Фантастика : Космическая фантастика : Достигая прозрения : Марти Бурнов

на главную страницу  Контакты  Разм.статью


страницы книги:
 0  1  2  3  4  5  6  7  8  9  10  11  12  13  14  15  16  17  18  19  20  21  22  23  24  25  26  27  28  29

вы читаете книгу




Звездолеты, инопланетяне, империя, сражения, наркотики, любовь, верность, предательство, дружба, революционный Петроград и многое-многое другое — все здесь!

Бурнов Марти

Достигая Прозрения

Пролог

Петроград. 27 ноября 1917 год.


Большие напольные часы пробили десять. За окном, в тусклом свете фонаря было видно, как бушует непогода. Капли дождя вперемежку с мокрым снегом барабанили по стеклу.

Аркадий Петрович Дубинин и Иван Никифорович Остальский, перед сном, как обычно, пили чай в гостиной. Было весьма промозгло, но теплые домашние халаты спасали от холода.

— Эх! Хорошо дома! — заметил Аркадий Петрович, подливая профессору кипятку из пузатого медного чайника.

— Не скажите, Аркашенька, не скажите…

Иван Никифорович поднялся, подошел к окну и задернул штору. На улице было темно, лишь отблеск единственного в переулке фонаря мелькнул на его очках. Профессор тяжело вздохнул:

— Еще год назад я бы согласился с вами, но теперь…

— А что теперь?

— Многое изменилось, Аркаша. Думалось мне, что изменимся только мы, а тут, дома, все останется по-прежнему… а вон оно как вышло!

— Да ладно вам, профессор, уж чего мы с вами только не пережили!

— Сдается мне, Аркашенька, предстоит нам пережить еще больше, не тот уже наш мир… совсем не тот…

Словно в подтверждение его слов, с улицы послышался сухой треск винтовочных выстрелов. Стреляли где-то далеко, но тревога, захватившая Ивана Никифоровича, передалась и Аркаше, однако он решил не выдавать этого, чтоб не расстраивать профессора еще сильнее:

— Да полноте, Иван Никифорович! Ну, подумаешь, власть сменилась! Нам-то что до этого?

— А вот как выкинут нас Советы из дома — тогда будет тебе "что"! — голос профессора дрогнул. — А то и расстрелять могут, как буржуев и интеллигенцию…

— Бросьте вы, ради бога! Ну когда это мы с вами буржуями-то были? Разве что Лиля… — Аркадий глупо хихикнул, — …так об этом же никто не знает.

Иван Никифорович улыбнулся. Аркаша недоуменно посмотрел на него, потом обернулся. Он сидел спиной ко входу и не заметил, как в гостиную, совершенно бесшумно, вошла его супруга.

— Ой! — Аркадий Петрович покраснел.

— А я-а ду-умайю, монархи-исты еще возьму-ут реванш, — Лилия Бланш подошла к столу и уселась рядом с Аркашей.

— Эх, Лилечка, не дается вам русский язык, — усмехнулся профессор.

Лиля обиженно посмотрела на Аркашу.

— Не расстраивайся, дорогая, у тебя отлично получается! Иван Никифорович шутит, — Аркадий нежно обнял жену за плечи и притянул к себе. — Хочешь чайку горячего?

Лиля кивнула.

— Что это?! — испуганно прошептал профессор.

Снизу раздавался какой-то шум.

— Именем реввоенсовета! — хрипло проорал неприятный голос.

Послышался топот.

— Ну, что я тебе говорил, голубчик?! — профессор вскочил и бросился к дубовому секретеру, трясущимися руками отыскивая в кармане ключик. — Что я тебе говорил?! Вот и пришли по нашу душу!

Иван Никифорович проворно открыл крышку секретера, вытащил оттуда увесистый сверток и бросил его Аркаше:

— Что ж, будем встречать гостей!

Аркадий Петрович развернул грубую серую ткань и положил на стол… два черных бластера, штатное оружие с межгалактического крейсера Имперской Службы Безопасности. Он ловко снял их с предохранителя и протянул один профессору. Затем они с Лилей пересели к Ивану Никифоровичу, чтоб находиться напротив входа в гостиную. Лиля достала из кармана маленький лучевой пистолет — именное оружие полковника полиции Ареоса. Она с ним вообще не расставалась. Даже во сне.

— Я-а говори-ила тебе, Арка-аша, Земля-а — о-очень агрессивная планета-а.

Несмотря на напряженный момент, профессор усмехнулся. Произношение Лилии всегда смешило его, тут он ничего не мог с собой поделать. Спрятав оружие под столом, они ждали.

Топот приближался. Сперва в гостиную вбежали два матроса в черных бушлатах, опоясанных пулеметными лентами. Один держал наперевес винтовку, другой размахивал "браунингом".

Вслед за ними вошел высоченный скуластый блондин в длинном кожаном плаще.

— Именем реввоенсовета, вы арестованы! — крикнул матрос и для острастки пальнул в потолок, осыпавший тут же его черный бушлат облачком известки. Было видно, что матрос несколько не в себе.

Аркаша, профессор и Лиля застыли, потеряв дар речи, и во все глаза таращились на высокого типа в плаще. Вид у них был такой, как будто они увидели призрак.

— Это… это… Нэйб? — вырвалось у Аркаши.

— Комиса-ар Нэйб! — улыбнулся блондин самой добродушной улыбкой.

— Нэйб! — взвизгнула Лиля и вскочила из-за стола, позабыв даже про оружие, что держала в руке.

— Комиссар? — матрос направил на нее винтовку.

— Да уйми-ись ты, Семё-он! — Нэйб отвесил матросу подзатыльник, отчего у того с головы слетела бескозырка и плавно закатилась под стол.

— Нэйб! — вскричал Аркаша и бросился в объятия старого друга. — Нэйб!

Аркадий и Лиля повисли у комиссара на шее. Профессор стоял чуть в стороне и робко протирал очки. На его глаза навернулись слезы радости.

Потом все уселись за стол. Матрос Семён извлёк из-за пазухи бутыль с самогоном и принялся разливать мутную жидкость прямо в чайные чашки. Нэйб покрутил в руках красивую костяную коробочку, затем раскрыл ее и сдобрил самогон белым порошком.

— Кокаи-ин, — улыбнулся комиссар.

— А то мы не знаем! — насупился Аркадий Петрович. Он никогда не одобрял дурных привычек капитана Нэйба.

— Коктэ-эйль "Балтика-а", — вновь улыбнулся Нэйб и одним глотком опустошил чашку.

Матросы сидели хмурые, но от коктейля не отказались.

— Комиссар! Они ж — контра, — буркнул Семен.

— Не-ет, Семё-он! Они-и — уче-оные. Они-и — прогресс! Они-и — будущее Советской власти! Вот скажи-и, Семё-он, что есть коммуни-изм без прогре-есса?

Матрос икнул.

— То-о-то же! — ухмыльнулся Нэйб. — А теперь — иди-ите. И не жди-ите меня-а.

Матросы поднялись и затопали к выходу. Потом немного замялись. Семен обернулся:

— Комиссар! А что начальству-то доложить?

— Скажи-и: коммуни-изм — этто есть Советская вла-асть, плюю-ус электрифика-ация всей страны-ы!

Матросы ушли.

Профессор улыбнулся, вытащил из кармана маленькую круглую пластинку-переводчик и прилепил к виску. Аркаша и Лиля сделали то же самое.

— Знаете, Нэйб, говорите-ка вы лучше на виллирианском! — рассмеялся Иван Никифорович. — Ну не могу я спокойно слышать ваше произношение.

— Хорошо, — кивнул Нэйб. — За это произношение меня прозвали финским комиссаром. Но это не так уж плохо, внешность не вызывает подозрения, даже имя не пришлось менять…

— Ух, как здорово снова воспользоваться переводчиком! — обрадовалась Лиля.

— Как я соскучился по Вагнеру! — Нэйб налил себе еще самогона. — У здешних земных "патефонов" такой отвратительный звук…

— Тогда — добро пожаловать в лабораторию. Рояль теперь там обитает, — Аркадий поднялся из-за стола, остальные последовали его примеру.

— Друзья! Вы даже не представляете, как я рад вас видеть! — воскликнул комиссар Нэйб.

1. Люм и Рафхат

…Так было много столетий.

И помнят все поколенья, до самых далеких предков,

Кровавую эту войну.


Но вот из Темной Вселенной

Ужасной лавиной черной, пришли кровожадные менкхи,

Погибель с собой принесли.


Нет больше яркой Зуары,

Нет знойных лучей Арахиды, и в горе Талраки и Ронги

Кровью скрепили союз.


И вместе едят похлебку

Из сочных жуков-репинутов. И заедают червями,

Хрустящими, словно песок.

(Гимн Тильдоро-Талракешской коалиции)


За год до создания Тильдоро-Талракешской коалиции…

* * *

Люм вышел на рассвете вместе с остальными ронгами. С первыми лучами солнца пришло известие, что префект округа Мурлюкаи убит, а истребитель с талракским убийцей упал в болота неподалеку.

Сейчас солнце стояло в зените, но его лучи едва пробивали влажный зеленоватый сумрак Великих Топей. Люм уже давно бродил один. Был приказ рассеяться, держаться в пределах видимости друг от друга и прочесать местность. Спустя некоторое время, Люм внезапно обнаружил, что отстал от отряда, и вокруг нет никого, кроме болотной живности.

Люм старался аккуратно погружать и выдергивать ноги, но болото все равно провожало каждый шаг смачным чавканьем и едва заметным покачиванием. Его широкие ступни тихо шлепали, разбрызгивая воду и утопая в мягком дне. Строго говоря, это и не дно было, а чуть притопленный ковер из болотной растительности, скрепленный мхом. Старые растения отмирали, давая жизнь новым, и на этом питательном субстрате процветали папоротники, корнями создавая иллюзию почвы. А сколько всего вкусного шмыгало в болотной жиже прямо под ногами!

Это немного раздражало. А когда Люм раздражался, он хотел есть. И с каждым шагом оба чувства усиливались. Ронг заставлял себя идти дальше, ведь он по-прежнему в патруле и у него есть задача — найти проклятого талрака.

Эти безобразные, похожие на высохшие коряги, белесые твари — были первыми инопланетянами, посетившими Тильдор. Ростом чуть выше ронгов, они вышагивали на тощих сухоньких ножках, и беспрестанно шевелили двумя парами рук. Талраки смутно напоминали Люму огромного репинута — болотного червя в хитиновом панцире, но при этом они выглядели так, словно давно умерли, и их тела много лет пролежали на горных вершинах. Талрака сложно убить, словно они и вправду были давно мертвы. Как-то Люм спросил командира, а не воюют ли ронги с мертвецами, потому что ни одно живое существо не может быть таким высохшим. Командир лишь усмехнулся и отправил Люма чистить территорию лагеря от экскрементов.

Нужно успокоиться. Остановиться на секунду и закрыть глаза. Все, сколько есть, даже те, что на руках.

А потом… потом вдохнуть полной грудью пряный теплый воздух болота. Пить этот воздух во все легкие — густой, насыщенный ароматами родного мира, где в теплом влажном мареве колеблются зеленые с пунцовыми прожилками папоротники, где дрожат накрывшие их единой паутиной золотистые лианы. Чувствовать, как капельки испарений оседают на коже. Слушать невидимый, но неутомимый хор болотных жителей, поющих свою нескончаемую песнь. Монотонный гул насекомых, сольные партии птиц, низкие крики животных, что изредка заявляют о своем превосходстве… Благодать!

Люму захотелось вплести свой голос в эту песню. Ему нравилось охотиться, хватать добычу, издав победный клич, но окружающие (а друзей у него не было) не одобряли подобного поведения, и приходилось душить такие порывы. Сегодня он был один, но как назло, сейчас точно надо молчать. Слишком многое зависело от этого. Сегодня он мог доказать, что способен не только приносить к обеду вкусных репинутов и убирать экскременты.

Люм открыл глаза и пошел дальше.

* * *

Рафхат устал. Хоть мгновение, но отдохнуть, вытащить ноги из воды, отравляющей его организм. Он рухнул на куст молодого папоротника. Листья сочно хрустнули под ним. Проклятая планета!

Рафхат чувствовал непреодолимое отвращение ко всему этому мокрому миру, где даже воздух — не воздух, а тяжелый кисель, со всхлипом и чавканьем проникающий в легкие. С каждым новым вдохом жгучая, давящая боль пробегала по всему телу. Его сосуды не могли перекачивать такое количество жидкости, а она все прибывала и прибывала. Кожа сочилась влагой, уже прошедшей через организм, но этого было недостаточно, талрак продолжал разбухать. Тяжелые, раздувшиеся ноги едва слушались. А надо идти дальше!

Зачем? Зачем мы здесь?!

Но задавать такие вопросы талрак мог только себе. Спрашивать себя — зачем, и безропотно выполнять приказы. А с того дня, когда сообщили, что родной Талракеш атаковали менкхи, уже и задаваться вопросами не имело смысла. Надо было просто выжить, потому что помощи из дома не будет.

Вчера он получил приказ убить префекта. Рафхат ненавидел ронгов, этих жаб, похожих на сиреневые шары, с четырьмя, торчащими оттуда щупальцами. Уроды, у них и головы — то нет! Лишь безобразное раздувшееся брюхо, прикрытое защитными пластинами. Меж талраков даже ходила шутка, что у ронгов мозги с дерьмом перемешены, и думают они задницей. Вечно влажные, источающие тухлое зловоние, словно их плоть разлагалась. Наверняка, это так и было, ведь на этой планете гниение всего живого начиналось с момента рождения. Он с радостью уничтожил бы ронгов, всех, до последнего. Рафхат считал, что с этого и стоило начинать колонизацию, а не пытаться предлагать варварам лучший мир. Что ж, за ошибки Королевы-Матери пришлось платить всем талракам. Считать решения Матери ошибкой — есть недопустимая ересь, он знал это, но в последнее время так много изменилось. Изменился и он сам.

В последнее время талраки проигрывали все чаще и чаще. Им приходилось отступать с уже осушенных земель. Затянувшаяся война становилась образом жизни, а Рафхат хотел только одного — вернуться домой.

У него больше не получалось скрывать крамольные мысли, но он понял это, только когда получил приказ убить префекта округа Мурлюкаи. Попыток уничтожить главу сопротивления было не счесть, но пока все они терпели неудачу, и с задания не вернулся никто. Рафхат произнес официальное: "Во благо Талракеша, готов" и проклял тот день, когда планету Тильдор обнаружили и сочли это гниющее болото пригодным для колонизации.

Он знал, каким должен быть идеальный мир. Сухой, наполненный светом. Где желтизна неба на горизонте сливается с желтизной песчаных барханов, и лишь ветер гудит, поднимая пыль. Где жизнь кипит под землей, а поверхность — лишь площадка для одиноких прогулок в ожидании Озарения. Каждый талрак хотя бы раз ищет Озарения. Некоторые погибают, но большинство обретает себя и лишь после этого вступают во взрослую жизнь. И это очень мудро.

Талракеш! Идеальный мир. Но, к сожалению, в нем так мало места. Они выбрались за пределы своей планеты, но единственным миром в пределах досягаемости, и хоть как-то пригодным для основания колонии оказался этот насквозь пропитанный водой ад, который никогда не приблизится к совершенству.

Да что хорошего в этом сочащемся гнилью Тильдоре? Рафхат был уверен, что здесь под землей находится неимоверно огромная лужа, в которой этот мир когда-нибудь и утонет. Вскипит метановыми пузырями и вонючими сероводородными испарениями и канет навеки в грязной болотной жиже. И как по нему, так хоть бы уже утонул! Еще до того, как талраки нашли эту убогую, совершенно не приспособленную для жизни планету. Будь она проклята всеми богами!

