубку силой. Груди ее покачивались. — Не капризничай!

И Джишь попыталась вставить трубку ему в рот. Он отвернул голову и оттолкнул трубку тыльной стороной ладони.

— Нет, спасибо.

Девушка, совершенно голая, села перед ним, скрестив ноги, и постучала черенком трубки по его носу.

— Почему Ора не хочет играть? Ора не хочет играть? — спросила она забавным хрипловатым голоском. Широкое веерообразное изголовье кровати позади нее было украшено картиной в розоватых тонах, изображавшей оргию полулюдей — сатиров и нимф этого мира — на перистых белых облачках, чуть шелушащихся по краям. — Почему Ора не хочет играть?

Он улыбнулся.

— Потому что у Оры есть другие дела.

— Какие дела, мой прекрасный принц? — Она затянулась и выпустила серое колечко дыма, отливавшее водянистым блеском. — Армия ушла в поход. Никого нет, погода теплая, делать совсем нечего. Поиграй со своей Джишь. Почему ты не хочешь?

Он потянулся и поднес руку к стакану с вином, стоявшему на прикроватном столике, словно собираясь взять его, — но потом убрал.

— Я знаю, — сказала, улыбаясь, Джишь и полуотвернулась; силуэт ее груди нарисовался в дымчатом солнечном свете, что лился из окна на дальней стороне комнаты.

Девушка глубоко затянулась и с блестящими глазами повернулась к нему. Она подвинулась вперед и вниз, держа трубку в отведенной назад руке, запечатала его губы своими, открыла рот, полный дыма, и попыталась вдохнуть его в рот принцу. Но Орамен сам сделал резкий выдох. Джишь отпрянула, закашлялась, непроизвольно выпустила облачко горьких паров.

Трубка с громким треском упала на пол. Девушка снова закашлялась, поднеся руку ко рту, — казалось, будто ее вот-вот вырвет. Орамен улыбнулся, быстро сел, схватил ее руку, резко отвел в сторону и ущипнул. Джишь вскрикнула от боли. Фербин говорил, что многим женщинам нравится грубое обращение; Орамен считал это странным, но теперь решил проверить теорию брата.

— Я бы не стал навязываться тебе, моя дорогая, — сказал он. Лицо девушки покрылось непривлекательным румянцем, в глазах блеснули слезы. — И ты должна вести себя точно так же.

Он отпустил ее руку. Девушка потерла запястье, посмотрела на принца, потом шмыгнула носом и тряхнула волосами. Поискав трубку, она увидела ее на полу и свесилась с кровати, пытаясь дотянуться до вещицы.

— Что там у вас? — Над изголовьем показалось лицо Тоува Ломмы. В комнате стояли две большие кровати, которые можно было поставить бок о бок или изголовьем к изголовью, если требовалось относительное уединение. Toy в с парой девушек занимал вторую кровать. Его крупное лицо отливало потом. Toy в смотрел на них с улыбкой. — Вы ведь не поссорились? — Взгляд его скользнул по спине Джишь, тянувшейся к трубке. — Гм, как аппетитно. — Тоув поглядел на Орамена, кивая на ягодицы Джишь, которая возвращалась в кровать. — Не пора ли нам поменяться, мой принц?

— Пора, — согласился Орамен.

Рядом с Тоувом показалась одна из девушек и лизнула его ухо. Орамен кивнул в ее сторону.

— Кажется, ты там нужен, — сказал он Тоуву.

— Слушаюсь и повинуюсь, — подмигнул тот.

Орамен уставился в потолок. Насколько же все изменилось!

Как сильно он вырос — а ведь прошел всего месяц после смерти его отца. Он узнал женщин, научился курить и пить и официально простился с армией, ушедшей в поход. Он нашел несколько красивых слов для общения с девушками (хотя им и не требовалось слов — хватало звона монет в кошельке) и для прощания с армией. Он сам сочинил эту короткую речь — ту, что предложил тил Лоэсп, он отверг как тщеславную и нескромную; регент изо всех сил старался скрыть неудовольствие. Итак, речь была в основном его собственным творением. Кое-что он позаимствовал из «Дома с многими крышами» Синнела, были и вставки из речи палача в третьем акте «Барона Лепесси» Проуда-младшего.

И вот она ушла, сказочно прекрасная армия, под яркими знаменами и снежно-белыми облаками пара, сопровождаемая разнообразыми звуками — бряцанием, шипением, завыванием, рокотом, грохотом, одобрительными криками, — ушла за славой, чтобы расправиться с почти беззащитным теперь Делдейном и воплотить в жизнь великий план короля Хауска: объединить Восьмой и все, что лежит за его пределами.

После этого наступит Золотой век мира, о котором говорил отец, и тогда его сын, то есть Орамен, сможет повести свой народ еще дальше, превзойдя Хауска в славе и достижениях.

Так это выглядело в теории. Сначала требовалось выиграть сражение. Армия избрала неочевидный путь и будет отсутствовать дольше, чем можно было предположить. Результат от этого становился еще более определенным (считалось, что делдейны расположили остатки своих сил у определенной портальной башни, так что их ждет сюрприз и неминуемый разгром), хотя заранее ни в чем нельзя было быть уверенным. Орамену не позволили идти с армией, сказав, что он еще мальчик и не стоит рисковать единственным оставшимся принцем. Особенно после того, что случилось с Фербином...

Он не мог сказать точно, хочется ему идти или нет. Это было бы любопытно, и Орамен жалел, что ни один из отпрысков упокоившегося короля не увидит этой последней великой кампании. Он зевнул. Ну да бог с ним. Сомнительно, что в войске найдется один из сотни, который не хотел бы оказаться сейчас на его месте.

