Фантастика : Космическая фантастика : Плененная Вселенная : Гарри Гаррисон

на главную страницу  Контакты  ФоРуМ  Случайная книга


страницы книги:
 0  1  2  3  4  5  6  7  8  9  10  11  12  13  14  15  16  17  18  19  20  21  22  23  24  25  26  27  28  29  30  31  32  33  34

вы читаете книгу

Вот уже больше 500 лет длится эксперимент, задуманный на праматери Земле. И все это время к загадочной Проксиме Центавра мчится невиданный космический корабль. Кажется, его создатели предусмотрели все, смоделировав для обитателей этого исполина замкнутый мир – Плененную Вселенную. Но, когда имеешь дело с живыми людьми, предусмотреть абсолютно все невозможно. Уж так устроен человек, что он с невероятной легкостью ломает чужие, пусть даже и самые выверенные планы и прокладывает свой путь.

О нен нонтлакат, О нен нонкизато, Йе никан ин тлалтикпак: Нинотолиниа, Ин манел нонквиз, Ин манел нонтлакат, Йе никан ин тлалтикпак. Напрасно был я рожден, Напрасно написан закон, Управляющий этой землей: Здесь я страдалец, Однако не зря Человек на земле рожден. Ацтекская песня

Долина

О нен нонтлакат,

О нен нонкизато,

Йе никан ин тлалтикпак:

Нинотолиниа,

Ин манел нонквиз,

Ин манел нонтлакат,

Йе никан ин тлалтикпак.


Напрасно был я рожден,

Напрасно написан закон,

Управляющий этой землей:

Здесь я страдалец,

Однако не зря

Человек на земле рожден.

Ацтекская песня

Глава 1

Чимал бежал, охваченный паникой. Луна все еще была скрыта за ограничивающими долину с востока утесами, но ее свет уже посеребрил их вершины. Как только луна подымется выше гор, его станет видно так же отчетливо, как бывает видно священную пирамиду посреди полей со всходами маиса. Почему он не подумал об этом? Что заставило его так рисковать? Дыхание со свистом вырывалось из его горла, сердце колотилось. Даже яркие воспоминания об объятиях Квиау не могли вытеснить всепожирающий страх – зачем только он это сделал!

Если бы ему удалось добраться до реки! Она ведь уже совсем близко! Плетеные сандалии Чимала вязли в сухой земле, но каждый шаг приближал его к воде – и к спасению.

Отдаленное свистящее шипение нарушило тишину ночи, и ноги Чимала подкосились – он рухнул на землю, скованный ужасом. Это Коатлики, богиня со змеиными головами! Он погиб! Погиб!

Лежа среди стеблей убранного маиса – они были высотой всего по колено и не могли его укрыть, – Чимал попытался привести мысли в порядок и прошептать предсмертную молитву, ибо пришло время умереть. Он нарушил закон и поплатится за это жизнью: человек не может скрыться от богов.

Шипение теперь было громче, оно как нож вонзалось в его мозг, не давая сосредоточиться. Но он должен! Усилием воли Чимал заставил себя прошептать первые слова молитвы. Луна вышла из-за горной гряды, сияющая, почти полная, и залила долину серебряным светом. Теперь каждый кукурузный стебель, каждая неровность почвы отбрасывала чернильно-черную тень. Чимал оглянулся и ужаснулся: его глубоко отпечатавшиеся между бороздами следы были видны отчетливо, словно проторенная дорога к храму. О Квиау! Боги тебя найдут!

Он виновен, и нет ему спасения. Табу нарушено, и Коатлики Ужасная идет за ним. Но виноват он один! Это он навязал свою любовь Квиау – именно так. Ведь она же противилась! В древних книгах написано, что боги справедливы: если они не найдут доказательств ее вины, они принесут в жертву его одного, а Квиау оставят жить. Ноги Чимала не слушались, но он заставил себя подняться и побежать обратно к деревне Квилапа – той самой, откуда он еще недавно пытался скрыться, – прокладывая след уже в стороне от предательской цепочки отпечатков, ведущих к дому Квиау.

Страх гнал его дальше и дальше, хотя он и знал, что спасение невозможно: каждый раз, когда шипение вспарывало воздух, оно было все ближе. Внезапно большая тень поглотила его собственную, бежавшую впереди, и Чимал упал. Ужас парализовал его, и только с трудом удалось ему заставить непослушные мускулы повернуть голову, чтобы видеть то, что его преследовало.

– Коатлики!

Отчаянный вопль опустошил его легкие.

Она стояла над ним, вдвое выше любого человека, обе ее змеиные головы вытянулись вперед, в красных глазах тлел адский огонь, раздвоенные жвала мелькали в приоткрытых пастях. Коатлики обошла Чимала, и лунный свет озарил ее ожерелье из человеческих рук и сердец и юбку из извивающихся змей. Это живое одеяние шевелилось и отвечало шипением на шипение голов-близнецов. Чимал лежал неподвижно: чувства притупились и достигли предела, за которым страха уже не было и смерть стала просто неизбежностью, – лежал распластавшись, как жертва на алтаре.

Богиня наклонилась над ним, и теперь Чимал видел, что она действительно такова, какой изображали ее каменные изваяния в храме, – вселяющая ужас и лишенная чего-либо человеческого, с клешнями вместо рук. Огромные, длиной с предплечье взрослого мужчины, плоские клешни – совсем не похожие на клешни скорпионов или речных раков. И теперь они жадно раскрылись, нацеленные на него. Раздался хруст костей. Еще две руки прибавятся к ожерелью богини.

– Я нарушил закон, ушел из своей деревни ночью и пересек реку. Я умру. – Шепот Чимала стал громче, когда он начал читать предсмертную молитву в тени ожидающей богини:


Я ухожу,
Спускаюсь во тьму подземного мира.
Там мы встретимся скоро.
Здесь, на земле, наша встреча мимолетна.

Когда молитва кончилась, Коатлики наклонилась еще ниже, протянула клешни над своим извивающимся змеиным одеянием и вырвала еще бьющееся сердце Чимала.

Глава 2

Рядом с Квиау в маленьком глиняном горшке, заботливо отодвинутом в тень за хижиной, чтобы не завял, зеленел побег квиауксочитля, дождевого цветка, имя которого она носила. Склонившись над каменной ступой и растирая в ней зерна маиса, Квиау шептала молитву, обращенную к богине цветка, прося ее защиты от богов тьмы. Сегодня они подступили так близко, что Квиау едва могла дышать, и только многолетняя привычка помогала ей двигать пест по каменной поверхности. Сегодня шестнадцатая годовщина того дня – дня, когда на берегу реки нашли тело Чимала, растерзанного мстительной Коатлики. Всего через два дня после праздника урожая. Почему Коатлики ее пощадила? Ведь она должна была знать, что Квиау, как и Чимал, нарушила табу. С тех пор в этот день Квиау каждый раз дрожала от страха, но смерть не приходила за ней. Пока.

Нынешний год страшнее всех предыдущих: сегодня ее сына увели в храм на суд. Несчастье должно случиться именно теперь. Боги ждали все эти годы, ждали этого дня, хотя и знали с самого начала, что ее сын Чимал – сын Чимала-Попоки из Заачилы, того, кто нарушил табу. Стон рождался в груди Квиау с каждым вдохом, но руки продолжали ритмично двигать жернов.

Тень горной гряды уже легла на ее хижину, и тортильи пеклись на кумале над огнем, когда Квиау услышала медленные шаги. Весь день соседи избегали ее. Квиау не обернулась. Сейчас ей сообщат, что ее сын принесен в жертву, мертв. Жрецы пришли за ней: в храме ее ждет расплата за грех, совершенный шестнадцать лет назад.

– Мама, – сказал мальчик.

Квиау увидела, как он обессиленно прислонился к стене и там, где ее коснулась его рука, осталась красная отметина.

– Ложись скорее. – Квиау поспешно вынесла из хижины петлатль и расстелила соломенную циновку снаружи, где было еще светло. Он жив, они оба живы, жрецы просто избили его! Она стояла, стиснув руки, и в душе ее росло ликование. Мальчик лег на циновку лицом вниз, и она увидела рубцы от ударов, покрывавшие его спину так же, как и руки. Он лежал спокойно, глядя на горы, окружающие долину, и Квиау, смешав настой целебных трав с водой, принялась промывать кровавые рубцы, вспухшие на теле сына. Мальчик слегка поежился от ее прикосновения, но ничего не сказал.

– Можешь ты рассказать своей матери, что случилось? – спросила Квиау, глядя на неподвижный профиль сына и пытаясь прочесть на его лице хоть что-нибудь.

Как всегда, она не знала, о чем он думает. Так было со времен его младенчества. Мысли сына были ей недоступны, они будто говорили на разных языках. Должно быть, это часть наказания: нарушивший табу должен страдать.

– Это была ошибка.

– Жрецы не ошибаются и не бьют мальчиков незаслуженно.

– На этот раз они ошиблись. Я взбирался на скалу…

– Тогда они правы, побив тебя: взбираться на скалу запрещено.

– Нет, мама, – терпеливо объяснил мальчик, – это не запрещено, нельзя только влезать на скалы, чтобы уйти из долины, – таков закон, как учит Тецатлипока. Разрешено влезать на высоту в три человеческих роста за птичьими яйцами или с другими важными целями. Я лез за яйцами, и всего на два человеческих роста. Закон это разрешает.

– Но… Если закон это разрешает, то почему тебя побили?

Квиау сидела, поджав ноги, и сосредоточенно хмурилась.

– Они не помнили как следует закон и не соглашались со мной, так что пришлось смотреть по книге, а на это ушло много времени, и, когда они убедились, что я прав, а они ошибаются, – мальчик холодно, совсем не по-мальчишески улыбнулся, – они меня высекли за то, что я спорил со жрецами и ставил себя выше их.

– Ты заслужил порку. – Квиау поднялась и налила воды из кувшина, чтобы вымыть руки. – Нужно знать свое место. Ты не должен спорить со жрецами.

Сколько Чимал себя помнил, ему всегда говорили это; он давно уже понял, что в ответ лучше всего молчать. Даже когда он очень старался объяснить матери, что думает и чувствует, она никогда его не понимала. Уж лучше держать мысли при себе.

Особенно теперь, когда он солгал. Он действительно пытался влезть на скалу. Птичьи яйца были только предлогом – на случай, если его увидят.

