Фантастика : Космическая фантастика : 26. САРКОФАГ : Иэн Бэнкс

на главную страницу  Контакты  Разм.статью


страницы книги:
 0  1  2  3  4  5  6  7  8  9  10  11  12  13  14  15  16  17  18  19  20  21  22  23  24  25  26  27  28  29  30  31  32  33  34  35  36  37  38  39  40  41  42  43  44  45  46  47  48  49  50  51  52  53  54  55  56  57

вы читаете книгу




26. САРКОФАГ

Объект, который называли теперь Саркофагом, находился почти в центральной точке Безымянного Города. Он располагался глубоко под площадью, внутри здания, мощного, высокого и впечатляющего, как едва ли не все в этом древнем, долгое время погребенном под землей городе. К сердцу города теперь шла новая железнодорожная ветка; инженеры воспользовались морозом и проложили путь там, где не могли проложить прежде, — над замерзшими пространствами реки, которая в мгновение ока снесла бы любые мостки или опоры, если бы здесь по-прежнему несся поток, перебросила бы их через песчаные и глинистые отмели, которые двигались, исчезали и появлялись в другом месте за одну смену, когда на порогах ревела вода.

От конечной станции с ее столпотворением — освещенного угольными лампами подземного зала с пассажирооборотом, которому позавидовал бы вокзал крупного города, — хорошо утоптанная дорожка вела мимо свистящих, ревущих, урчащих машин, штабелей труб, катушек с проводами. Здесь, по проезду двадцатиметровой ширины, толпой брели и вьючные животные, и боевые, используемые в качестве тягловой силы, ехали паровые и масляные тягачи, узкоколейные вагоны. Но прежде всего тут шли бесконечные бригады, группы, смены, отряды, команды, наряды рабочих, поденщиков, инженеров, охранников, специалистов и профессионалов в самых разных областях.

Подойдя к громадному круглому перекрестку на возвышении, к которому сходились десятки старых пандусов и дорожек Безымянного Города, битком забитая магистраль расходилась в разные стороны. Конвейерные ремни, узкоколейки и воздушные линии убегали вдаль вместе с дорогами; все они были освещены слабыми масляными лампами, шипящими газовыми фонарями и мигающими электрическими. Самый занятой проезд, вдоль которого тянулись кабели, ленты конвейеров и линии фуникулеров — крутые рельсовые пути с неровными ступеньками посредине, — вел через водоем по помосту из толстых досок к большому зданию-луковице, вместилищу Саркофага.

Через длинный парадный вход гигантских размеров, шириной метров в сто и высотой в сорок, по бокам которого парили десятки изваяний пустотелов в разрезе, и еще более высокий портал в виде огромной пасти двигался поток людей, машин, животных и материалов.

Когда Орамен и остальные, кто был в большом шатре, спустились в центр города и раскопок, поток уже замедлился и превратился в ручеек. Главные усилия сейчас были сосредоточены на раскопках десяти артефактов поменьше, сходных с тем, на который приходил посмотреть Орамен в день покушения. У главного черного куба тоже кипела работа — недавно отрытая вокруг него камера частично обрушилась.

Центральная камера, где находился Саркофаг, напоминала ту, что уже видел Орамен, — только была гораздо больше. В результате раскопок внутри здания образовалась огромная полость — оттуда вывезли грязь, ил, песок и всевозможные обломки, накопившиеся за бессчетные столетия. И выяснилось, что тут всегда располагалась центральная арена, около сотни метров в поперечнике, а вовсе не импровизированная пустота, отвоеванная, вырванная у малых помещений и пространств.

В центре арены, освещенный угольными лампами и облепленный лесами — а потому исполосованный решеткой теней, — виднелся сам Саркофаг, светло-серый куб со стороной в двадцать метров и слегка закругленными углами и кромками. Двадцать дней, пока велись раскопки, вокруг артефакта царил управляемый хаос — потоки машин и людей, движение, регулируемое криками, стук, искры, рев животных, выбросы и взрывы пара и выхлопных дымов. Но теперь, когда Орамен наконец созерцал Саркофаг, в камере царили тишина и спокойствие. Атмосфера среди собравшихся была почтительной, хотя — если только Орамен не воображал это — слегка напряженной.

— Отсюда он не кажется слишком живым, — сказал Орамен.

Он стоял с Поатасом и охраной у главного входа в центральную камеру — в широком проеме, десятью метрами выше дна ямы. В центре ее на округлом пятиметровом постаменте покоился Саркофаг.

— А вы подойдите поближе, — посоветовал Поатас.

Орамен улыбнулся ему.

— Именно это мы и собираемся сделать, господин Поатас.

Они направились к Саркофагу. Орамену он показался во многом менее внушительным, чем тот, первый куб, черный как смоль. Камера была гораздо больше, и обстановка казалась менее гнетущей (отчасти, конечно, из-за отсутствия суеты), а сам предмет, будучи намного больше, представлялся не таким серьезным — просто потому, что был спокойно-серым, а не беспросветно-черным, как тот, пугавший и притягивавший Орамена. Так или иначе, артефакт был крупным и казался еще более впечатляющим оттого, что Орамен видел его снизу, а не сверху.

Орамен не знал, в какой мере испытывает последствия недавних травм. Он мог бы провести еще один день в кровати, что и советовали врачи, но опасался потерять доверие людей, особенно бывших солдат Колонии. Он должен был встать и показаться им, а кроме того, когда пришло известие о подаваемых Саркофагом признаках жизни, принцу не оставалось иного выбора, как сопровождать Поатаса с помощниками в главное место раскопок. Орамен тяжело дышал, синяки его ныли, сердце побаливало, а в ушах все звенело. Иногда ему, точно старику, приходилось напрягаться, чтобы расслышать собеседника, но он изо всех сил старался выглядеть здоровым, приветливым и беззаботным.

Когда Орамен приблизился к Саркофагу, ему показалось, что тот излучает ауру абсолютной непроницаемости — устоявшейся, флегматичной, почти сокрушительной сдержанности и бесстрастности, что он подлинно пребывает вне времени, словно был свидетелем недоступных человеческому разуму веков и эпох, но одновременно принадлежит скорее будущему, чем прошлому.

Орамен заверил свою наскоро набранную стражу — грозных вояк озабоченного вида, не отходивших от принца, — что с ним ничего не случится на лесах, что там, наверху, одного-двух охранников вполне хватит. Дубриль, седоволосый, мрачный одноглазый ветеран многих кампаний Хауска, похоже, выдвинутый солдатами в предводители, сказал, что будет сопровождать Орамена и возьмет с собой еще двоих.

— Зачем? — спросил Поатас, пока охранники договаривались между собой. — Здесь вам ничто не грозит.

— Точно так же я думал три дня назад, Поатас, — улыбаясь, сказал Орамен. — Я тогда собирался осмотреть другой объект. — Он медленно стер улыбку с лица и понизил голос: — И постарайтесь запомнить, Поатас, что обращаться ко мне следует «ваше высочество», как в присутствии других, так и наедине. — Улыбка вернулась к нему. — Есть порядок, и его надо соблюдать.

Вид у Поатаса вдруг стал такой, словно он обнаружил у себя в брюках замерзшие фекалии. Археолог подтянулся, кивнул и испустил какой-то приглушенный звук. Трость заходила в его руке, словно он оперся на нее сильнее обычного.

— Да, ваше высочество. Конечно.

Когда охранники договорились, Орамен показал на громадный серый куб.

— Ну что, начнем?

Они поднялись по лесам. В центре одной из сторон куба работало около десятка людей в аккуратной белой форме, скрытых для наружного наблюдателя за серой материей, обтягивавшей леса. Здесь стояло множество разнообразных, хрупких, таинственных машин и инструментов, настолько сложных, что их не могли создать сарлы или делдейны. Устройства соединялись между собой разноцветными проводами и шлангами — даже они выглядели необыкновенными, нездешними.

— Откуда это здесь? — спросил Орамен, показывая на необычное оборудование.

— От октов, — радостно ответил Поатас. — Ваше высочество, — добавил он, и лицо его свела чуть заметная судорога. Он зашел между Ораменом и остальными. Дубриль встал за спину Орамену — видимо, чтобы удержать его в том маловероятном случае, если Поатас надумает столкнуть принца-регента с мостков. Ученый нахмурился, но продолжил; голос его упал чуть не до шепота.

— Окты снова проявили интерес к нашим работам и, узнав о находке столь высокотехнологичных объектов, пожелали оказать нам помощь. Ваше высочество.

Орамен нахмурился.

— Можно предположить, что они получили одобрение от своих нарисцинских менторов.

— Предполагать можно что угодно, ваше высочество, — тихо ответил Поатас. — Окты, насколько мне известно от торгующих с ними коммерсантов, готовы оказать еще большую помощь, если мы позволим. Ваше высочество.

— А сейчас они помогают? — спросил Орамен.

— Делдейны, когда руководили раскопками, от такой помощи отказывались. Как и на Восьмом, права октов здесь ограничены теми, кто заправляет на уровне, а делдейны по наущению монахов из миссии отвергали все предложения, ссылаясь на национальную гордость и свое сверхбуквальное прочтение Устава обитания, посредством которого некоторые, видимо, желают ограничить себя и свой народ в естественном стремлении к прогрессу, как техническому, так и нравственному, в правах, которыми, несомненно, владеют все...

— Хватит, Поатас, хватит, — негромко сказал Орамен, легонько похлопав Поатаса по плечу.

Сутулый седой человек, чьи голос и внешний вид на протяжении единственного, произнесенного на одном дыхании и незавершенного предложения достигли крайней, маниакальной лихорадочности, замолчал, обиженно и ошеломленно глядя на принца.

— Итак, Поатас, — Орамен возвысил голос, чтобы слышали все, — покажите, что же привело наше собраньице к такому неожиданному завершению.

— Конечно, ваше высочество, — прошептал археолог и заковылял по мосткам, громко стуча по доскам тростью. Он подошел к группе специалистов и заговорил с ними.

— Ваше высочество, если позволите, — обратился к Орамену один из одетых в белую форму людей — среднего возраста, бледный, нервного вида; в нем чувствовалось внутреннее возбуждение, избыток энергии.

Он показал, куда должен встать Орамен — перед квадратом на Саркофаге, который казался чуточку светлее остальной поверхности.

— Ваше высочество, позвольте представить вам старшего специалиста Лератия.

Еще один человек поклонился Орамену — более корпулентный, но тоже бледный. Одеяние на нем выглядело лучше и было скроено свободнее, чем у его коллег.