Отец несколькими сезонами раньше спрашивал Орамена, не хочет ли он заглянуть в такой дом, — но принц чувствовал себя неготовым. Не совсем, конечно: уже года два Фербин щедро потчевал его историями об оргиях, и местом действия чаще всего выступали подобные дома. А потому Орамен знал, что там происходит и что от него требуется. Но все же настоящие ощущения были поразительно сильными. Практика оставляла теорию далеко позади. Он пожелал Ширу Рокассу счастливой жизни на покое.

И еще Тоув — едва ли не самый лучший, самый услужливый, самый предупредительный и надежный друг, какого только можно пожелать. Принц сказал ему об этом и был рад, когда лицо приятеля озарилось счастьем.

Джишь набивала очередную трубку. Орамен посмотрел на нее, прислушиваясь к звукам с дальней стороны изголовья, потом не спеша сбросил ноги на пол и стал одеваться.

— Мне нужно идти, — сказал он девушке.

— Да никуда тебе не нужно, — возразила она с озорным лицом и повела головой. — Вот он не хочет уходить.

Орамен опустил глаза — желание снова вернулось.

— Это не я, а только мой член. — Он постучал себя по голове. — А она хочет уйти.

Девушка пожала плечами и зажгла трубку. Орамен натянул брюки, встал и заправил рубашку за пояс. Когда он повернулся к дверям, Джишь мрачно поглядывала на него сквозь клубы серого дыма, держа в руке его ботинки.

— Фербин на этом бы не остановился, — сказала она.

Орамен повернулся, сел в ногах кровати, подтащил к себе девушку и тихо проговорил:

— Ты спала с моим братом? — Он поднял глаза. Изголовье другой кровати ритмично раскачивалось. — Только тихо, — предупредил он.

— Несколько раз, — сообщила Джишь с каким-то робким вызовом. — Смешной он был. Совсем не такой, как теперь говорят. Уж он-то остался бы.

— Не сомневаюсь, — сказал Орамен и поглядел ей в глаза, затем улыбнулся и протянул руку, чтобы потрепать девушку по щеке. — Мне и правда нужно идти, Джишь. В другой раз.

Он побрел к двери, все еще держа в руке ботинки. Когда дверь тихонько закрылась, Джишь упала на кровать и вперилась в потолок, откинув в сторону руку с трубкой. Несколько мгновений спустя Тоув, тяжело дыша, поднял голову и недоуменно посмотрел поверх изголовья на Джишь, на пустую, если не считать девушки, кровать.

— Пошел пописать? — спросил он.

— Если так, то этот маленький хер пошел ссать во дворец. И забрал свою сраную одежку.

— Черт! — Голова Тоува исчезла. Несколько мгновений спустя он, невзирая на протесты, тоже начал одеваться.


* * *

— Доктор Джильюс?

Кабинет врача располагался на нижнем этаже заднего крыла дворца, в нескольких минутах ходьбы от покоев короля, от которых отделялся двумя коридорами и длинной галереей под свесом крыши. Место было на удивление тихим, хоть и располагалось так близко к центру событий. Королевские покои выходили на аптекарский огород, расположенный так, чтобы улавливать как можно больше света; для этого же там устроили террасы. Постучав несколько раз в дверь, Орамен обнаружил, что она открыта, перешагнул порог и снова позвал доктора. Было известно, что Джильюс в своей лаборатории ставит всякие опыты и порой не слышит (или делает вид, что не слышит), как его зовут.

Орамен прошел дальше по коридору, свернул под арку и оказался в какой-то комнате — видимо, приемной. Окна здесь выходили в маленький сад, высоко в небе виднелись облака.

— Доктор Джильюс? — снова позвал Орамен.

Перед окнами стояло нечто вроде стола, заваленного книгами, шкатулками, флаконами и ретортами. До принца донесся слабый звук падающих капель и едкий запах. Он прошел через приемную и убедился, что там никого нет. Ему не хотелось будить доктора, в случае если тот спит. Звук капель стал громче, а горький запах — сильнее.

— Доктор?..

Орамен застыл в изумлении.

Доктор сидел в деревянном кресле, обильно украшенном резьбой, голова его лежала на столе. Похоже, когда она падала на стол, несколько пузырьков и склянок опрокинулись, а другие разбились и отлетели в сторону. Капали на пол пролитые жидкости; одна из них дымилась, а когда капли падали на деревянный пол, раздавалось шипение.

Из обнаженной левой руки Джильюса торчал шприц с полностью утопленным штоком. Невидящий взгляд доктора был устремлен на медицинские принадлежности, разбросанные по столу.

Орамен невольно поднес руку ко рту.

— Господи, доктор Джильюс, — сказал он и сел на пол, боясь, что ноги могут подкоситься.

Вскоре он поднялся, откашлялся и оперся на стол. Тяжелые пары висели низко в воздухе.

Орамен подался вперед и распахнул два окна, выходящих во двор. Потом, глубоко вздохнув, дотронулся до шеи доктора, чтобы прощупать пульс, — и удивился, даже устыдился дрожи в своей руке. Кожа Джильюса была холодной, пульс не прощупывался.

Орамен оглянулся, даже не зная, что надеется увидеть. Тут царил беспорядок, но, вполне вероятно, он царил тут всегда. Ни записки, ни нацарапанного трясущейся рукой предсмертного послания.

Значит, надо известить дворцовую стражу. Но тут взгляд Орамена задержался на шприце. Там, где игла вошла в кожу, виднелась кровь, а вокруг — царапины, синяки, маленькие ранки, словно доктор с большим трудом попал себе в вену и проколол несколько раз кожу, прежде чем нашел нужное место.

Орамен снова коснулся обнаженного запястья Джильюса, рядом с синяками, и опять закашлялся, вдохнув пары. Потом он поднял другой рукав докторской рубашки и увидел такие же синяки и царапины. Подлокотники кресла были широкими и плоскими.

Опустив рукав, Орамен отправился на поиски охранника.