Рафхат задыхался. При падении истребителя его здорово потрепало. Тело талрака — жесткое и прочное, практически совершенное, как и все живое на Талракеше. Несколько ушибов и пара трещин его не беспокоили, но порвался гидрокостюм. А без него во влажной атмосфере Тильдора талраки долго не живут. Рафхат тянул, сколько мог, но костюм прямо на глазах превращался в лохмотья, которые немилосердно впивались в раздувшееся тело, давили на грудь, мешали дышать. А вязкий воздух Тильдора и без того с трудом вливался него.

Распухшие пальцы едва удерживали оружие, а скоро и вовсе придется его бросить. Талраку уже начинало казаться, что он стал частью этого болота, и хлюпающий хрип, вырывавшийся из легких, вторит сиплым крикам местных жаб.

Рафхат осторожно снял остатки гидрокостюма — от него теперь только лишние мучения. Чуть стрекоча от боли, он срезал последний, впившийся в тело кусок и осмотрел себя. Кожа напиталась влагой, стала мягкой и, не выдержав давления распухающих тканей, потрескалась. В ранах виднелась чуть розовая плоть. Беспрестанно сочившаяся влага затекала туда, и казалось, кто-то ворошит в ранах острыми иглами.

Но самое страшное, Талрак знал, что оставляет за собой запах. След, по которому его найдут. В начале пути эти выступившие капли впитывались в гидрокостюм, но теперь они падали прямо на землю, то есть, в ту мерзкую жижу, что чавкала под ногами.

Он давно уже не знал, куда и зачем бежит, ведь никто не ждал его обратно. По сути, ему вынесли смертельный приговор и привели в исполнение в тот момент, когда отдали приказ.

Рафхат исполнил свой долг. Он уничтожил цель. Префект мертв. А вместе с ним скоро умрет и все это жабье сопротивление. Хотя… Кто знает, ведь и ронги уже не те, что раньше. Долгие годы войны закалили и многому обучили их.

И он почти совершил чудо — вырвался из окружения. Вырвался! И вот он здесь, один, без гидрокостюма и хоть какой-нибудь надежды на будущее.

Оставалось лишь гадать, кто доберется до него раньше: хищники, которыми кишат местные болота, или ронги. Хотя… скорее всего, его убьет влага, когда его тело раздует настолько, что просто разорвет на части.


Ронг явственно различал тонкие оттенки запахов, доносившихся с разных сторон. Вот сладковатым потянуло слева — там должно быть небольшой сернистый гейзер. Эх! Броситься бы туда, нырнуть в самую глубину и упиваться негой, что дарят сероводородные испарения, забыв обо всем на свете. Но приходилось довольствоваться малым — с блаженством погружаться в теплую, чуть скользкую от кишащей в ней жизни, воду.

Прямо под ногой шмыгнуло что-то покрупнее. Голодный спазм сжал оба желудка ронга. И одно единственное желание завладело им — схватить хрустящего репинута и насладиться его сладкой, истекающей соком мякотью. Особенно вкусны молодые, у которых панцирь еще нежный, отдающий жгучей пряностью.

В тот же миг его рука, сама собой нырнула в воду. На несколько секунд зрение смешалось, словно свежие краски болота внезапно заволокло мутной пеленой, в которой мелькал извивающийся сегментарный хвост. И вот рука победоносно вынырнула с добычей.

В тихий болотный хор ворвался новый голос. Репинут пронзительно кричал. Он крутился и выворачивался, сегменты его хитинового панциря, вибрируя, терлись друг от друга, оттого и рождался переливчатый визг.

Этот звук нашел отклик в душе ронга. Люм торжествовал, забыв обо всем на свете. Он раскрыл грудные пластины, и из груди вырвалась песнь. Сколько мощи было в ее первобытных звуках! Столетия назад любая женщина отдалась бы ему за один только этот крик. Как жаль, что все меняется.

Он с хрустом откусил сразу половину репинута. Остатки добычи еще извивались в его руке, а желудок уже благодарил хозяина радостным урчаньем. Голод чуть утих, разум прояснился. Он стоял, наслаждаясь теплом, что разливалось по всему телу. А запахи стали явственней, словно проснувшийся внутри него охотник, куда лучше различал их.

К знакомым, таким родным запахам болота примешивались и чужие. Ненавистные. Талрак! Он рядом. Или был рядом.

Ронг сжал покрепче свой устаревший, но надежный и безотказный плазмолуч. Вторую руку он поднял повыше, вращая вокруг себя, и пошагал дальше. Зрительные рецепторы на руках — очень удобная штука. Он видел все вокруг. Но присутствие врага выдавал пока только запах. Запах и чуть пожухлые, примятые листья папоротника впереди.

Проклятые талраки! Само их существование — оскорбление любой жизни. И жизни этого мира — особенно. Все, чего бы не касались их презренные тела — умирало, постепенно, по капле теряя влагу. Даже здесь, в этом чудесном мире, они оставались жалкими песчаными червями, впитывающими, всасывающими, ворующими каждую каплю жизни, что встречалась на их пути.

Люм пошел дальше. С каждым шагом все явственнее чувствовался запах — едкий, кислый, словно удушающий. Теперь он не собьется со следа, даже если ослепнет.

* * *

Рафхат равнодушно смотрел, как прямо на глазах, едва заметно, но неумолимо расползаются края его ран. Он больше ни на что не надеялся. Скорее бы… Боль становилась невыносимой, и он хотел лишь, чтобы это закончилось. Рафхат не позволял сомнениям омрачить свои последние минуты. Он солдат, и он выполнил свой долг. Так умирать спокойнее… По крайней мере, больше не придется терзаться вопросами, на которые страшно получить ответ.

Неподалеку раздался короткий визг, потонувший в свирепом хрюканье, срывавшемся в вой, переходивший в ультразвук. Талрак, не задумываясь, вскочил с подстилки из папоротника. Инстинкты, независимо от разума, еще жили в измученном теле.

Он был готов умереть как воин — от ран, но отказывался безропотно сдаться болотными отродьями. Быть сожранным, словно какая-нибудь безмозглая тварь.

Рафхат проверил состояние оружия и сделал несколько шагов прочь от вопящего поблизости животного.

Нет! Он пришел сюда покорить эту планету. И не важно, было ли это ошибкой, без боя он не сдастся. Он чувствовал, как с каждым шагом на его ногах появляются все новые и новые трещины. Казалось, кожа уже слезает с него лохмотьями. А может, она давно уже слезла, может, это собственное тело он срезал ножом, а не остатки гидрокостюма. Боль затуманила разум. Талрак уже не понимал, где реальность, где воспоминания, а где бред. Он упал, и сил подняться не было. Лишь ритмичные всплески под ногами охотника доходили до его сознания, не подвергаясь сомнениям. Опасность совсем близко!

Но даже теперь он не был готов сдаться. Рафхат не мог идти, но руки еще сжимали оружие. Он рухнул в слизистую жижу, пытаясь погрузиться в нее целиком. Болото радостно приняло его, засасывая все глубже и глубже. Это было отвратительно, но, как ни странно, стало чуть легче. Он словно онемел изнутри, а прохладная вода унимала боль ран, смывая разъедающие соки его тела.

От него остался лишь разум и зрение. Он видел цель — одинокий ронг беззаботно шлепал по болоту, вытянув все щупальца в сторону его укрытия.

"Успеть бы… успеть убить его, прежде чем болото затянет меня с головой. Прихватить с собой еще одного урода…"

* * *

Ронг чувствовал: враг совсем рядом. Первым делом, Люм осмотрел все возвышенности и приподнятые над болотом корни растений, ведь талраки всегда старались держаться подальше от воды. Запах стал таким сильным, что казалось, стоит протянуть руку, и можно хватать ненавистного талрака.

Ничего. Врага по-прежнему не было видно. Даже тощему талраку не укрыться за тонкими, просвечивающими ажурным узором папоротниками и паутиной лиан.

Люм занервничал. От этих талраков никогда не знаешь, чего ждать. А вдруг они придумали костюмы, делающие их невидимыми? Паника потихоньку захватывала сознание ронга. Он замер, оглядываясь по сторонам. Его взгляд, словно луч, шарил вокруг. Это натолкнуло его на мысль — заменить взгляд выстрелом плазмолуча. Это сразит талрака, даже если он невидим!

Он поставил регулятор на минимальную мощность. В этот миг вода вскипела у него под ногами. Люм упал на бок. Он пытался откатиться подальше. Все его глаза погрузились в воду. Мутная пелена застилала зрение. Тело стало ватным. Пелена вдруг сгустилась, превратившись в беспросветный белесый туман.

Люм попытался вырваться, но вместо этого растворился в вязкой белизне, неожиданно заполнившей собой мир.

* * *

Рафхат выстрелил и промахнулся. Когда ронг отпрыгнул, талрак боялся только одного — что утонет до того, как сумеет выстрелить снова.

Внезапно тело ронга объяло белоснежным светом и подняло в воздух.

"Это невозможно! Я умер!" — успел подумать Рафхат, прежде чем мягкий белый туман окутал его тело и сознание.

2. Аркадий Петрович и Иван Никифорович

Аркадий Петрович Дубинин неторопливо шагал по мостовой. Редкие прохожие не обращали на него внимания, впрочем, как и он на них. С досадой провожал он взглядом пролетки, что изредка проносились мимо. Но ничего не поделаешь, такова участь студента, транспорт представлялся ему непозволительной роскошью.

Путь от университета до дома профессора Ивана Никифоровича Остальского, его друга и наставника, к тому же сдававшего ему недорого комнату, предстоял неблизкий. И если по утрам эта полуторачасовая прогулка бодрила и, словно модная нынче гимнастика, придавала сил, то вечером, после занятий — превращалась в сущие мучения. Особенно в такой жаркий майский день, что стоял сегодня. К вечеру мостовая разогрелась и отдавала жар, впитанный за день от палящего солнца. Ноги распухали от жары и даже изрядно разношенные ботинки казались неимоверно тесными. Слабый ветерок хоть и обдавал порой свежестью, но также и поднимал облачка пыли, от чего Аркадий Петрович периодически чихал.

Единственное, что не давало ему окончательно пасть духом во время этих изнурительных походов — завсегда радушный прием, который ожидал его дома со стороны Ивана Никифоровича.

Этот общительный и доброжелательный человек проявлял заботу об Аркаше, как он с добротою его называл, словно о своем сыне. Дома Аркадия уже наверняка ждал холодный чай и разнообразная закуска, а после, за увлекатальнейшей научной беседой — и напитки покрепче.

Большая часть суммы, что выручал Иван Никифорович за аренду комнаты, и уходила на еду и напитки, коими он щедро потчевал Аркашу. Но тот предпочитал об этом не задумываться, хотя порой ему и становилось стыдно оттого, что он причинял столько хлопот этому замечательному человеку. Но что поделать, как еще выжить в этом безумном мире, не забросив при этом учебу, Дубинин не представлял, и, будучи человеком учтивым, не переставал благодарить Ивана Никифоровича мысленно и вслух.

Лишь тяга к техническим наукам не позволила Аркадию поступить в консерваторию. Обладая отменным слухом, он превосходно музицировал, чем радовал Ивана Никифоровича вечерами. Благодарный слушатель любил развалиться на диване и выкурить пару-тройку сигарет, слушая Аркашины фортепианные экзерсисы. Затем, как правило, к Ивану Никифоровичу приходило вдохновение, и тогда Аркадий сам становился благодарным слушателем, а порой и конспектировал научные выкладки этого гениальнейшего человека.

Удивительная теория пространственных волн — вот то, что занимало пытливый ум этого ученого вот уже многие годы. Посчитав ее ересью и полным бредом, научный совет исключил Ивана Никифоровича из университета, и, признав его полоумным, лишил права посещать факультет прикладной механики и физики. С тех пор профессор продолжал свои исследования дома, благо, немалые средства, доставшиеся ему по наследству, позволяли ни о чем более не заботиться.

Поначалу Аркадий помогал ему в качестве лаборанта, но потом так увлекся этой теорией, что порывался даже забросить учебу, дабы оставалось больше времени на исследования Ивана Никифоровича. Но тот отговорил его, убедив, что образование получить все же необходимо.

Так, размышляя ни о чем и обо всем понемногу, Аркадий Петрович, уже почти добрался до дома Ивана Никифоровича, когда остановился, заслышав характерное урчание.

Нет, урчало не в животе у него (хотя там тоже урчало), это по Вяземской улице, пока еще скрытый за деревьями, приближался самоходный экипаж.

Аркадий остановился, выбирая позицию, чтобы удобно было разглядывать его.

Вот он! Красавец! Пежо 1905 года. Четырехцилиндровый движитель в десять лошадиных сил. Аркадий видел его раньше, это экипаж барона Н, который, видимо, возвращался с загородных дач. Раритет, доступный лишь очень состоятельным людям. Открытый верх, пассажиры сидят спереди, а водитель-механик сзади, над движителем. Так же спереди имеется мощный латунный прожектор, питаемый от самозарядного генератора.

Аркаша, как завороженный, любовался красавцем-Пежо, пока тот не скрылся за поворотом. В этом, Аркадий Петрович ничем не отличался от уличной ребятни. Ему до смерти хотелось хотя бы погудеть в клаксон, если уж не поуправлять экипажем самолично.

"И все же, чудной человек — Иван Никифорович! — размышлял он, подходя уже к дому, — Как можно полагать, что колесо — явление временное, когда самоходные экипажи только лишь входят в нашу жизнь?! Скоро их станет много больше, им будут доступны большие скорости, да и сами они станут доступнее. Не знаю, скоро ли будут востребованы волновые технологии, но двадцатый век — определенно принадлежит таким вот четырехколесным красавцам!"

* * *

— Аркаша! Что-то ты припозднился сегодня, — Иван Никифорович встречал Аркадия внизу, и пребывал в добродушнейшем настрое. Это могло означать лишь одно: он изрядно продвинулся в своих исследованиях. — Проходи, ужин ждет. Сегодня откроем бутылочку лучшего коньяка!

— Добрый вечер, Иван Никифорович! У вас прорыв?

— Прорыв! Да еще какой! — профессор просто сиял. — Ну, проходи же скорее, буду ждать тебя в гостиной!

Аркадий умылся, переоделся в домашнее и направился в гостиную. Он хорошо знал Ивана Никифоровича, и уже представлял, как сложится сейчас беседа. Профессор любил потянуть. За ужином, они будут разговаривать о простых житейских вещах, потом откупорят коньяк, возможно, немного помузицируют, и лишь потом, не спеша, Иван Никифорович перейдет к волновой теории и к открытиям, кои он совершил.

Но сегодня профессор решил изменить своим правилам, сходу начав разговор о волновой теории:

— Знаешь, Аркаша, задумался я тут, насколько не изучено пространство, в котором все мы обитаем. Такие мысли в голову приходят странные… будто все вокруг, вся Вселенная, пронизана всевозможными волнами различных видов.

— Как от камня, брошенного в воду?

— Да, но только в трех и более мерном пространстве, — выдержав многозначительную паузу, профессор продолжил: — И думаю я, что волны эти, пересекаясь, создают сложнейшие хитросплетения, причем влияющие на жизнь и судьбу нашу в гораздо большей степени, чем ты можешь себе представить. И наша задача, как ученых, гармонично упорядочить эти хитросплетения и, таким образом, поставить их на службу человечеству.

— Да, Иван Никифорович, слушать вас — одно удовольствие! Бывает, такое скажете, что и дойдет не сразу. Не то, что в Академии, — Аркадий сознательно решил увести разговор в сторону, на пустой желудок и без небольшого отдыха, сложные научные выкладки, действительно, не сразу до него доходили.

— А что в Академии? — живо поинтересовался профессор.