– Поешь, – сказала Квиау, кладя перед сыном его вечернюю порцию еды – две тортильи, плоские сухие лепешки в фут шириной. – Пока ты их ешь, я приготовлю атолли.

Чимал посыпал тортильи солью и, оторвав кусок, стал медленно жевать, глядя сквозь открытую дверь хижины на мать. Квиау, склонившись над очагом, помешивала варево в горшке. Она была спокойна, все страхи остались в прошлом и забыты, морщинки на ее типично ацтекском лице разгладились. Отблески огня играли на ее золотистых волосах и отражались в голубых глазах. Чимал ощутил свою близость с матерью: в этой хижине они жили вдвоем с тех пор, как умер его отец – Чимал был тогда еще совсем маленьким. В то же время он чувствовал, как они далеки друг от друга – он никогда не мог ей объяснить, что его волнует.

Он сел и стал есть атолли, которую принесла ему мать, подцепляя кашу из миски кусочком тортильи. Атолли, густая и сытная, восхитительно пахла медом и перцем. Спина и руки болели теперь меньше, кровь перестала сочиться из рассеченной розгой кожи. Чимал напился холодной воды из кувшина и глянул на темнеющее небо. Над утесами, окружавшими долину с запада, пламенел закат, и черные силуэты зопилотов-стервятников мелькали на фоне золотого неба. Мальчик смотрел на них, пока свет не померк и птицы не отправились на ночлег. Именно там, в западной части долины, он и пытался вскарабкаться на скалы – из-за птиц.

Появились звезды, яркие и сверкающие на темном небе. Знакомые шорохи, доносившиеся из хижины, где Квиау стелила петлатль на лежанке, прекратились, и мать окликнула Чимала:

– Время спать.

– Я немного побуду здесь, холодный воздух на пользу моей спине.

В голосе Квиау появилось беспокойство:

– Не следует спать снаружи, все всегда спят в доме.

– Ну еще немного, меня здесь никто не увидит, а потом я уйду в дом.

Квиау ничего не ответила, и Чимал, лежа на боку, продолжал смотреть на звезды, совершающие свой путь по небу. В деревне было тихо, все спали. Чимала одолела бессонница, и его мысли снова вернулись к стервятникам.

Он вспомнил все детали своего плана, одну за другой, и не нашел в них изъяна. Точнее, изъян был один-единственный: случай привел жреца к скалам, и тот увидел Чимала. В остальном план превосходен, даже закон, разрешавший влезать на скалы, был именно таким, как он его помнил. И стервятники действительно слетались в одно и то же место на скалах. Сколько Чимал себя помнил, это всегда его интересовало: он хотел узнать причину. Его беспокоило и раздражало, что она ему неизвестна. Поэтому-то в конце концов он и придумал свой план. Разве стервятники не были тотемом его клана? Он имел право знать о них все. А в деревне никто, кроме него, такими вещами не интересовался. Чимал многим задавал вопросы, но обычно не получал ответа – взрослые просто отталкивали его, если он пытался настаивать. А когда его все же удостаивали вниманием, то пожимали плечами, смеялись и говорили, что таковы уж стервятники, и тут же забывали о разговоре. Никому до них нет дела: ни детям – особенно детям! – ни взрослым, ни даже жрецам. А Чимал хотел знать.

Его интересовали и другие вещи, но он уже много лет назад перестал о них спрашивать. Он понял, что только сердит взрослых – кроме тех случаев, когда на его вопросы находились простые и всем известные ответы или когда их можно было прочесть в священных книгах жрецов. На него начинали кричать и могли даже ударить, хотя вообще детей били редко, и вскоре Чимал понял, в чем причина: они не знали ответов. Так что ему пришлось все узнавать самому – как, например, про стервятников.

Стервятники будоражили его любопытство; хотя о них многое было известно, существовало одно обстоятельство, о котором не знал никто, да никто и не задумывался. Все знают, что стервятники питаются падалью. Чимал сам видел, как они рвут останки броненосцев и мелких птиц; они устраивают гнезда в песке и там выводят своих неопрятных птенцов. Вот и все, больше о них и нечего знать. Но все-таки – почему они всегда летят к одному и тому же месту в скалах? Чимал злился на свое незнание, на односельчан, которым лень поинтересоваться этим или хотя бы выслушать его; недавние побои только усилили его злость. Он не мог спать и даже оставаться в неподвижности. Чимал встал с циновки, невидимый в темноте, сжимая и разжимая кулаки. Почти против собственной воли он бесшумно двинулся прочь от дома, мимо спящих хижин деревни Квилапа.

Пусть люди не ходят по ночам, это не табу – просто так делать не принято. Чимала это не смущало, он чувствовал полную уверенность в себе. Дойдя до полосы голой пустыни, отделяющей утесы от деревни, он остановился. Взгляд на темный барьер скал заставил его поежиться. Стоит ли рисковать идти туда ночью? Посмеет ли он сейчас сделать то, что ему помешали осуществить днем? Его ноги сами ответили на этот вопрос – они понесли его вперед. Взобраться будет легко: он еще днем приметил расщелину, идущую почти до самого карниза, на котором обычно сидели стервятники.

Москит больно укусил в ногу, когда, свернув с тропы, Чимал стал пробираться через заросли высоких кактусов. Добравшись до поля, где рос магу, Чимал почувствовал, что идти стало легче: теперь он шел между ровных рядов растений, которые вели прямо к подножию скал.

Только дойдя до утесов, Чимал признался себе, до чего же ему страшно. Он внимательно осмотрелся, но поблизости никого не было, за ним никто не следил. Ночной воздух холодил его тело – Чимала пробрала дрожь; спина и руки все еще болели. Если его увидят теперь, его ожидают куда худшие беды, чем просто побои. Он снова поежился и обхватил себя руками, чтобы согреться; ему было стыдно за собственную слабость. Быстро, прежде чем страх заставит его найти оправдание отступлению, Чимал подпрыгнул и, ухватившись за горизонтальный выступ, подтянулся на руках.

Начав подъем, Чимал почувствовал облегчение – внимание нужно было сосредоточить на том, чтобы найти опору для рук и ног, и времени на размышления не оставалось. Он миновал гнездо – объект своего утреннего набега – и ощутил приступ малодушия. Теперь он наверняка поднялся выше, чем на три человеческих роста. Но ведь он же не собирается добраться до вершины скалы и покинуть долину – так что все же нельзя сказать, что он нарушает закон… Камень, за который ухватились его пальцы, покачнулся, Чимал чуть не сорвался, и испуг заглушил прочие страхи – его руки судорожно искали новую опору. Подъем продолжался.

Добравшись почти до самого карниза, Чимал остановился передохнуть, упершись пальцами ног в трещину в скале. Уступ нависал над ним, и, казалось, пути дальше нет. Чимал внимательно оглядывал камень, чернеющий на фоне звездного неба; взгляд его скользнул по лежащей у его ног долине. Чимал содрогнулся и плотнее прижался к скале – он и не представлял себе, насколько высоко забрался. Далеко внизу были видны его родная деревня Квилапа и глубокий овраг, по которому протекала река. Он мог различить даже другую деревню – Заачилу – и дальнюю горную гряду. Ночью река была табу – ее охраняла Коатлики, и одного взгляда на ее змеиные головы было бы достаточно, чтобы убить человека и погрузить его во мрак подземного мира. Чимала передернуло, и он поспешно обратил лицо к скале. Неподатливость камня, холодный ночной воздух, пустота и одиночество тяжелым грузом давили на душу.

Чимал не знал, сколько времени так провисел, – наверняка долго: пальцы ног, которыми он упирался в трещину, совсем онемели. Все, чего он теперь хотел, – это благополучно спуститься на землю, столь недоступно далекую, и только тлеющее пламя злости поддерживало его решимость довести дело до конца. Он начнет спускаться, но сначала выяснит, как далеко тянется этот нависающий над ним уступ. Если пути наверх нет, ему придется вернуться – и уж тогда ему не в чем будет себя упрекнуть: он сделал все возможное, чтобы взобраться на карниз. Обогнув выступ скалы, Чимал увидел, что нависающая часть утеса тянется и дальше, но в одном месте в ней есть углубление. Когда-то давно его, должно быть, пробил сорвавшийся сверху камень. Путь наверх был. Цепляясь за малейшие неровности, Чимал подтянулся, и его голова поднялась над карнизом.

Что-то черное налетело на него, ударило по голове, обдав запахом гнили и тления. Слепой ужас заставил его руки вцепиться в скалу. Затем сгусток тьмы сместился, и огромный стервятник неуклюже взлетел с карниза. Чимал громко рассмеялся от облегчения. Здесь нечего бояться, он достиг своей цели и просто спугнул устроившуюся на ночлег птицу – вот и все. Чимал подтянулся выше и влез на карниз. Скоро подымется луна, ее сияние уже посеребрило дальнюю гряду облаков и затмило звезды на краю неба. Уступ стал отчетливо виден – других стервятников на нем не оказалось, только камень вокруг сплошь был покрыт их пометом. Ничего особенно интересного – кроме чернеющего в скале входа в пещеру. Чимал подобрался к отверстию, но непроницаемая тьма внутри не позволяла ничего разглядеть. Он остановился у входа, не в силах заставить себя шагнуть внутрь. Что там может быть? Теперь уже недолго ждать, пока взойдет луна. Может быть, тогда он что-нибудь увидит. Лучше не спешить.

Здесь, наверху, где гулял ветер, было холодно, но Чимал не замечал этого. Небо светлело с каждой минутой, темнота в пещере отступала все дальше. Когда наконец лунный свет озарил всю пещеру, Чимал почувствовал себя обманутым. Смотреть не на что. Это даже и не пещера – так, просто выемка в скале глубиной не больше чем в два человеческих роста. Сплошной камень стен и пола, усыпанного обломками. Чимал пнул ногой ближайший, и тот перевернулся с каким-то странным шлепком. Это был не камень – но что? Чимал нагнулся и ощупал находку. Пальцы подсказали ему ответ, и в тот же момент он ощутил знакомый запах.

Мясо.

Чимал в ужасе отшатнулся, едва не свалившись с уступа, и остановился на самом краю, дрожа и снова и снова вытирая руки о камень скалы.