* * *

Окты использовали сотни своих крупнейших лифтов и с полдюжины шахт, перегоняя кабины-суда, как торговец — костяшки на счетах при подсчете дневной прибыли. Кабины заполнялись людьми, животными, двигателями, артиллерией, самоходами, продовольствием и материалом на Восьмом, потом быстро опускались на Девятый, чтобы разгрузиться и мчаться назад по башне Иллсипин за новым грузом. Несмотря на скорость кабин, это заняло целый день — в таком титаническом предприятии задержки были неизбежны. Животные в лифтах пугались, не желали заходить или выходить (пугливее всех оказались хефтеры, самые многочисленные из вьючных животных), роазориловые цистерны протекали, грозя пожарами, паровые самоходы ломались (один взорвался уже в лифте, не повредив его, но поубивав многих пассажиров — октам пришлось извлечь кабину и очистить ее), происходили сотни других несчастных и не очень случаев, немыслимо затягивавших процесс.

Регент тил Лоэсп и фельдмаршал Уэрребер кружили на своих лиджах у слабо освещенной башни Иллсипин, наблюдая, как огромная армия собирается с солнечной стороны — там было лишь немногим светлее. Затем, по-прежнему в сопровождении эскорта, они приземлились на холме перед долиной. Над ними и вокруг них в темных небесах летели разведчики на лиджах и каудах — едва заметные тени, выслеживающие врагов. Но те, похоже, и не подозревали об их присутствии.

Гелиостатик Оаусиллак, который, казалось, низко парил над долиной в направлении дальполюса, проливал на эту сцену убийственный красноватый свет. Тил Лоэсп подошел к Уэрреберу, снял летные перчатки и потер рукой об руку.

— Все идет хорошо, фельдмаршал? — спросил он.

— Идет-идет, не сомневайтесь, — заверил его Уэрребер, отдавая своего лиджа на попечение слуги.

Дыхание животного клубами поднималось в воздухе.

Здесь даже воздух иной, подумал тил Лоэсп. На каждом уровне, вероятно, был свой запах, но это теперь выглядело тактическим различием — здесь же он имел дело с различием стратегическим, с чем-то основополагающим.

— Нас не обнаружили. — Тил Лоэсп снова окинул взглядом собранную армию. — Пока этого достаточно.

— Мы пришли необычным маршрутом, — сказал Уэрребер. — Мы далеко от цели. Даже дальше, чем от дома.

— Расстояние от дома не имеет значения, пока окты остаются нашими союзниками, — возразил тил Лоэсп. — От дома нас отделяет чуть больше часа.

— Пока окты остаются нашими союзниками, — эхом отозвался Уэрребер.

Регент уставился на него пронзительным взглядом, потом медленно отвел глаза.

— Вы им не доверяете, да?

— Не доверяю? Доверие — не то слово. Они будут делать то или иное, и эти действия будут соответствовать их обещаниям или не будут. То, что руководит октами, скрыто за столькими слоями непереводимых мыслей, что речь тут можно вести и о чистой случайности. Их чужеземная природа исключает такие человеческие понятия, как доверие.

Тил Лоэсп еще никогда не слышал от Уэрребера столь пространных речей. Уж не занервничал ли фельдмаршал?

— Доверять октам так же странно, как любить их, — кивнул он.

— Тем не менее пока они держат слово, — заметил Уэрребер. — Сказали, что обманут делдейнов, и обманули.

— У делдейнов может быть другая точка зрения.

— У обманутых всегда другая точка зрения, — изрек фельдмаршал, не сдаваясь.

Тил Лоэсп не мог не думать, что теперь они находятся в таком же положении, что и делдейны, когда их армия месяц назад выходила из Ксилискинской башни. Делдейны тогда, несомненно, были убеждены, что окты предоставили им специальный допуск в обычно недоступную башню для неожиданного вторжения в исконные сарлские земли.

Ух, как они, верно, надувались, полагая, что теперь окты на их стороне! Наверное, слушали такие же россказни о том, что окты, мол, прямые наследники строителей пустотелов, и так же снисходительно кивали. И верно, считали свое дело правым — тем более когда это признали великие державы. Наверняка именно так они и думали. Тилу Лоэспу казалось, что никто никогда не сомневался в своей правоте, и все разделяли странную веру в то, что одна только страстность в защите убеждений, пусть и ошибочных, делает их истинным.

Все были идиотами.

Нет ни правых, ни виноватых, есть только эффективность и неспособность, сила и слабость, коварство и доверчивость. Преимущество тила Лоэспа состояло в том, что он знал это. Но знание не обеспечивало ему морального превосходства — на сей счет он не заблуждался.

Он сам, Уэрребер, армия и сарлский народ по-настоящему могли рассчитывать лишь на то, что их планы каким-то образом отвечают планам октов и будут отвечать, пока все не завершится. У октов имелись свои резоны, чтобы желать падения делдейнов и возвышения сарлов. У тила Лоэспа были свои соображения об этих резонах и о том, почему они выбрали этот, далеко не очевидный, маршрут. Но он охотно признавал, что сейчас сарлы — это просто инструмент, которым окты пользуются в своих целях. Все будет не так, когда он, Лоэсп, сможет влиять на положение дел. А пока что окты манипулировали ими.

Однако перемены все равно неизбежны, думал он. Бывают времена и обстоятельства, когда еле заметное, но решительное движение влечет за собой каскад весьма серьезных событий. И тогда использующий может стать используемым, а инструмент — рукой и даже мозгом, стоящим за рукой. Разве не был он, Лоэсп, правой рукой короля? Разве не был он образцом доверенного и отважного помощника? Но когда пришло время, разве не нанес он удар с силой, внезапно проявившейся и копившейся всю жизнь? Вот она, обратная сторона незаслуженного почтения и подобострастия!