— Для меня это большая честь, ваше высочество, — сказал Лератий. — Однако должен вас предупредить, что эффект... в некотором роде чтение мыслей, а потом видения всякого... — Он улыбнулся. — Впрочем, вы должны почувствовать это сами. Я не могу вам сказать, что в точности произойдет, — все испытавшие это сообщают разное... хотя есть кое-что неизменное. С моей стороны было бы неверно предварять ваши ощущения. Если вы запомните и потом изъявите готовность поделиться ими с нашим регистратором, я буду вам крайне благодарен. Пожалуйста, подойдите сюда — фокус, похоже, располагается приблизительно в этом месте.

Орамен сделал шаг в квадрат, нарисованный на досках. Один из специалистов подошел к нему с чем-то вроде плоской шкатулочки, но Лератий властным взмахом руки приказал ему остановиться.

— Роста у принца-регента достаточно, — пробормотал он и, убедившись, что ноги Орамена находятся в квадрате, сказал: — Прошу вас, ваше высочество, просто постойте здесь некоторое время, если не возражаете. — Старший специалист вытащил большие карманные часы и посмотрел на циферблат. — Процесс обычно начинается примерно через полминуты. Если позволите, ваше высочество, я засеку время.

Орамен кивнул, недоуменно глядя на светло-серый квадрат перед собой.

Несколько мгновений ничего не происходило. Вообще ничего. Принц стал задаваться вопросом, не изощренная ли это шутка — либо новая хитроумная попытка убить его? В этом месте он был хорошей мишенью. Может, на него уже направлено ружье убийцы, который знает, куда стрелять сквозь серую материю на лесах?

Это началось как слабое головокружение. На мгновение Орамен чуть не потерял равновесие, но потом само головокружение каким-то образом выровняло его, скомпенсировав собственный негативный эффект. Он почувствовал странное ощущение невесомости и одновременно беззаботности, а несколько секунд вообще не понимал, где находится, сколько сейчас времени, как долго он пробыл в этом месте. Но потом сознание полностью вернулось, хотя в голове стоял шум. На него хлынула мешанина из всего, что он когда-либо слышал, чувствовал, видел или знал.

Он словно стоял в залитой солнцем комнате и наблюдал за красочным шествием, что в подробностях отражало всю его жизнь — та проносилась перед ним за считаные мгновения, но можно было видеть и различить отдельные вспышки и фрагменты этой давно копившейся и почти забытой жизни.

Вскоре это кончилось — так быстро!

Потом тоска. Тоска по утраченной матери, короне и всему королевству; жажда быть любимым всеми и увидеть давно уехавшую сестру, скорбь по умершему брату, неизбывная любовь и уважение к погибшему отцу, согласие с ним...

Он вышел из квадрата, разрушая чары.

Вздохнув два-три раза, он повернулся, посмотрел на Лератия и чуть погодя сказал:

— Можете сообщить вашему технику-регистратору, что я испытал ощущение утраты и тоски, выраженное через личные воспоминания. — Он оглядел других людей на лесах — все взгляды были устремлены на него; мелькнули одна-две натянутые улыбки. Орамен кивнул Лератию. — Интересный опыт. Я так понимаю, другие испытывали примерно то же самое?

— Утрата и тоска, — подтвердил Лератий. — Да, именно эти эмоции.

— И это дает вам основания относить его к разновидности живых существ? — спросил Орамен, нахмурившись и разглядывая серую поверхность куба.

— Оно что-то делает, ваше высочество, — сказал Поатас. — Способность что-то делать после столь долгого погребения невероятна. Ни один другой артефакт, обнаруженный в ходе раскопок, не демонстрировал таких способностей.

— Возможно, он действует как водяное колесо или ветряная мельница, если бы их откопали из ила или песка, — заметил Орамен.

— Мы полагаем, тут кроется нечто большее, ваше высочество, — заявил Лератий.

— Что же вы намерены делать дальше?

Лератий с Поатасом переглянулись.

— Мы считаем, ваше высочество, — сказал Лератий, — что объект пытается наладить связь с нами, но пока что способен делать это лишь посредством обобщенных идей, сильнее всего затрагивающих человеческую душу. В том числе идей утраты и тоски. Мы полагаем, наладить более осмысленный контакт можно простым способом — научить его говорить.

— Что? Начать общаться с ним, как мать с младенцем?

— Умей объект слышать и говорить, ваше высочество, — сказал Лератий, — он уже, наверное, попытался бы завязать разговор с нами. Сто с лишним рабочих, инженеров, техников, других специалистов говорили рядом с ним задолго до обнаружения этого странного свойства, которое вы только что испытали на себе.

— Так что же в итоге? — спросил Орамен.

Лератий откашлялся.

— Проблема, стоящая перед нами, ваше высочество, уникальна в нашей истории, но не в истории других цивилизаций. С ней сталкивались разные народы, на протяжении миллиардов лет находя бессчетное число подобных реликвий и артефактов. Существуют проверенные и в высшей степени эффективные методы, используемые Оптимами. Пользуясь ими, можно установить контакт с объектами вроде этого.

— Вот как, — сказал Орамен, переводя взгляд с Лератия на Поатаса. — И мы можем получить доступ к подобным методам?

— Можем, ваше высочество, — сказал Поатас. — Нам могут предоставить машину-коммуникатор.

— Машина-коммуникатор? — переспросил Орамен.

— Мы договорились с октами, что они доставят сюда оборудование и будут управлять им, ваше высочество, — сказал Лератий. — Но конечно, — быстро добавил он, — под нашим строжайшим и неусыпным наблюдением. Все будет отмечаться, фиксироваться, заноситься в таблицы и архивироваться. Не исключено, что в дальнейшем мы будем применять эти методы самостоятельно. Таким образом, мы получаем двойную выгоду. Как минимум.

— Мы оба, — начал Поатас, глядя на Лератия, — полагаем, что это имеет крайне важное значение...

— Но опять же возникает вопрос, — прервал его Орамен, — не запрещена ли такая передача технологии, такая помощь?

Принц посмотрел сначала на одного, потом на другого, а те смущенно поглядывали друг на друга. Лератий снова откашлялся.

— Окты заявляют, ваше высочество, что если они станут управлять прибором, то — поскольку фактически прибор будет взаимодействовать с тем, что уже принадлежит им, — это не запрещено.

— Вот так. — Поатас с вызовом задрал нос.

— Они заявляют претензии на эту штуку? — спросил Орамен, глядя на куб. Это было что-то новенькое.

— Формально — нет, ваше высочество, — ответил Лератий. — Окты признают наш приоритет в находке. Однако они считают, что когда-то этот объект мог принадлежать им по праву первородства, а потому проявляют к нему особенный и глубокий интерес.

Орамен оглянулся.

— Я здесь не вижу ни одного окта. Откуда вам все это известно?

— Они связывались с нами через специального эмиссара по имени Савид, ваше высочество, — сказал Поатас. — Он несколько раз появлялся в этой камере и консультировал нас.

— Мне об этом не доложили, — заметил Орамен.

— Вы были ранены, лежали в постели, ваше высочество, — сказал Поатас, опустив на мгновение глаза на доски у себя под ногами.

— Значит, это случилось совсем недавно. Понятно, — сказал Орамен; Поатас и Лератий одновременно улыбнулись ему. Принц одарил их ответной улыбкой. — Господа, если вы считаете, что нам следует согласиться на помощь октов, пусть будет так. Пусть они доставляют сюда свои замечательные технологии, свои машины-коммуникаторы. Но вы должны сделать все возможное, чтобы узнать, как работают эти аппараты. Договорились?

У его собеседников вид был одновременно удивленный и довольный.

— Конечно, ваше высочество! — воскликнул Лератий.

— Да, ваше высочество! — сказал Поатас, наклоняя голову.


* * *

Остальную часть дня Орамен провел, создавая механизмы маленького государства, — или, по крайней мере, следил затем, как это делают другие. Помимо всего прочего, они возрождали распущенную армию, превращая недавних солдат, успевших стать землекопами, обратно в солдат. Нехватки в людях не было — была нехватка оружия. Большая его часть вернулась на склады в Пурле. А это означало, что придется выкручиваться с наличными запасами. Положение вскоре должно было улучшиться: некоторые мастерские Колонии уже переходили на производство оружия, хотя высокого качества ждать не приходилось.

Все это Орамен поручил в основном средним и младшим офицерам и руководителям. С самого начала он попытался собрать всех высших чинов, назначенных в Колонию тилом Лоэспом, включая и генерала Фойза, и отправил в Рассель — якобы для разъяснения своих действий. На самом деле он просто хотел избавиться от людей, которым больше не мог доверять. Некоторые из новых советников предупреждали, что он отсылает в стан врага знающих людей, которые ясно представляют себе все сильные и слабые стороны создаваемой армии. Но Орамен считал эти доводы недостаточными, чтобы оставить генералов, а арестовывать или интернировать их он не хотел.

Фойз и другие хотя и неохотно, но все же убыли на поезде. Через полчаса отправился второй поезд, полный солдат, лояльных Орамену, и огромного количества взрывчатки; военные получили приказ заминировать все мосты между Водопадом и Расселем и охранять их, по возможности не вступая в боевое соприкосновение.

Орамен отложил, насколько то было прилично, все встречи и удалился в свой вагон, чувствуя острую потребность вздремнуть. Доктора все еще рекомендовали ему провести в постели несколько дней, но он не соглашался, не мог согласиться. Он поспал часок, а потом навестил Дроффо, который выздоравливал в главном санитарном поезде.

— Быстро вы развернулись, — сказал Дроффо, все еще забинтованный и не до конца пришедший в себя. Многочисленные порезы на его лице были прочищены и заживали на воздухе, хотя на одной щеке пришлось наложить пару швов. — Фойз уехал без шума? — Он покачал головой, и на лице его появилась гримаса боли. — Наверное, помчался строить козни вместе с Лоэспом.

— Думаешь, они перейдут в наступление? — спросил Орамен, сидя на раскладном кресле рядом с кроватью Дроффо в отдельной палате.

— Не знаю, принц. Есть известия от тила Лоэспа?

— Никаких. Он сейчас не в Расселе и, может, еще ничего не знает.

— Я бы трижды подумал, прежде чем отправляться на встречу с ним, это уж точно.

— Думаешь, он лично стоит за всем этим?

— А кто же еще?

— Ну, мне казалось... может, его окружение.

— Например? — спросил Дроффо.

— Блейе, Тохонло и им подобные?

Дроффо покачал головой.

— У них на это не хватило бы мозгов.