— Вот хотя бы сегодня: читали нам предлинную и наискучнейшую лекцию о классификации руд и минералов. Да что проку-то нам с нее?!

— Эх, Аркадий, Аркадий! Да много ли ты понимаешь?..

— Не много, Иван Никифорович, но в рудах и минералах и понимать ничего не хочу! Вот про волны времени узнать, да чтоб это еще и вы рассказали — совсем другое дело… — осознав свою стратегическую ошибку, Аркадий решил все же вернуть профессора к волновой теории, это лучше, чем слушать продолжение лекции о рудах и минералах, о коих тот представление имел, возможно, даже большее, нежели преподаватель в Академии.

Профессор с лукавинкой взглянул на Аркадия, откупорил коньяк и уселся в кресло у камина, приглашая уже отобедавшего Аркадия присоединиться:

— Только представь! Юная планета! Царство одноклеточных водорослей… — вдохновенно начал он лекцию. — Кислорода в атмосфере почти нет. Даже цвет неба, возможно, совсем иной, не тот, что сейчас. Многие, очень многие метаморфозные породы, несущие в себе богатые залежи руд, формировались именно тогда… Да будет тебе известно, многие руды и минералы могут рассказать нам о волнах времени гораздо больше, чем я! Вот взять, хотя бы, докембрийские отложения… Что мы о них знаем? Да ровным счетом ничего! А ведь они имели счастье образоваться сотни миллионов лет назад!

— Ой, не надо, Иван Никифорович! У меня сегодня и так вся голова этими отложениями забита! Расскажите лучше, как ваша работа продвинулась.

Профессор тут же подскочил из кресла, как будто ждал этого вопроса. В очередной раз Аркадий убедился, что в стратегии ему никогда не переиграть Ивана Никифоровича. Ведь и лекцию о докембрийских отложениях тот наверняка затеял преднамеренно, лишь бы поскорее оказаться в лаборатории.

— А пойдем-ка, Аркаша, сразу в лабораторию! Там я тебе обо всем и расскажу!

Они поднялись на второй этаж, весь занимаемый лабораторией профессора. У входа Аркадий замешкался, не зная даже, как спросить о необычном явлении, представшем его взору.

— Я многое могу понять, Иван Никифорович, хотя большее, наверно, не могу… но все же, объясните мне, дураку, зачем вы притащили в лабораторию рояль?

— А вот это — и есть интересная гипотеза, которую нам с тобой предстоит сегодня проверить… — профессор подошел к роялю, открыл крышку и сделал широкий жест. — Прошу!

— Вы хотите, чтоб я что-то сыграл?.. А как же гипотеза?..

— Вот сейчас мы ее и проверим. Но играть надо вдохновенно. От души. Суть моей гипотезы в том, что гармонично упорядочить хитросплетения электромагнитных и еще некоторых, доселе не изученных волн, что мы с тобой обнаружили в прошлом месяце, можно силой мысли. Но для этого желательно пребывать в необыкновенном душевном состоянии. Так что, я думаю, нам подойдет Вагнер. Что-нибудь яркое, скажем, из "Валькирии".

Аркадий стоял, вытаращив глаза. То, что говорил Иван Никифорович, представлялось ему полнейшим бредом. Даже будучи в некотором подпитии, профессор всегда сохранял здравый рассудок, а тут… Он недоверчиво покосился на старшего товарища:

— Сдается мне, вы решили меня разыграть.

Иван Никифорович сник и, казалось, разом пал духом.

— Я прекрасно понимаю, как абсурдно звучит это предположение. Но подумайте, Аркадий, наука всегда начинается с абсурдных предположений. Уже ли вам жалко исполнить для меня что-нибудь из Вагнера?

— Ну что вы, Иван Никифорович! Как вы могли такое подумать!? Мне для вас ничегошеньки не жалко. Просто ваша гипотеза показалась мне слегка… странной.

— Да и бог с ней! Просто давайте считать, что сегодня, ища прозрения в волновой физике, я проведу еще один небольшой эксперимент под музыку Вагнера. Только помните, Аркаша, играть нужно вдохновенно! Так, как вы не играли еще ни разу в жизни. Попробуйте всю душу вложить в эту музыку!

— Ну, вдохновенно — так вдохновенно. Это завсегда — пожалуйста! Только будьте тогда так любезны, налейте мне еще стопочку коньяка!..

3. Хааш. Голубое прозрение

Нэйб. Его Божественное Прозрение, Владыка Нэйб! Надо лишь вновь достичь этого, ухватиться, оседлать, как румиланского конеящера, и больше не выпускать. Это может не каждый, но Нэйб верил в себя. Да и какой у него теперь выбор? Или покорить Вселенную, или сдохнуть здесь, в никому неизвестной пустоте, с незнакомым рисунком звезд.

Прозрение дано лишь избранным. Таким, например, как виллирианский император Латаб… Но Нэйб верил в свою избранность. Однажды к нему приходило прозрение. Но, по молодости и неопытности, он не смог его удержать.

Хааш, голубой, слегка светящийся порошок, приносил прозрение. Но не всегда и не всем. Вдыхая его, можно было постичь все или растерять остатки того жалкого, что знаешь. Последнее, безусловно, случалось чаще. А можно было и заново родиться, начать все с чистого листа, прозреть Вселенную. Не только эту маленькую галактику, но и Вселенную!

Нэйб подцепил кончиком ножа щепотку "голубого прозрения" и вдохнул его. Прозрение сейчас было необходимо. Он, похоже, застрял в каком-то неисследованном секторе, а навигация отказала. В такой ситуации, только "прозрев" можно было вывести корабль на прежний курс. Силой мысли постичь расположение звезд. Доселе, только императору Латабу и нескольким его приближенным удавалось такое. Но Нэйб верил в себя.

Впервые он испытал прозрение в юности, когда обучался пилотированию в императорской гвардии.

Нэйб затянул в ноздрю очередную порцию голубого порошка и попытался поймать волну воспоминаний, в надежде, что она вынесет его к прозрению.

Помнится, Ульзок… да, именно так его звали, забавный такой коротышка был… Ульзок раздобыл где-то хааш и поделился с друзьями. Когда об этом узнал командир, Ульзока живьём запихнули в плазменный реактор. Да, забавный был коротышка. Даже пепла не осталось…

Нэйб тряхнул головой, пытаясь отогнать ненужные воспоминания. Волна памяти унесла его куда-то не туда. Он вновь открыл контейнер и достал еще немного хааша.

— Прозрение… прозрение… прозрение… — бормотал Нэйб, развалившись в кресле пилота, одной рукой обнимая небольшой контейнер с хаашем.

Белки его глаз приобрели голубой оттенок, зрачки выцвели, под глазами залегли темные круги. Он устал. Хааш вымотал его, высосал почти целиком. Но останавливаться нельзя. Или сейчас, или никогда. Спасение только в прозрении.

— Прозрение… проз… п…

Усилием воли Нэйб приподнялся и зачерпнул еще порошка. Прямо пальцами, нож он уронил на пол.

Когда оно пришло, космос перестал быть просто черной пустотой с крошечными точками звезд. Он ожил. Он переливался всевозможными оттенками цвета… звука… настроения… Космос жил, играл, пульсировал в такт биения сердца. Галактика разворачивала свои рукава навстречу ему, Нэйбу, но при этом именно он был ее центром. Биение его сердца стало теперь ее ритмом. Его мысли могли повернуть галактическую спираль в любом направлении. Он чувствовал не себя в галактике, а галактику в себе. Это был его космос. Космос Нэйба, простого пилота третьего класса, которым он тогда только собирался стать.

— Ну что, к тебе пришло? — кто-то дернул Нэйба за рукав.

— Ульзок! Чертов ублюдок! Чтоб тебе гореть…

Нэйб подскочил в кресле. Никакого Ульзока, естественно, не было. Он так и не понял, что это было: прозрение, галлюцинация или яркое воспоминание.

— Чуть-чуть… еще чуть-чуть…

Он потянулся к контейнеру, который уже лежал на полу, не удержался и вывалился из кресла, угодив лицом прямо в рассыпанный хааш.

"Нет, этого недостаточно! Недостаточно! — Нэйб жадно вдыхал хааш, истерически оттирая его с лица. — Недостаточно… Вагнер! Точно! Сейчас нужен Вагнер!"

Цепляясь за панель управления, он с трудом поднялся. Ноги отказывали, он не стоял, а парил над приборами, но положение казалось нестабильным. Приходилось держаться за панель обеими руками. Наконец, изловчившись, он нажал нужную кнопку и соскользнул вниз.

Маленькая голубая планета. Она похожа на шарик, если скатать его из хааша. Совершенно бесполезная, не имеющая ни ресурсов, ни технологий. Империя открыла ее совсем недавно. Таких планет — тысячи, но имя "Земля" теперь знает вся Вселенная.

Рихард Вагнер, вернее, его произведения — это единственное, что могла дать Земля империи. Отдала совершенно бескорыстно, даже не представляя, чем делится. Вагнер и хааш — вот компоненты прозрения. Император Виллириана приказал и близко не подходить к этой Земле. Даже сектор галактики, в котором она расположена, закрыли. Ждут, вдруг там родится еще один Вагнер.

— Черт, как я раньше-то не вспомнил?.. — изо всех сил преодолевая палубную гравитацию, Нэйб подкатился к контейнеру с хаашем и сделал глубокий вдох.

С первыми аккордами он почувствовал, как неимоверная сила вливается в него, наполняя каждую клетку, каждую молекулу тела. Ощущений прекраснее у него не случалось никогда в жизни. Он чувствовал эти молекулы, все, до единой. Это удивляло и вдохновляло, казалось чудом, внезапно возникшим в молчаливой черноте космоса. Затем пришло осознание того, что это не молекулы его тела, а звездные системы. Ядро каждой молекулы — это "Солнце", а электроны, вращающиеся по разным орбитам — планеты и спутники. Это целая Вселенная! Он, Нэйб, и есть Вселенная. Вселенная, наполненная жизнью и светом, гармонией и силой. И Нэйб является одновременно и Создателем Вселенной и всем сущим в ней.

Он ликовал. Он радостно разбрасывал в пространстве призрачные галактики и яркие квазары. Больше не существовало для него ничего невозможного или непостижимого.

Где-то на задворках сознания, едва заметно и быстро, как микроскопический метеорит, сгоревший в ночном небе, мелькнула мысль: "Вот оно, прозрение! Надо срочно искать координаты… авария… неработающая навигация…" Мелькнула и погасла.

К чему теперь все это? Какая авария? Какие координаты? Какая, к чертовой матери, навигация? Да сам император Виллириана сейчас — не более чем пылинка, затерянная где-то в космосе. Он, Нэйб, теперь управляет всем, да он и есть, по-сути, все…


Нэйб очнулся от резкой боли в левом боку. Он лежал на полу в своей рубке. Доктор Кха Грат нависал над ним всей своей мерзкой жирной сонтарианской тушей и цинично попинывал.

— Очнулся, мразь?!

— Док… тор К… КхаГ… как вы тут оказались? — простонал Нэйб. — Произошла авария, навигация не работает, я потерял координаты путевых точек… Доктор, что случилось?

От ярости, рожа Кха Грата побагровела, а густые брови стали топорщиться:

— Ты про что это? Какая авария? Какие координаты? Какая, к чертовой матери, навигация?!

— Что?.. Что вы имеете в виду?

Доктор присел на корточки рядом с Нэйбом.

— А знаешь, Нэйб, я тебе скажу, что я имею в виду. Но скажу в последний раз. Мне это все ужасно надоело. Усек?

Нэйб неопределенно мотнул головой.

— Ну так слушай, — доктор поерзал, устраиваясь поудобнее. — Ты сейчас находишься в моем ангаре. Ты не покидал его. Здесь, друг мой, секретная лаборатория, девятый уровень защиты, поэтому вполне естественно, что твоя навигация не работает.

Кха Грат потихоньку приходил в себя. Он поднялся с пола и уселся в кресло пилота. Нэйб попытался встать, но доктор жестом дал ему понять, что не стоит, так как разговор не окончен.

— Я говорил тебе, Нэйб, — продолжил доктор, — всегда говорил: возьми себя в руки. Покинь ангар, покинь орбиту, включи автопилот, а дальше — хоть обнюхайся хаашем, главное — что господин Карзог получит свой товар. Так? Так! Но нет же, тебе невтерпеж. Ты по несколько суток возишься у меня в ангаре! Ладно. Я и на это готов был закрыть глаза, лишь бы господин Карзог был доволен. Но сегодняшняя выходка — это уже ни в какие ворота не лезет! Скажи мне, пожалуйста, зачем?.. Зачем ты включил по внешней трансляции эту адскую музыку? Ведь мало того, что мы тут чуть не оглохли, так еще и вся полиция округа заявилась сюда, а это, поверь мне, ой, как некстати!

— Но… я…

— Подожди, не перебивай меня! — вспомнив полицию, Кха Грат вновь рассвирепел, подскочил из кресла и опять уселся на корточки рядом с Нэйбом. — Знаешь, я бы понял, если бы это была щепотка, ну — две… но ты же высыпал хааш на пол и хрюкал в нем своим поганым рылом! Знаешь, Нэйб, я никогда еще не встречал таких ублюдков, как ты! И вот что я скажу тебе, Нэйб… когда твоя крыша съедет окончательно, и, как пилот, ты уже не будешь нужен господину Карзогу, он отдаст тебя мне. А я… — доктор в задумчивости уставился в потолок, — … я скормлю тебя своим лабораторным крысам. Медленно, они будут отгрызать от тебя по маленькому, вот такому, кусочку, — Кха Грат сосредоточенно сложил пухлые пальчики, обозначив приблизительный размер "кусочка". — И может тогда у тебя наступит, наконец, прозрение, что пора уже завязывать с хаашем. Но будет поздно, Нэйб, слишком поздно.

Доктор махнул рукой, поднялся, отряхнул халат и ушел.

Нэйб еще долго лежал на полу, рядом с контейнером и кучкой хааша. "Наверно, Кха Грат прав. Это и есть прозрение. С хаашем пора завязывать!" — он кое-как поднялся на четвереньки:

— Еще щепотку — и все!

4. Доктор Кха Грат

— Вот скажите мне, доктор, что творится с людьми? — прямо с порога принялся сокрушаться распорядитель Пракс.

— А… это ты, — доктор Кха Грат впился острыми зубами в сочный кусок мяса. По его подбородку потек жир, хоть лицо доктора и без этого лоснилось от выступившего на жаре пота.

— Вот помните, помните, как было раньше. Свирепость. Страсть. Бой шел до самой смерти, а порой и после нее. А теперь? Что это теперь? Цирк уродцев.

— А ты их клоунами обряди, — доктор продолжал смачно жевать. — Глядишь, публика оживится.

— Вот и вы надо мной смеетесь. А что я могу поделать? Конъектура… вкусы меняются… чтоб их всех!

— Главное, чтоб господин Карзог доволен был.

— Да, господин Карзог… — Пракс замолчал, уставившись в пол печальными глазами.

— Так зачем ты пришел? — доктор сыто рыгнул.

Пракс неуверенно, бочком присел на стул рядом с Кха Гратом.

— Да я собственно… — он нервно заерзал.

— Или говори, или выметайся, у меня еще дел полно.

— Да, да, конечно…

— Да не мямли ты. Опять задница замучила?

— Вообще-то, я пришел по другому поводу… ну раз уж вы сами об этом заговорили… может, глянете, а?

— Да как будто я твою задницу никогда не выдел, — доктор вытер сальные пальцы. — И чего ты так мнешься каждый раз? Геморрой — это звучит гордо! — он рассмеялся, с удовольствием наблюдая, как Пракс наливается краской.