Мясо. Плоть. Он действительно коснулся его – огромного куска не меньше двух футов в длину и толщиной с его предплечье. Чималу случалось есть мясо на пиршествах, и он видел, как мать его готовит. Рыбу, или мелких птичек, пойманных сетью, или – самое вкусное блюдо – сладкое белое мясо гвайолота, дикой индейки. Его жарили кусочками и ели с бобами или тортильями. Но насколько велик самый большой кусок мяса от самой большой птицы? Есть только одно существо, куски плоти которого могут быть так велики… Человек.

Удивительно, как Чимал не разбился насмерть, спускаясь с карниза. Но его руки и ноги сами отыскивали опору, и он понемногу находил дорогу вниз. Он не запомнил спуск. Поток его мыслей разбивался на отдельные фрагменты, как струя воды на капли, когда он пытался вспомнить увиденное. Мясо, люди, жертвенные приношения – должно быть, это бог-зопилот кормит здесь своих стервятников. Он сам это видел. Не окажется ли он следующей жертвой, предназначенной для пропитания хищников? К моменту, когда Чимал достиг подножия скалы, его тело сотрясала такая дрожь, что он упал и долго не мог встать; потом он заставил себя подняться с песка и побрел обратно в деревню. Физическое изнеможение отчасти заслонило собой ужас увиденного, и Чимал начал осознавать, какой опасности подвергается, если его увидят теперь, когда он идет от скал. Он осторожно пробирался между бурыми хижинами с темными окнами-глазами, пока не достиг безопасности собственного дома. Его петлатль так и лежал там, где он его оставил; казалось невероятным, что за целую вечность, пока он отсутствовал, ничего не изменилось. Чимал поднял петлатль и потащил его внутрь хижины. Расстелив циновку у прогоревшего, но еще теплого очага, он натянул на себя одеяло и провалился в сон – надежное убежище от реального мира, который стал для него страшнее любого кошмара.

Глава 3

Число месяцев равно восемнадцати. Восемнадцать месяцев составляют год. Третий месяц – Тозозтонтли, это время сеять маис. Нужно молиться и соблюдать пост, чтобы выпали дожди, тогда к седьмому месяцу маис созреет. С наступлением восьмого месяца нужно молиться, чтобы отвратить дождь, который не даст созреть урожаю.


Бог дождя Тлалок в этом году не был милостив. Он всегда отличался суровостью, может быть, и небезосновательно: люди так часто надоедали ему просьбами. В весенние месяцы молодой маис отчаянно нуждается в дождях, потом, наоборот, чистое небо и яркое солнце необходимы ему, чтобы вызреть. Как бы то ни было, часто случались годы, когда Тлалок не приносил дождей вовремя или низвергал чересчур обильные ливни, тогда урожай бывал невелик и люди голодали.

Теперь Тлалок и вовсе не хотел их слушать. Солнце сияло на безоблачном небе, один жаркий день сменялся другим. Маису нужна была вода; крохотные росточки, с трудом пробившиеся сквозь затвердевшую, растрескавшуюся почву, казались серыми и изможденными; они были куда ниже, чем должны были бы быть к этому времени. И вот почти вся деревня Квилапа высыпала на поле, крестьяне топали ногами и стенали, вторя молитвам жреца. Поднятое ими облако пыли висело в душном воздухе.

Чималу нелегко было заставить себя плакать. У всех собравшихся по щекам текли слезы, оставляя бороздки на покрытых пылью лицах: слезы должны тронуть сердце бога, тогда и его слезы дождем прольются на землю. Пока Чимал был ребенком, ему не приходилось участвовать в подобных церемониях, но теперь ему минул двадцатый год, он стал взрослым и должен разделять с другими взрослыми их обязанности, их ответственность. Ноги Чимала с трудом месили пыль; он подумал о грядущем голоде, о боли в животе, но вместо рыданий эта мысль вызвала лишь раздражение. Когда, чтобы вызвать слезы, он тер глаза, они только болели и воспалялись. В конце концов Чимал украдкой послюнявил палец и нарисовал полоски на пыльном лице.

Конечно, у женщин это всегда получается гораздо лучше: они с воплями рвут на себе волосы, превращая аккуратно заплетенные косы в растрепанные космы, падающие на плечи. Когда же поток их слез иссякает и они перестают рыдать, мужчины бьют их мешками, наполненными соломой.

Чей-то теплый и мягкий бок прижался к Чималу. Он отодвинулся между рядами маиса, но вскоре прикосновение повторилось. Это оказалась Малиньче, девушка с круглым лицом, круглыми глазами, округлой фигурой. Она таращилась на Чимала, не переставая при этом плакать. Ее рот был так широко открыт, что Чимал видел дырку на месте одного из верхних зубов – она сломала его о камешек в бобах еще ребенком. Слезы ручьем текли из ее глаз, нос был мокрый – в доказательство ее сильных переживаний. Малиньче была еще почти ребенком, хотя, перейдя рубеж шестнадцатилетия, и считалась женщиной.

С внезапным ожесточением Чимал принялся бить ее мешком по плечам и спине. Она не отошла, казалось, она вообще не замечает ударов; ее наполненные слезами глаза, бледно-голубые и пустые, как зимнее небо, по-прежнему были устремлены на Чимала.

Между соседними рядами маиса прошествовал старый Ататотль, неся жрецу откормленную собаку. Это была его привилегия как касика, вождя деревни Квилапа. Чимал присоединился к толпе, следовавшей за жрецом. На краю поля их ждал Ситлаллатонак в своем устрашающем черном одеянии, запятнанном кровью, с волочащимся по пыли подолом, расшитым черепами и костями. Ататотль подошел к жрецу и простер руки; двое старцев склонились над вырывавшимся щенком. Тот смотрел на людей, высунув язык и часто дыша от жары. Ситлаллатонак – это была его обязанность как верховного жреца – вонзил черный обсидиановый нож в грудь маленького животного. С профессиональной сноровкой он вырвал еще бьющееся сердце и высоко поднял его – жертву Тлалоку, – оросив стебли маиса свежей кровью.

Все возможное было сделано. Но безоблачное небо по-прежнему раскаленной чашей висело над землей. Опечаленные жители Квилапы по одному, по двое побрели обратно в деревню. Чимал, шедший, как всегда, один, не удивился, обнаружив рядом с собой Малиньче. Ее ноги тяжело переступали в пыли, однако долго хранить молчание она не могла.

– Теперь дожди придут. – В ее голосе звучала непоколебимая уверенность. – Мы плакали и молились, а жрец принес жертву.

«Мы всегда плачем и молимся, – подумал Чимал, – а дожди когда выпадают, а когда и нет. Зато жрецы сегодня вечером будут пировать в храме – им досталась отличная жирная собака». Вслух он произнес:

– Дожди придут.

– Мне уже шестнадцать, – произнесла Малиньче и, не дождавшись ответа, продолжала: – Я хорошо готовлю тортильи, и я сильная. Однажды у нас не было закваски, маис был не очищен, и не было даже сока лайма, чтобы сделать закваску для теста, и моя мать сказала…

Чимал не слушал. Он ушел в свои мысли и почти не слышал голоса Малиньче, как и шума ветра. Они вместе дошли до деревни. Что-то перемещалось в небе… Из солнечного сияния выплыл стервятник и скользнул к серой стене западных скал. Чимал проводил глазами зопилота до уступа в скалах… Он еще продолжал следить взглядом за парящей птицей, но постарался не думать о ней. И птицы, и уступ – это все неважно, они ничего для него не значат. Думать сейчас о некоторых вещах невыносимо.

Его лицо оставалось суровым и бесстрастным, однако за неподвижностью его черт скрывалось закипающее раздражение. Можно заставить себя забыть и о стервятниках, и о ночном подъеме на утес, но только не под нудный голос Малиньче.

– Я люблю тортильи, – буркнул Чимал, заметив, что Малиньче умолкла.

– Больше всего я люблю их есть так… – снова затянула девушка, ободренная проявлением его интереса, и Чимал опять перестал обращать на нее внимание. Но крохотная заноза раздражения осталась в его мозгу, даже когда, резко повернувшись, он вошел в свою хижину, оставив Малиньче снаружи. Склонившись над метатлом, его мать молола маис для вечерней еды: на ее приготовление, как всегда, уйдет два часа. И еще два часа, чтобы намолоть зерно к завтраку. Такова женская работа. Квиау взглянула на Чимала и кивнула ему, не прерывая ритмичных движений.

– Я вижу там Малиньче. Она славная девушка и работящая.

Через незавешенный дверной проем им была видна Малиньче, твердо стоящая на земле широко расставленными босыми ногами, с выпирающими из-под накидки большими круглыми грудями, с опущенными вдоль тела руками, как будто в ожидании чего-то. Чимал отвернулся и, опустившись на циновку, стал пить холодную воду из кувшина.

– Тебе уже почти двадцать один, сын мой, – с раздражающей невозмутимостью произнесла Квиау, – и ты должен выполнить свой долг перед кланом.

Чималу все это было известно, но у него не было ни малейшего желания подчиняться обычаям. В двадцать один год юноша должен жениться, а девушка в шестнадцать – выйти замуж. Женщине нужен мужчина, который будет добывать для нее пищу; мужчине необходима женщина, которая будет готовить еду. Вожди кланов решают, кто на ком должен жениться, чтобы этот союз принес клану наибольшую пользу, и посылают сваху.

– Пойду, может, удастся поймать рыбы, – сказал вдруг Чимал и взял из ниши в стене свой нож.

Мать промолчала, ее низко опущенная голова покачивалась в такт работе. Малиньче ушла, и Чимал быстро прошел между хижинами к тропинке, уходящей, петляя между кактусами и скалами, к южному концу долины. Было по-прежнему очень жарко; когда дорожка привела его к краю оврага, стала видна река внизу, превратившаяся от засухи в лениво текущий ручеек. И все же это была вода, и от нее, казалось, тянуло прохладой. Чимал заторопился к пыльной зелени деревьев – за ними почти вертикальные каменные стены смыкались, ограничивая долину. Здесь, в тени, было не так жарко. Чимал заметил упавшее дерево – его не было, когда он был здесь в последний раз. Можно будет принести домой дров.

Он дошел до небольшого озера в скалах. Его взгляд скользнул к водопаду, тонкой струйкой низвергавшемуся с высоты. Журчащий поток впадал в озеро, сильно обмелевшее и окруженное широкой полосой грязи, хотя, Чимал знал, в середине все еще глубокое. Здесь должна быть рыба, крупная вкусная рыба; она прячется под камнями у берега. Он срезал длинную тонкую ветку и принялся мастерить острогу.