Орамен не мог больше вспомнить никого по имени, кроме генерала Фойза. Уж конечно, не Уэрребер. Относительно Часка он не был уверен, но с другой стороны, экзалтин не имел никакого влияния в окружении тила Лоэспа, будучи величиной малозначительной. Орамен привык видеть тила Лоэспа в окружении других людей — офицеров и чиновников, — но среди них не было (о чем и говорил Дроффо) постоянных, хорошо узнаваемых персон. Функционеры, лакеи, подручные — но никаких настоящих друзей или доверенных лиц, известных Орамену. Или он про них ничего не знал, или их не существовало. Орамен пожал плечами.

— Но тил Лоэсп? — сказал он, нахмурившись. — Не могу себе представить...

— Воллирд и Баэрт были его людьми, Орамен.

— Я знаю.

— Есть что-нибудь о Воллирде?

— Никаких. Пока не нашли. Еще один призрак, витающий над раскопками.

— И Тоува Ломму приставил к вам тил Лоэсп, разве нет?

— Тоув был моим старым другом, — возразил принц.

— Но он был обязан тилу Лоэспу своим выдвижением. Будьте осторожны.

— Я осторожен. Хотя и с опозданием.

— А эта штука — Саркофаг — действительно такая, как о ней говорят?

— Похоже, она общается. Окты хотят разговорить ее, — сказал Орамен. — У них есть машина-коммуникатор. Оптимы используют ее для беседы с такими вот диковинками.

— Может быть, это оракул. — Дроффо улыбнулся одной стороной лица; швы натянулись, и он скорчился от боли. — Спросите у него, что будет дальше.


* * *

А дальше было вот что: две смены спустя, а фактически на следующий день, тил Лоэсп прислал телеграмму из Расселя, сообщая, что, вероятно, произошло страшное недоразумение. Воллирд и Баэрт, видимо, сами стали жертвами заговора, а некие неизвестные лица злонамеренно плетут козни, чтобы подлым образом вбить клин между регентом и принцем-регентом. Тил Лоэсп предлагал встретиться в Расселе, чтобы обсудить текущее положение, заверить друг друга во взаимной любви и уважении, а также устроить все так, чтобы исключить поспешные действия или необоснованные, полуприкрытые обвинения.

Орамен посовещался с Дроффо, Дубрилем и пятью-шестью младшими офицерами — новыми советниками принца, которые выдвинулись благодаря собственным солдатам, а не тилу Лоэспу. После этого он предложил тилу Лоэспу встретиться здесь, на Водопаде, причем регент должен был явиться с эскортом из легковооруженных воинов, числом не более дюжины.

Ответа на это предложение пока не пришло.

Потом в середине того, что большинство людей называют ночью, пришло известие: Саркофаг говорит, и окты в немалом количестве появились в камере вокруг него. Они прибыли на субмаринах, отыскав или проложив каналы в реке Сульпитин, которая еще не успела окончательно встать. Возникло некоторое сомнение — захватили окты камеру силой или нет (работа определенно продолжалась), но прибыли они во множестве и потребовали свидания с тилом Лоэспом или с главным на раскопках.

— Я думал, они собираются управлять здесь машиной, обучающей языкам, — сказал Орамен, натягивая одежду и морщась с каждым движением ноги или руки. Негюст подал принцу мундир и помог надеть его.

Дроффо, который уже начал ходить, хотя еще и не выздоровел, перехватил гонца с сообщением и теперь одной рукой протягивал Орамену пояс под церемониальный меч. Другая его рука была сломана и покоилась в лубке.

— А вдруг этот камень, заговорив, сказал что-то непотребное? — предположил он.

— Он мог бы выбрать для этого более потребное время, вот что я думаю, — сказал Орамен, беря пояс.


* * *

«О МирБог», — сказал про себя Орамен, увидев, что творится вокруг Саркофага. Они с Дроффо остановились одновременно. Непост, шедший сзади — он был исполнен решимости повсюду следовать за хозяином и разделить его судьбу, чтобы не навлекать на себя подозрений в трусости или измене, — не сориентировался вовремя и наткнулся на них.

— Прошу прощения, — сказал он и тут в пространстве между принцем и Дроффо увидел камеру. — Забодай меня комар, — выдохнул он.

В камере были сотни и сотни октов. Синие тела их блестели в свете фонарей, тысячи красных конечностей сверкали, словно полированные. Они полностью окружили Саркофаг, устроились на расчищенном полу камеры концентрическими кругами, словно охваченные глубоким благоговением, даже преклонением. Окты, казалось, пребывали в неподвижности и легко сошли бы за мертвых, если бы не расположились с такой симметричной точностью. На всех были одинаковые облегающие костюмы — Орамен видел такой наряд на после Киу. Он ощутил тот же самый странный запах, что и несколько месяцев назад, когда узнал о смерти отца. Принц вспомнил свою встречу с послом, вспомнил запах: тогда он был слабым, теперь — ударял в нос.

Вокруг Орамена сгрудилась, стараясь окружить его со всех сторон, его личная охрана под командой Дубриля. «Они окружили меня, — подумал Орамен, — а окты окружили эту штуку. Зачем?» Присутствие такого большого числа этих необычных существ отвлекало его охранников, которые нервно поглядывали на октов, тесным кольцом смыкаясь вокруг принца.

По камере и лесам, как и прежде, двигались специалисты в белом, похоже ничуть не смущенные присутствием октов. Платформа, на которой стоял Орамен в прошлый раз, вступая в контакт с Саркофагом, больше не была прикрыта материей и просматривалась снаружи. Там находились окты и несколько облаченных в белое людей. Орамену показалось, что он узнал Лератия и Поатаса.

Один из охранников шепнул что-то Дубрилю, который тут же отдал честь Орамену и сказал:

— Ваше высочество, окты появились совсем недавно, их корабли находятся где-то за льдами Водопада. Они растопили лед, чтобы пробиться сюда. Сюда окты пробрались частью по туннелю, частью — сквозь отверстия в стенах. Охрана не знает, что делать. Мы и не предполагали, что придется защищать вас от этого. Окты вроде бы не вооружены, так что, думаю, мы все еще хозяева положения. Но они отказываются двигаться с места.

— Спасибо, Дубриль, — сказал Орамен. Поатас энергично махал ему с лесов. — Идем посмотрим, что там делается.


* * *

— Орамен-муж, принц, — сказал один из октов, когда Орамен поднялся на мостки. Голос его напоминал шелест сухих листьев. — Снова. Как встречи встречаются во времени и пространстве. Как наши предки, благословенная Мантия, которых не стало, но были для нас всегда и теперь снова безусловно есть, так и мы встретились еще раз. Вы так не думаете?

— Посол Киу? — спросил Орамен.

Посол и еще один окт висели в воздухе перед светлым квадратом на поверхности серого куба. Рядом стояли Поатас и Лератий с нескрываемым восторгом на лицах. Орамену показалось, будто они сгорают от желания что-то сообщить.

— Я имею счастье, — сказал посол Окта в Пурле. — И его представляю вам: Савидиус Савид, чрезвычайный странствующий посол Окта на Сурсамене.

Другой окт чуть повернулся в сторону Орамена.

— Орамен-муж, принц Хауск, Пурла, — сказал он.

Орамен кивнул. Дубриль и три других охранника расположились по углам платформы, на которой стало тесно.

— Рад с вами познакомиться, посол Савидиус Савид. Добро пожаловать, друзья, — поздоровался Орамен. — Позвольте узнать, что вас привело сюда? — Он повернулся и посмотрел на сотни блестящих октов, кругами рассевшихся у Саркофага. — И в таком количестве?

— Величие, принц, — сказал Киу, пододвигаясь поближе к Орамену. Дубриль попытался было вклиниться между октом и своим хозяином, но Орамен поднял руку. — Величие, не знающее себе равных!

— Случай такой важности, что мы перед этим ничтожны! — сказал другой окт. — Эти все наши товарищи, нас двух. Мы ничто, ничтожные свидетели, недостойные прислужники, абсолютно недостаточные! И все же.

— Заслуживаем или нет, но мы здесь, — сказал Киу. — Необъяснимая привилегия это для всех присутствующих. Мы бесконечно благодарны вам. Вы сделали нас вашими вечными должниками. До самого конца времен миллионы, нет, миллиарды октов не расплатятся за нашу возможность быть свидетелями.

— Быть свидетелями? — тихо переспросил Орамен, снисходительно улыбаясь и переводя взгляд с одного окта на другого. — Свидетелями чего? Того, что Саркофаг заговорил?

— Да, он заговорил, ваше высочество! — сказал Поатас, делая шаг вперед и поднятой тростью указывая на бледно-серое пятно на поверхности объекта. Потом он сделал движение в сторону одного из аппаратов, стоящих на высокой тележке. — Этот прибор просто спроецировал сквозь эфир образы, звуки и последовательности невидимых волновых фронтов на поверхность того, что мы назвали Саркофагом, — и тот заговорил. На сарлском, делдейнском, октском, на нескольких языках Оптим. Поначалу это были одни повторы, и мы несколько разочаровались, решив, что он всего лишь записывает, а потом выдает запись, что у него нет разума, но потом... потом, принц, он заговорил собственным голосом! — Поатас повернулся к бледно-серому квадрату и поклонился. — Снизойдите до нас вновь, ваша милость. Здесь присутствует первейший из нас, принц королевского дома, которому подчинены два уровня, он здесь главный.

— Увидеть? — произнес голос, шедший из серого квадрата. Он был похож на протяжный вздох, будто с каждым слогом что-то выталкивалось, выдавливалось.

— Идите, идите, ваше высочество! — сказал Поатас, показывая Орамену, что нужно выйти вперед. — Он хочет вас увидеть. Сюда, ваше высочество. Как и тогда, в фокус.

Орамен остался на месте.

— Просто для того, чтобы он меня увидел? Зачем опять в фокус?

Орамена беспокоило, что теперь, обретя голос, камень снова может захотеть читать мысли.

— Ты — принц? — без выражения проговорил голос.

Орамен вышел вперед так, чтобы расположиться напротив серого пятна, если это было своего рода окно, но не встал в фокусную точку, как сделал в прошлый раз.

— Да, — сказал он. — Меня зовут Орамен. Я сын покойного короля Хауска.

— Ты не доверяешь мне, принц?

— Это слишком сильно сказано, — ответил Орамен. — Ты меня удивляешь. Ты, верно, нечто весьма примечательное и странное, если после столь длительного погребения остался в живых. Как тебя называть?

— Мы так быстро приходим к раскаянию. Мое имя, как и многое другое, утеряно для меня. Я стараюсь отыскать его. Вместе со всем остальным.

— И как ты это собираешься сделать? — спросил Орамен.