Кха Грат отвернулся, вытаскивая необходимые инструменты. Пракс, не глядя на него, вскочил со стула. Стыдливо оглядываясь, он стянул штаны и юркнул в операционное поле.

— Ну-с, приступим.

— Ай!

— Ой, прости, — усмехнулся доктор. — Генератор поля немного барахлит. Обезболивания не будет.

— Ой!.. У-у-у…

— Да расслабься ты. Как новенький встанешь.

— А-а-а!

— Ну, вот и все.

— Доктор… доктор, — со стоном Пракс выползал из поля, — неужели некому починить поле.

— Чинить… не чинить… Да так просто работать интереснее. Пирожок будешь?

Пракса немного подташнивало. Он помотал головой и натянул штаны.

— Так зачем ты приходил? — доктор засунул в рот сразу весь пирожок.

— Э… а… вот! Вспомнил! Вчера доставили новеньких, вы бы их глянули. Что можно сделать? А то… ни зубов, ни когтей.

— Жато экжотика.

— Что, простите?

— Экзотика, говорю, — доктор дожевал пирожок. — Смотрел я уже на них. Говно. Толку с них никакого.

— Да… но пока ничего лучше раздобыть не удалось. А вы ведь знаете, как важна необычность бойцов.

— Необычность — идиотичность. Ладно, я уже кое-что придумал. Тащите их сюда. Повеселимся.

— А как же обезболивание? Поле-то не работает, — распорядитель потер свой зад — боль еще до конца не унялась

— Тебя это волнует? Ничо с ними не сделается. Пусть привыкают. Господин Карзог не должен ждать и терпеть убытки.

— Да, да, конечно…

— А что это за уроды? Где вы откопали-то таких красавцев?

— Я не очень в курсе… в сопроводительном значатся как талрак и ронг. Кстати, вы не знаете, кто из них кто?

— Да мне это пофигу.

Пракс, задумавшись и чуть прихрамывая, направился к выходу.

— Ой, чуть не забыл, — обернулся он, — синхронизирующие нейроошейники. Не хотелось бы, чтобы они покалечили друг друга раньше времени, они, говорят, воюют…

— Ага, наверно выясняют, кто из них уродливее, — доктор засунул в рот очередной пирожок. — Жря откажыважся, хорошие пирожки!


Люм очнулся. Обычно он посыпался медленно, с наслаждением разгибая конечности и поочередно открывая глаза, прислушиваясь к окружающим звукам, чтобы, еще не видя, угадать, что происходит рядом. Люму никогда не надоедало наслаждаться этой своеобразной игрой.

Сейчас словно кто-то резко включил его. Вокруг тишина. В полумраке угадывались прутья решетки. И больше он не видел ничего. Он вообще странно видел. Наверное, все дело в темноте. Ронги не очень хорошо видят в полумраке. К тому же, у него ужасно ломило и жгло все тело, и никак не получалось сосредоточиться.

— Лучше бы меня сожрало ваше гнилое болото, чем видеть все это, — раздался чей-то голос.

Смысл этих слов плохо дошел до Люма, но вот звуки знакомого голоса заставили его затрепетать. Это был голос ронга. Правда, слова он произносил как-то необычно, но главное — рядом был ронг!

Люм попробовал развернуться в ту сторону целиком, но тело едва слушалось, да и болью словно разрывало на мелкие кусочки. Люм собрался и повернул только руку, но почему-то ничего не увидел. Это удивило и немного испугало его. Неужели он получил ранение и потерял глаза на конечностях?!

Страшась того, что сейчас может увидеть, Люм поднес руку к телу. И тут случилось необъяснимое. Рука была там, где всегда находили его глаза — посередине туловища, он чувствовал это. Но Люм смотрел на нее сверху! Рука была высохшей, покрытой глубокими трещинами-шрамами и вместо пяти имело всего три пальца.

Рука талрака!

— А-а-а-ш-ш-с-к-р-р!

Люм закричал, но вместо крика услышал лишь сухой треск, напугавший его еще больше.

— Да заткнись ты! Мне куда противнее твоего, — раздался сбоку все тот же голос.

Что-то зашуршало, и перед Люмом появился ронг.

— Мне кажется, я все же утоп в том болоте. И сейчас гнию и разлагаюсь на самом дне твоей поганой планеты.

Люм с ужасом узнал этого ронга. Вернее, узнал это тело — свое тело. Но если он стоял сейчас перед собой, то кто же теперь сам Люм?!

Теперь и Люму показалось, что и он умер. Сбылся его самый страшный кошмар — он превратился в талрака. Точно! Умер и превратился в талрака. А ведь он давно говорил, что эти высохшие твари — мертвецы. Говорил, а над ним смеялись.

— И я! Я тоже умер!

От нахлынувших чувств Люм вскочил и почти не почувствовал боли. В голове по-прежнему царила сумятица. Не получалось выделить ни одной четкой мысли, но он точно знал, что срочно должен связаться со своим командиром. Ведь это так многое меняло. Осознание этого заполнило его целиком.

Потом он призадумался: а поверят ли ему, ведь он теперь выглядит как талрак. Потом Люм вспомнил, что он заперт в клетке наедине со своим прежним телом и последнее, что он помнит — окутывающий его белый свет. Люм запутался и плюхнулся обратно.

— Мы оба живы, хотя я и предпочел бы умереть, — ронг сел рядом, сложив под себя и руки и ноги.

— Но если я жив, то кто я теперь? — собственные слова неприятно царапали Люму слух, такими скрипучими и сухими они получались.

— Ты — дурак, каким и был. Только теперь у тебя более совершенное тело — мое тело. А вот мне не повезло — на меня нацепили твою гнилую шкуру.

Люм попробовал представить себя, как кто-то сначала срезал с него плоть, а потом натянул ее на талрака. Получилось не очень. И уж совсем не получилось представить, как кто-то сумел втиснуть его в тощее тело талрака.

— Знаешь, о чем я сейчас думаю? — Рафхат ощупывал что-то пересекавшее головогрудь его нового тела.

— Как они это сделали? Или кто они? А может, как сообщить обо всем нашим? — Люм вывалил сразу все, что занимало его самого.

— Нет. Нет, я размышляю, если я убью твое мерзкое тело, ты так и останешься жить в моем? Или мы сдохнем вместе?

— Я… я… Не надо!

— А я не сказал, что убью. Я только думаю об этом.

Талрак смолк, и Люм боялся снова заговорить с ним. Он тихонько сидел в своем углу и привыкал к новому телу. Боль понемногу отступала, и сознание прояснялось. Теперь он отчетливо видел в темноте. Сначала Люм не обратил внимания, но сейчас это стало очевидно — его новые глаза отлично видят в темноте. Он был уверен, что цари вокруг кромешная тьма, он все равно прекрасно бы видел.

Люм осторожно поднялся на ноги и попробовал сделать шаг. Отчего-то не получилось. Он недоуменно посмотрел вниз, вернее, по привычке опустил вниз руки. Пришлось напомнить себе, что теперь для этого ему надо склонить голову.

Не переставая пытаться сделать шаг, Люм увидел, что глупо барахтает в воздухе нижней парой рук. Пришлось закрыть глаза и на ощупь отыскивать у себя ноги. Ему показалось, что если он их потрогает, то это придаст ему импульс почувствовать их.

Он трогал ноги талрака. Нет, свои ноги и потихоньку проникался тем отвращением, которое только что высказывал ему Рафхат, очнувшийся, судя по всему, значительно раньше.

— А вот и я! Как самочувствие?

Люм подпрыгнул от неожиданности, даже не заметив, что внезапно обрел способность шевелить ногами. По ту сторону решетки стоял незнакомец. И дело не только в том, что Люм не знал, кто это, но он даже не предполагал, что на свете могут быть такие существа. У него была голова, руки, правда только две, ноги — все как у талрака, но в то же время он был толстый, словно ронг.

— Чего молчите-то? — незнакомец засунул что-то в рот и оттуда пошел дым.

— Я убью тебя! — Рафхат кинулся на решетку.

— Фу! И кто только придумал, что вы принадлежите к разумным видам? — доктор Кха Грат придирчиво их осмотрел и сморщился. — Убожество вы и дикари. Оба.

— А вы тоже с другой планеты? — наконец нашел единственное объяснение Люм.

— Это ты с другой, а я с этой. Ну, или почти с этой…

— Я убью тебя во имя Талракеша! — Рафхат был уверен, что все это — результат каких-то экспериментов проклятых менкхов.

— Да срать мне на твой Талракеш. В общем так… Вожусь тут с вами второй день… Тьфу! Надоели вы мне. Сейчас пару дней придете в себя и за дело. Будете драться. Я вам кое-что приделал, а то уж больно вы убогие были. Осваивайтесь пока… Прям не знаю, и зачем вас сюда притащили, одна морока с вами… — доктор покачал головой. — По мне, так таких надо ко мне в лабораторию — крыс кормить, а не занимать мое драгоценное время. Даже пирожков покушать некогда.

Не переставая ворчать, доктор ткнул в них каким-то прибором. Поцокал языком, взглянув на показания.

— В общем так, уроды. Все у вас отлично. Просто замечательно. Да вам сам распорядитель Пракс бы позавидовал. У вас, в отличие от него, даже геморроя нет. Ну все, я пошел.

Рафхат все еще переваривал слова этого непонятного незнакомца о Талракеше. Их суть никак не укладывалась в его понимание сложившейся ситуации.

— Да, и не пробуйте ковырять нейроошейники, они напрямую подсоединены к нервной системе. Сдохнете в тот же миг. На вас мне плевать, но только представьте, как будет недоволен господин Карзог!

Доктор давно ушел, а Люм и Рафхат все еще смотрели друг на друга. Рафхат пытался понять, кто такие Пракс и Карзог, что такое геморрой, и как все это связано с менкхами.

Люм ничего не пытался понять. Он просто смотрел на свое несчастное тело, в которое вгрызлись когти нейроошейника и высматривал, что же изменил в нем этот странный и страшный инопланетянин.

5. Контакт

Когда свет ярчайших искр, источаемых экспериментальной машиной, померк, Иван Никифорович и Аркадий Петрович обнаружили себя уже не в лаборатории, а на пятаке выжженной земли, метра четыре диаметром. Она была столь горяча, что обувь их воспламенилась, и они с криком покинули выжженный участок. На их счастье, поблизости оказалась весьма глубокая лужа, в которой они с упоением охладили ноги. И только после этого огляделись.

Без сомнения, они находились уже не в помещении лаборатории. Каким-то непонятным образом, они очутились в темном узком закоулке между двух высоких зданий, неподалеку от довольно широкой улицы. Зрение еще не совсем восстановилось, перед глазами плавали яркие пятна, но запахи Аркадий Петрович различал весьма отчетливо. Он взглянул вниз. Его обутые в тапочки ноги по щиколотку утопали в маслянисто отсвечивающей жиже. Больше всего, это напоминало помои. Да, без сомнений, это помои! Густые, склизкие и источавшие невыносимое зловоние. Мало того, эта лужа и выжженное их появлением пятно, оказались единственными, не покрытыми мусором, участками мостовой.

— Боже! Боже мой! — профессор захлебнулся восторгом, даже не заметив, что стоит в помойной яме.

— Мы… Ваш эксперимент… Мы умерли?

— Аркаша, голубчик вы мой, да вы понимаете участниками какого, знаменательнейшего в истории человечества события, нам с вами довелось стать?!

— Признаться, не совсем… этот свет… эта чернота. Мы в мире ином? В аду?!

— Ну что вы, батенька! Мы в раю! В раю, для любого ученого, — Иван Никифорович бросился на колени и принялся разгребать мусор под ногами. — Машина должна была передать энергетический импульс, а вместо этого, устройство переместило нас самих.

Сам Аркадий Петрович был настолько обескуражен, что не мог и шагу сделать. Состав местного мусора, и то, что было погребено под ним, не представлялось ему чем-то особо значимым. Он так и застыл, силясь осознать, что же произошло. Но все предположения разбивались о навязчивую какофонию, звучавшую не то у него в голове, не то разливавшуюся в этом странном месте. От сверлящих мозг звуков кружилась голова, а запах помоев вызывал сильнейшую тошноту. Аркадий Петрович решительно ничего не понимал!

В разные стороны летели бумажки, разнообразные упаковки с незнакомыми символами и выполненные из неведомых материалов, с лязгом отлетело несколько металлических предметов. Вперемежку с ними вокруг валялись объедки и очистки, но Аркаша не мог предположить, знакомы ли ему эти продукты. Вернее, мог ли он знать их до того, как все это сгнило и превратилось в единую, истекающую жижей массу, которая словно клей, сцепляла между собой остальной мусор.

Аркашу не оставляла мысль, что они упускают что-то необычайно важное. Он взглянул вверх и застыл в благоговейном восхищении.

— Господи! В человеческих ли силах создать такое?! — он боялся даже шевельнуться, чтоб не спугнуть виденье.

Именно там, сверху, видимо и процветала настоящая жизнь. Стены закоулка вздымались в невообразимую высь. Но там, наверху, все сияло тысячами огней, которые отражались от зеркальных стен, умножая эту волшебную иллюминацию. Свободное пространство было так густо наполнено жизнью, что совсем не виднелось небо. Аркаша даже не взялся бы сказать — день сейчас или ночь. Но больше всего его впечатлили летающие повозки. Без сомнений, именно летающие повозки беспрерывно чертили воздух над головой, своим мельтешением застилая высь.

— Видите! Видите! Я же вам говорил! — Иван Никифорович оторвался от мусора и тоже взглянул вверх. — Колесо — явление временное, лишь очередной этап на пути становления человечества. Будущее за волновыми технологиями!

— Итак, мы в будущем!

Надо сказать, что выпитый коньяк, все еще шумел в голове Аркадия Петровича, и от этого там не укладывались и более простые мысли. Он все еще стоял в растерянности, чуть покачиваясь и переводя взгляд с фантастических высей на зловонную лужу под ногами. Налетевший, откуда не возьмись, порыв ветра чуть трепал полы домашнего халата. Внезапно сделалось холодно. Одиночество и тоска пронзили его. Аркадий поплотнее запахнулся, пытаясь отгородиться и сберечь остатки тепла, и немного поежился, чувствуя себя ужасно неуютно.

Кто они в этом мире? Как он встретит их? Сумеют ли они вернуться домой или для них найдется место здесь?

— Приготовьтесь, друг мой, — чуть тронул его за руку профессор. — Сейчас состоится наш первый контакт.

Аркадий вскинул голову вверх и увидел, как с высоты к ним спускается одна из летающих повозок. Какой волнующий момент. Он почувствовал, как озноб пробирает его до самого основания. Кажется, он даже начал дрожать. Какой конфуз выйдет, если от волнения он и двух слов связать не сможет!

Словно фантастическая птица опустилась прямо перед ними, и, приземлившись, чуть развеяла по сторонам легкий мусор, в основном — пакеты из странного материала, похожего на прозрачную тончайшую бумагу. По краям повозки бегала яркая огненная дорожка, освещая пространство вокруг яркими желто-синими всполохами.

— Вот оно… вот оно… — возбужденно бормотал Иван Никифорович, в волнении поправляя очки.

Аркадий Петрович с тайным страхом и неясными надеждами ждал, когда же из летающей повозки выйдет человек. Ведь он сейчас олицетворял для них все человечество. Могучий, с высоким интеллектом, превосходящий их моральными качествами. Поистине, это должен был быть сверхчеловек! Аркадию стало немного неудобно за свой внешний вид, ведь как-никак, он предстанет перед потомком в домашнем халате и в тапочках, перемазанных помоями. Ну и запах же от него должен исходить!

С тихим шипением, дверца повозки поднялась верх. В этот миг Аркадий Петрович и Иван Никифорович перестали дышать.