Лежа на животе на выступе скалы, нависающей над озером, Чимал вглядывался в прозрачные глубины. Он заметил серебристый отблеск – в тени мелькнула рыба, но слишком далеко. Воздух был горяч и сух, далекий стук дятла раздавался в тишине неестественно громко. Зопилоты – птицы. Они питаются любым мясом, в том числе человеческим, он сам это видел. Когда это было? Пять или шесть лет назад?

Как всегда, он попытался прогнать это воспоминание, но на сей раз не смог. Заноза раздражения, засевшая в нем еще на поле, не давала ему покоя, и с внезапной злостью Чимал ухватился за мысль о той ночи. Что же он все-таки видел? Куски мяса. Чьего? Может быть, кролика или броненосца? Нет, ему не удастся обмануть себя. Человек – единственное существо, куски плоти которого достаточно велики. Кто-то из богов – возможно, бог смерти Микстек – бросил их стервятникам, своим слугам, заботящимся об умерших. Чимал видел подарок бога и обратился в бегство – и ничего не случилось. С той ночи он молчаливо ожидал возмездия, а его все не было.

Куда ушли годы? Что стало с мальчиком, который вечно попадал в неприятности, который вечно задавал вопросы, на которые нет ответов? Острие раздражения вонзалось все глубже, и Чимал заерзал на скале, перекатился на спину и стал смотреть в небо; там, еле доступные взгляду, парили стервятники, как черные вестники судьбы. «Я был ребенком, – Чимал рассуждал уже почти вслух, впервые признаваясь себе в том, что тогда произошло, – и я так испугался, что замкнулся в себе, создал защитную оболочку: так делают оболочку из глины для рыбы, прежде чем жарить ее на углях. Но почему это беспокоит меня сейчас?»

Он мгновенно поднялся, озираясь будто в поисках жертвы. Теперь он мужчина, и его не оставят в покое так легко, как когда он был ребенком. Ему придется взять на себя ответственность, делать новые для него вещи. Он должен жениться, построить дом, обзавестись семьей; он состарится и в конце концов…

– Нет! – рявкнул он изо всех сил и спрыгнул со скалы.

Вода озера, питаемого тающими горными снегами, была холодна; она давила на Чимала все сильнее, по мере того как он погружался все глубже и глубже. Он не закрывал глаз: его окружили голубоватые тени, над ним играла бликами подернутая легкой рябью поверхность воды. Здесь был другой мир, и Чималу хотелось в нем остаться, не возвращаясь к унылой действительности суши. Он нырнул еще глубже, в ушах возникла боль, а руки погрузились в ил на дне озера. Да, он хотел бы остаться здесь, но его легкие жгло огнем, и руки самопроизвольно вынесли его на поверхность. Не дожидаясь его сознательной команды, рот его широко раскрылся, и он глубоко вдохнул живительный воздух.

Чимал выбрался на берег, вода струйками стекала с его набедренной повязки и хлюпала в сандалиях; он смотрел на водопад, на окружающие скалы. Нет, остаться навсегда в подводном мире он не сможет. И тут во внезапной вспышке прозрения он осознал, что не сможет больше жить и в долине, своем родном мире. Если бы он был птицей и мог улететь отсюда! Когда-то выход из долины существовал – какие тогда, должно быть, были чудесные времена! Но землетрясение положило конец этому. Перед его внутренним взором предстало болото на противоположном конце длинной долины, доходящее до подножия чудовищной груды скал и валунов, закрывающей выход. Вода понемногу просачивалась сквозь камни, птицы могли перелетать через преграду, но для людей пути не было. Они заперты громадными нависающими скалами и тяготеющим над ними проклятием, которое, пожалуй, преодолеть еще труднее. Это проклятие Омейокана, бога, чье имя нельзя произносить вслух – только шепотом, чтобы он не услышал. Говорят, когда-то люди забыли богов, храм пришел в запустение, жертвенный алтарь высох. И тогда разгневанный Омейокан целый день и целую ночь тряс горы, пока они не обрушились и не завалили проход, связывавший долину с внешним миром, на пять раз по сто лет – тогда, если люди будут хорошо служить храму, выход откроется снова. Жрецы никогда не говорили о том, сколько времени уже прошло, да и какое это имело значение? Наказание не кончится при их жизни.

Что собой представляет внешний мир? Там есть горы, это он знал. Можно было видеть их далекие пики, которые зимой покрывал снег, остававшийся летом только на северных склонах. Больше ему ничего не было известно. Там должны быть деревни вроде его собственной, он был почти уверен в этом. Что еще? Жители тех мест должны знать вещи, неизвестные его соплеменникам, например где искать металл и как его получить. У обитателей долины еще сохранилось несколько драгоценных топоров и мачете, сделанных из блестящего материала, называемого железом. Они были мягче обсидиановых, но не ломались так легко, и их можно было точить снова и снова. А у жрецов хранилась шкатулка, сделанная из этого железа, украшенная сверкающими драгоценностями, которую они показывали народу в дни особых празднеств.

Как бы он хотел увидеть мир, сотворивший все эти чудеса! Если бы ему только удалось вырваться отсюда! Если бы только существовал выход – даже боги не смогли бы остановить его. И все же, рассуждая так, Чимал съеживался и закрывал голову руками в ожидании неминуемого удара богов.

Боги остановят его. Коатлики настигнет и покарает – он сам видел ее безрукие жертвы.

Чимал вновь впал в оцепенение – что ж, это и к лучшему. Нельзя причинить боль тому, кто ничего не чувствует. Его нож лежал на скале там, где он его оставил. Чимал вспомнил о нем потому, что изготовление ножа стоило ему многих часов тяжелой работы: не так-то легко высечь из куска обсидиана подходящее лезвие. Но рыба, как и дрова, вылетела у него из головы; Чимал прошел мимо сухого дерева, даже не взглянув на него. Ноги сами привели на тропинку, и он в благословенной бесчувственности направился мимо деревьев обратно в деревню.

Дорожка шла вдоль русла обмелевшей реки, и на противоположном берегу были видны храм и школа. Какой-то мальчик – он был из другой деревни, Заачилы, и Чимал не знал его имени, – стоя на высоком берегу, махал ему и что-то кричал, приложив руки ко рту. Чимал остановился и прислушался.

– Храм… – донеслось до Чимала, потом что-то еще, похожее на «Тецатлипока». Чимал надеялся, что это ему показалось: имя владыки небес и земли, насылающего и излечивающего ужасные болезни, нельзя произносить всуе. Мальчик, поняв, что Чимал его не слышит, спустился с откоса и, разбрызгивая воду, пересек узкий поток, вскарабкался туда, где стоял Чимал. Он совсем запыхался, но глаза его возбужденно сверкали.

– Попока – ты его знаешь? Паренек из нашей деревни… – Не дожидаясь ответа Чимала, мальчик продолжал, захлебываясь словами: – Ему было видение, он об этом рассказывал, жрецы услышали и позвали его в храм, и они говорят, что Тецатлипока… – как ни возбужден был мальчик, произнеся имя бога вслух, он запнулся, – …вошел в него. Жрецы забрали Попоку в храм на пирамиде.

– Зачем? – спросил Чимал, хотя знал ответ.

– Ситлаллатонак освободит бога.

Они должны идти в храм – конечно, все должны присутствовать на столь важной церемонии. Чималу совсем не хотелось видеть то, что произойдет, но он и не пытался уклониться: быть там – его долг.

Войдя в деревню, Чимал оставил мальчика и направился к своей хижине, но мать, как и большинство односельчан, уже ушла. Чимал положил нож на место и направился по хорошо утоптанной тропе, ведущей к храму. Молчаливая тропа собралась у подножия пирамиды, но Чималу все было отлично видно и с его места позади собравшихся.

На уступе перед храмом находился резной каменный алтарь с просверленными в нем отверстиями, обильно покрытый за бесчисленные годы засохшей кровью. Попока покорно дал привязать себя к камню; чтобы он не мог двигаться, веревки были пропущены сквозь отверстия в алтаре. Один из жрецов встал над юношей. Приставив ко рту свернутый из листьев конус, он дунул через него. В то же мгновение словно белое облако окутало лицо Попоки. Йахтли, порошок из корня того растения, что усыпляет людей и делает их нечувствительными к боли. К тому времени, когда Ситлаллатонак появился у алтаря, младшие жрецы уже обрили голову юноши – все было готово к началу обряда. Верховный жрец собственноручно вынес чашу с необходимыми инструментами. Дрожь пробежала по телу юноши, когда с его лба срезали кусок кожи, но он даже не вскрикнул. И ритуал начался.

Толпа всколыхнулась: вращающееся острие начало сверлить отверстие в черепе Попоки. Совсем того не желая, Чимал очутился в первом ряду. Отсюда все детали происходящего были видны с мучительной отчетливостью: верховный жрец просверлил несколько отверстий в черепе, соединил их – и снял освободившийся костный диск.

– Ты можешь выйти, Тецатлипока, – провозгласил верховный жрец; гробовое молчание воцарилось в толпе при упоминании ужасного имени.

– Теперь говори, Попока, – обратился жрец к юноше, – что ты видел?

С этими словами он вонзил нож в блестящую серую массу в зияющей ране. Ответом был тихий стон, и губы юноши зашевелились.

– Кактусы… на осыпи у скал… Я собирал их плоды, было уже поздно, а я еще не закончил… После захода солнца мне пришлось бы идти в деревню в темноте… Я повернулся и увидел…

– Выходи, Тецатлипока, дорога тебе открыта, – перебил Попоку верховный жрец, погружая нож еще глубже.

– УВИДЕЛ БОЖЕСТВЕННЫЙ СВЕТ, ОН СНИЗОШЕЛ НА МЕНЯ ОТ ЗАХОДЯЩЕГО СОЛНЦА!.. – закричал Попока, судорожно изгибаясь на алтаре, и затих.

– Тецатлипока вышел, – возвестил жрец, кидая инструменты в чашу, – и юноша свободен.

И мертв, подумал Чимал, отворачиваясь.