— Есть другие части. Части меня, принадлежности. Разбросаны. Если их соединить, то, возможно, я снова стану цельным. Это все, что важно для меня теперь, все, по чему я тоскую, по чему томлюсь.

Вперед вышел Лератий.

— Мы полагаем, ваше высочество, что некоторые из кубов меньшего размера — хранилища памяти этого существа. Возможно, в них заключены и другие его способности.

— Видите ли, ваше высочество, их необходимо было расположить поблизости, но не вместе с этим существом, — добавил Поатас. — Чтобы хотя бы часть выжила наверняка.

— Все эти кубы? — переспросил Орамен.

— Думаю, не все, хотя не могу знать наверняка, — сказал голос-вздох. — Может быть, три-четыре.

— Остальные могут иметь чисто символический характер, — добавил Поатас.

— И кто же ты? — спросил Орамен у Саркофага.

— Кто я, принц?

— К какому народу ты принадлежишь? К какому виду?

— Мой милый принц, я — Мантия. Я то, что вы иногда, насколько я понимаю, называете Вуаль.

— Наш предок жив! — воскликнул Савидиус Савид. — Вуаль, те, кто сотворил нас и все пустотелы, в одном существе возвращаются к нам, чтобы благословить нас, благословить всех, но благословить нас, октов, — истинных наследников, что теперь невозможно отрицать!


* * *

Мертис тил Лоэсп бродил по Императорским палатам, пытаясь скрыться от стаи советчиков и высших армейских командиров, которые следовали за ним по пятам, каждый со своим предложением. Он снова облачился в сарлские одежды, надел кольчугу, плащ и пояс для меча, отказавшись от изящных гражданских одеяний делдейнов, но чувствовал себя не в своей тарелке и казался себе чуть ли не смешным. Ведь вроде бы наступила Новая эпоха — считалось, что со сражениями и ссорами покончено. Неужели ему придется снова пустить в ход оружие из-за недоразумения, из-за двух тупых неумех? Почему никто, кроме него, не умеет толком делать свое дело?

— Он все еще молодой человек, почти совсем ребенок. Он не может быть серьезной проблемой, ваше превосходительство. Мы должны найти того, кто имеет на него влияние и, таким образом, направляет его действия. Это ключ к решению.

— Вы должны только настоять, чтобы он прибыл к вам, ваше превосходительство. Он приедет. Молодые обычно яростно сопротивляются, по крайней мере на словах, но потом, заявив о себе, проявив, на их взгляд, достаточно независимости, — тогда, несмотря на природную необузданность, они прозревают и проникаются более зрелыми взглядами. Повторите ваше приглашение в виде приказа. Приведите юношу в чувство. А когда он столкнется в Расселе с вашей непререкаемой властью и неоспоримой доброй волей, все разрешится удовлетворительно.

— Его гордость тоже уязвлена, ваше превосходительство. Нетерпение, присущее юности. Он знает, что со временем станет королем, но в таком возрасте мы нередко не хотим мириться с ожиданием. Поэтому следует найти компромисс. Встретьтесь с ним посередине — между Рассел ем и Водопадом, на краю области, где сейчас начинается тень. Пусть это станет зарей добрых отношений между вами.

— Поезжайте к нему, ваше превосходительство, продемонстрируйте выдержку сильного. Не берите с собой никого. Пусть армия станет лагерем неподалеку, но к нему вы должны прийти один, просто и смиренно, как тот, на чьей стороне справедливость и право.

— Это его детские капризы, ваше превосходительство. Накажите его. Принцев, как и всех детей, нужно приводить к послушанию. Даже больше, так как им всегда потворствуют, а потому необходимо постоянно вмешиваться, чтобы сохранить баланс между снисходительностью и строгостью. Поспешите на Хьенг-жар, развернув армию в боевой порядок, — он не посмеет выступить против вас, а если вдруг решится, то люди поумнее ему отсоветуют. Демонстрация силы улаживает такие дела, ваше величество, — глупые планы и фантазии тут же рассеиваются как дым. Сделайте это — и ваши проблемы исчезнут.

— У них есть люди, но нет оружия, ваше превосходительство. А у вас есть и то и другое. Дайте ему об этом понять, и все успокоится. Проявите решительность, не допустите, чтобы ему сошли с рук беспочвенные обвинения в ваш адрес. Вас незаслуженно обвинили, вы по праву оскорблены. Покажите ему, что не собираетесь сносить оскорблений.

Тил Лоэсп стоял на балконе Большого дворца в Расселе, глядя поверх деревьев и держась за перила. Чем больше болтали незваные советчики за его спиной, тем сильнее вцеплялись в металл его пальцы. Он чувствовал себя загнанным в угол. Наконец он повернулся к остальным.

— Фойз, — обратился он к генералу, прибывшему с Хьенг-жара всего несколькими часами ранее; они уже успели поговорить, но разговор свелся к краткому докладу Фойза, — ваши соображения?

— Ваше превосходительство, — Фойз обвел взглядом присутствующих; здесь были в основном сарлские военные и аристократы, а также несколько делдейнских чиновников и дворян, неизменно симпатизировавших сарлам, когда оба народа воевали. — Здесь говорились мудрые слова. — (Многие закивали, некоторые напустили на себя скромный вид. Только те, кто до сего времени молчал, никак не отреагировали на слова генерала.) — Но, как всегда, мы не можем последовать всем советам сразу. А потому, держа в уме последние сведения, доставленные сюда вашим покорным слугой, я предлагаю рассмотреть то, в каком положении сейчас находится объект наших размышлений.

Тил Лоэсп все еще надеялся услышать что-нибудь важное или по-настоящему новое, но один только голос Фойза, казалось, успокоил его. Он почувствовал, что снова может дышать.

— Так что вы предлагаете предпринять, Фойз? — спросил он.

— То, чего он не ждет, ваше превосходительство, — сказал Фойз.

Тил Лоэсп снова почувствовал груз ответственности. Он улыбнулся, обвел взглядом всех по очереди и пожал плечами.

— Генерал, — сказал он, — он не ждет, что я сдамся и признаю себя виновным, преступником, предателем. Заверяю вас: этого мы не станем делать.

Раздался смех. По лицу Фойза тоже промелькнула улыбка — словно краткое эхо улыбки господина.

— Конечно, ваше превосходительство. Я хочу сказать, что нам не следует ждать, не следует собирать силы. Нанесите удар немедленно. Те слова, что мы сейчас слышали о принце и его окружении, которые дрогнут при демонстрации силы, остаются справедливыми.

— Нанести удар немедленно? — сказал тил Лоэсп, глядя на других собравшихся. Он театрально посмотрел вниз, перегнувшись через перила балкона. — Мне кажется, тут нет принца-регента, чтобы осуществить эту стратегию немедленно.

Послышались новые взрывы смеха.

— Вы правы, ваше превосходительство, — сказал, ничуть не смущаясь, Фойз. — Я хочу сказать, что следует создать воздушный отряд. Снарядите столько людей и оружия, сколько унесут все имеющиеся в городе лиджи и кауды, и направьте их на Водопад. Противник не ждет этого. У него нет оружия, чтобы противостоять атаке с воздуха. Его...

— Над этой областью темно! — возразил один из военных. — Животные не полетят!

— Полетят, — ровным голосом сказал Фойз. — Я видел, как сам Орамен вверил свою жизнь одному из них всего несколько дней назад. Спросите погонщиков. Может быть, им нужно будет попривыкнуть, но это реально.

— Ветра слишком сильны!

— В последнее время они ослабели, — возразил Фойз. — И в любом случае длятся они не дольше короткого дня, а потом — перерыв. — Фойз посмотрел на тила Лоэспа и, раскинув руки, сказал: — Это вполне реально, ваше превосходительство.

— Посмотрим, — проговорил тил Лоэсп. — Лемитт, Юлиаст, — подозвал он двух самых толковых генералов, — обдумайте это предложение.

— Есть, ваше превосходительство.

— Есть, ваше превосходительство.


* * *

— Значит, он выбирает имя Безымянный, — сказал Савидиус Савид. — Наш дорогой предок, этот священный остаток, сохранившееся эхо всемогущего и величественного хора от рассвета всякого добра, принимает на себя бремя этого вечно священного города, как мы берем на себя бремя долгого отсутствия. Вечно присутствующая утрата! Как это жестоко! На нас опустилась ночь, длившаяся миллиардолетия; оборотная сторона полувечной тени. Ночь, в которой наконец-то забрезжил рассвет! О, как долго мы ждали! Все в радости! Новая часть великого сообщества обрела целостность! Тот, кто скорбел, теперь может — нет, должен — со всеми на то основаниями и обильными желаниями возрадоваться, возрадоваться и еще раз возрадоваться за нас, воссоединившихся со своим прошлым!

— Это наш родитель! — добавил Киу. — Сотворяющий все и сам сотворенный этим рождением целого города, мусор унесен, прошлое обнажилось, все насмешки посрамлены, все неверие иссякло.

Орамен никогда не видел посла таким возбужденным и не слышал, чтобы тот говорил так связно.

— Снова посочувствовать! — воскликнул Киу. — Тем, кто сомневался в октах, презирал нас за одно наше имя — Наследники. Как они будут раскаиваться в своем неверии в нас, когда до них дойдет эта новость, в неверии в истину абсолютную, нерушимую, бесспорную для каждой звезды и планеты, обиталища и корабля большой линзы! Пусть упадет тишина на Водопад, замерзший в трепетном ожидании, в спокойном, в надлежащем и подходящем междудействии, перед тем как зазвучат величайшие струны осуществления, реализации, праздника!

— Вы абсолютно уверены в том, что оно — именно то, что оно говорит про себя? — спросил Орамен.

Они все еще стояли на лесах неподалеку от светлого пятна на Саркофаге, которое то ли было, то ли не было окном внутрь существа. Орамен хотел продолжить разговор с двумя октскими послами, но дипломаты не пожелали удаляться от того, что находилось внутри Саркофага, позволив увести себя лишь к дальнему краю лесов: возможно, это место было видно из окна в стене куба, а возможно, и нет. Остальных Орамен попросил отойти подальше. Поатас и Лератий спустились лишь на этаж ниже, да и то неохотно. Орамен говорил вполголоса в тщетной надежде, что это побудит говорить тихо и двух октов, но те и не подумали. Возбужденные, полные энтузиазма, они почти не владели собой.

Перед этим все по очереди, включая Поатаса и Лератия, встали перед окном, чтобы пережить удивительный опыт. Теперь все говорили, что испытывали радость и надежду, а не чувство утраты и тоски. Каждого, кто становился перед окном или парил перед ним, переполняла эйфория, а также мучительное, серьезное желание обрести цельность в скором времени.