Показался темный силуэт. От всей фигуры веяло силой и величием. Его голова казалось необычайно большой. Это подтверждало догадки о высоком интеллекте. Сколько же веков должно было пройти, чтобы черепная коробка увеличилась настолько?! Аркадий почувствовал себя пещерным человеком — грубым и примитивным, в сравнении с этим чудом эволюции.

Костюм незнакомца, черный и обтягивающий, на плечах немного отсвечивал огнями верхнего города. Отчего-то Аркадию некстати подумалось, что такие же отблески играли на поверхности той самой лужи, где он до сих пор стоял.

— Видите ли… наши слова могут показаться вам странными… но мы прибыли из другого времени, — чуть заикаясь сказал Иван Никифорович.

А дальше началось нечто невообразимое. Незнакомец коротко взмахнул какой-то палкой и шагнул к ним. В уши ударил голос, лившийся словно отовсюду, оглушающий и трескучий. Аркадий Петрович не понял ни слова. Он взглянул на Ивана Никифоровича, ведь тот в совершенстве владел пятью языками.

Незнакомец уже стоял прямо перед ними. Аркадий хотел заглянуть ему в глаза, надеясь увидеть там сходство с обычным человеком, убедиться, что развитие и эволюция не сделало их совершено разными видами.

Кривая бесовская рожа с всклокоченными волосами безумно таращилась оттуда. Аркадий в ужасе отпрянул. Но в тот же миг сообразил, что смотрит на зеркальную маску, искаженно отражавшую его собственное лицо.

Иван Никифорович протянул руку, надеясь на рукопожатие. И тут же незнакомец схватил ее и грубо швырнул профессора к повозке.

Аркадий в ужасе замер. Но в то же мгновение оказался так же прижат к повозке. Рядом стоял еще один человек нового времени. Яркие всполохи прекрасно его освещали. Сейчас отчетливо было видно, что голова кажется столь большой из-за шлема. Голубые искры время от времени вспыхивал на кончике черной дубинки, которую он держал в руках.

— Вы… вы не понимаете… — Бормотал Иван Никифорович в то время, как руки незнакомца шарили по всему его телу, обыскивая карманы.

Аркадию все больше казалось, что происходящее — лишь дурной сон, порожденный неудачным экспериментом. Он в оцепенении смотрел, как из карманов профессора достают разрозненные листки, на которых тот имел обыкновение делать заметки, ибо мысли посещали его постоянно. Как чудовища в черных костюмах, мельком взглянув на записи, бросают их на землю, и они тут же теряются в остальном мусоре. Отчаяние заполнило Аркадия. Ему хотелось плакать. Он даже не замечал, как предметы из его собственных карманов утопают в грязи.

Платок… ключ… оторванная пуговица. Лишь серебряный портсигар, с именной надписью, подаренный на день рождения, вызвал небольшой интерес, но и он полетел в помойную лужу.

А жуткий голос все продолжал громыхать. Аркаше казалось — он даже стал выделять одно слово:

— Хааш… Хааш… Хааш.

Потом что-то шлепнуло по виску. В голове кольнуло, и он ослеп, словно вновь переносимый куда-то машиной.

Но зрение вскоре вернулось. Аркадий был разочарован, обнаружив себя во все том же темном и грязном закутке. И тут он не поверил своим ушам:

— Ну и вонь от них!

— Надо же, как их без хааша прет!

Он понял! Он понял, что сказал таинственный незнакомец. Правда, смысл высказывания по-прежнему ускользал от него. Но теперь он понимал слова.

— Вы, это… когда в следующий раз развлекаться на улицу выйдете, трансляторы не забудьте, голубки, — захохотал второй, унизительно шлепнув Аркадия по заднице.

От пережитого стресса, язык у Аркадия заплетался:

— О чем вы… о чем вы говорите?

Он все еще чувствовал чужие руки, ощупывающие его. Отчего-то это взволновало его больше внезапно появившегося дара понимать чужую речь. В конце концов, они в будущем, и здесь возможно все…

— Ну, конечно! Трансляторы! — внезапно ожил Иван Никифорович, который до этого пребывал в глубокой задумчивости.

Как раз его мало беспокоили пропавшие записи, ведь они мало значили в сравнении с произошедшим и тем, что еще ожидало их.

— Полагаю, это устройство транслирует чужие мозговые волны прямо в наше сознание! Поэтому…

— Ты, смотри, у старого ублюдка озарение! Голубое! — вновь заржал один из незнакомцев.

— Шли бы вы в свое скользкое логово, хватит здесь по углам жаться, — хохотнул второй.

* * *

Летающей повозки уже и след простыл, а путешественники все еще находились под впечатлением. Слишком много всего обрушилось на них разом, и даже Иван Никифорович не мог разобрать, что к чему.

— Какие странные люди…

Аркадию Петровичу казалось, что желто-голубые вспышки все еще слепят его. И вновь начали одолевать навязчивые визгливые звуки, потонувшие было в новых событиях.

— Это мы, Аркашенька, оказались в странном мире, — Иван Никифорович жадно всматривался в широкую улицу, чьи огни светили совсем неподалеку. — Ведь это мир будущего. Но самое главное — они указали, куда нам теперь направляться и снабдили нас этим замечательным устройством… транслятором.

— Простите, профессор, я, наверное, плохо слушал.

У Аркадия Петровича до сих пор звенели в голове слова "хааш", "голубки", "ублюдок" и прочее, но он не мог уловить в них и намека на указания. Оно и понятно, куда ему до профессора Остальского…

— Ну, как же! Как же! Я ведь им ясно сказал, что мы путешественники во времени, и заметьте, они даже не удивились, а потом сказали, что нам надо направляться в скользкое логово! Неужели вы не понимаете?

— Признаться, сейчас я понимаю еще меньше, чем до их появления.

Аркадию Петровичу стало уж совсем неудобно за свое тугодумие, но он никак не мог разобраться, что же больше всего смутило его в этих людях. Зато теперь он был уверен, что звуки, преследующие его, доносятся откуда-то неподалеку, и к своему удивлению, даже начал их разбирать. Это походило на Вагнера, тот самый фрагмент из "Валькирии", что он недавно исполнял. Конечно, весьма искаженный, он бы даже сказал, изуродованный до неузнаваемости.

— Подумайте сами, — глаза профессора горели, он схватил Аркашу и потянул в направлении улицы. — Мы попали сюда, поймав волновые потоки, так сказать, проскользнув по ним. Значит скользкое логово — есть место, где собираются подобные нам. Аркашенька, в этом мире такие путешествия — обыкновенное дело! Боже, как я счастлив, осталось лишь найти это чудесное место!

— Да, но почему логово?!

— Ерунда, какие-нибудь погрешности перевода или игра диалекта. Ведь прошло бог знает сколько веков, многие понятия вполне могли измениться.

— Вы предлагаете просто подойти к первому попавшемуся прохожему и спросить дорогу к тому… скользкому логову?

— Для начала — да!

Аркадий Петрович задумался. Он представил, как бы сам отреагировал, если бы к нему подошел грязный человек, в домашнем халате, от которого разит помоями, и попросил бы указать путь к скользкому логову. Признаться, самое малое, что он сделал бы — это пожаловался ближайшему жандарму, а то и тростью бы заехал. Правда, обычно он не носил с собой трость, поэтому просто дал бы пинка этому отребью. В общем, перспектива его отнюдь не радовала. Оставалось уповать, что люди стали добрее и терпимее.

Улица оказалась довольно широким проспектом. По обеим сторонам его сияли вывесками витрины. Множество светящихся плакатов, с движущимися картинками украшали зеркальные стены. Некоторые плакаты занимали собой огромную площадь. А некоторые, поменьше, плавали прямо в воздухе, чуть ниже беспрестанно поносившихся летающих повозок. Движущиеся изображения сменялись неизвестными символами. Но если на картинке появлялся человек, он неизменно лучезарно улыбался. Аркадий и не подозревал, что люди могут быть столь счастливы.

— Взгляни — многоламповые экраны, я читал об этом открытии Николы Тесла в вестнике за позапрошлый месяц! — Иван Никифорович был так потрясен, что на какое-то время смолк, и лишь беззвучно шевелили губами, словно бормоча какие-то выводы и формулы.

Удивительно, как поблизости от столь высокотехнологичного места, могла находиться такая безобразная помойка, смердящая в закоулке. Это было, как если бы кто-то смешал между собой части фантастического технически развитого будущего и вшивого средневековья, заваленного дерьмом и объедками. Хотя и сам проспект изобиловал всевозможным мусором. Поистине удивительный мир!

Аркаша высматривал, у кого бы спросить дорогу к скользкому логову. Людей на улице оказалось немного. В основном мостовая была заставлена летающими повозками. Некоторым не хватило места на земле, и они парили чуть выше, у специальных лесенок-трапов.

Немногочисленные люди медленно бродили, немного пошатываясь, а то и придерживаясь рукой о стены и повозки. Несколько незнакомцев, оказавшихся ближе всего, категорически не понравились Аркадию Петровичу — уж слишком сильно они покачивались, а один еще и время от времени наклонялся вперед, издавая премерзкие звуки.

Он перевел взгляд дальше и тут же стыдливо отвел глаза. Он замечал, что мужчины одеты, на его вкус немного эксцентрично — одежда некоторых, по большей части, представляла собой лохмотья, на манер бахромы североамериканских индейцев. Даже они, в своих домашних халатах, смотрелись куда приличнее.

Но тут он увидел женщин. На его взгляд, они и вовсе были раздеты. Он успел заметить лишь широкие ленты, кое-где прикрывающие обнаженное тело, как правило — вызывающе ярких цветов.

— Однако… я наблюдаю здесь полное падение нравов…

— Не стоит так сразу судить о том, что видишь. Возможно, это лишь отказ от предрассудков… это отнюдь не говорит о их нравственном падении! — возмутился профессор.

Как раз в этот момент на одном из плакатов сменилось изображение.

— Э-э-э… — Аркадий Петрович замер с открытым ртом.

Иван Никифорович проследил направление его взгляда. И как не старался, никак не мог придумать никакого приличного объяснения тому, почему огромная — метра три ростом, обнаженная блондинка насаживала себя на фаллос поистине колоссальных размеров.

— Полагаю, эту загадку нам лучше оставить на потом… или вообще ее не трогать, — профессор смущенно отвел взгляд и чуть дернул за рукав Аркадия Петровича, так как тот казался впавшим в ступор.

Аркадий перевел на него ошалевший взгляд. Даже в неярком свете искусственных разноцветных огней, было видно, как он покраснел. Иван Никифорович не знал, что и сказать. В кои-то веки, у него не было аргументированной позиции по текущему вопросу. Его выручил один из пешеходов, как раз поравнявшийся с ними.

— Любезнейший! — окрикнул его профессор. — Не подскажете, как нам пройти к скользкому логову путешественников по волнам пространства-времени?

— Ты че? Передознулся что ли? — он поднял к ним лицо.

Аркадия Петровича неприятно поразили глаза этого человека. Какие-то мутные, затянутые молочно-голубой пеленой. Они напоминали глаза вареной рыбы.

— Простите? — Иван Никифорович зачем-то постучал по транслятору на своем виске. Он не очень понял слова этого человека и заподозрил, что переводящий прибор неисправен.

— Да вон, — белоглазый человек махнул рукой в сторону.

Аркадий взглянул туда. И опять уперся в тот самый движущийся плакат, "экран", как назвал его профессор. Блондинка все энергичнее наседала на гигантский фаллос. В разные стороны разлетались белесые капли. Голубые искорки, словно легкий снег, оседавшие сверху, припорашивали это отвратительное зрелище.

— Уэ-э-э… — послышалось рядом.

Прежде, чем Аркадий успел отскочить, рядом с ним на мостовую брызнула бурая струя. Отвратительный кислый запах вытеснил собой все остальные, пусть и также не столь приятные, но все же менее яркие ароматы этого места. Аркадий Петрович измученно возвел взор свой к небу. Он не хотел смотреть вниз, но знал, он чувствовал, как зловонные брызги и мелкие кусочки полупереваренной пищи, что изрыгнул незнакомец из будущего, попали на его тапочки. Утешало только одно — после той помойной лужи, это уже почти не имело значения.

— Полагаю, этот… человек считает, что мы должны пойти туда, — Аркаша, подавил спазм в горле и указал на вход, черневший под скабрезным экраном.

— Ну, что ж… — профессор теребил очки, как всегда в минуты раздумий, — мы ведь ученые, исследователи…

И тут Аркадий понял, что им действительно стоит заглянуть в это странное место, ведь именно оттуда доносились звуки исковерканной музыки, так донимавшие его с самого первого момента появления здесь.

6. Генерал Марбас

— Как любезно было со стороны господина Карзога пригласить меня, — генерал Марбас, начальник полиции славного Ареоса, столичного мегаполиса одноименной планеты, несколько отдуваясь, втиснул себя в кресло. — Жаль, что он не смог присоединиться к нам.

— Да, жаль… но он просил передать свои наилучшие пожелания. — Кха Грат скептически осмотрел массивную тушу генерала, по-хозяйски устроившегося в ложе Карзога.

Двум сонтарианцам здесь явно не хватало места. Самому-то ему пришлось стоять — в этой маленькой ложе не было второго кресла. Карзог говорил, что тут слишком тесно, но на взгляд доктора, тому просто нравилось заставлять остальных простаивать представление на ногах.

— Угощайтесь, — доктор кивнул на тарелку с пирожками, стоявшую перед ними.

— Отличные пирожки! — Марбас, не глядя, схватил один и уставился на сцену.

— Да… я даже как-то пристрастился к ним в последнее время.

— Угу, — генерал с набитым ртом потянулся за следующим, — а жто сегодня в пжограмме?

— Ну… мой дорогой генерал, — Кха Грат возлагал большие надежды на этот вечер, но не знал, с чего начать, — я бы никогда не пригласил вас на заурядное представление!

— Я?! — генерал даже перестал жевать и воззрился на него с полуоткрытым ртом, капелька жира стекала по его подбородку. Справившись с замешательством, он вытер ее рукавом.

— Мы… мы все приготовили сегодня нечто особенное. Таких феерических уродов еще не было на этой сцене.

Доктор, все еще не придумав, с чего бы начать разговор, рассеяно уставился на арену. Он сильно нервничал. Он чувствовал, что забыл о чем-то, что поможет немного расслабиться и настроиться на правильный тон в разговоре с Марбасом.

Аромат пирожков уже заполнил собой ложу. Аппетитный запах пробился сквозь завесу мыслей, и Кха Грат понял, чего же ему не хватает. Не глядя, он потянулся за пирожком и столкнулся рука об руку с генералом.

Они вопросительно взглянули друг на друга. Доктор перевел взгляд на тарелку. Там остался всего один пирожок.

"Чтоб ты подавился, обжора!" — Кха Грат чувствовал себя немного обиженным и обделенным:

— Приятного аппетита. Я прикажу принести еще, — произнес он, расплываясь в фальшивой улыбке.

— Так жто сегодня жа уроды? — генерал уже засунул в рот последний пирожок.

— Взгляните!

На круглую арену уверенно вышел мускулистый мужчина. На блестящем, обнаженном по пояс теле плясали огненные блики от факела, зажатого в руке. Толпа приветственно взревела. Боец воинственно тряхнул факелом и закружился по арене. В каждом его движении сквозила сила и грация.

— Да… действительно — урод! — генерал казался немного разочарованным, он обиженно выпятил вперед нижнюю губу и она почти коснулась кончика загнутого вниз носа

Что-то расстроило его. Он даже пирожок не доел, надкусил и бросил обратно на блюдо, но промахнулся. На полу появилось жирное пятно. Кха Грат старался не смотреть в ту строну. В конце концов — что значит какой-то там пирожок… но желудок протестующее заурчал.

— Да нет, нет… смотрите! — доктор указал на арену.