Он убил своего короля, человека, которому он, по мнению всех окружавших его людей (а не готовой поверить во все толпы), был обязан всем. Но он-то знал правду: быть королем означает быть главным забиякой в стране забияк и забитых, главным фанфароном и шарлатаном среди сборища хвастливых жрецов и запуганных приспешников, в чьих головах редко заводятся мысли. Король не обладал врожденным благородством или даже правом царствовать. Идея наследственной передачи престола была сплошной глупостью, если престол доставался таким ничтожествам, как марионетка Орамен и безнадежный пьяница Фербин. Жестокость, воля, беспощадное применение власти и силы — вот что обеспечивало авторитет и влияние.

Побеждал тот, кто ясно понимал устройство этого мира. Тил Лоэсп видел, что Хауск может довести сарлов лишь до определенного предела, но не дальше. Король этого не видел. И потом, он не понимал, что даже у самого доверенного помощника могут быть свои планы, желания и амбиции — и воплотятся они наилучшим образом лишь при его, короля, устранении. Хауск доверял тилу Лоэспу, а это было глупо. У короля было затуманенное, искаженное зрение. А если ты находишься на королевской высоте, приходится платить за недомыслие.

И вот он убил короля, но это почти ничего не значило. Убить короля или убить простолюдина — какая разница? Большинство людей понимало, что их жизнь ничего не стоит, что любая жизнь может оборваться в любой момент. Они так высоко ценили свою жизнь только потому, что не имели ничего другого, а не потому, что думали, будто она так важна в мировом масштабе. Дабы убедить людей в этом, требуется религия. Но он позаботится о том, чтобы сарлам проповедовали не высокое предназначение личности, а смирение и покорность.

Он понимал теперь, что в связи с убийством Хауска сожалеет лишь об одном — о том, что это случилось так быстро. У бывшего короля даже не было времени по достоинству оценить произошедшее, поразмыслить перед смертью о том, что, вероятно, происходило все эти годы в голове его преданного слуги.

Но это были мелочи.

Пока что войско двигалось без потерь — на три четверти, даже больше, армия благополучно переправилась, и на Восьмом оставалось достаточно сил, чтобы пресечь любую отчаянную атаку делдейнов.

Возможно, они все еще сохраняли преимущество внезапности. Небольшой аванпост разведчиков на лиджах (специально выделенных делдейнами, чтобы наблюдать за башней и сообщить, если через нее попытаются напасть) быстро уничтожили во время первой картины этого последнего акта войны. Сделать это доверили новосозданной Регентской гвардии, лучшим из лучших, и та блестяще выполнила задание. Делдейны не знали проволочного телеграфа. Самыми быстрыми средствами связи у них были оптический телеграф, световые сигналы, почтовые птицы и посыльные на крылатых животных. Командир элитной части, занявшей этот маленький форт, заверил, что посыльного оттуда отправить не успели.

И тем не менее делдейны на этом же этапе — на выходе из Ксилискинской башни — видимо, тоже испытывали уверенность. Через сколько времени до них дошло, что они не просто потерпели неудачу, но были обмануты? В какой момент они поняли, что не нанесут сокрушительного поражения врагу, более того — сами его потерпят, и что война в это утро будет не выиграна, а проиграна?

В какой мере мы заблуждаемся, спрашивал себя тил Лоэсп, как часто и разнообразно нас используют? Он все еще помнил иноземца Ксайда Хирлиса, который почти двенадцать долгих лет назад пришел к ним с мрачными прогнозами касательно будущих военных действий на их уровне.

Ксайд Хирлис предрекал: ведомые первым своим повелителем, они придут к пониманию того, что новые открытия в области дистилляции, металлургии и взрывчатых веществ положат конец прежним рыцарским обычаям. В ближайшем будущем, по словам Хирлиса, воздух отдадут разведчикам, посыльным и силам быстрого реагирования. Существовало изобретение под названием «проволочный телеграф», и оно могло доставлять информацию быстрее самого быстрокрылого лиджа и надежнее телеграфа оптического. Хирлис призывал пользоваться этим достижением. А дальше, говорил он, их ждут еще более великие открытия. Позднее возникла путаница — то ли Хирлис указывал на изобретателя, уже создавшего этот аппарат, то ли указывал изобретателю, в каком направлении работать.

Забудьте о великой рыцарской традиции, о дворянах, восседающих на благородных каудах или лиджах, говорил Хирлис; стройте пушки повышенного калибра, стройте их больше, усовершенствуйте их, давайте больше пушек большему числу людей, обучайте воинов, вооружайте должным образом, сажайте на скакунов, на колесные или гусеничные машины, приводимые в движение паром (пока еще паром), чтобы получить преимущество. Или же вы заплатите поражением, если другие раньше поймут, куда дует ветер перемен.

Хауск, молодой и неопытный человек, лишь недавно ставший монархом маленького сражающегося королевства (к удивлению, а поначалу — к разочарованию и даже недоумению тила Лоэспа), ухватился за эти идеи, как утопающий за соломинку. Тил Лоэсп со всей другой знатью пытался отговорить его, вывести из заблуждения, но Хауск стоял на своем.

Некоторое время спустя до тила Лоэспа начал доходить ропот таких же, как он, аристократов — нечто посерьезнее недовольного ворчания. Тогда-то ему и пришлось сделать выбор. Это был поворотный момент в его жизни. Он сделал свой выбор и предупредил короля. Вожди были казнены, рядовые заговорщики потеряли свои земли и подверглись опале. Некоторые стали презирать тила Лоэспа, другие восхваляли его, а король проникся к нему бесконечным доверием. Несговорчивая знать аккуратно удалила главное препятствие на пути перемен — самое себя, — и реформы свободно понеслись вперед.