— Конечно, уверены — он именно это и говорит! С какой стати что-либо еще? — спросил Савидиус Савид. Иноземный голос звучал потрясенно — как можно сомневаться?! — Ведь он сам это говорит. Это было предсказано, это ожидалось. Кто может сомневаться, имея дело с такой вековечной силой?

— Вы ждали этого? — спросил Орамен, переводя взгляд с одного окта на другого. — И давно?

— Все наши жизни до нашего рождения, воистину! — сказал Киу, взмахивая верхними конечностями.

— Как это будет звучать теперь вечно во времени, так и ожидания длились вечно не для отдельных личностей, а для всех нас как единого существа, вида, рода, — добавил Савидиус Савид.

— Но как давно вы поняли, что ответ — здесь, на Водопаде? — спросил Орамен.

— Неизвестно, — сказал ему Киу.

— Никому не известно, — поддакнул Савидиус Савид. — Кто знает, какие уроки выучиваются, будущие предсказываются, сведения собираются в эпохах старше, чем мы, и имеющих целью, уверены мы, составление планов, направлений, действий? Не мне знать.

— И не мне, — эхом отозвался Киу.

Орамен понял, что, даже если окты и пытаются ответить прямо, он вряд ли поймет их. Что ж, придется смириться.

— Те сведения, что вы передали с машины-коммуникатора Безымянному, — сказал он, пытаясь зайти с другой стороны, — они были... так сказать, нейтральными относительно того, что вы предполагали здесь обнаружить?

— Еще лучше! — воскликнул Киу.

— Излишняя неуверенность, — сказал Савид. — Трусость прискорбной нехватки воли, решимости. Будь все такое извергнуто.

— Господа, — Орамен все еще старался говорить вполголоса, — вы сообщили этому существу о том, что ищете? О том, что вы предполагаете найти в нем Мантию?

— Как его истинная природа может быть скрыта от него самого? — презрительно спросил Савид.

— Вы спрашиваете невозможности, — добавил Киу.

— Он такой, какой есть. Ничто не может это изменить, — сказал Савид. — Нам всем следует дать совет дважды выучить подобные уроки, запечатлеть в памяти.

Орамен вздохнул.

— Одну минуту, прошу вас.

— Не принадлежащий суть невозможный к дарению. Все мы связаны одним моментом — теперь, — сказал Киу.

— Ну хорошо.

Орамен покинул октов и жестом попросил их оставаться на месте. Он подошел к бледно-серому пятну, но встал не в фокусной точке, а ближе.

— Кто ты? — тихо спросил он.

— Безымянный, — раздался такой же приглушенный ответ. — Я взял это имя. Оно нравится мне сейчас, пока мое истинное имя не вернется ко мне.

— Но что ты такое на самом деле?

— Вуаль, — шепотом ответил голос. — Я — Вуаль, я — Мантия. Мы сделали то, в чем ты прожил всю свою жизнь, принц.

— Вы сделали Сурсамен?

— Да. И все те миры, что вы называете пустотелами.

— С какой целью?

— Окружить галактику полем. Защитить. Это всем известно, принц.

— Защитить от чего?

— А ты как думаешь?

— Я не знаю. Ты не хочешь отвечать на мой вопрос? От чего вы хотели защитить галактику?

— Ты не понимаешь.

— Тогда объясни, чтобы я понял.

— Мне нужны остальные мои части, мои осколки. Я снова стану целым и тогда смогу ответить на твои вопросы. Эти годы были долгими и суровыми для меня. Столько прошло, столько утрачено. Столько всего, чего я стыжусь. Краснею от того, что знаю так мало, помимо воспринятого от устройства, которое позволяет мне говорить с тобой.

— Краснеешь? Ты можешь краснеть? Да? Кто же ты — там, внутри?

— Я часть целого. Я, конечно, не краснею. Это перевод. Я говорю с тобой на вашем языке. С октами — на их языке, а потому совсем по-другому. Все есть перевод. Да и может ли быть иначе?

Орамен тяжело вздохнул и пошел прочь от Саркофага. Окты вернулись на прежнее место перед окном.

На дне камеры — чуть поодаль от внешнего круга благоговеющих октов — Орамен вступил в беседу с Поатасом и Лератием. Пока он стоял на лесах, прибыли еще два специалиста по октам — они позевывали — и кое-кто из недавно набранных советников.

— Господа, — объявил Поатас, подаваясь вперед на своем стуле и опираясь обеими руками на трость, — наступил важнейший исторический момент всегалактического значения.

— Вы думаете, что там, внутри, — Вуаль? — спросил Орамен.

Поатас нетерпеливо взмахнул рукой.

— Ну, не Мантия как таковая. Это маловероятно.

— Но возможно, — вставил Лератий.

— Да, возможно, — согласился Поатас.

— Тут, вероятно, задействован механизм статического равновесия или что-то сходное, — предположил один из специалистов помоложе. — Даже петля времени. — Он пожал плечами. — Нам известно о таких вещах. Говорят, что Оптимы способны на такое.

— Настоящая это Мантия или нет, на практике не имеет никакого значения, хотя, повторяю, мне это кажется маловероятным, — сказал Поатас. — Если эта машина не вышла из строя, смогла пробудиться по прошествии такого длительного времени, то она наверняка создана кем-то из Оптим! Она покоилась здесь десятки, а то и сотни миллионов лет! Само подобное событие — обнаружение разумных, способных к общению и столь древних сущностей — случается в Большой галактике, может быть, раз в миллион лет! Мы не должны сомневаться! Если мы промедлим, нарисцины или мортанвельды отнимут у нас артефакт. Но даже если не отнимут, скоро вернется вода и затопит, снесет все то, о чем мы можем только догадываться! Понимаете, насколько все это важно?! — Поатас сильно нервничал, все его тело было напряжено, на лице появилось мучительное выражение. — Мы топчемся на грани того, что может прогреметь по всей цивилизованной галактике! Мы должны ударить! Мы должны сделать все, что в наших силах, иначе мы потеряем эту бесценную возможность! Если мы начнем действовать, то будем жить вечно! Все Оптимы узнают о Сурсамене и Хьенг-жаре, о Безымянном Городе, о его единственном Безымянном обитателе, о всех нас!

— Мы тут все время говорим об Оптимах, — сказал Орамен в надежде проявить спокойствие и практичность и тем утихомирить Поатаса. — Может, нам следует подключить их? Мне представляется, что мортанвельды — тот народ, к которому имеет смысл обратиться за помощью.

— Они заберут это себе! — воскликнул Поатас с мучительным выражением на лице. — Мы его потеряем!

— Окты уже наполовину забрали его себе, — заметил Дроффо.

— Они здесь, но они не хозяева положения, — настороженно сказал Поатас.

— Я думаю, они станут хозяевами, как только захотят, — гнул свое Дроффо.

— Нет, никогда! — проворчал Поатас. — Мы работаем с ними. Они предлагают нам помощь.

— У них практически нет выбора, — сказал Орамену Лератий. — Они боятся, что нарисцинам не понравятся их действия. А вот кого могут опасаться мортанвельды?

— Других Оптим, я так думаю, — сказал Орамен.

— Которые могут разве что выразить свое сверхцивилизованное неодобрение, — презрительно бросил Лератий. — А какой в нем прок?

— По крайней мере, им может быть известно, с чем мы имеем дело, — предположил Орамен.

— Нам это уже известно! — чуть не прокричал Поатас.

— Возможно, у нас уже нет времени, — сказал Лератий. — Октам незачем сообщать кому-то об этих делах. Однако сведения скоро просочатся, и тогда сюда могут нагрянуть нарисцины или даже мортанвельды. И потому я, — старший специалист посмотрел на Поатаса, который, казалось, сейчас лопнет, — согласен с моим коллегой, ваше высочество. Мы должны продвигаться с максимальной скоростью.

— Должны! — проорал Поатас.

— Успокойтесь, Поатас, — сказал Лератий. — Мы не можем бросить кого-то еще на три других куба. Новички будут мешать старым работникам, которые прекрасно знают, что нужно делать.

— На три других куба? — переспросил Орамен.

— Наш Безымянный утверждает, что его воспоминания и, возможно, некоторые способности хранятся в трех из десяти известных нам черных объектов, ваше высочество, — сказал Лератий. — Он их идентифицировал. Мы готовимся перенести их сюда, поближе к нему.

— Как можно скорее! — настаивал Поатас. — Пока еще есть время!

Орамен окинул взглядом остальных.

— Это разумно? — спросил он; на него смотрели озабоченные глаза, но никто, похоже, не был готов назвать такие действия неразумными. Он снова повернулся к Лератию. — Меня об этом не поставили в известность.

— Опять же, ваше высочество, все дело во времени, — сказал Лератий с улыбкой, словно извиняясь и одновременно призывая к рассудительности. — Вас, конечно, обо всем будут ставить в известность, но, на мой взгляд, это чисто научный вопрос, который нужно было решать как можно скорее. Кроме того, будучи в курсе событий за пределами города — я имею в виду разногласия между вами и тилом Лоэспом, — мы не хотели усугублять бремя ваших забот, пока физическое перемещение кубов не станет возможным. Мы непременно собирались сообщить вам — а как же иначе? — о наших намерениях, когда сможем осуществить их на практике.

— И когда же это случится? — спросил Орамен.

Лератий посмотрел на часы.

— Перевозку первого куба мы сможем начать часов через шесть, второго — часов через восемнадцать — двадцать и последнего — несколько часов спустя после второго.

— Окты подгоняют нас, ваше высочество, — Поатас обращался к Орамену, но глядел на Лератия. — Они предлагают свою помощь при перемещении кубов. Мы могли бы ускорить процесс, позволив им это.

— Я возражаю, — заявил Лератий. — Мы должны сделать все сами.

— Если у нас возникнут трудности, окты будут настаивать, — сказал Поатас.

Лератий нахмурился.

— Никаких трудностей не возникнет.

Прибыл посыльный с депешей и передал ее Дроффо, а тот — Орамену.

— Наши воздушные аванпосты сообщают о наступлении армии из Расселя, — сказал Орамен. — Пешком это не меньше недели. Итак, у нас семь дней.

— Неважно, что захлестнет нас — армия или растаявший лед. Результат надо получить раньше.

— Дубриль, — Орамен повернулся к начальнику своей охраны, — как по-вашему, где лучше держать оборону: в моих вагонах в Колонии или здесь?

Он кивнул, имея в виду камеру, в которой они стояли.