На арене показался второй боец. Шарообразного монстра несли гибкие, словно вовсе без костей, ноги, а руки больше напоминали извивающихся змей. Панцирные пластины, прикрывавшие фиолетовое тело, сходились и расходились, от чего он казался разъяренным.

Марбас вытер рукавом жирный рот и подался вперед, стараясь получше рассмотреть это чудо. Существо выглядело весьма многообещающе.

— Это еще не все! — рассмеялся Кха Грат.

В этот момент фиолетовый боец закричал и подпрыгнул. Тело его ощерилось множеством шипов, торчавших на стыках панцирных пластин.

* * *

Люм боялся. Не так, как во время вылазок против талраков. Нет, это было совсем иное чувство — когда ты потерян, когда все вокруг кажется непонятным, а даже собственное тело вроде как уже и не твое. Странные инопланетяне вернули ему тело, отключив нейроошейник, и сказали — иди и убей того парня! Родное тело казалось чужим и оскверненным.

Они вытолкали его на круглую площадку. Он остался один. То есть, вокруг была толпа, но он даже не мог ее рассмотреть, потому что все эти люди тонули в полумраке. Зато он видел двуногое существо, с мягкой беззащитной кожей, которое быстро скакало вокруг него, размахивая факелом.

Люму было страшно. Воздух этого мира ему вообще не очень нравился, но сейчас он почти задыхался. От этого панцирные пластины ходили ходуном, обнажая мягкую плоть. И Люма пронзала ужасная мысль, что он уязвим.

Противнику надоело прыгать. Наверное, он подумал, что изучил врага, и Люм станет легкой добычей. Он ринулся вперед и ткнул в ронга огнем.

Люм взвыл. Он отскочил, стараясь уйти от жгучей боли. Страх стал так велик, что почти перестал ощущаться. Проснулась ярость. И в тот же миг, что-то словно взорвалось внутри него. Вновь пронизала острая боль, словно кто-то прорезал кожу. Он лишь успел подумать, что что-то изменилось в нем, как увидел металлические шипы, вонзившиеся в зазоры между пластин.

"Я умру! Я сейчас умру! Они воткнули в меня все это!"

И в следующий миг сообразил, что шипы появились из него. Это и было его новое оружие!

Мягкокожий отскочил назад. Но и Люм не растерялся. Он перевернулся в воздухе и приземлился на руки. В следующий миг, он обвил ногами мягкокожего и с силой рванул к себе. Боец орудовал пылающим факелом. Люм лишь кричал от ярости, которая затмевала боль.

Послышался противный хруст. Шипы вонзились голокожему в живот и грудь. Один вошел и голову. Чужая кровь закапала на ронга, просачиваясь между пластинами и обагряя его собственную зеленовато-сиреневую плоть.

Люм отшвырнул прочь тело. Он больше не боялся. И ярость исчезла. Он чуть недоуменно посмотрел на поверженного врага. Отчего-то стало немного стыдно, ведь убитый и врагом-то ему не был. Лучше бы его заставили сражаться с проклятым талраком!.. Хотя, в последнее время, среди чужаков, Рафхат стал почти братом. Люм запутался. Он устал.

* * *

— Ты смотри, смотри, что вытворяет! — Марбас залился смехом, откинулся назад и восторженно задрыгал в воздухе ногами.

— Я знал, что вам понравится! — Кха Грат смеялся вместе с ним. — Ну, кто поймет тонкую душу сонтариаца, как ни другой сонтарианец!

— Ой, спасибо! Ой, уважил, друг! — генерал вытер выступившие от смеха слезы. — А что еще забавного у тебя припасено? Хочу… — он задумчиво уставился в потолок.

— Следующая пара вас не разочарует. А пока вот…

Доктор схватил новое блюдо с пирожками, и угодливо подставил его под руку Марбаса. Начальник полиции покосился на пирожки. В его глазах мелькнула некоторая нерешительность. Затем он громко рыгнул и взял пирожок.

— Отличные пирожки.

— Да, я тоже всегда так говорю. Господин, генерал, вот видите, как много у нас общего.

— Угу… пирожки… и предштавления у тебя жамечательные…

— И не только, — Кха Грат решил, что подходящий момент наступил. — Я немного наслышан о вашей проблеме. Эта… Лиа Ланш…

Генерал сморщился. Он жевал все медленнее и под конец выплюнул пережеванный пирожок и бросил объедки на блюдо. Но Кха Грат не обратил на это внимания. Сейчас ему стало не до пирожков. Он собирался совершить весьма рискованный шаг.

— Стерва высокородная! — генерал Марбас со злостью затопал ногами. — Я уже говорил об этом с Карзогом… Он боится. Говорит: пост она слишком высокий занимает, и если что — к расследованию будут привлечены посторонние… да и родственники ее… Тьфу! Давно пора всю эту ареосскую знать истребить. Под корень! А то лезут везде!

— А вот мне кажется, что Карзог попросту водит вас за нос. Я просто уверен в этом!

Генерал Марбас уставился на доктора тяжелым взглядом. Он мигом приосанился, и в фигуре засквозило грозное величие. Как бы сонтарианец не вел себя во время отдыха, но начальником полиции просто так не становятся.

Кха Грат спрятал вспотевшие руки за спину, чтобы они не выдали его волнения. Он долго готовил эту речь. Обстоятельства сложились как нельзя удачнее, и сейчас настал его звездный час.

— У меня есть план, как избавить вас от этой глупой, надоедливой и излишне амбициозной стервы. Надо просто поручить ей важное дело, с которого не возвращаются. И я могу устроить вам такое дело. Да и Карзог мог бы… но он не захотел.

— Так что ты предлагаешь? — Марбас стал задумчив, он протянул руку к блюду, взял пирожок и равнодушно откусил.

— Карзог — не нужен! — выпалил Кха Грат. — Мы избавляемся от него, избавляемся от знатной дуры. Наши дела от этого только выиграют. Посудите сами — Карзог лишь посредник. Все контакты в моих руках, он давно и шага не делает без моего совета.

Тут генерал удивленно вскинул на него взгляд. Кха Грата это ничуть не смутило. Он пошел ва-банк:

— Да, да! Все организационные вопросы давно решаю я. Он порой даже не в курсе происходящего. А прочие его проблемы решаете вы. Так зачем таким деловым людям, как мы с вами, такая посредственность, как Карзог?! Я мог давно избавиться от него, но мне важна ваша поддержка!

— Да… да… последняя проблема, которую я решал… Этот тип… Нэйб. Как Карзог до сих пор терпит его?

— Вот и я о том же! Я давно предлагал избавиться от него. Вот, видите, как отлично мы понимаем друг друга! — Кха Грат торжествовал. — Как только избавимся от Карзога, я устрою для вас еще одно представление — мы скормим Нэйба моим крысам, — он схватил пирожок и впился в него зубами. — Жамечательное предштавление выйдет!

— Так что там с Лиа Ланш? Поподробнее…

— Так все просто! — доктор несколько панибратски облокотился о спинку кресла. — Как только не станет Карзога, разыграем небольшой спектакль — побольше крови и трупов. Я возьму дело в свои руки и начну призывать всех к мести. Найдем, на кого из конкурентов свалить это страшное злодеяние. Дело такого размаха потребует личного надзора вашего заместителя — уважаемой Лиа Ланш. Вот тут-то ей и придет конец. Осталось состыковать пару мелочей… — Кха Грат позволил себе подмигнуть Марбасу. — Классика жанра!

— Интересная мысль… А что, если я все это расскажу Карзогу? Скажем, все то же самое, но без его смерти, думается, он не сможет мне отказать! — генерал воодушевленно жевал пирожок, глядя куда-то за спину Кха Грата, словно видел там что-то.

Доктор в ужасе отпрянул. Его сердце рухнуло. Он почувствовал, как подкашиваются ноги, живот скрутило, и если бы не слабость, он кинулся бы в туалет. В панике он оглянулся, ожидая увидеть за спиной Карзога. Но там никого не было. Наверное, генерал разглядывал там нечто воображаемое.

— Или еще интереснее, — воодушевившись, Марбас взял очередной пирожок и принялся дирижировать им в воздухе. — Я расскажу обо всем Карзогу. Он избавиться от тебя, потом от моей дорогой девочки, — тут генерал скорбно стянул с головы шапочку, которой обычно скрывал лысину и выдержал паузу. — А потом я сам разыграю твое представление. Спасибо за идею, друг! — он подмигнул Кха Грату.

— Но… я… мы…

Доктор от страха едва ворочал языком. Ужасная мысль, что что-то он в расчетах все же упустил, пронзала его острее ножа. В прищуренных глазах Марбаса ему мерещился зловещий оскал смерти. Мысли куда-то разбежались, он помнил лишь, что у него есть еще один припасенный козырь, но никак не мог четко и ясно сформулировать для генерала свое предложение.

— Или у тебя есть что-то еще, что может меня заинтересовать? — как ни в чем не бывало, генерал потянулся за новым пирожком.

— Прибыль, — выдавил Кха Грат. — Сейчас почти все забирает Карзог, нам достаются лишь крохи. А ведь производством хааша занимаюсь я, а прикрытием бизнеса — вы. Мы поделим все поровну?

— Поровну… — Марбас задумчиво уставился в потолок, он продолжал жевать, задумчиво почесывая жирными пальцами голову, — а зачем мне половина, если я могу получить все?

— Ну, зачем вам лишние хлопоты? А? — Кха Грат чувствовал, как капли пота катятся по лицу, но не решался их вытереть, ему казалось, что этот жест будет выглядеть излишне нервным и суетливым. — Но из уважения к вам, предлагаю разделить прибыль — треть мне, а две трети вам!

— Вот это совсем другое дело! — широко улыбнулся Марбас и протянул ему пирожок, затем откусил свой и, не переставая жевать, продолжил: — Тут ты прав, я шошдан для удовольштвий и радошти. А все эти проблемы… ждорово мешают жить. Считай, я принимаю тебя на работу.

— Спасибо, спасибо! Вы не пожалеете!

Кха Грат засунул пирожок в рот целиком и принялся ожесточенно его жевать. Это получалось с трудом, он подавился и едва не задохнулся откашливаясь. Генерал от души стукнул его по спине.

— Спасибо, — выдавил Кха Грат. — "Вымогатель! Чтоб ты сдох, скотина!"

Для себя доктор решил, что когда-нибудь настанет то время, когда он с удовольствием избавится и от самого Марбаса.

— Так что там в вашем балагане дальше? — Марбас снова рыгнул. — Желаю девок. Да чтоб с голыми сиськами. Путь друг друга на куски порежут!

— Э… учту… В следующий раз — обязательно! Но то, что я приготовил для вас сегодня — тоже весьма экзотично. Вот!

Марбас недовольно скривил рот. В уголках губ еще ярче заблестел жир, но он лениво перевел взгляд на арену.

Там появился новый атлетически сложенный боец. В его руках мелькали кривые зазубренные сабли. Он заверещал удивительно тонким голом и сабли замелькали так быстро, что слились в сплошную сверкающую стену.

— Послушайте, где вы их берете? — недовольно спросил генерал. — Они клоны или андроиды?

— Ну что вы такое говорите! — всплеснул руками Кха Грат. — Я лично отбираю всех бойцов. У меня к этому особый подход.

Генерал удивлено посмотрел на доктора. Он даже жевать перестал, и, склонив голову к плечу, разглядывал Кха Грата.

— Интересный способ избавляться от надоевших подружек… не думал, что тебе нравятся крепкие мальчики… Браво! Додумался же! — генерал захлопал в ладоши. — Раз, и ищи нового красавчика!

— Нет, нет, я не об этом… — Кха Грат немного смешался.

Он хотел было резко высказать свое отношение к вопросу однополой любви, но потом вспомнил, что Карзог изредка баловался и с мальчиками. А то, что Карзог и начальник полиции порой развлекались вместе, он тоже знал. Кто знает, какие пристрастия у самого Марбаса. Поэтому он осторожно выдавил:

— При всем уважении, я все-таки предпочитаю настоящих девочек. Просто публика… быдло… у них удивительно дурацкие стереотипы, каким должен быть настоящий боец. Вот и приходится соответствовать…

Не было у него никаких критериев. Но не признаваться же, что настоящих людей для боев давно не найти, вот и действительно, приходится использовать андроидов, перемежая их с разными инопланетянами, чтоб подогревать интерес публики. А в последнее время, он немного экономил на андроидах. Так сказать — пускал их по второму кругу, надеясь, что, отвлекшись на инопланетных уродов, публика на это и внимания не обратит.

— Да вы лучше на второго взгляните! — ушел он от скользкой темы.

Второй боец более всего походил на гигантское насекомое. Он злобно щелкал жвалами, закованными в металл. Даже отсюда было видно, как бегают блики на их острейшей кромке.

* * *

Рафхата переполняла ненависть. Он желал смерти противнику, который, примериваясь, размахивал перед ним острыми кусками металла. Но самое страшное — он желал и своей смерти. Все случившееся с ним за последнее время было слишком унизительно. А положение казалось безвыходным. Находиться в теле презираемого ронга и служить посмешищем скучающими инопланетянам — что может быть хуже?

Он нерешительно щелкал жвалами. Он знал, что бой будет трудным. И знал, что может победить. Одного лишь он не мог для себя решить — стоит ли бороться за жизнь… Рафхат понимал, что собственное тело ему вернули ненадолго, лишь на время боя. А потом… потом опять включат нейроошейник и он вновь окажется в гнилой шкуре ронга. Так не лучше ли покончить со всем здесь и сейчас?..

Противник сделал первый выпад. Рафхат отпрянул назад, и лезвие лишь скользнуло по плечу.

Тело само сделало выбор за талрака. Он нырнул вниз и щелкнул жвалами по ногам человека. Он опоздал лишь на миг. Тот подпрыгнул и приземлился у него за спиной.

Рафхат оттолкнулся, что было сил, и попробовал сбить человека с ног, целясь в живот. Но тот опять ушел ему за спину.

Что-то острое вошло в его тело. Рафхат закричал и напряг все внутренние мышцы. Сабля застряла внутри него. Не оборачиваясь, пока человек не опомнился, он схватил второю саблю. Рванул. Отбросил прочь, не обращая внимания, что вместе с ней отлетел и его палец.

Но человек не сдавался. Он запрыгнул на талрака сзади, оседлал, крепко обхватив ногами. Вцепился ему в голову.

Рафхат был беззащитен. Его главное оружие — жвала не могли достать врага.

Человек с силой свернул ему голову назад, норовя сломать шею.

Зал взревел, предвидя конец урода-инопланетянина. Но Рафхат торжествовал. Его голова спокойно вращалась почти на полный оборот.

Он изогнулся и перекусил наглецу беззащитную шею. Голова противника покатилась по арене, а тело осело и забилось в конвульсиях. Хлынула кровь.

Только потом Рафхат подумал: "Зачем? Уж лучше бы все кончилось сейчас…"

* * *

Генерал Марбас застыл в восхищении и прекратил жевать. Его глаза светились азартом. Давненько он не видел столь увлекательного представления! Когда бой неожиданно закончился, и голова поверженного человека покатилась по арене, Марбас восторженно завопил, дрыгая руками и ногами. Брызги слюны вперемежку с недожеванным пирожком вылетали при этом у него изо рта и падали на зрителей внизу.

Кха Грат торжествовал. Поглощенный переживаниями и пучением в желудке, он пропустил поединок, но реакция Марбаса его приободрила. Марбас — человек настроения, как и все сонтарианцы, и теперь — дело сделано. Хорошее настроение начальника полиции продлится некоторое время, и этого будет достаточно, чтобы убрать с дороги Карзога. Не смотря на возмущения желудка, на радостях, Кха Грат схватил пирожок и проглотил его почти целиком.