Одна победа следовала за другой; скоро стало казаться, что нет ничего, кроме побед. Армии под командованием Хауска и тила Лоэспа сметали все на своем пути. Ксайд Хирлис к тому времени давно уже уехал, чуть ли не до начала реформ, и его быстро забыли. О нем вообще знали немногие, и большинство из этих немногих имело все основания принижать роль иноземца в наступлении эры инноваций, прогресса и бесконечных военных успехов. Но Хауск продолжал воздавать ему должное — правда, только в частных беседах.

Но что оставил после себя Хирлис, какой курс задал он? Не превратились ли они каким-то образом в его орудия? Не исполняли ли они даже сейчас его заветы? Не сделались ли марионетками, игрушками, этакими безмозглыми зверьками? Может, им позволят дойти до определенной точки, а потом (как сам тил Лоэсп поступил с королем) остановят их в шаге от триумфального успеха и отберут все?

Однако поддаваться таким мыслям не следует. Немного осторожности да общие соображения на тот счет, как действовать в худшем из вариантов, — это вовсе не помешает. Но предаваться сомнениям и позволить дурным предчувствиям взять верх — значит способствовать такому развитию событий, какого он более всего опасался. Нет, он не поддастся. Все были настроены на успех — если нанести удар сейчас, победа окажется в кармане. И тогда появится территория, на которой окты могут быть уже не полными хозяевами.

Тил Лоэсп поднял нос и принюхался. В воздухе стоял запах гари, чего-то неприятно сладкого, — его разносил ветер, который понемногу усиливался. Тил Лоэсп уже чувствовал его во время сражения у Ксилискинской башни и тогда отметил это про себя. Война теперь отдавала жженым дистиллированным роазоариловым маслом. Отныне само сражение пахло дымом. Тил Лоэсп еще помнил время, когда на войне господствовали запахи крови и пота.


* * *

— Ах, какой ужас вам пришлось пережить!

— Ну, вряд ли это сравнится с тем, что пришлось пережить доктору.

— Да, конечно. Но когда вы увидели доктора, его уже ничто не волновало. — Ренек перевела взгляд с Орамена на Харн. — Разве нет, мадам?

— Да, весьма неприятное происшествие.

Харн, дама Аэлш, была одета в великолепное, крайне строгое траурное платье красного цвета. Она сидела в окружении своих самых приближенных фрейлин и не столь приближенных дам и господ, которых пригласила в свои апартаменты внутри большого королевского дворца, — меньше чем в минуте ходьбы от тронного зала и палат дворцового майордома. В салоне Харн собралась небольшая группа избранных. Орамен узнал знаменитого художника, актера и импресарио, философа, певца, актрису. Присутствовал здесь самый модный и красивый городской священник — он сидел отдельно, среди застенчивых молодых дам: длинные черные волосы отливали матовым блеском, глаза сверкали. Последним штрихом были несколько пожилых аристократов, слишком дряхлых для войны.

Орамен смотрел на Харн — та с отсутствующим видом поглаживала спящего инта, что свернулся у нее на коленях, — мех зверька был выкрашен в красное, в тон платью, — и спрашивал себя, зачем его сюда пригласили.

Он улыбнулся Ренек, представив ее обнаженной. Джишь и ее подружки стали для него образцом — теперь есть с кем сравнивать! Была тут и еще одна из фрейлин Харн — стройная девица с волосами в мелкие кудряшки, по имени Рамиль. Она привлекла внимание принца и, казалось, не возражала против его интереса к себе. Рамиль отвечала Орамену застенчивым взглядом, но на лице ее все время мелькала улыбка. Он увидел, как Ренек поглядывает на молодую женщину и мечет в ее сторону гневные взгляды. Может, удастся использовать одну, чтобы заполучить другую. Орамен начал понимать скрытую механику таких дел. И потом, конечно же, эта актриса — самая красивая из женщин в комнате. В ее взгляде была какая-то свежая откровенность, симпатичная ему.

— Насколько мне известно, доктор увлекался самыми действенными из возбуждающих средств, что используются в его профессии, — сказал священник и отхлебнул настойки из бокала.

Общество собралось, чтобы распробовать модные напитки, большей частью недавно привезенные из стран, ставших новыми сателлитами большого королевства. Настойки были безалкогольными, хотя некоторые оказывали несильное наркотическое воздействие.

— Он был слабым человеком, — изрекла Харн. — И неважным врачом.

— Значит, такова была его судьба, согласно звездам, — сказал невысокий человек, которого Орамен видел прежде и даже, кажется, узнал. Новый любимчик Харн — астролог. (Философ, выбравший место как можно дальше от астролога, хмыкнул, покачал головой и пробормотал что-то ближайшей к нему фрейлине. Та посмотрела на него пустым, хотя и вежливым взглядом.)

Астролог проповедовал последнее слово своей науки: судьбы человеческие определяются звездами, лежащими за пределами Сурсамена. Старая астрология объясняла все воздействием гелиостатиков и гелиодинамиков Восьмого и других уровней, особенно Девятого, лежавшего практически под ногами, — физически эти звезды были ближе тех, что висели в сотнях километров над головой. У Орамена и на старую-то астрологию не было времени, но она внушала ему больше доверия, чем новомодные веяния. Однако экстрасурсаменская астрология (названная именно так), будучи новинкой, уже поэтому обладала непреодолимой привлекательностью для умов определенного склада.

Ренек с умным видом кивнула маленькому астрологу. Орамен никак не мог решить, действительно ли следует уложить Ренек, даму Силб, в постель. Его неприятно беспокоила мысль, что и в этом случае он пойдет по стопам брата. Двору, несомненно, все станет известно. Ренек и ее приближенные были болтливы. Что подумают о нем люди, узнав, что он наведывается в те же места, где бывал его беспутный братец? Не решат ли, что он пытается доказать: его, мол, аппетиты не уступают аппетитам Фербина, — или что он пытается подражать брату, пока не определившись с собственными вкусами? Или вдруг подумают, что он тем самым отдает дань уважения Фербину? Орамен размышлял над всем этим и не очень прислушивался к необязательной болтовне на тему лечебных средств, пагубных привычек, выгод и проклятий. Внезапно Харн предложила ему уединиться на балконе.