— Безусловно, здесь, ваше высочество, — ответил Дубриль и посмотрел на множество октов. — Хотя...

— Тогда я поставлю свою палатку рядом с нашими союзниками-октами, — сказал Орамен, обращаясь ко всем сразу. — Я остаюсь здесь. — Он улыбнулся Негюсту. — Господин Пуибив, проследите, чтобы сюда доставили все необходимое.

Негюст посмотрел на него довольным взглядом — может, оттого, что его назвали «господином».

— Конечно, ваше высочество!


* * *

Под конец следующей долгой смены в камере воцарилась тишина. Огни в большинстве своем не горели, и пространство выглядело гораздо обширнее, чем при свете. Окты по очереди возвращались на свои корабли по каким-то делам, но девять десятых их неизменно располагались концентрическими кругами вокруг одетого в леса Саркофага — синие тела и красные конечности, все абсолютно неподвижные.

— Вы считаете, что он проявит себя и будет похож на вас, что он и в самом деле живой портрет ваших прародителей? — спросил Орамен у Савидиуса Савида.

Они остались в одиночестве на мостках. Другие занимались делами или спали. Орамен проснулся в своей наскоро разбитой палатке — сделанной из того же материала, что и занавеси, закрывавшие леса, — и пришел сюда поговорить с существом, которое называло себя Безымянный. Здесь он нашел Савида, который парил в воздухе перед светло-серым «окном» Саркофага.

— Он есть мы. Внешняя форма не имеет значения.

— Вы спрашивали у него — на самом ли деле вы его потомки?

— Этого не требуется.

Орамен встал.

— Тогда я спрошу.

— Это не может быть уместно, — сказал Савид Орамену, который встал перед Саркофагом.

— Безымянный, — сказал Орамен, снова располагаясь ближе фокусной точки.

— Орамен, — раздался в ответ шепот.

— Окты — твои потомки?

— Все — наши потомки.

«Это что-то новенькое», — подумал Орамен.

— Но окты в большей степени, чем остальные? — спросил он.

— Все. Не спрашивай, кто больше, кто меньше. Но теперь — без моей памяти, без моих способностей — я даже не могу сказать. Те, кто называет себя наследниками, верят в то, во что верят. Я чту их и чту их веру, которая ничуть их не умаляет. Что касается правомерности их веры, это другой вопрос. Я есть Мантия. Если они — те, кем зовут себя, то это моя родня, пусть и очень отдаленная. Я не могу выносить суждения, пребывая в незнании. Восстановите меня в моей истинной сущности, и, возможно, я буду знать. Но и тогда — кто может сказать? Я провел здесь столько времени, что, пока я спал, успели прийти и уйти целые империи, виды и типы, панпланетарные экосистемы, солнца короткого цикла. Откуда мне знать, кто вырос в нашей тени? Ты спрашиваешь того, кто находится в неведении. Спроси меня снова, когда я обрету знание.

— Что ты будешь делать, когда тебя восстановят?

— Тогда я стану тем, что я есть, буду видеть то, что видимо, и делать то, что надлежит делать. Я есть Мантия, и, насколько мне понятна суть вещей, я — последний. Все, что мы собирались делать, либо уже сделано, либо уже не стоит того. Мне придется определиться со своими будущими действиями. Я могу быть только тем, чем был всегда. Я надеюсь увидеть то, что осталось от нашей великой работы, от пустотелое, и увидеть то, что можно увидеть в галактике и за ее пределами, признавая, что необходимость в пустотелах уже отмерла. Все изменилось, и я могу быть только диковинкой, реликтом, выставочным экспонатом. Возможно — примером или предупреждением.

— Почему предупреждением?

— Где теперь мой остальной народ?

— Исчез. Если только мы не впадаем в неправедное заблуждение. Совсем исчез.

— Значит — предупреждением.

— Но все народы исчезают, — тихо сказал Орамен, словно объясняя что-то ребенку. — Никто не остается на сцене долго. Продолжительность жизни одного народа — меньше жизни звезды. Жизнь продолжается, постоянно меняя свои формы. Стараться сохранить конкретный вид или народ — неестественно и пагубно. Существует нормальный, закономерный путь развития для людей и цивилизаций, и он заканчивается там же, где начинается, — в земле. Даже сарлы знают это, а ведь по меркам большинства цивилизаций мы — варвары.

— Тогда мне нужно больше узнать о том, как мы исчезли, как исчез я. Был ли наш конец естественным, нормальным, был ли он если не естественным, то заслуженным? Я пока еще не знаю, почему я здесь. Почему я сохранился? Может, я был особенным, прославленным? Или излишне ординарным, способным представлять всех сразу? Я не помню за собой никаких пороков или добродетелей, а потому не могу считать, что меня избрали за великие достижения или за дурной поступок. И тем не менее я здесь. Я хочу знать почему. Я надеюсь вскоре выяснить это.

— А если выяснится, что ты — совсем не то, что думаешь о себе?

— Почему я должен быть чем-то другим?

— Не знаю. Столько всего подвергается сомнению...

— Дай я покажу тебе, что я знаю, — пробормотал голос. — Ты не против?

— Покажешь?

— Если не возражаешь, встань снова туда, где мы можем общаться наилучшим образом.

Орамен помедлил.

— Ну хорошо, — сказал он, отодвинулся назад, нашел квадрат, начертанный на досках, потом оглянулся, увидел плавающего поблизости Савидиуса Савида и снова повернулся лицом к светлому пятну на поверхности Саркофага.

Эффект, казалось, проявился быстрее, чем в прошлый раз. Очень скоро Орамен снова почувствовал странное головокружение. За мгновением кажущейся утраты равновесия наступило ощущение невесомости и беззаботности, а потом дезориентации — он не понимал, где он и кто.

А потом он уже знал, кто он, где и когда.

Он снова находился в той странной залитой солнцем комнате, как тогда, когда все прошлые воспоминания пронеслись перед ним. Кажется, он сидел на причудливом деревянном стульчике, а снаружи ярко сияло солнце, слишком ярко, чтобы разобрать в подробностях пейзаж за дверью.

Странная апатия охватила его. Он чувствовал, что надо бы набраться сил и встать со стульчика, но ему совсем не хотелось. Было гораздо приятнее просто сидеть и ничего не делать.

В комнате позади него был кто-то еще. Но Орамена это не беспокоило — напротив, присутствие второго воспринималось как нечто благоприятное. Этот второй просматривал книги на полках у него за спиной. Теперь Орамен внимательно оглядел комнату или просто вспомнил ее лучше: вдоль стен — сплошные полки с книгами. Что-то вроде маленькой библиотеки, и посередине — Орамен. Он хотел повернуться и увидеть своего гостя, но почему-то никак не мог заставить себя сделать это. Кто бы это ни был, он, закончив с очередной книгой, бросал ее на пол. А вот это уже беспокоило Орамена. Так некрасиво, неуважительно. Как найти нужную книгу, если все они свалены в кучу на полу?

Орамен напрягался, пытаясь повернуться, но безуспешно. Всю волю и силу он направлял на то, чтобы пошевелить головой, но это оказалось невозможным. Эта лень, это ощущение покоя, это нежелание двигаться несколько мгновений назад были вполне приемлемыми, так как рождались внутри него. Но теперь все стало обманом, чем-то, навязанным извне. Ему не позволялось двигаться. Его парализовал тот, кто рылся в книгах у него за спиной.

Он понял, что это символ. Комната была его разумом, библиотека — памятью, книги — отдельными воспоминаниями.

Личность у него за спиной копалась в его прошлом!

Неужели из-за того, что?..

Чуть раньше у него мелькнула мысль. Она не задержалась ни на мгновение и едва ли стоила того, потому что казалась такой иррациональной, такой ненужно-устрашающей и тревожной. Неужели эта мысль, это слово были как-то связаны с тем, что происходит сейчас?

Его провели, заманили в ловушку. Тот, кто обшаривал комнату, библиотеку, полки, книги, главы, предложения, слова, определявшие его «я» и его воспоминания, видимо, подозревал что-то. Он, Орамен, почти не знал, что это такое, явно не хотел знать и чувствовал непреодолимое внутреннее сопротивление (комическое в других обстоятельствах, но совершенно ужасающее здесь и сейчас) при любой мысли о...

И тут он вспомнил, и существо у него за спиной, которое рылось в его мыслях и воспоминаниях, сразу же поняло это.

Само припоминание мимолетной мысли, обнажение единственного спрятанного слова подтвердило все его страшные опасения относительно природы этого существа.

«Ты не то, — подумал он, — ты...»

Что-то взорвалось в его голове — вспышка ярче и ослепительнее сияния за дверью маленькой комнаты, жарче любого гелиодинамика, невыносимее всего, что он видел или знал прежде.

Орамен летел спиной назад, словно сам метнул себя. Странное существо пронеслось мимо — он видел его лишь мельком.

Это, конечно, был окт — с синим телом и красными конечностями, наружная пленка его сверкала. Потом что-то ударило Орамена в поясницу, и он завертелся, закрутился, полетел в пустоту, дальше, и дальше, и дальше...

Он сильно ударился и что-то покалечил, тело пронзила боль. Свет снова погас и теперь забрал его с собой.


* * *

Пробуждения не было, во всяком случае в его внезапном — «а вот и я» — смысле. Жизнь (если это можно было назвать жизнью) просто возвращалась в него — медленно, лениво, крохотными порциями, как силсовый дождь, капающий с дерева; все это сопровождалось болью и страшным, сокрушающим давлением, не дававшим пошевелиться.

Он снова был в комнате с книгами — ошеломленный, обездвиженный, на этом самом стульчике. А он уже думал, что освободился от этой деревяшки, что может подняться с нее, но после краткой яркой иллюзии внезапного, нежеланного движения снова оказался здесь, парализованный, распятый, распростертый на земле, беспомощный. Он снова был ребенком. Он ничего не мог — ни шевелиться, ни даже держать голову. Он знал, что вокруг люди, ощущал движение и новую боль, но ничто не являлось в истинном свете, все было бессмысленным. Он открыл рот, собираясь что-то сказать — может, попросить о помощи, о прекращении этой изматывающей, ломающей боли, — но издал лишь стон.

Он снова бодрствовал. А перед этим, вероятно, спал. Страшная боль все еще мучила его, хотя и притупилась. Он не мог пошевелиться! Он попытался сесть прямо, двинуть ногой или рукой, пошевелить пальцем, хотя бы открыть глаза... ничего!

До него донеслись какие-то звуки, словно из-под воды. Теперь он лежал на чем-то мягком — не твердом. Но от этого не стало удобнее. О чем он думал только что? О чем-то важном.