— Доктор! — Марбас наконец-то пришел в себя. — Доктор, это было восхитительно! Надеюсь, скоро мы увидим еще представления с этими удивительными бойцами?!

Вот тут настал момент в очередной раз подставить Карзога. Кха Грат злорадно ухмыльнулся:

— Вообще-то, господин Карзог приказал доставить инопланетян к нему на корабль, как только бои окончатся. Видите ли, генерал, его совершенно не волнует ваш досуг, его интересует лишь прибыль. Поэтому завтра они отправятся на Чахру, в сектор Зет, давать представления тамошней тупорылой публике.

— Что?! Отмените это! Я хочу видеть представление снова! А вдруг на Чахре их убьют?!

— Боюсь, Карзог с вами не согласится… он считает, что купил вас, и вы работаете на него, а не наоборот.

— Ну, так разберись с ним! — в ярости, Марбас зашвырнул блюдо с оставшимися пирожками прямо в трибуну, наполненную людьми.

"Эх! Пропали пирожки!.." — печально вздохнул Кха Грат

7. "Скользкое логово"

Они остановились перед входом. Аркадию Петровичу казалось, что они стоят пред вратами ада. Поистине адский шум вырывался оттуда. Под монотонный грохот что-то звенело, визжало и подвывало. Мир, где подобная какофония публично извергается в уши беззащитным людям, да еще так громко, просто не может быть ничем иным, кроме как адом! Он посмотрел на профессора.

— Идемте, друг мой… идемте, — подбодрил Иван Никифорович не то его, не то самого себя.

И тут раздался ужасающий скрежет. На мгновение он даже заглушил адскую музыку. Путешественники попадали на землю и неуклюже отползли в сторону. Тень накрыла их. Аркадий попятился, увлекая за собой профессора, и почувствовал мощный порыв горячего воздуха.

Когда Аркадий Петрович поднялся, потирая ушибленное колено, то увидел, что прямо перед входом валяется ярко-красная летающая повозка. Она лежала чуть набекрень, выставляя напоказ ободранный до блеска бок, и слегка дымилась.

— Господи боже! — прошептал Иван Никифорович. — Вот ведь напасть. Доктора! Срочно позовите доктора!

Профессор оглядывался в поисках того, кто бы мог помочь, но даже редкие прохожие, только что бродившие поблизости, куда-то делись.

— Аркашенька, надо помочь! Там ведь человек, а ну как с ним что-нибудь приключилось?!

Аркадий Петрович сделал нерешительный шаг к упавшей повозке. Признаться, он не был уверен, что хочет или может кому-то помочь. Но тут послышалось уже знакомое шипение, открылась дверца, и из повозки вылез человек.

Аркаша был впечатлен внешностью незнакомца. Высоченного роста блондин, с выдающимися скулами и надменным взглядом. Одет он был в длинный черный плащ. Пострадавший казался вполне резвым, и на взгляд Аркадия Петровича, в помощи не нуждался. Одновременно открылась и дверь этого странного заведения.

— Нэйб, скотина! — гаркнул здоровенный мужик, показавшийся в проеме. — Я тебя предупреждал! — откуда ни возьмись, в его руках появилась дубинка с искрами на конце.

— Спокойно, Барул, — незнакомец в плаще похлопал его по плечу. — Приятно, когда бармен встречает тебя уже на улице. Мне как всегда.

— Я не бармен!

Здоровяк взмахнулся дубинкой. Мелькнули руки-ноги. Сверкнула вспышка. Раздался треск, крик. Потом снова. Аркадий еще не совсем пришел в себя, чтобы уследить за всем или как-то среагировать. Он мог лишь с некоторым злорадством наблюдать, ожидая, как сейчас этот безответственный человек получит по заслугам.

Он оказался даже немного разочарован, когда схватка прекратилась. Тот, кого назвали Нэйбом, стоял над поверженным здоровяком, помахивая перед его носом отобранной дубинкой.

— Бармен… не бармен… насрать мне! Развели тут свинарник! — Нэйб чуть задыхался, свободной рукой стряхивая с плеча прилипший пакет. — Мне нужно выпить. Я не могу сидеть в вашем гадюшнике трезвым. Этот грохот, который вы называете музыкой, здорово выводит меня из себя. Ну что за идиотизм — назначать здесь деловые встречи!? — он с размаху ударил дубинкой по корпусу повозки, добавляя новую вмятину.

— Тебе флаер не жалко? — простонал толстяк. — Третий здесь уже разбиваешь.

— Не жалко. Я его позаимствовал.

— Ты уже всех достал, псих!

— Ага… псих… достал… а знаешь почему я все еще жив? Отвечай! — Нэйб ткнул здоровяка в живот дубинкой.

— Потому… — здоровяк крякнул и сплюнул кровью, — …потому, что ты хороший пилот… ублюдок.

— Я лучший! Поэтому ты сейчас пойдешь и лично нальешь мне. А заодно подумаешь, почему лучший во Вселенной пилот уже который раз не может посадить чертов флаер в этом загаженном переулке перед вашим вонючим притоном?!

— Потому, что ты псих и опять обдолбался хааша.

— Нет! — Нэйб дважды наотмашь ударил толстяка дубинкой. — Потому, что этот грохот сводит меня с ума! Где вы взяли того придурка, что играет у вас? Его надо запереть в звуконепроницаемой комнате и дать яд… Или хааш.

Затем, как ни странно, он подал руку лежащему. Помог ему подняться и обнял за плечи, словно старого друга.

— Идем, мне надо выпить. Выпить и заткнуть уши, пока я не сошел с ума.

— Когда-нибудь доктор Кха Грат скормит тебя крысам, — проворчал Барул, и они скрылись в черном провале двери, так и не обратив внимания на Аркадия Петровича и Ивана Никифоровича.

Аркадий поплотнее запахнул халат и стряхнул с тапочек наприлипавший к ним мусор. Затем, на всякий случай, посмотрел вверх. Небеса пока не собирались посылать им новое испытание. Тогда он решительно шагнул к двери, пока судьба не передумала. Сзади слышалось легкое шарканье Ивана Никифоровича. От повозки неприятно пахло чем-то едким и удушающим. Они постарались проскользнуть мимо, задержав дыхание.

Внутри все оказалось почти так, как Аркадий Петрович себе и представлял. Визжащая музыка, с безбожно фальшивыми нотами, духота и множество народа. В нереальном свете цветных вспышек лица некоторых казались нечеловеческими, хотя Аркадий и понимал, или, во всяком случае, надеялся, что это лишь игра света или его, уставшего от сегодняшних потрясений, разума. Он не особенно желал всматриваться в детали.

Разумно было бы уйти отсюда. Уж больно это место не походило на клуб, где собираются путешественники во времени, или хотя бы те, кто имеет представление об этом процессе. Собственно, Аркаша уже был готов потянуть профессора наружу, тем более что тот застыл с вытаращенными глазами, глядя на людей. Но что-то удерживало его. Ведь идти им было некуда. А с этим местом его немного роднили знакомые звуки Вагнера, пусть и так искаженного.

— Вы видите это?! — профессор не смотрел на Аркашу, он в оцепенении уставился на одного из посетителей.

Аркадий Петрович и сам уже выделил его среди прочих. Ростом метра два, он был худ, словно дистрофичный ребенок. Кожа на лысом черепе сильно отливала зеленым, и когда он подходил к стойке бара, его ноги сгибались в трех суставах.

— Иван Никифорович… э… признаться, я вижу это… но предпочитаю думать, что этого нет… или я вижу не то, что есть…

— Глупости! Раз мы оба видим его, это может означать лишь одно — мы не одиноки в этой Вселенной. Теории о множественности населенных миров — верны. Перед нами человек с иной планеты!

— Или из преисподней… он здорово похож на черта… — у Аркадия Петровича сильно разболелась голова. Пожалуй, сейчас он был бы рад оказаться мертвым.

— Подумать только… ино… инопланетянин! Мы должны поговорить с ним!

Профессор со всех ног бросился к зеленокожему чудовищу, как будто боялся, что тот внезапно исчезнет, превратится в дым и растворится. Аркадий бросился за ним, но не успел и двух шагов сделать, как с размаху налетел на кого-то.

— Простите. Право, я виноват, но тут такая суматоха… — бормотал Аркадий Петрович, пытаясь протиснуться дальше.

— А ну постой!

Кто-то весьма невежливо ухватил его за плечо, разворачивая в обратную сторону. Аркаша рванулся, но в результате, рукава его халата сползли, лишив руки изрядной доли подвижности.

— Поверьте, любезнейший, мне очень жаль… — повторил Аркадий Петрович и осмелился поднять глаза на державшего его.

Он очень боялся увидеть кого-то с кожей неестесвеннейшего цвета или кого-нибудь, вроде того отброса, что испачкал обильным изрыганием его тапочки.

Против ожиданий, этот человек показался ему довольно приятным. Возможно, это впечатление создавалось контрастом с теми, кого он видел на улице и большинством окружавших его сейчас. Если не считать изрядного роста (впрочем, Аркадий Петрович и сам был не мелкого десятка), и руки, по-прежнему вцепившейся ему в плечо, человек казался весьма дружелюбным, столь притягательно он улыбался. Да и во взгляде, пристально уставленном на Аркашу, враждебности не наблюдалось.

Костюм его, хоть и выглядел весьма эксцентрично, был чист и аккуратен, в отличие от перепачканной одежды большинства посетителей этого заведения. Яркие, поблескивающие голубыми искорками штаны, казались несколько маловатыми, и ноги, довольно тощие, с угловато торчащими коленями, вырисовывались во всей красе. А рубашка и вовсе представлялась второй кожей, лишь рукава на концах расширялись.

— Новенький? — спросил этот странный человек.

— Да… мы с моим другом только что прибыли… он отошел… не могли бы вы отпустить меня? Мне не хотелось бы потеряться здесь…

— Считай, ты уже нашелся. Я — Джетти, — тут он чуть нахмурился. — А кто твой друг?

— Профессор Остальский, хотя вам это имя вряд ли что скажет, — Аркадий обернулся и нашел взглядом Ивана Никифоровича, тот, как ни в чем не бывало, беседовал с зеленокожим бесом.

— Этот старикашка… да на кой он тебе сдался?

— Ну… — Аркаша немного опешил.

Он никак не мог взять в толк, отчего этого человека волнуют подобные вопросы. На всякий случай, Аркадий Петрович решил обойтись общими фразами, тем более что плечо под тяжелой рукой уже начало затекать.

— Нас многое связывает!

— С этим заплесневевшим пнем? Неужели у него еще стоит?

— Что… стоит?

— Да ладно, черт с ним, со стариком! — рука Джетти незаметно переместилась, и теперь он крепко обнимал Аркашу за плечи. — Пойдем, выпьем!

— А… а как же профессор?

— Да кому твой пыльный обрубок нужен? Знаешь, дорогуша, у тебя классный прикид! Очень необычно, а меня возбуждает все необычное.

— А вы, наверно, тоже — путешественник?.. Знаете, это перемещение в пространстве-времени нас тоже весьма возбудило, взбудоражило наше сознание! — Аркадий решил, что, наконец, повстречал такого же путешественника, как и они, и решил поддержать разговор, дабы разузнать побольше об этом ужасном мире.

— О, да! Я тоже часто путешествую. Порой бываю здесь, в "Скользком логове", но чаще — захожу в "Голубую лагуну". А вас со старичком вижу впервые, это уж точно, — Джетти подмигнул Аркаше, да так задорно похлопал длиннющими ресницами, что стало видно — путешествия и научные открытия не оставляют его в покое ни на мгновение.

— Позвольте, я позову профессора, нам так о многом надо с вами поговорить…

— Не горячись, милый, я не любитель втроем. Думаю, лишь в тебе найду я родственную душу, — засмущался Джетти, усаживая Аркадия Петровича за столик. — Может, скажешь, наконец, свое имя.

— Простите… Аркадий Петрович Дубинин! — Аркадий вскочил и слегка поклонился.

Странное недоумение появилось на лице Джетти:

— Это так длинно и грубо… А можно как-нибудь покороче?..

— Можно просто, Аркадий.

— Нет… нет, опять не то… неужели твой друг так тебя и называет?

Аркадий не хотел вот так сразу начинать панибратствовать с первым встречным, но чтоб выведать побольше про путешествия, готов был пойти на все. "Раз человек такой застенчивый, что и вести беседу втроем стесняется — возможно, более дружеская атмосфера действительно имеет для него огромное значение".

— Профессор называет меня Аркаша.

— Арка-аша… — мягко проговорил Джетти, — вот это то, что надо! А почему ты называешь его "профессор"?

— Потому, что Иван Никифорович — профессор, а я — его ученик.

— Ученик и строгий профессор! Ах! Как это романтично! — Джетти медленно и несколько неприлично облизнул языком губы.

— Хотите — я познакомлю вас! Иван Никифорович известен во многих научных кругах. Время, проведенное в его компании для меня бесценно!

— Н-нет, не надо, я не любитель плеток и всяких там штучек…

— Не любитель чего?..

— Да бог с ним, с твоим профессором, давай лучше о тебе! — Джетти протянул руку и слегка коснулся Аркашиного подбородка.

Аркадий вздрогнул и отстранился. Он не привык к таким фамильярностям, хотя здесь, похоже, такая форма общения была весьма распространенной. Тем не менее, Аркаша чувствовал некоторую неловкость. Кажется, он даже немного покраснел, и искал способ вновь перевести разговор на путешествия.

— С тобой так мило, — Джетти смотрел на него с легкой, мечтательной улыбкой, словно мысленно уже уносился в новое путешествие.

— Да, право, я тоже куда приятнее чувствую себя в компании таких же, как я, путешественников.

Им принесли напитки. Высокие бокалы, наполненные розовой жидкостью, где искрились тысячи золотистых пузырьков.

— Замечательно… это просто волшебный напиток. Как он называется? — Аркаша с восторгом сделал очередной глоток, наслаждаясь терпким ароматом. Казалось, он чувствует, как золотистые пузырьки преображают его уставшее тело. Как внутри разливается тепло, такое же золотистое и искрящееся, побуждая его к радости.

— Название… да что в нем проку! Лишь пустой звук. Это райский эликсир, что пробуждает наши чувства, страсти, он бередит и волнует. Остальное — лишь мишура, обертка, ведь мы — путешественники и должны смотреть в корень.

— О, да! — Аркаша чувствовал, как Джетти заражает его своим пламенем, и каждое слово рождало отклик в сердце.

Путешествия! Свобода, новые горизонты, новые люди, свежие идеи — но все это объединяет общая суть. И он должен научиться видеть ее! Все это будоражило и волновало. Смелость, рожденная страстью, кипела внутри. Кровь гудела в ушах, заглушая визгливую музыку. Аркадий Петрович был необычайно возбужден и чего-то хотел. Вот только не мог понять, чего именно, но был готов двигать горы и исследовать самые потаенные глубины.

Принесли новые бокалы. Аркаша преодолел стеснительность и впервые прямо взглянул на женщину этого мира. Было что-то необычайно завораживающее в вульгарной красоте ее почти обнаженного тела. Зрение Аркадия Петровича немного затуманилось, и он не мог рассмотреть ее лица. Но его взор утешал водопад пышных золотистых волос, лишь немного прикрывавших чудесную грудь. Хотелось прикоснуться к ней, потрогать яркие вишенки сосков… прильнуть к ней…

Аркадий покраснел, но был не в силах отвести от нее взгляд. Даже когда, чуть задев его бедром, она повернулась и удалилась, растворившись в многоликой толпе, он продолжал грезить ею. Не глядя, он схватил новый стакан и залпом осушил его.

Что-то обожгло его изнутри. Аркадий Петрович задохнулся и закашлялся.