— Мадам, — сказал он, когда высокие ставни закрылись за ними.

Вечер лежал, распростершись на близполюсных небесах, раскрашивая воздух в багряные, красные и охристые тона. Нижний дворец и город за ним почти погрузились в темноту, лишь горели окна в нескольких общественных зданиях. Платье Харн тоже казалось темным, почти черным.

— Я слышала, вы собираетесь вернуть свою матушку, — сказала Харн.

Что ж, по крайней мере, она говорила без обиняков.

— Да, — ответил Орамен.

После смерти короля он послал матери несколько писем, сообщив, что надеется как можно скорее вернуть ее в Пурл, назад ко двору. Он отправил и официальные телеграфные послания. Правда, их надлежало перевести где-нибудь в бумажный вид — телеграфные провода не доходили до той дыры, куда сослали его мать. Она часто писала о том, как прекрасно это место, но Орамен подозревал, что мать просто щадит его чувства. Видимо, Харн узнала о его планах от телеграфистов, чьи длинные языки вошли в поговорку.

— Ведь она моя мать, — добавил принц. — И должна быть здесь, рядом со мной, особенно когда я стану королем.

— А я, даже будь у меня такая возможность, не стала бы препятствовать ее возвращению. Можете не сомневаться, — заверила его Харн.

«Но все именно вас считают причиной ее ссылки», — хотел сказать Орамен, но не сделал этого.

— Что ж... очень хорошо, — произнес он.

Харн казалась сбитой с толку. Даже в зыбком сиянии умирающего заката и свечей, горящих в комнате, она выглядела смущенной и нерешительной.

— Прошу вас, поймите, что меня в этом случае волнует мое собственное положение. Я не желаю ей зла, вовсе нет, но не станет ли ее возвышение началом моего падения?

— Во всяком случае, мадам, не из-за меня, — заявил Орамен.

Он чувствовал всю прелесть ситуации. Он чувствовал, что уже стал мужчиной, но еще прекрасно помнил, что значит быть мальчиком или, по крайней мере, подвергаться соответствующему обращению. И вот теперь эта женщина, еще недавно — королева, строгая мачеха, всемогущая, капризная, что вселяла ужас и цеплялась к каждому его слову, к каждой фразе, теперь стояла перед цитаделью его неожиданно обретенной власти и молила о снисхождении.

— Так, значит, моему положению ничто не угрожает? — спросила Харн.

Орамен задумался. Он все еще вспоминал с негодованием о ее поступках. Неважно — напрямую ли она требовала ссылки его матери, или поставила короля перед выбором между ней и собой, или интриговала и строила козни, наводя Хауска на мысль о неизбежности такого выбора. Орамена теперь волновала только Аклин, дама Блиск, его собственная мать. Пойдет ли ей во благо падение Харн? У него на сей счет были большие сомнения.

Харн была известна и любима в народе, а тем более теперь. Ее жалели из-за потери сразу и мужа и сына; горе Харн воплощало скорбь всех подданных. Если станет известно, что Орамен преследует ее, это не улучшит его репутации и как следствие — репутации его матери. По отношению к Харн, даме Аэлш, следует проявлять максимум почтения, иначе справедливое возвращение и возвышение его матери не принесет ничего, кроме горького разочарования. Правда, в глубине души Орамен предпочел бы иное — подвергнуть Харн тем же лишениям, что претерпела его мать. Но это было невозможно; следовало смириться.

— Мадам, вашему положению абсолютно ничто не угрожает. Я чту вас, как и она, которая была королевой во всем, кроме титула. Я просто хочу снова быть с матерью и намерен обеспечить ей должное место при дворе. Но не за ваш счет. Вас обеих любил мой отец. Он предпочел вас ей, судьба же выбрала меня, а не вашего сына. Вы с ней теперь квиты.

— Это печально — поквитаться таким образом.

— Это то, что у нас есть, сказал бы я. Я хочу вернуть свою мать, но не во вред вам — она никогда не займет вашего места в сердце народа. Ваше положение надежно, мадам. Я бы не допустил ничего другого. — «Вполне допустил бы, — подумал он. — Но какой смысл говорить сейчас об этом?»

— Я вам благодарна, принц, — сказала Харн, прикоснувшись к его руке, перевела дыхание и опустила глаза.

«Ну и ну, — подумал Орамен, — как же власть действует на людей! Оказывается, в положении короля немало приятного!»

— Мы должны возвращаться, — сказала Харн, улыбаясь ему. — А то начнутся разговоры! — добавила она со смешком, чуть ли не кокетливым.

И Орамен, не испытывая ни малейшего вожделения к ней, вдруг понял, почему его отец изгнал женщину, родившую ему двоих детей, лишь бы сохранить для себя Харн — или хотя бы сохранить радость в ее глазах. Она взялась за ручку двери, ведущей в комнату, но вдруг остановилась.

— Принц? — сказала она, заглядывая ему в глаза. — Орамен... если позволите?

— Конечно, моя дорогая дама.

«Что там еще?» — подумал он.

— Вы меня успокоили, а вот мой долг — вас обеспокоить.

— Простите?

— На вашем месте я была бы осторожнее.

— Не понимаю, мадам. Человек всегда должен быть осторожен, всегда заботиться о себе. Нельзя ли поконкретнее?..