Он поплыл назад сквозь водные звуки вокруг себя, беспомощно сознавая, что производит хрипы, скулеж, бульканье.

О чем же он думал?

Воды сошли — словно раздвинулся дымчатый занавес. Ему показалось, что он видит своего друга Дроффо. Ему нужно было что-то сказать другу. Ему хотелось ухватиться за рукав Дроффо, подтянуться, подняться, прокричать в лицо страшное предупреждение!

Потом появился Непост, залитый слезами. Были тут и другие лица — озабоченные, деловые, нейтральные, испуганные, пугающие.

Он снова бодрствовал. Он цеплялся за шею Дроффо, только это был не Дроффо. Не позволяйте ему! Уничтожьте! Заминируйте камеру, ликвидируйте! Не позволяйте...

Он спал на своем сиденье — возможно, старик, потерявший память на закате дней: эти дни медленной чередой плелись мимо в слабом гаснущем свете, исходящем из него. Ошибка благовоспитанности — он полагался на других, доверялся им. Кто-то был у него за спиной — искал что-то. Они всегда крали. Может быть, именно этого он всегда и хотел? Значит, он не был сыном своего отца. Он пытался повернуться, посмотреть в лицо тому, кто пытался украсть его воспоминания, но не мог пошевелиться. Если только и это ощущение не было воспоминанием. Он почувствовал, что готов расплакаться. Голос все нашептывал что-то на ухо, прямо ему в голову, — но что именно? Старость сопровождалась сильной болью, и это казалось несправедливым. Все другие ощущения притупились, но боль чувствовалась со всей остротой. Нет, неправда, боль притупилась тоже. Здесь она снова притуплялась.

— Что он пытается сказать?

— Мы не знаем. Не можем разобрать.

Снова пробуждение. Он моргнул, посмотрел на потолок, который видел раньше, попытался вспомнить, кто он такой. Он решил, что он, вероятно, Дроффо — лежит здесь в вагоне санитарного поезда. Да нет — посмотри: вот же он, Дроффо. Значит, он кто-то другой. Ему нужно было что-то сообщить Дроффо. Кто все остальные? Он хотел, чтобы они ушли. Они должны понять! Но уйти. Понять, а потом уйти. Он должен был что-то сделать. Какую-то срочную работу. Он знал и должен был сообщить им то, что знал сам. Им придется сделать то, что не смог он. Сейчас!

— ...чтожьте, — услышал он сквозь руины свой голос. — Все. Оно...

Потом его голос смолк, и свет снова погас. Ах, эта темнота, всепоглощающая. Как быстро движутся гелиодинамики, как слабо светят. Ему нужно было сообщить Дроффо, объяснить ему, а через Дроффо — всем остальным.

Он снова моргнул. Та же комната. Больничная палата. Но что-то изменилось. Слышалось что-то похожее на стрельбу. А это запах дыма, да?

Он открыл глаза. Дроффо. Нет, не Дроффо. Похож на Мертиса тила Лоэспа. Что здесь делает тил Лоэсп?

— Помогите... — услышал он свой голос.

— Нет, — сказал тил Лоэсп с язвительной улыбкой, — тебе уже ничто не поможет, принц.

Кулак в латной рукавице обрушился на лицо Орамена, и свет погас.


* * *

Тил Лоэсп спустился по туннелю в камеру, где покоился Саркофаг. За ним по пятам шли тяжеловооруженные солдаты. Серый куб был окружен октами, которые, казалось, не замечают, что повсюду в камере на полу лежат мертвые и умирающие люди. Умирающим помогали отойти в мир иной те, кому было поручено добивать раненых. Тилу Лоэспу сообщили, что некоторые защитники, видимо, все еще способны сражаться — не все раненые, возможно, оприходованы, и в камере небезопасно. Но ему хотелось поскорее увидеть эту штуковину собственными глазами, а потому он полетел прямо сюда на своем и без того усталом лидже после захвата центра Колонии, где они нашли искалеченного принца-регента, умиравшего на госпитальной койке.

— Поатас, Савид, — сказал тил Лоэсп, когда те приблизились, пройдя сквозь октов.

Он оглянулся на вход в камеру, куда из туннеля к вершине пандуса передвигали большой черный куб со стороной метров в десять. Вдали прозвучали два выстрела, эхом отдавшиеся в камере. Тил Лоэсп улыбнулся, увидев, как дернулся Поатас, словно это его пристрелили.

— Вы тут работали, я смотрю, — сказал он старику. — Наш принц не очень вам мешал?

— Нет, ваше превосходительство, — сказал Поатас, опустив глаза. — Работы продвигались хорошо. Рад вас снова видеть, ваше превосходительство, и знать, что вы одержали победу...

— Да-да, Поатас. Вы очень лояльны. Савид, вы одобряете все, что здесь происходит?

— Все одобряется. Мы и дальше будем способствовать. Позволяйте нам помогать.

— Помогайте-помогайте, обязательно помогайте.


* * *

Снова пробуждение. Боль — еще сильнее. Он услышал свое дыхание вместе со странным бульканьем. Кто-то похлестывал его по лицу, причиняя боль. Он попытался закричать, но не мог.

— Ваше высочество?

Ни звука. Теперь он одним глазом видел своего слугу. И опять — словно сквозь дымчатый занавес. А где Дроффо? Он должен что-то сообщить Дроффо.

— Ах, ваше высочество, — сказал Негюст, шмыгая носом.


* * *

— Все еще жив, принц?

Он сумел открыть один здоровый глаз. Даже это отдалось болью. Ага: Мертис тил Лоэсп. Негюст стоял где-то сзади, опустив голову и рыдая.

Он попытался посмотреть на тила Лоэспа. Попытался заговорить. Опять бульканье.

— Ну-ну-ну. Успокойся, — сказал тил Лоэсп, словно обращаясь к ребенку, вытянул губы и приставил к ним палец. — Не медли, дорогой принц. Не позволяй нам задерживать тебя. Уходи. Мы тебе не препятствуем. Вот только, принц, отец твой умирал легче. Поспеши. Ты.

— Ваше превосходительство? — сказал Негюст.

— Он может говорить?

— Нет, ваше превосходительство. Ничего не говорит. Он пытается, я думаю... Граф Дроффо. Он зовет графа Дроффо. Но я не уверен.

— Дроффо?

— Он мертв, ваше превосходительство. Ваши люди убили его. Он пытался...

— Ах да. Ну, принц, можешь звать кого угодно. Дроффо к тебе не придет, а вот ты скоро отправишься к нему.

— Нет, пожалуйста, не трогайте его, ваше превосходительство, пожалуйста!

— Заткнись, или я трону тебя! Капитан, двух стражников! Ты. Ты должен... ну что там еще?

— Ваше превосходительство! Ваше превосходительство! — раздался еще один голос, молодой и взволнованный.

— Что?

— Эта штука, ваше превосходительство, объект, Саркофаг! Она, она делает... она... я не могу... она!..

Орамен успел подумать: «Это не то, что тебе кажется», но потом все снова уплыло от него, и он почувствовал, как соскальзывает в водную пучину.


* * *

— Ваше превосходительство!

— Что? — не останавливаясь, бросил тил Лоэсп.

Они шли по только что расширенному туннелю и были в минуте от входа в большую полусферическую камеру, где покоился Саркофаг.

— Ваше превосходительство, этот человек утверждает, что он рыцарь и состоит у вас на службе.

— Тил Лоэсп! — послышался сдавленный голос из-за толпы советников, охранников и солдат вокруг тила Лоэспа. — Ваше превосходительство, это я, Воллирд.

— Воллирд? — сказал тил Лоэсп, останавливаясь и поворачиваясь. — Дайте-ка посмотреть на него.

Охранники расступились. Двое из них вышли вперед, держа кого-то за руки. Это и в самом деле был Воллирд, одетый в тряпье, со взлохмаченными волосами и безумным видом. Он уставился на тила Лоэспа.

— Да, ваше превосходительство. Это я! Ваш добрый и преданный слуга, ваше превосходительство! — воскликнул Воллирд. — Мы сделали все, что было в наших силах! Почти прикончили его! Клянусь вам! Их было слишком много!

Тил Лоэсп смерил его взглядом и покачал головой.

— У меня нет времени на тебя...

— Вы только спасите меня от призраков, тил Лоэсп, пожалуйста! — взмолился Воллирд.

Колени под ним подогнулись, и охранникам пришлось подхватить его с двух сторон. Глаза Воллирда были безумными и неподвижными, с губ падала пена.

— От призраков? — переспросил тил Лоэсп.

— От призраков, приятель! — взвизгнул Воллирд. — Призраки каждого из них преследуют меня!

Тил Лоэсп покачал головой и перевел взгляд на командира стражи.

— Этот человек спятил. Возьмите его... — начал он.

— Джильюс — он хуже всех! — крикнул Воллирд ломающимся голосом. — Я его чувствовал. Я его до сих пор чувствую! Его рука, его запястье под...

Больше он не сказал ни слова — тил Лоэсп обнажил меч и вонзил его прямо в горло Воллирда. Взмахнув руками, тот испустил бульканье, глаза его еще больше расширились, взгляд уставился на вошедший в глотку — откуда со свистом вырывался воздух — плоский клинок, с которого, пузырясь, капала горячая кровь. Челюсть Воллирда неловко двигалась, словно он пытался проглотить что-то непомерно большое.

Тил Лоэсп толкнул меч вперед, намереваясь перерубить шейные позвонки, но кончик меча соскользнул с кости и вышел наружу с правой стороны шеи. Кровь хлынула из новой раны струей — меч перерезал артерию. Охранник, стоявший справа, отодвинулся, чтобы не запачкаться. Зрачки Воллирда сошлись у переносицы, и последний выдох вырвался из него кровавым пузырем.

Двое охранников смотрели, как тил Лоэсп извлекает меч из шеи мертвеца.

— Отпустите его, — велел он.

Стражники разжали руки, и Воллирд, рухнув лицом вперед, замер в темной, расползающейся луже собственной крови. Тил Лоэсп двумя движениями отер меч о тряпье Воллирда.

— Оставьте его, — сказал он охранникам, повернулся и пошел дальше в сторону камеры.


* * *

Саркофаг потребовал снять с него леса. Он покоился на своем цоколе, а три черных куба стояли на дне камеры: один прямо перед ним, два других — неподалеку от его задних углов. Благоговеющие окты по-прежнему располагались концентрическими кругами.

Тил Лоэсп и его спутники успели как раз вовремя, чтобы увидеть трансформацию. Бока черных кубов шипели и трещали. Структура их поверхности изменилась, и они внезапно стали блеклыми, а потом начали сереть, когда по ним поползла мелкая сеть трещин.