Глава 4

С наступлением вечера стало прохладнее, и солнце уже не так нещадно припекало спину Чимала. После того как народ разошелся от храма, он так и сидел здесь, на белом песке у реки, глядя на узкую полоску мутной воды. Сначала он не осознал, что же привело его сюда, но потом, когда до него это дошло, страх приковал его к месту. День выдался тяжелый во всех отношениях, и смерть Попоки на жертвенном камне дала мыслям Чимала новое направление. Что видел юноша? Мог ли Чимал увидеть такое? А если бы увидел, ему это тоже стоило бы жизни?

Когда Чимал поднялся, ноги почти отказались его держать – он слишком долго просидел на корточках, так что, вместо того чтобы перепрыгнуть поток, он перебрался вброд. Какая разница, если он умрет теперь – ведь хотел же он остаться под водой, просто ему это не удалось. Жизнь в долине была – он запнулся, подыскивая подходящее слово, – непереносимой. Мысль о бесконечной череде одинаковых дней впереди казалась гораздо более ужасной, чем перспектива смерти. Попока что-то видел, боги овладели им за это, а жрецы убили. Что же могло быть настолько важным? Чимал не мог себе такого представить, да это и не имело значения. Все, что обещало хоть какую-то новизну в этой никогда не меняющейся жизни, должно быть им испробовано.

Держась кромки болота в северном конце долины и обойдя стороной поля маиса и магу, окружающие деревню Заачила, можно было остаться незамеченным. На этой заброшенной земле не было ничего, кроме кактусов, москитов и песка. Фиолетовые тени росли с приближением сумерек, и Чимал заторопился к утесам, встававшим стеной за деревней. Что же там видел Попока?

Было лишь одно место, где росли кактусы с плодами, соответствующее описанию, – наверху длинной осыпи из мелких камней и песка. Чимал знал, где это, и добрался туда как раз к тому моменту, когда солнце начало садиться за дальние горные утесы. Он вскарабкался на вершину осыпи и устроился на венчающем ее большом камне. Высота могла иметь какое-то отношение к тому, что видел Попока, – так что чем выше, тем лучше. С этой выгодной позиции Чимал мог видеть всю долину – деревню Заачила прямо перед собой, темную полоску речного русла, свою родную деревню за рекой. Выступающие утесы скрывали от него водопад на юге, но болота на севере и замыкающие долину гигантские каменные блоки были отчетливо видны, хотя теперь, когда солнце садилось, быстро начинала сгущаться темнота.

Пока Чимал смотрел на окрестности, солнце окончательно скрылось за горами. Вот и все. Он ничего не увидел. Сияющее красками заката небо приобрело более темный оттенок, и Чимал уже собрался покинуть свой наблюдательный пост.

И тут ему в глаза ударил луч чистого золотого света.

Это длилось всего мгновение. Если бы он не смотрел пристально в нужном направлении, он ничего бы не увидел. Золотая полоса, тонкая, как нить, пересекла небо от той точки, где скрылось солнце, – сверкающая подобно отражению света на воде. Но только какая же водная поверхность может быть на небе? Что это было?

Осознание того, как далеко он от дома и как уже поздно, заставило Чимала вздрогнуть. На небе появились первые звезды, скоро совсем стемнеет, а он на чужом берегу реки.

Коатлики!

Забыв обо всем остальном, Чимал спрыгнул с валуна, споткнувшись, растянулся на песке, вскочил и помчался к реке. Сумерки уже совсем сгустились, его односельчане, должно быть, сидят за ужином, а он… Страх гнал его мимо темных сгорбившихся кактусов, через низкие колючие кусты. Коатлики! Она совсем не выдумка жрецов: он видел ее жертвы. Не раздумывая, Чимал бежал, как преследуемая охотниками дичь.

Когда он достиг берега реки, тьма стала совсем непроглядной и только свет звезд указывал ему путь. У воды было еще темнее – берега заслоняли звезды, – и именно там охотилась Коатлики. Дрожь пробежала по телу, и Чимал замедлил шаги, не в силах заставить себя нырнуть в эту густую черноту.

И тут издалека, со стороны находящихся справа болот, раздалось шипение, похожее на шипение гигантской змеи. Это она!..

Не колеблясь более, Чимал кинулся вперед, споткнувшись, перевернулся на мягком песке и, разбрызгивая воду, пересек обмелевший поток. Шипение раздалось снова. Не стало ли оно громче? Отчаянно цепляясь за выступы берега, он вскарабкался по откосу и, судорожно хватая ртом воздух, помчался через поля. Чимал не замедлял бега до тех пор, пока надежная стена дома не появилась перед ним. Чимал упал у первой же хижины, задыхаясь и прижимаясь к грубым необожженным кирпичам, – здесь он был в безопасности. Сюда Коатлики не придет.

Когда его дыхание выровнялось, Чимал встал и бесшумно пошел между домами к своей хижине. Его мать переворачивала тортильи на кумале и бросила на него озабоченный взгляд.

– Ты сегодня поздно.

– Я был в гостях.

Чимал сел и потянулся было к кувшину с водой, но передумал и взял сосуд с октли. Перебродивший сок магу опьянял и приносил радость и успокоение. Чимал еще не привык к мужской привилегии – пить октли, когда захочет. Квиау искоса глянула на сына, но ничего не сказала. Чимал сделал большой глоток и с трудом удержался, чтобы не закашляться.

Ночью во сне Чимал был оглушен страшным ревом. Ему казалось, что он попал в горах под камнепад и получил удар по голове. Неожиданная вспышка света, заметная даже сквозь сомкнутые веки, разбудила его, и Чимал лежал в темноте в жутком страхе, а волны звука все накатывались и накатывались на него. Не сразу он сообразил, что на дворе ливень: стук дождя по соломенной крыше и был тем звуком, который слышался ему во сне. Новая вспышка молнии озарила хижину на долгую секунду, залив помещение странным голубым светом, в котором были отчетливо видны очаг, кухонные горшки, неподвижная фигура Квиау, крепко спящей на своем петлатле, колеблемая ветром циновка на двери, ручеек дождевой воды, извивающийся по земляному полу. Затем снова наступила темнота, и грохот грома, казалось, заполнил собой всю долину. Когда боги играют, говорили жрецы, они крушат горы и кидают огромные камни, вроде тех, которыми они когда-то завалили выход из долины.

Голова Чимала заболела, как только он сел: по крайней мере эта часть его сна соответствовала реальности. Он выпил слишком много октли. Мать была обеспокоена, вспомнил Чимал: опьянение было священно и допустимо только во время праздничных торжеств. Ну что же, у него был свой собственный праздник.

Чимал отодвинул циновку и вышел под дождь. Теплые струи текли по его запрокинутому лицу и омывали обнаженное тело, Чимал ловил ртом и глотал сладкую воду. Головная боль утихла, и ощущение чистоты было приятно. Даже подумалось: теперь посевам хватит влаги, урожай, несмотря ни на что, все же может оказаться неплохим.

Молния снова осветила небо, и Чимал сразу же вспомнил о том световом луче, который видел на закате. Может быть, это родственные явления? Вряд ли: молния извивалась, как обезглавленная змея, а та полоса света была прямой, как стрела.

Ему больше не хотелось стоять под дождем – он продрог. Стараясь отогнать мысли об увиденном накануне вечером, Чимал повернулся и быстро нырнул в хижину.

На рассвете, как и каждый день, его разбудил стук барабана. Мать уже раздувала угли в очаге. Она молчала, но Чимал прочел неодобрение в том, как она отвернулась от него. Потрогав подбородок, Чимал укололся об отросшую щетину: пора привести себя в порядок. Он налил в плошку воды и покрошил в нее копал-ксокотль, сушеный корень мыльного дерева. Взяв плошку с мыльным раствором и нож, Чимал устроился за домом, там, куда падали первые солнечные лучи. Тучи ушли, и день обещал быть ясным. Чимал как следует намылил лицо и посмотрелся в лужицу: легче чисто побриться, если видишь свое отражение.

Закончив бритье, Чимал провел рукой по щекам – теперь они были гладкие, а отражение в лужице подтверждало, что дело сделано на совесть. На Чимала смотрело почти незнакомое лицо – так он изменился за последние годы. У него был решительный квадратный подбородок – совсем не как у его отца: по рассказам старших, у того были тонкие черты лица, да и вообще он был миниатюрным. Даже теперь, наедине с собой, Чимал по привычке крепко сжимал губы, как бы стремясь удержать готовые сорваться ненужные слова: за многие годы Чимал хорошо усвоил умение молчать. Даже его глубоко сидящие серые глаза под тяжелыми бровями хранили выражение замкнутости. Прямые светлые волосы Чимала, ровно подстриженные и сзади и с боков доходящие до плеч, спереди челкой падали на его высокий лоб. Больше не было мальчика, лицо которого было Чималу привычно; теперь его место занял взрослый незнакомец. Что значили для него те события в прошлом, странные чувства, волновавшие мальчика, странные вещи, которые он видел? Почему он не мог жить спокойно, как все?

Чимал услышал шаги позади себя, а затем рядом с его лицом отразилось еще одно: Куаутемок, вождь его клана, седой и морщинистый, суровый и неразговорчивый.

– Я пришел поговорить о твоей свадьбе, – сказало отражение.

Чимал выплеснул в лужу мыльную воду из плошки, и отражение разбилось на тысячу фрагментов и исчезло.

Когда Чимал выпрямился и обернулся к вождю, оказалось, что он на несколько дюймов выше Куаутемока: они не встречались лицом к лицу давно, и Чимал успел вырасти. Все ответы, которые приходили на ум, казались неправильными, так что Чимал промолчал. Куаутемок прищурился на встающее солнце и потер подбородок загрубелыми от работы пальцами.

– Нужно укреплять клан. Такова воля, – он понизил голос, – Омейокана. Девушка Малиньче достигла брачного возраста, и ты тоже. Ваша свадьба будет скоро, после праздника созревающего урожая. Ты ведь знаешь девушку Малиньче?

– Конечно, я ее знаю. Именно поэтому я и не хочу на ней жениться.

Куаутемок был изумлен. Его глаза широко раскрылись, а палец прикоснулся к щеке в традиционном жесте, выражающем удивление.

– Чего ты хочешь, не имеет значения. Разве тебя не учили повиноваться? Другой подходящей для тебя девушки нет, так сказала мне сваха.