— Нельзя, Орамен. Мое беспокойство основано на догадках и сопоставлениях, которые могут оказаться ошибочными, на совпадениях, которые могут быть простыми совпадениями. Ничего определенного или неопровержимого. Ничего — кроме того, что я посоветовала бы принцу-регенту быть осторожнее. Только и всего. Мы все постоянно находимся на пороге того, что приготовила нам судьба, хотя можем и не знать об этом. — Харн снова взялась за ручку двери. — Принц-регент, не думайте, что я хочу расстроить вас. Если бы я думала только о себе, то с громадным облегчением выслушала бы сказанное вами, не произнеся в ответ ничего. Ведь я понимаю: мои слова могут вывести из равновесия, даже показаться угрожающими, хотя это не так. Поверьте, не так. У меня есть самые туманные и ненадежные сведения, которые наводят на мысль... не более того... что не все таково, каким кажется. А потому прошу вас быть осторожнее, принц-регент.

Орамен не знал, что ответить. Харн встретилась с ним взглядом.

— Прошу вас, скажите, что я не обидела вас, Орамен. Вы были великодушны, успокоив меня, и я бы огорчилась, если бы мои слова побудили вас пожалеть о сказанном. Но ваше благородство требует сообщить в ответ последние дошедшие до меня сплетни, а я ничего не могу прибавить к уже сказанному. Прошу вас отнестись к моим словам со всей серьезностью. Боюсь, излишняя доверчивость может нам обоим дорого обойтись.

Орамена сильно смутил такой поворот разговора. Он был исполнен решимости вновь коснуться этой темы со всей возможной деликатностью — но позже. Пока что он мрачно, хотя и со скупой улыбкой кивнул и сказал:

— Тогда будьте вдвойне уверены, мадам. Вы ничуть не упали в моих глазах после ваших слов. Я благодарю вас за заботу и беспокойство. И несомненно, подумаю надо всем этим.

Лицо женщины, освещенное сбоку свечой, внезапно показалось ему усталым. Харн опять встретилась с ним взглядом, робко улыбнулась и кивнула. Орамен открыл ей дверь. Выкрашенный в красное инт, тот самый, что спал на коленях женщины, прыгнул ей навстречу и заскулил, обвившись вокруг ее ног.

— Ах, Олби! — воскликнула дама, наклонилась, подняла животное и прижалась носом к его носу. — Тебя ни на минуту нельзя оставить!

Они вернулись в салон.


* * *

Они пересекли ночь и одновременно область голи. Это было очень неблагоприятное сочетание для людей суеверных, но даже самые трезвые и рациональные пребывали в напряжении. Переход был долгим, но они не оставили здесь ни одного склада, не построили ни одного укрепления. Оставлять людей там значило обречь их на невыносимые муки. Животные громко жаловались, боясь темноты и еще, видимо, необычно ровной поверхности под ногами. Паровики и транспорты были как нельзя лучше приспособлены для такого грунта (точнее, отсутствия грунта), а потому быстро продвигались вперед. Хорошая дисциплина, строгий предпоходный инструктаж и, возможно, доля страха обеспечивали сносный порядок. Лучи прожекторов были направлены вверх, давая ориентиры для воздушного сопровождения и возвращающихся разведчиков. Армии предстояло пережить три таких дня.

Тьма вызывалась громадными лопастями, которые либо свешивались со свода (блокируя почти весь свет гелиостатика Оаусиллак в направлении дальполюса), либо возвышались — словно лезвие бесконечного ножа — над землей в десяти или около того километрах справа от проходящей армии. На высоте в шесть-семь километров образовывались затемняющие плоскости, которые загибались и искривлялись, как непостижимо громадные когти.

Люди чувствовали себя букашками в тени таких искусственных громад. В таких местах даже начисто лишенные воображения существа начинали задавать себе вопросы, а то и проникались откровенным страхом. Какие титаны сотворили этот ландшафт? Что за космическая гордыня побудила кого-то разместить здесь эти огромные лопасти, похожие на серповидные винты от кораблей размером с планету? Каких невообразимых усилий и неземных материалов могло потребовать такое титаническое предприятие?

Поднялся сильный ветер, ударив идущим прямо в лицо. Крылатым животным пришлось приземлиться в поисках убежища. Ветер сдул последние песчинки и гравий с голи, и сразу стало понятно, как этот засушливый район лишился не только всякой почвы, но и вообще земли. Тил Лоэсп подумал, что они двигаются по костям своего грандиозного мира, по первооснове, по фундаменту всего того, что давало им жизнь.

Когда ветер немного ослаб и изменил направление, он приказал водителю своего полугусеничного командного транспорта остановиться и вышел наружу. Двигатель машины ворчал рядом с ним, прожектора выхватывали из темноты два кремовых конуса голи. Мимо него с грохотом двигалась армия, урчали двигатели, невидимые пары поднимались в чернильную темноту. Тил Лоэсп снял перчатку, опустился на колено и приложил ладонь к голи, к самой основе сурсаменской жизни.

«Я прикоснулся к древнему прошлому, — подумал он, — и к будущему. Наши потомки когда-нибудь поведут строительство в таком же могучем богоустрашающем масштабе. Если я и не смогу присутствовать там (а иноземцы обладали даром вечной жизни, и тил Лоэсп мог оказаться там, если бы все пошло так, как он осмеливался мечтать), то уж имя мое там наверняка будет».

Неподалеку в лязгающей тьме сломался трактор с провиантом, и теперь его ремонтировали.

Тил Лоэсп надел перчатку и вернулся в транспорт.


* * *

— Откровенно говоря, ваше высочество, это орудие убийства, — сказал дворцовый оружейник Иллис — невысокий, плотный, с темными натруженными руками.

Орамен крутил в руках маленький, но, похоже, мощный пистолет. Несколько дней он взволнованно размышлял над предупреждением Харн и наконец решил выбросить его из головы, но однажды ночью пробудился от сна, в котором был привязан к стулу, а кто-то безликий вонзал в его руки ножи. Принц хотел было выкинуть из головы и этот сон, но потом пришел к выводу, что подспудное беспокойство не отпускает его и можно хотя бы попробовать избавиться от ночных кошмаров. А если этому поспособствует оружие более могучее, чем его верный длинный нож, — так тому и быть.