— Какой ты горячий и нетерпеливый, мой милый, — похлопал его по спине Джетти. — Ведь это совсем другой напиток. Надо было смаковать по глоточку, пока его тепло по капельке вытесняет твое напряжение.

Джетти похлопывал уже чуть ниже, перейдя к ласковым поглаживаниям, но Аркадий Петрович не обратил на это внимания. Тело как будто перестало принадлежать ему. Он весь обратился в чувства, слух, а взгляд был прикован к сцене, где какой-то человек, похожий на клоуна, прыгал у музыкального инструмента. Истерзанный инструмент рождал измученные звуки. Аркадию показалось, что это крик о помощи, и он должен немедленно прекратить эту пытку.

— Давай уединимся, я хочу рассказать тебе о своей любви! — жарко шептал ему в ухо Джетти.

— Люб…бви к путешествиям? — Аркаша по-прежнему смотрел на сцену, все остальное сейчас перестало иметь для него значение.

— Да! К путешествиям! По самым укромным и потаенным уголкам твоего тела!..

Но этих слов Аркадий Петрович уже не слышал. Он поднялся и решительно направился к сцене.

Аркаша приближался к сцене, словно сквозь туман, но в то же время, ему казалось, что под ногами раскидывается алая ковровая дорожка. Он не замечал недоуменных лиц, не замечал, как пару раз на кого-то наткнулся, или кто-то наткнулся на него. Его обуревало желание. Он шел к своей цели.

Несколько шагов вверх на сцену, своего рода парение — и вот он над толпой, и должен поприветствовать их. Каждый раз, прикасаясь к музыкальному инструменту, он чувствовал себя причастным к священному таинству. Сейчас он — священнослужитель, а они — его прихожане.

Он заметил Ивана Никифоровича и помахал ему рукой. Профессор поднял в его честь бокал и вернулся к своему зеленокожему собеседнику.

— Чувак, ты чего?!

Аркадий обернулся и увидел возмущенно-удивленное лицо клоуна. Не задумываясь, он ухватил его за шутовской наряд и вышвырнул со сцены. Снизу послышался удар, шум, треск и стоны, но Аркадий Петрович даже не оглянулся в ту сторону. Он подошел к музыкальному инструменту, так мало походившему на привычный ему рояль. Но стоило коснуться нескольких клавиш, как чудесные звуки наполнили душу трепетом. Что еще надо в жизни?

Он сделал пару пробных упражнений, и музыка ответила ему с не меньшей страстью, чем испытывал сейчас он сам.

Аркадий Петрович слился с этим чудесным инструментом, стал его частью, послушным орудием великой гармонии. Звуки приходили к нему из самой глубины Вселенной, проходили через него и воплощались в дивную мелодию.

Он был счастлив и не замечал больше ничего вокруг.

8. У нас проблемы

Нэйб скучал. Вдобавок, его немного подташнивало от сочетания местных напитков и музыки. И он уже несколько дней обходился без хааша. Может быть, причина дурного настроения была именно в этом, но Нэйб предпочитал винить в головной боли музыканта. За такое издевательство над Вагнером этого недоумка давно следовало пристрелить!

Нэйб прищурился, прикидывая, куда лучше выстрелить.

"Лучше всего по рукам. Точно! По рукам, и пусть себе живет, играть он больше не сможет". Он потянулся и почти вытащил пистолет.

— Нэйб!

От неожиданности Нэйб вздрогнул. В него целился охранник господина Карзога. Сам Карзог, брезгливо косился, спрятавшись за охранником. Его немного ассиметричное, упитанное, с отвисшими щеками лицо чуть уравновешивал длинный, загнутый вниз нос. Нэйба всегда раздражал этот нос. Он считал, что при таких деньгах, господин Карзог мог бы себе позволить не выглядеть таким уродом.

— Все в порядке, господин Карзог, — Нэйб усмехнулся и убрал руки от пистолета, — Я вот тут просто подумал: вам очень нужен этот клоун?

— Какой еще клоун? — Карзог немного успокоился и присел за столик Нэйба, но охранник все еще не опустил пистолета.

— Да тот придурок, что пытается тут играть. Могу я его пристрелить?

— Нам надо серьезно поговорить. У нас проблемы, — Карзог жестом приказал охраннику отойти.

— Да никаких проблем, господин Карзог, я просто пристрелю его, и всем станет легче. Вы не поверите, но пока этот кретин играет здесь, я даже не могу нормально посадить флаер.

— Нэйб, мне не нравится, когда кто-то начинает стрелять в моем клубе.

— Я могу прострелить его на улице. Могу подкараулить около дома. Вы же знаете, где он живет?

— Хватит! — Карзог ударил кулаком по столу.

Нэйб поморщился. Он не любил когда к нему грубо обращались. Что именно сказал господин Карзог, он не очень разобрал, потому что в этот момент музыка взвизгнула особенно громко, и ему пришлось заткнуть уши.

"Все! Сейчас точно грохну этого придурка. И пусть потом Карзог выкручивается, как хочет!"

Но вытащить спрятанный под плащом пистолет он не успел. На сцене разыгралось весьма интересное представление. Странно одетый парнишка, чуть пошатываясь, вскарабкался туда, сгреб клоуна за шиворот и вышвырнул, ничуть не заботясь, куда тот приземлится. Нэйб пришел в восторг от раздававшихся из-под сцены стонов.

— Точно, хватит! — Нэйб в запале тоже треснул кулаком по столу. — Вот видите, не только меня достает этот ваш клоун.

— Меня достает только один клоун. И это — ты, — Карзог говорил тихо и веско. Обычно стоило кому-либо услышать этот тон, как люди мгновенно менялись в лице, предчувствуя большие неприятности. — Я порядком устал от твоих выходок.

— Господин Карзог, — Нэйб немного отвлекся от сцены, но продолжал в пол глаза коситься туда, — что вы называете выходками? Я тих и невинен. Взгляните — истинное зло творится пред вашим оком, и вы потакаете ему, — он широко обвел жестом зал.

— Ты о чем это?!

Карзог принялся лихорадочно соображать, что имеет в виду этот сумасшедший наркоман. Он давно подозревал, что Кха Грат или кто-то другой из ближайшего окружения, самостоятельно приторговывают хаашем. А Нэйб мог об этом знать, неужели сейчас проболтается?

— О преступлении против вселенской гармонии и просто хорошего вкуса, которое здесь ежедневно совершает ваш музыкант, — Нэйб глянул в сторону сцены и с удовольствием увидел, что обмякшее тело клоуна тащат прочь. — Надеюсь, небеса не примут его душу. Пусть веселит чертей, тогда ад опустеет и…

— Заткнись! Ты чертов сумасшедший! Ты привлек к нам внимание всей полиции округа! Ты представляешь, чего мне стоило замять твою выходку?

Тут произошла еще одна странная вещь — парнишка уселся перед крамандином и, кажется, собрался на нем играть. Нэйб застыл в напряжении. Несколько секунд в тишине показались ему чудесными. Ему подумалось, что нового взрыва какофонии он не выдержит. Надо было что-то ответить Карзогу, иначе тот не отвяжется, но как назло в голову не приходило ни одного уважительного оправдания.

"Говорят, Карзог суеверен… что ж…" Не придумав ничего лучшего, Нэйб выдал:

— Я всего лишь немного расслабился, чтобы настроиться на рабочий лад. Кстати, вы знаете, почему я никогда не попадался? Потому, что патрули боятся меня! — он подмигнул господину Карзогу, и доверительно зашептал: — Когда я становлюсь частью Вселенной, все вокруг меня начинает жить по особым законам, а собачки императора этих законов не знают, вот и обходят стороной, на всякий случай.

— Не хочу слышать эту бред! Хааш надо продавать, а не употреблять! Ты хоть представляешь, во что мне вылился твой расслабон? Чего мне стоило разобраться с начальником полиции?!

Противный голос Карзога резал тонкий слух Нэйба, а нервы у него и так были на пределе. Мало того, что он здорово психовал в ожидании самодеятельности того типа на сцене, так еще Карзог разошелся не на шутку и кричал какую-то чушь прямо ему в лицо.

"Нет, сегодня я точно кого-нибудь убью!"

— Бросьте, господин Карзог, да кто не знает о вас и ваших делах? Вы ж с начальником полиции одних и тех же девок трахаете, из этого самого притона. Думаю, вы изрядно посмеялись, выпили… господин начальник, я слышал, и хааша не прочь нюхнуть…

Грянула музыка. Нэйб в жизни не слышал ничего восхитительнее. Он словно только что был тут, отвечая на дурацкие придирки Карзога, и вот уже парил где-то в вышине, доступной лишь богам, да императору Виллириана Латабу двенадцатому. Сколько гармонии и чистоты было в этих звуках! Нэйбу казалось, что если долго слушать эту музыку, то он сможет постичь закон мироздания, даже не прибегая к помощи хааша.

— Мы несколько дней не могли вытащить тебя из ангара! Ты не только испортил товар, ты был такой скотиной, что выжрал и рассыпал по кораблю чуть ли не половину партии. Как не сдох только?! Ты сорвал мне сроки поставки!

Карзог уже не просто кричал — он яростно шипел, иногда срываясь ни визг. Несколько посетителей с ближайших столиков недовольно обернулись, но, узнав владельца клуба, поспешили убраться подальше. Господина Карзога редко видели в таком бешенстве.

Но Нэйб почти не слышал его. То есть, он замечал какие-то визгливые нервные крики, и это здорово раздражало, потому, что отвлекало внимание от главного — великой гармонии Вселенной. Он еще не понимал ее, но, через чудесную мелодию, чувствовал свою сопричастность. Он плыл по этой мелодии, словно в волнах мироздания, медленно, постепенно… Совсем не так, как действовал хааш, когда озарение настигало так быстро, что не было никакой возможности угнаться, ухватить его суть. Когда он был всем и ничем одновременно. Когда не он постигал гармонию, а спираль Вселенной затягивала его в свои витки, давя, подчиняя и растворяя…

— Нэйб!

Кто-то сильно пнул его под столом. Только это вернуло Нэйба к реальности. Он взглянул в злющие глаза Карзога.

— Ты даже сейчас не в себе! Прав был Кха Грат, ты достал всех! Ты превратился в свинью. Большую, зажравшуюся и обнаглевшую виллирианскую свинью, которая вечно норовит изгадить все вокруг себя.

Он орал так громко, что ухитрился перекричать музыку. Это привело Нэйба в бешенство. Вернулось желание немедленно кого-нибудь убить.

— Так что, у тебя серьезные проблемы! — подвел итог Карзог, осушая бокал и переводя дух.

— Проблемы и сложности — лишь путь к истине. Да узрит ее каждый, — процитировал Нэйб известного проповедника.

Чтобы немного успокоиться, Нэйб вновь посмотрел на сцену. Несколько раз в жизни, как правило, под действием хааша, его настигало удивительное предчувствие, что он должен немедленно изменить свою жизнь. Оно глодало и бередило изнутри, заставляя то впадать в транс, то крушить все на своем пути. Но мысли скакали так быстро, что он не успевал ухватить ни одной, а потом становилось поздно. Оставалось лишь чувство горького сожаления, тоска и жажда хааша.

Сейчас Нэйба вновь посетило это волнительное чувство. Горло перехватило, и стало трудно дышать. Разве может появление парнишки быть случайностью?! Лишь посланец судьбы мог легко, мимоходом захватить его в это удивительное путешествие по тайнам Вселенной, окунуть в Великое Прозрение, даже без хааша! Он есть — загадка, но он же — и ответ!

Карзог смолк, давая Нэйбу возможность ответить, но тот не проронил ни слова, прислушиваясь к грохочущему голосу крамандина. И вот оно! Прозрение! Пусть маленькое, но Нэйб совершено точно понял, что должен сделать:

— У меня нет проблем!

Он выхватил пистолет и выстрелил.

Ошметки головы Карзога еще не коснулись пола, а Нэйб уже стрелял по охране. Люди с визгом разлетелись по сторонам.

Лишь одно осталось неизменным — музыка. Парнишка на сцене, закрыв глаза, вдохновенно играл. Вагнер! Нэйб вверил себя музыке и уложил очередного охранника.

Нэйб знал, что надо спрятаться, прижаться к стене и выбираться отсюда. Ему здорово повезет, если удастся унести ноги. Но что-то управляло его телом. Он, не таясь, поднялся и принялся палить по всему, что движется.

Вокруг сыпались искры. Загорелось несколько столиков. Наверное, кто-то стрелял и по Нэйбу, но он оставался невредимым и продолжал идти. Отовсюду раздавались крики, визги и стоны. У выхода началась давка. Нэйб даже не смотрел в ту строну — он направлялся к сцене. Старичок, одетый как парнишка — музыкант, карабкался туда же.

Внезапно музыка оборвалась. Нэйб остановился, словно марионетка, которую бросил кукловод. Он только сейчас осознал, что жил, дышал и стрелял на одной ноте с этой мелодией.

Предчувствуя беду, он упал на пол, и спрятался за одним из столиков. В тот же миг над головой сверкнуло. За спиной что-то вспыхнуло. Нэйб больше не чувствовал себя неуязвимым. Он взглянул на сцену. Тощий старикашка и парнишка забились за крамандин.

Внизу творился ад. Люди давили друг друга, пытаясь выбраться из пылающего клуба. Кто-то вытащил оружие и стрелял. Вокруг царил хаос. Некоторые выстрелы ложились рядом с Нэйбом, некоторые летели в другом направлении. Он даже не мог разобрать, где цепные псы Карзога, а где прочая вооруженная шпана.

Нэйб чувствовал себя потерянным. Прорываться к входу смысла нет. Дым уже заволакивал все вокруг. Еще немного, и дышать станет невозможно. Чертов Карзог! Пожмотился на систему пожаротушения. Если б было можно, Нэйб убил бы его за это еще раз!

В голове засела мысль, что спасение в музыке, спасение в этих двоих. Нэйб осторожно выглянул из-за стола. Рядом с ним уже не стреляли. Наверное, охрана потеряла его в сумятице и дыму. Старик и музыкант, с надрывным кашлем метались по краю сцены, не рискуя бросит


Содержание:
 0  вы читаете: Достигая прозрения : Марти Бурнов  1  Пролог : Марти Бурнов
 2  1. Люм и Рафхат : Марти Бурнов  3  2. Аркадий Петрович и Иван Никифорович : Марти Бурнов
 4  3. Хааш. Голубое прозрение : Марти Бурнов  5  4. Доктор Кха Грат : Марти Бурнов
 6  5. Контакт : Марти Бурнов  7  6. Генерал Марбас : Марти Бурнов
 8  7. "Скользкое логово" : Марти Бурнов  9  8. У нас проблемы : Марти Бурнов
 10  9. Корабль : Марти Бурнов  11  10. Лиа Ланш : Марти Бурнов
 12  11. Побег : Марти Бурнов  13  12. Время убивать : Марти Бурнов
 14  13. Ил : Марти Бурнов  15  14. В гостях у Эри : Марти Бурнов
 16  15. Найти и обезвредить : Марти Бурнов  17  16. Предательница : Марти Бурнов
 18  17. Зачистка : Марти Бурнов  19  18. Поможем друг другу! : Марти Бурнов
 20  19. Полицейская операция : Марти Бурнов  21  20. Битва титанов : Марти Бурнов
 22  21. На космодроме : Марти Бурнов  23  22. Здравствуй, Джетти! : Марти Бурнов
 24  23. На Талракеш! : Марти Бурнов  25  24. Атака менкхов : Марти Бурнов
 26  25. Во славу Талракеша! : Марти Бурнов  27  26. Вагнер подскажет путь : Марти Бурнов
 28  27. Земля : Марти Бурнов  29  28. Победа пролетариата : Марти Бурнов



 




sitemap