– Дело не в Малиньче – я вообще не хочу жениться. Не теперь. Со свадьбой можно подождать…

– Ты был со странностями еще мальчишкой, недаром жрецы тебя побили. Казалось, это пошло тебе на пользу, я даже подумал, ты исправился. А теперь ты говоришь так же странно, как и тогда. Если ты не сделаешь того, что я тебе велю, то я… – Куаутемок запнулся, подыскивая слова, – то я должен буду все рассказать жрецам.

Воспоминание о черном обсидиановом ноже, вонзающемся в серую массу в голове Попоки, внезапно отчетливо встало у Чимала перед глазами. Если жрецы решат, что он одержим богом, они точно так же освободят и его. Все очень просто, неожиданно понял Чимал. Перед ним два пути: или он будет вести себя как все – или умрет. Выбор за ним.

– Я женюсь на девушке.

Чимал отвернулся и поднял корзину с навозом, чтобы отнести ее на поле.

Глава 5

Кто-то передал ему чашку с октли, и Чимал наклонился над ней, вдыхая сильный острый запах, перед тем как выпить. Он сидел в одиночестве на новой травяной циновке, окруженный со всех сторон шумными родичами – своими и Малиньче. Они смеялись, толкались, старались перекричать друг друга, а девушки разносили кувшины с октли. Для празднества была отведена песчаная площадка посреди деревни, ради такого случая чисто выметенная; она еле вмещала всех собравшихся. Чимал оглянулся и встретился глазами со своей матерью. Квиау улыбнулась, а он уже и не помнил, когда в последний раз видел ее улыбающейся. Чимал отвернулся от нее так резко, что октли выплеснулось из чаши на его тилмантль – новый белый свадебный плащ, специально сотканный Квиау к этому событию. Чимал стал стряхивать липкую жидкость – и замер, когда все вокруг внезапно затихли.

– Она идет, – прошептал кто-то, и по толпе пробежал шорох – все повернулись и стали смотреть в одном направлении. Чимал не отрывал взгляда от своей уже почти пустой чаши, не поднял он глаз и тогда, когда гости расступились, давая дорогу свахе. Старуха еле ковыляла под тяжестью невесты, но она всю свою жизнь таскала подобную ношу – в этом состояли ее обязанности. Она остановилась рядом с циновкой и аккуратно поставила на нее Малиньче. Девушка тоже была одета в новый белый плащ, а ее лунообразное лицо натерли ореховым маслом, чтобы кожа красиво блестела. Повозившись, она опустилась на колени – совсем как собака, устраивающаяся поудобнее, – и обратила свои круглые глаза на Куаутемока, который приблизился и величественно простер руки. Как вождь клана жениха, он имел право произнести речь первым. Он прочистил горло и сплюнул на песок.

– Мы собрались здесь сегодня ради укрепления уз между кланами. Вы помните, что, когда Йотихуак умер от голода в неурожайный год, он оставил вдову Квиау – вон она сидит – и сына по имени Чимал – вон он на циновке…

Чимал не слушал. Ему приходилось бывать на свадьбах, и сейчас происходило все то же самое. Вожди кланов разразятся длинными речами, усыпив собравшихся, потом столь же длинную речь скажет сваха, потом все, кому только взбредет в голову. Гости будут дремать, будет выпито много октли, и наконец уже почти на закате их плащи завяжут традиционным узлом, который соединяет невесту и жениха на всю жизнь. Даже и на этом речи еще не закончатся. Только когда совсем стемнеет, церемония подойдет к концу и Малиньче отправится к себе домой. У нее, как и у Чимала, не было отца – тот умер за год до того от укуса гремучей змеи, – но были дядья и братья. Они уведут ее с собой, и многие из них будут с ней спать этой ночью. Она принадлежала к их клану, и поэтому только справедливо, что они избавят Чимала от духов, угрожающих браку, приняв на себя их проклятия. Лишь вечером следующего дня Малиньче переселится в его дом.

Все это было Чималу известно… и безразлично. Хотя он и понимал, что молод, сейчас ему казалось, будто его жизнь подошла к концу. Он видел свое будущее так отчетливо, словно уже прожил его: все будет неизменным, его жизнь ничем не будет отличаться от существования других жителей деревни. Дважды в день Малиньче будет готовить для него тортильи, раз в год – рожать ребенка. Чимал будет засевать поле, ухаживать за посевами, и каждый день окажется таким же, как предыдущий, пока он не состарится и не умрет.

Так это должно быть.

Чимал протянул чашу за новой порцией октли, ее наполнили. Так это должно быть. В жизни нет ничего другого, и Чимал не мог найти выхода из этого круга. Стоило его мыслям отклониться от предписанного пути, как он тут же призывал их к порядку и снова прикладывался к чаше. Он будет молчать и прогонит всякие мысли прочь.

Тень прочертила песчаное пространство и коснулась собравшихся мимолетной тьмой – огромный стервятник уселся на конек крыши ближайшей хижины. Он был пыльный и неопрятный и тряс крыльями, устраиваясь на крыше, как старуха, расправляющая свои лохмотья. Зопилот холодно глянул на Чимала сначала одним глазом, потом другим. Глаза птицы были такие же круглые, как у Малиньче, и такие же пустые. Запекшаяся кровь покрывала хищный крючковатый клюв и перья, окружающие воротником голую шею.

Потом наступил вечер, и стервятник давно уже улетел: ему здесь было не по нраву, здесь все были слишком живые – ему гораздо больше нравилась мертвечина. Долгая церемония подошла наконец к концу. Вожди обоих кланов торжественно приблизились и взялись за концы тилмантлей, готовясь связать вместе свадебные плащи. Чимал мигая смотрел на грубые руки, теребящие ткань, и внезапно им овладело багровое безумие. Он чувствовал то же, что раньше у озера, но гораздо сильнее. Была единственная вещь, которую он мог сделать, – единственная, которую он должен был сделать, – другого выхода не оставалось.

Чимал вскочил словно ошпаренный и выдернул край плаща из вцепившихся в него пальцев.

– Нет, ни за что! – выкрикнул он охрипшим от выпитого октли голосом. – Я не женюсь ни на ней, ни на ком-либо еще! Вы не можете меня заставить!

Он кинулся в темноту сквозь замершую в пораженном молчании толпу, и никому не пришло в голову задержать или остановить его.

Глава 6

Если жители деревни и наблюдали за происходящим, они ничем не выдавали своего присутствия. Утренний ветерок шевелил циновки в дверных проемах, но за ними не было заметно никакого движения.

Чимал шел с высоко поднятой головой такими широкими шагами, что два жреца в своих черных одеяниях еле поспевали за ним. Его мать вскрикнула, когда на рассвете они пришли за Чималом, – это был единственный короткий крик боли, как если бы она увидела его смерть. Они стали в дверях, черные, как посланцы смерти, и потребовали его, держа оружие наготове – на случай, если он начнет сопротивляться. Каждый из них был вооружен маквахуитлем – самым смертоносным оружием, известным ацтекам: обсидиановые лезвия с рукоятками из железного дерева были настолько остры, что отрубали человеку голову одним ударом. В этой угрозе не было нужды – совсем наоборот. Чимал был за домом, когда услышал их голоса. «Что же, идемте в храм», – сказал он тогда жрецам, накидывая на плечи плащ и завязывая его узлом уже на ходу. Молодым жрецам пришлось поторопиться, чтобы угнаться за ним.

Он знал, что должен бы испытывать ужас перед тем, что может ждать его в храме, но по какой-то непонятной причине чувствовал душевный подъем. Он не был счастлив – никто, кому предстоял разговор с жрецами, счастлив быть не мог, – но его ощущение собственной правоты было столь велико, что давало ему силы не замечать темную тень, угрожающую его будущему. Казалось, с его души снят тяжелый груз – да так оно на самом деле и было. В первый раз со времен раннего детства он не лгал, чтобы скрыть свои мысли: он говорил то, что думал, не считаясь с общепринятым мнением. Чимал не знал, к чему это приведет, но сейчас ему было все равно.

Его ждали у подножия пирамиды, и дальше он уже не мог идти по собственной воле. Двое жрецов преградили ему дорогу, и еще двое самых сильных взяли его за руки. Чимал не сделал попытки освободиться, когда они повели его вверх по лестнице к храму. Он никогда там не бывал: обычно только жрецы проходили через резные двери, украшенные изображениями змей, извергающих скелеты. Когда жрецы задержались у входа, настроение Чимала несколько упало перед лицом той угрозы, которую нес барельеф.

С этой высоты была видна вся река. Она начиналась в роще деревьев на юге и извивалась в крутых берегах, разделяя две деревни. Ее нижнее течение было отмечено золотым песком, а потом река пропадала в расположенных недалеко от пирамиды болотах. За болотами поднимался скальный барьер, а за ним были видны еще более высокие вершины…

– Введите его, – раздался из храма голос Ситлаллатонака, и жрецы втолкнули Чимала внутрь.

Верховный жрец сидел, скрестив ноги, на резном каменном сиденье перед статуей Коатлики. В полумраке храма богиня казалась устрашающе живой, камень статуи был отполирован и украшен драгоценностями и золотыми пластинками. Ее головы-близнецы смотрели на вошедшего, а руки-клешни, казалось, были готовы его схватить.

– Ты ослушался вождей, – громко сказал главный жрец. Другие жрецы отошли назад, давая Чималу возможность приблизиться к старцу. Глядя на него вблизи, Чимал понял, что жрец еще старше, чем ему казалось. Его волосы, не мытые годами, свалялись и были покрыты кровью и пылью – это производило желаемый устрашающий эффект, как и кровавые пятна на накидке, покрытой символами смерти. Глубоко сидящие глаза жреца были красными и слезились, морщинистая шея походила на шею индюка. Лицо было восковым, несмотря на румяна, долженствующие придать ему здоровый вид. Чимал молча смотрел на жреца. – Ты ослушался. Известно ли тебе, какое наказание тебя ждет? – Голос старика дрожал от злобы.

– Я не ослушался, поэтому и наказания быть не может.

Жрец привстал в изумлении, услышав эти спокойно произнесенные слова. Его глаза сузились от гнева, и он рухнул на свое каменное сиденье, кутаясь в накидку.

– Ты уже спорил однажды – и был высечен. Со жрецами не спорят.