Поатас, хромая, подошел к тилу Лоэспу.

— Беспрецедентно! — сказал он, взмахивая тростью; двое личных охранников тила Лоэспа сразу же вышли вперед, решив, что этот безумный старик может ударить хозяина, но Поатас, казалось, даже не заметил этого. — Присутствовать здесь! Присутствовать при этом! И видеть это! Это! — воскликнул он, поворачиваясь и тыкая тростью в направлении центра камеры.

По сторонам черных кубов пошли широкие трещины, из которых медленно заструились темные пары. Потом стенки задрожали и упали. Неторопливо поднялось облако чего-то, похожего на тяжелую сажу; стенки кубов разом обратились в пыль, обнажив темные, сверкающие овоиды, каждый длиной около трех метров и в обхвате — около полутора. Они устремились вверх, удаляясь от медленно осаждавшегося праха своего перерождения.

Поатас повернулся на мгновение к тилу Лоэспу.

— Видите? Видите?

— Трудно не увидеть, — язвительно сказал тил Лоэсп. Сердце его еще не успокоилось после происшествия в туннеле, но голос звучал ровно и твердо.

Поднявшись, овоиды подлетели к серому кубу, который теперь тоже затрещал и загудел. Звук был гораздо громче, нежели от серых кубов, и заполнил камеру, отдаваясь эхом от ее стен. Окты зашевелились, задвигались — похоже, они все смотрели на серый куб. Тот задрожал, поверхность его потемнела от множества трещин.

— Это и есть ваш приз, Поатас? — прокричал тил Лоэсп, перекрикивая шум.

— И их предок! — крикнул археолог, показывая тростью на октов вокруг куба.

— Здесь все в порядке, Поатас? Этот звук — так и должно быть?

— Кто может знать?! — воскликнул Поатас, тряся головой. — Не хотите же вы бежать, ваше превосходительство? — спросил он, не оборачиваясь; звук из Саркофага резко смолк, только эхо звучало еще некоторое время.

Тил Лоэсп открыл рот, желая что-то сказать, но тут начали падать боковины Саркофага — словно невидимые стены, удерживавшие темно-серую пыль, внезапно отключились, и та осыпалась, превратилась в большую сухую лужу вокруг цоколя, которая дошла до внутреннего кольца октов. Все это почти бесшумно — лишь с очень тихим звуком, который можно было принять за вздох. Последнее эхо предыдущего потрясения наконец замерло.

Из пыли возник серый овоид, около пяти метров в ширину, а в длину — около восьми. Подрагивая, он поднялся в воздух; три черных овоида поменьше как-то неуверенно подплыли к нему. Они медленно перевернулись вокруг собственной оси, встав вертикально в воздухе, потом тяжело соскользнули вниз и неслышно соединились с серым в его геометрическом центре, так, словно частично вошли внутрь.

Образовавшийся объект грузно повис в воздухе. Эхо медленно затихло, и в большой камере воцарилась полная тишина.

Потом объект прорычал что-то на языке, непонятном людям; звуки волнами откатывались от стен. Тил Лоэсп сыпал проклятиями, заткнув, как и все остальные, уши руками — сила звука была невыносима. Некоторые не выдержали и упали на колени. Только гордость помешала тилу Лоэспу сделать то же самое. Пока отзвуки грохота замирали, окты, казалось, одновременно вздрогнули и зашевелились. Камера стала полниться сухими шепчущими звуками — словно загорались маленькие прутики. Они прекратились, когда темно-серый объект, повисший в центре камеры, снова загрохотал — на этот раз по-сарлски.

— Спасибо за помощь, — прогремел он. — А сейчас у меня много дел. Прощения не будет.

Вокруг формы образовался тонкий сферический пузырь — достаточно большой, чтобы поглотить ее целиком. Пузырь потемнел, почернел, потом стал серебристым. На глазах тила Лоэспа и других людей вокруг него возник еще один — между стенками пузырей было метра два. В пространстве между сферами возникла световая вспышка, краткая, но ослепительно яркая, после чего наружная оболочка почернела. Из черной сферы донеслось нарастающее гудение, которое перешло в зубодробительный, глазовыдавливающий, костесокрушающий гул, заполнивший всю камеру. Окты попадали на спины и покатились по полу, явно раздавленные этим звуковым штормом. Люди снова заткнули уши. Почти все отвернулись, спотыкаясь, натыкаясь на соседей, пытаясь бежать от этого уничтожающего, рвущего плоть звука.

Те, кто не в силах был отвернуться (в том числе Поатас, упавший на колени и выронивший трость), остались завороженно смотреть на невыносимо гудящую черную сферу. Они стали — ненадолго — единственными свидетелями того, как крохотные отверстия разорвали ее поверхность и из них вырвались тонкие ослепительные лучи.

После этого наружная сфера исчезла.

Термоядерный шар вырвался на свободу. Могучая волна радиации широкого спектра мгновенно затопила камеру.

Взрыв света и жара сжег всех, не разбирая, кто окт, кто человек, уничтожил их вместе с внутренней облицовкой камеры и расширил ее, как сокрушительной силы граната, а все, что осталось от здания и площади наверху, обрушилось на мерцающие обломки.

Первые волны радиации (гамма-излучение, нейтроны и мощнейший электромагнитный импульс) уже давно сошли на нет, уничтожив все на своем пути.

Серебристая сфера, совершенно неповрежденная, медленно и спокойно поднялась из дымящихся обломков. Она проплыла сквозь километровую дыру в площади и свернула в сторону, сбросив с себя защитную пленку и слегка изменив форму, так что стала скорее овоидом. Ускоряясь, она понеслась прочь от бездны в сторону того, что люди называли уступом Водопада.


Содержание:
 0  Материя : Иэн Бэнкс  1  ЭКСПЕДИЦИЯ : Иэн Бэнкс
 2  2. ДВОРЕЦ : Иэн Бэнкс  3  3. ПАРКОВЫЕ РУИНЫ : Иэн Бэнкс
 4  4. НА ТРАНЗИТНОЙ СТАНЦИИ : Иэн Бэнкс  5  5. ПЛАТФОРМА : Иэн Бэнкс
 6  6. СХОЛАСТЕРИЯ : Иэн Бэнкс  7  7. ПРИЕМ : Иэн Бэнкс
 8  8. БАШНЯ : Иэн Бэнкс  9  9. НА ПЕРВОМ ПАЛЬЦЕ : Иэн Бэнкс
 10  1. ФАБРИКА : Иэн Бэнкс  11  2. ДВОРЕЦ : Иэн Бэнкс
 12  3. ПАРКОВЫЕ РУИНЫ : Иэн Бэнкс  13  4. НА ТРАНЗИТНОЙ СТАНЦИИ : Иэн Бэнкс
 14  5. ПЛАТФОРМА : Иэн Бэнкс  15  6. СХОЛАСТЕРИЯ : Иэн Бэнкс
 16  7. ПРИЕМ : Иэн Бэнкс  17  8. БАШНЯ : Иэн Бэнкс
 18  9. НА ПЕРВОМ ПАЛЬЦЕ : Иэн Бэнкс  19  ГЛУБИНА ПОЛЯ : Иэн Бэнкс
 20  11. ГОЛЬ И НОЧЬ : Иэн Бэнкс  21  12. КУМУЛОФОРМЫ : Иэн Бэнкс
 22  13. НЕ ПЫТАЙСЯ ДЕЛАТЬ ЭТО ДОМА : Иэн Бэнкс  23  14. ИГРА : Иэн Бэнкс
 24  15. СОТЫЙ ИДИОТ : Иэн Бэнкс  25  16. СЕМЕННАЯ ДРЕЛЬ : Иэн Бэнкс
 26  17. ОТЪЕЗДЫ : Иэн Бэнкс  27  18. ЧРЕЗВЫЧАЙНОЕ ПОЛОЖЕНИЕ : Иэн Бэнкс
 28  19. ПОСЛАНИЯ : Иэн Бэнкс  29  10. ЧТО БЫЛО — ЧТО СТАЛО : Иэн Бэнкс
 30  11. ГОЛЬ И НОЧЬ : Иэн Бэнкс  31  12. КУМУЛОФОРМЫ : Иэн Бэнкс
 32  13. НЕ ПЫТАЙСЯ ДЕЛАТЬ ЭТО ДОМА : Иэн Бэнкс  33  14. ИГРА : Иэн Бэнкс
 34  15. СОТЫЙ ИДИОТ : Иэн Бэнкс  35  16. СЕМЕННАЯ ДРЕЛЬ : Иэн Бэнкс
 36  17. ОТЪЕЗДЫ : Иэн Бэнкс  37  18. ЧРЕЗВЫЧАЙНОЕ ПОЛОЖЕНИЕ : Иэн Бэнкс
 38  19. ПОСЛАНИЯ : Иэн Бэнкс  39  ЦЕЛОСТНОСТЬ ОБЪЕКТОВ : Иэн Бэнкс
 40  21. МНОГИЕ МИРЫ : Иэн Бэнкс  41  22. ВОДОПАД : Иэн Бэнкс
 42  23. ЧЕЛОВЕЧЕСКИЙ ФАКТОР : Иэн Бэнкс  43  24. ПАР, ВОДА, ЛЕД, ОГОНЬ : Иэн Бэнкс
 44  25. УРОВНИ : Иэн Бэнкс  45  26. САРКОФАГ : Иэн Бэнкс
 46  27. ЯДРО : Иэн Бэнкс  47  20. ВДОХНОВЛЯЮЩИЙ, СЛИЯНИЕ, ПОСЫЛКА ВЫЗОВА : Иэн Бэнкс
 48  21. МНОГИЕ МИРЫ : Иэн Бэнкс  49  22. ВОДОПАД : Иэн Бэнкс
 50  23. ЧЕЛОВЕЧЕСКИЙ ФАКТОР : Иэн Бэнкс  51  24. ПАР, ВОДА, ЛЕД, ОГОНЬ : Иэн Бэнкс
 52  25. УРОВНИ : Иэн Бэнкс  53  вы читаете: 26. САРКОФАГ : Иэн Бэнкс
 54  27. ЯДРО : Иэн Бэнкс  55  ПРИЛОЖЕНИЕ : Иэн Бэнкс
 56  ЭПИЛОГ : Иэн Бэнкс  57  Использовалась литература : Материя



 




sitemap  
+79199453202 даю кредиты под 5% годовых, спросить Сергея или Романа.

Грузоперевозки
ремонт автомобилей
Лечение