Ладонь ощущала тяжесть пистолета. Приводился он в действие сильной пружиной, так что стрелять можно было одной рукой, а заряжался десятью цельными патронами. Патроны ступенчато располагались внутри рукоятки и посылались в патронник другой пружиной, приводимой в действие рычагом, который складывался после выстрела.

Верхушки патронов были надсечены.

— Человека остановит без проблем, — сказал Иллис. — Да что там человека: хефтера, если уж на то пошло. — Оружейник улыбнулся, что было не самым приятным зрелищем, потому что зубов у него оставалось немного. — Постарайтесь, чтобы не было всяких случайностей, ваше высочество, — рассудительно сказал он, а потом настоял на том, чтобы принц потренировался в тире при арсенале.

«Эта пушка лягается, как хефтер, а лает еще громче», — подумал Орамен. Но стрелял пистолет точно и был надежен.

Орамен нашел место для слегка маслянистой кобуры из кожи инта — там, где мундир раздувался на спине. Он обещал держать оружие на предохранителе.


Содержание:
 0  Материя : Иэн Бэнкс  1  ЭКСПЕДИЦИЯ : Иэн Бэнкс
 2  2. ДВОРЕЦ : Иэн Бэнкс  3  3. ПАРКОВЫЕ РУИНЫ : Иэн Бэнкс
 4  4. НА ТРАНЗИТНОЙ СТАНЦИИ : Иэн Бэнкс  5  5. ПЛАТФОРМА : Иэн Бэнкс
 6  6. СХОЛАСТЕРИЯ : Иэн Бэнкс  7  7. ПРИЕМ : Иэн Бэнкс
 8  8. БАШНЯ : Иэн Бэнкс  9  9. НА ПЕРВОМ ПАЛЬЦЕ : Иэн Бэнкс
 10  1. ФАБРИКА : Иэн Бэнкс  11  2. ДВОРЕЦ : Иэн Бэнкс
 12  3. ПАРКОВЫЕ РУИНЫ : Иэн Бэнкс  13  4. НА ТРАНЗИТНОЙ СТАНЦИИ : Иэн Бэнкс
 14  5. ПЛАТФОРМА : Иэн Бэнкс  15  6. СХОЛАСТЕРИЯ : Иэн Бэнкс
 16  7. ПРИЕМ : Иэн Бэнкс  17  8. БАШНЯ : Иэн Бэнкс
 18  9. НА ПЕРВОМ ПАЛЬЦЕ : Иэн Бэнкс  19  ГЛУБИНА ПОЛЯ : Иэн Бэнкс
 20  11. ГОЛЬ И НОЧЬ : Иэн Бэнкс  21  12. КУМУЛОФОРМЫ : Иэн Бэнкс
 22  13. НЕ ПЫТАЙСЯ ДЕЛАТЬ ЭТО ДОМА : Иэн Бэнкс  23  14. ИГРА : Иэн Бэнкс
 24  15. СОТЫЙ ИДИОТ : Иэн Бэнкс  25  16. СЕМЕННАЯ ДРЕЛЬ : Иэн Бэнкс
 26  17. ОТЪЕЗДЫ : Иэн Бэнкс  27  18. ЧРЕЗВЫЧАЙНОЕ ПОЛОЖЕНИЕ : Иэн Бэнкс
 28  19. ПОСЛАНИЯ : Иэн Бэнкс  29  10. ЧТО БЫЛО — ЧТО СТАЛО : Иэн Бэнкс
 30  вы читаете: 11. ГОЛЬ И НОЧЬ : Иэн Бэнкс  31  12. КУМУЛОФОРМЫ : Иэн Бэнкс
 32  13. НЕ ПЫТАЙСЯ ДЕЛАТЬ ЭТО ДОМА : Иэн Бэнкс  33  14. ИГРА : Иэн Бэнкс
 34  15. СОТЫЙ ИДИОТ : Иэн Бэнкс  35  16. СЕМЕННАЯ ДРЕЛЬ : Иэн Бэнкс
 36  17. ОТЪЕЗДЫ : Иэн Бэнкс  37  18. ЧРЕЗВЫЧАЙНОЕ ПОЛОЖЕНИЕ : Иэн Бэнкс
 38  19. ПОСЛАНИЯ : Иэн Бэнкс  39  ЦЕЛОСТНОСТЬ ОБЪЕКТОВ : Иэн Бэнкс
 40  21. МНОГИЕ МИРЫ : Иэн Бэнкс  41  22. ВОДОПАД : Иэн Бэнкс
 42  23. ЧЕЛОВЕЧЕСКИЙ ФАКТОР : Иэн Бэнкс  43  24. ПАР, ВОДА, ЛЕД, ОГОНЬ : Иэн Бэнкс
 44  25. УРОВНИ : Иэн Бэнкс  45  26. САРКОФАГ : Иэн Бэнкс
 46  27. ЯДРО : Иэн Бэнкс  47  20. ВДОХНОВЛЯЮЩИЙ, СЛИЯНИЕ, ПОСЫЛКА ВЫЗОВА : Иэн Бэнкс
 48  21. МНОГИЕ МИРЫ : Иэн Бэнкс  49  22. ВОДОПАД : Иэн Бэнкс
 50  23. ЧЕЛОВЕЧЕСКИЙ ФАКТОР : Иэн Бэнкс  51  24. ПАР, ВОДА, ЛЕД, ОГОНЬ : Иэн Бэнкс
 52  25. УРОВНИ : Иэн Бэнкс  53  26. САРКОФАГ : Иэн Бэнкс
 54  27. ЯДРО : Иэн Бэнкс  55  ПРИЛОЖЕНИЕ : Иэн Бэнкс
 56  ЭПИЛОГ : Иэн Бэнкс  57  Использовалась литература : Материя



 




sitemap