– Я и не спорю, преподобный Ситлаллатонак, я просто объясняю, что произошло…

– Мне не нравятся твои объяснения, – прервал его жрец. – Разве ты не знаешь своего места? Разве тебя не учили этому в храмовой школе вместе с другими мальчиками? Боги правят. Жрецы передают их волю и возносят молитвы. Люди повинуются. Твой долг – повиноваться, и только.

– Я исполняю свой долг. Я повинуюсь богам. Но я не повинуюсь людям, когда они нарушают установленные богами законы. Повиноваться им было бы святотатством, наказание за которое – смерть. Я не хочу умирать и поэтому повинуюсь богам, даже если это вызывает гнев смертных.

Жрец моргнул, затем концом грязного пальца смахнул соринку из угла глаза.

– Что значат твои слова? – произнес он с сомнением в голосе. – Ведь это боги повелели тебе жениться.

– Вовсе не боги – люди. В священных текстах сказано, что мужчины должны жениться ради продолжения рода, а женщины – выходить замуж. Но там не говорится, в каком возрасте, и нет ни слова о том, что их можно принуждать к этому против воли.

– Брачный возраст мужчины – двадцать один, женщины – шестнадцать лет…

– Таков обычай, но это всего лишь обычай. Он не имеет силы закона…

– Однажды ты уже спорил – и был побит, – визгливо повторил жрец. – Тебя могут побить снова.

– Побить можно мальчика. Нельзя бить мужчину за то, что он говорит правду. Я хочу только одного – соблюдения закона, установленного богами. Как же можно наказывать меня за это?

– Принесите мне священные книги! – крикнул верховный жрец служителям, ожидавшим за дверью. – Это ничтожество узнает правду прежде, чем его накажут. Я не помню подобного закона.

– А я хорошо помню, – спокойно ответил Чимал. – Он таков, как я сказал.

Старый жрец откинулся на сиденье, щурясь от упавшего на него солнечного луча. Солнечный свет, лицо жреца… Это всколыхнуло память Чимала, и он произнес почти с вызовом:

– Я помню также, что ты говорил нам о солнце и звездах – ты прочел об этом в книгах. Солнце – пылающий газовый шар, который движут боги. Разве не так ты говорил? Или твои слова были иными – что солнце окружено огромной алмазной оболочкой?

– Что такое ты говоришь о солнце? – нахмурившись, спросил жрец.

– Да нет, ничего, – пробормотал Чимал. «Я не смею говорить об этом вслух, – подумал он, – иначе буду мертв, мертв, как Попока, который первым увидел луч. Я видел его тоже, и он был похож на отражение солнца в воде или в алмазе. Почему жрецы ничего не говорили о том, что вызывает этот луч?»

Жрецы принесли священные книги, и мысли Чимала прервались.

Древние почитаемые книги были в переплетах из человеческой кожи. По праздникам жрецы читали их народу. Теперь служитель положил их на каменную полку и отошел. Ситлаллатонак потянулся к тяжелым томам, поднеся к свету сначала один, потом другой.

– Тебе нужна вторая книга Тецатлипоки, – сказал Чимал. – То, о чем я говорю, написано на тринадцатой или четырнадцатой странице.

С громким стуком книга выпала из рук жреца: тот удивленно вытаращил глаза на Чимала.

– Откуда ты это знаешь?

– Когда эту книгу читали народу, называли страницу. Я запомнил.

– Ты умеешь читать, вот откуда тебе известно. Ты тайком приходил в храм читать запретные книги…

– Не будь глупцом, старик. Я никогда раньше не бывал в храме. Я просто запомнил, вот и все. – Какой-то бес подбил Чимала продолжать – уж очень велико было изумление на лице жреца: – И я умею читать, если уж хочешь знать. Это тоже не запрещено. В школе при храме я выучил, как и остальные дети, цифры, а также буквы, составляющие мое имя. Когда других учили писать их имена, я слушал и запоминал, так что узнал все буквы. Не так уж это сложно.

Жрец лишился дара речи. Вместо ответа он стал рыться в книге, пока не нашел названных Чималом страниц. Он медленно перелистывал книгу, шепотом читая священные слова. Старик прочел главу один раз, потом вернулся к предыдущей странице и прочел опять. Книга выскользнула у него из рук.

– Вот видишь, я прав, – сказал ему Чимал. – Я скоро женюсь, но только по своему выбору, хорошенько все обсудив со свахой и вождями. Так учит закон…

– Не учи меня закону, ослушник! Я верховный жрец, закон – это я, и ты должен повиноваться.

– Мы все должны повиноваться, великий Ситлаллатонак, – тихо ответил Чимал. – Никому не позволено попирать закон, и каждый выполняет свой долг.

– Ты хочешь сказать, что и я?.. Ты смеешь учить меня обязанностям жреца, ты, козявка! Я могу убить тебя!

– За что? Я не сделал ничего плохого.

Жрец вскочил на ноги, трясясь от гнева и брызгая слюной.

– Ты споришь со мной, думаешь, что знаешь закон лучше меня, умеешь читать, хотя тебя никто не учил. Я знаю, тобой овладел злой дух, и нужно выпустить его из твоей головы.

Чимал ощутил холодный гнев. Гримаса отвращения скривила его рот.

– Это все, что ты умеешь, старик? Убить человека, который с тобой не согласен, хотя он прав, а ты ошибаешься? Что же ты за жрец?

С хриплым воплем верховный жрец поднял кулаки и кинулся на Чимала, чтобы заставить его замолчать. Чимал схватил старика за руки и с легкостью удержал, хотя тот боролся изо всех сил. Сзади раздался топот ног – служители кинулись на помощь своему главе. Как только они оказались рядом, Чимал отпустил старика и отступил, криво улыбаясь.

И тут это случилось. Старик снова поднял руки, широко открыл беззубый рот и закричал – но не мог выговорить ни слова. Крик перешел в болезненный стон, и жрец, как подрубленное дерево, рухнул на пол. Его голова гулко ударилась о камень, и он остался лежать неподвижно. Глаза старика закатились, а на губах появилась пена.

Другие жрецы бросились ему на помощь, подняли и унесли. Один из стражей, вооруженный дубинкой, ударил сзади Чимала по голове. Будь это другое оружие, удар был бы смертельным. Чимал потерял сознание, и жрецы, пиная бесчувственное тело, уволокли его тоже.

Солнце, вышедшее из-за гор, светило сквозь проем в стене и зажигало огонь в драгоценных камнях, из которых были сделаны глаза Коатлики.

Священные книги, хранящие закон, так и остались валяться там, куда упали.

Глава 7

– Похоже, старый Ситлаллатонак очень болен, – тихо сказал молодой жрец, проверяя, хорошо ли заперта камера, куда поместили Чимала. Мощные бревна, каждое толще ноги взрослого мужчины, входили в отверстия в камне стен. Бревна имели пазы, куда вставлялась задвижка, закреплявшаяся снаружи – так, чтобы узник не мог до нее дотянуться: дверь нельзя было отпереть изнутри. К тому же сама возможность такой попытки со стороны Чимала была исключена – его руки и ноги были связаны крепкой веревкой из волокон магу. – В его болезни виноват ты, – продолжал жрец, гремя запорами. Они с Чималом были ровесниками и вместе учились в храмовой школе. – Зачем только ты это сделал? Ну, были у тебя неприятности в школе, так ведь они у всех были – мальчишки есть мальчишки. Я никогда не думал, что ты кончишь так плохо.

Как бы ставя точку в разговоре, жрец просунул в камеру копье и ткнул им Чимала в бок. Чимал откатился, но обсидиановое острие успело рассечь мускулы, и из раны потекла кровь.

Жрец ушел, и Чимал снова остался один. Высоко в каменной стене было узкое отверстие, через которое пробивался пыльный солнечный лучик. Через него же до Чимала доходили и звуки: взволнованные крики и испуганный женский плач.

Люди пришли все до единого, как только новость дошла до деревень. Как потревоженные муравьи, они бежали из Заачилы – через поля, вброд через реку, по прибрежному песку. На другом берегу жители Заачилы смешались с жителями Квилапы – те тоже в страхе бежали к храму. Пришедшие стояли у подножия пирамиды сплошной стеной, перекликаясь и обмениваясь крохами новостей. Шум затих, только когда из храма вышел жрец и медленно спустился по лестнице, подняв руки и призывая к тишине. Подойдя к жертвенному камню, он остановился. Ицкоатль – так его звали – ведал храмовой школой. Это был суровый высокий человек средних лет со спутанными белокурыми волосами, падавшими ниже плеч. Все знали, что когда-нибудь он станет верховным жрецом.

– Ситлаллатонак болен, – провозгласил жрец, и толпа откликнулась тихим стоном. – Сейчас он отдыхает, и мы ухаживаем за ним. Он пока не приходит в себя.

– Какая болезнь поразила его столь внезапно? – крикнул снизу один из вождей.

Ицкоатль не торопился отвечать; грязным ногтем он счищал пятнышко засохшей крови со своего плаща.

– Один человек напал на Ситлаллатонака, – произнес он наконец. – Мы держим его взаперти, чтобы позже допросить и казнить. Он безумен или одержим демоном. Мы это выясним. Он не ударил Ситлаллатонака, но, возможно, наложил на него заклятие. Имя этого человека – Чимал.

Толпа всколыхнулась и загудела, как потревоженный улей, раздаваясь в стороны, – люди и так стояли, тесно сгрудившись, теперь же давка еще увеличилась, когда они как от прокаженной отшатнулись от Квиау. Мать Чимала стояла посреди пустого пространства с опущенной головой, стиснув руки у подбородка, – жалкая одинокая фигурка убитой горем женщины.

Так прошел день. Солнце поднималось все выше, но люди не расходились. Квиау тоже оставалась у храма; она только отошла в сторону от толпы. Никто не обращался к ней и даже не смотрел в ее сторону. Люди сидели на земле и тихо переговаривались, некоторые отходили по естественным надобностям, но обязательно возвращались. В обеих деревнях никого не осталось, и очаги в хижинах гасли один за другим. Порывы ветра доносили вой собак, оставшихся без воды и пищи, но никто не обращал на это внимания.

К вечеру стало известно, что верховный жрец пришел в себя, но был еще очень слаб. Его правая рука и правая нога были неподвижны, и он еле мог говорить. По мере того как солнце краснело и опускалось за холмы, напряжение в толпе росло. Как только светило скрылось из виду, жители Заачилы неохотно поспешили в свою деревню. Они должны были пересечь реку до темноты – времени, когда появляется Коатлики. Они останутся в неведении о том, что происходит в храме, но по крайней мере будут спать на своих циновках. Жителям Квилапы предстояла долгая бессонная ночь. Они запаслись охапками соломы и стеблями маиса и соорудили из них факелы. Хотя матери кормили грудных детей, никто больше ничего не ел, да никто и не чувствовал голода – все были слишком поглощены ужасными событиями.

Потрескивающие факелы разгоняли темноту ночи, и лишь немногие дремали, положив голову на колени. Большинство сидело в ожидании и смотрело на храм. Оттуда доносились приглушенные голоса молящихся жрецов, а непрекращающийся барабанный бой звучал, как сердцебиение храма.

За ночь Ситлаллатонаку не стало ни хуже, ни лучше. Он был жив и, наверное, сможет произнести утренние молитвы, но позже, днем, жрецы должны будут собраться на торжественную церемонию, избрать нового верховного жреца и совершить все приличествующие случаю обряды. Все будет в порядке. Все должно быть в порядке.

Когда на небе появилась утренняя звезда, ожидавшие у храма люди встрепенулись. Восход этого светила означал наступление нового дня и служил сигналом для жрецов: они должны были просить о помощи Хицилапочтли, Повелителя Колибри. Он был единственным, кому по силам победить богов тьмы, и с тех пор, как он создал ацтеков, он был их защитником. Каждую ночь они молились ему, чтобы он вышел на битву, вооруженный громами, и прогнал ночь и мрак и дал солнцу засиять снова.

Хицилапочтли всегда приходил на помощь своему народу, хотя для этого приходилось задабривать его жертвами и молитвами. Разве не служил доказательством действенности молитв тот факт, что солнце каждый день появлялось на небе? Молитвы… нет ничего важнее молитв.

И только верховный жрец мог произнести необходимые слова.

Невысказанная мысль тревожила собравшихся всю ночь. Страх, что некому будет произнести спасительные молитвы, лежал на сердцах, как тяжелый груз, когда наконец из храма появилась процессия жрецов, освещавших чадящими факелами дорогу верховному жрецу. Он шел медленно, его поддерживали – почти несли – два молодых жреца. Старик опирался только на левую ногу, правая безжизненно волочилась. Его подвели к алтарю и помогли стоять прямо, пока жертвы не были принесены. Это были три индейки и собака – на сей раз от бога требовалась особенно большая помощь. Сердца жертв поочередно были вырваны и осторожно положены в действующую руку жреца. Его пальцы крепко стиснули сердца, кровь побежала между пальцами и закапала на алтарь; однако голова старика никак не держалась прямо, а рот был перекошен и полуоткрыт.

Подошло время молитвы.

Барабанный бой и пение жрецов прекратились, тишина стала абсолютной. Ситлаллатонак открыл рот, жилы на его шее напряглись – он изо всех сил старался заговорить. Но вместо слов раздался только хрип, изо рта старика побежала слюна. Жрец приложил еще большее усилие, извиваясь в поддерживающих его руках, пытаясь выдавить слова из непослушного горла; его лицо побагровело от напряжения. И старик не выдержал: его тело задергалось от боли, руки взметнулись, как конечности подброшенной в воздух тряпичной куклы, и он бессильно сник. Ситлаллатонак больше не шевелился, и Ицкоатль, подбежав, приложил ухо к его груди.

– Верховный жрец мертв, – прошептал он, и в тишине все услышали эти ужасные слова.

Собравшаяся толпа как один человек выдохнула скорбный стон; за рекой в Заачиле люди услышали его и поняли, что произошло. Женщины прижимали к себе детей и скулили, мужчины молчали, хотя были перепуганы не меньше.

Собравшиеся у храма смотрели, надеясь на чудо, как с каждой минутой утренняя звезда поднимается все выше. Она поднималась и поднималась, ее никогда еще не видели так высоко – утром обычного дня ее уже затмили бы лучи взошедшего солнца.

Но сегодня восточная часть неба не была залита сиянием. Мир оставался погружен в ночную тьму. Солнце будто не собиралось вставать из-за гор.

Вопль, который издала толпа, теперь был исполнен не скорби, а ужаса, страха перед богами и тем, чем кончится извечная битва света и тьмы. Не победят ли теперь темные силы, не поглотит ли мрак весь мир навсегда? Сумеет ли новый верховный жрец произнести достаточно могущественные заклинания, чтобы возвратить солнце и свет, дарующие жизнь?

Люди с криками разбегались. Некоторые факелы погасли, и наступившая темнота усиливала панику. Упавших топтали, не замечая этого, – не конец ли мира наступил?

В глубоком подземелье под пирамидой Чимал пробудился от тяжелого сна: его разбудили крики и топот ног. Он не мог разобрать слов. Отблески факелов мелькали и исчезали в прорезанной в стене узкой щели. Он попытался перекатиться так, чтобы лучше видеть, но обнаружил, что почти не может двигаться: его руки и ноги были стянуты веревкой. Он пролежал связанным бесконечные часы; сначала боль в запястьях и лодыжках была невыносимой, но потом они онемели, и Чимал совсем не чувствовал, есть ли у него конечности. Он провел в заточении весь день и всю ночь, его мучила жажда. К тому же обмочился, как маленький ребенок: он ничего не мог с этим поделать. Ужасная усталость навалилась на Чимала, душа горела от желания, чтобы все уже было кончено и он нашел успокоение в смерти. Мальчики не спорят со жрецами. Мужчины тоже не спорят.

Снаружи послышалось движение: кто-то спускался по лестнице, держась за стену в темноте. Шаги остановились у его двери, и Чимал услышал, как кто-то отодвигает запоры.

– Кто это? – выкрикнул Чимал, не в силах вынести это невидимое присутствие. – Вы наконец пришли убить меня? Так чего же вы медлите? – В ответ раздалось только тяжелое дыхание… и стук упавшей задвижки. Затем одно за другим тяжелые бревна были вынуты из пазов в стене. Чимал почувствовал, как кто-то вошел в камеру и остановился рядом с ним. – Кто это? – повторил Чимал и попытался сесть, упираясь в стену.

– Чимал, – произнес тихий голос его матери.

Сначала он не поверил своим ушам – ему пришлось произнести ее имя вслух, прежде чем он удостоверился в реальности происходящего. Квиау опустилась на колени рядом с сыном, и Чимал ощутил ее пальцы на своем лице.

– Что произошло? – спросил он. – Как ты сюда попала и где жрецы?

– Ситлаллатонак мертв. Он не вознес молитвы, и солнце теперь не взойдет. Люди обезумели, воют как собаки и мечутся.

«Могу себе представить», – подумал Чимал, и на мгновение паника коснулась и его; но мысль, что для обреченного на смерть один конец ничем не отличается от другого, принесла ему странное успокоение. Какая ему разница, что случится с надземным миром, раз он обречен блуждать в темноте преисподней?

– Тебе не надо было приходить, – сказал Чимал мягко, чувствуя нежность и теплоту, которых не испытывал к матери уже много лет. – Уходи, а то жрецы схватят тебя и тоже принесут в жертву. Хицилапочтли потребуется много сердец, чтобы он смог победить в битве с ночью и звездами – теперь, когда они так сильны.

– Я должна тебя освободить, – прошептала Квиау, нащупывая веревки, которыми был связан Чимал. – В том, что случилось, виновата я, а не ты, и ты не должен пострадать из-за меня.

– Да нет же, виноват я сам. Я был так глуп, что стал спорить со стариком. Он разволновался и неожиданно почувствовал себя плохо. Они правы, когда винят в этом меня.

– Нет, – ответила Квиау, склоняясь над веревкой, стягивающей запястья Чимала: ножа у нее не было. – Двадцать два года назад я согрешила и теперь должна быть наказана.

Она стала перегрызать жесткие волокна.

– Что ты хочешь этим сказать? – удивленно спросил Чимал, ничего не понимая.

Квиау остановилась на секунду, выпрямилась и сложила руки на коленях. То, что она должна сказать, требует правильных слов.

– Я твоя мать, но твоим отцом был не тот человек, кого ты им всегда считал. Ты сын Чимала-Попоки из Заачилы. Он приходил ко мне, и я очень его любила и не отказывала ни в чем, хотя и знала, что это неправильно. Однажды ночью, когда он возвращался от меня и переходил через реку, его настигла Коатлики. Все эти годы я ждала, когда же она придет и за мной, но она не пришла. Ее месть более ужасна. Она хочет взять моего сына вместо меня.

– Я не могу в это поверить, – сказал Чимал, но не получил ответа: Квиау снова грызла веревку. Волокна распадались одно за другим, и наконец его руки были свободны. Квиау принялась за путы на ногах Чимала. – Подожди, – простонал Чимал, чувствуя ужасную боль в оживающих мышцах. – Разотри мне руки. Я не могу ими двигать, они так болят.

Квиау стала мягко массировать руки сына, хотя каждое прикосновение жгло его как огнем.

– Все в мире меняется, – сказал Чимал почти грустно. – Может быть, действительно нельзя нарушать правила. Мой отец погиб, ты много лет жила под страхом смерти. Я видел плоть, которой питаются стервятники, и свет в небе. А теперь наступила бесконечная ночь. Уходи, пока они не схватили тебя. Нет такого места, где я мог бы спрятаться.

– Но ты должен скрыться, – ответила Квиау, слыша только то, что отвечало ее мыслям, и принялась за веревки на ногах Чимала. Чтобы доставить ей удовольствие – и ради наслаждения ощутить себя свободным, – он не стал ее останавливать.

– Пойдем, – сказала Квиау, когда он наконец снова мог стоять.

Чимал опирался на мать, пока они поднимались по лестнице, но даже и с ее помощью каждый шаг был подобен ходьбе по раскаленным углям. За дверью были только тишина и мрак. Звезды сияли отчетливо и ярко, рассвет так и не наступил. Издалека доносились голоса жрецов, совершающих обряд посвящения нового верховного жреца.

– Прощай, сын мой. Мы больше никогда не увидимся.

Он кивнул в темноте. Боль переполняла его, и он не мог произнести ни слова. Она сказала правду: надежды не было. Пытаясь успокоить мать, Чимал обнял Квиау, как она обнимала его еще ребенком. Наконец Квиау мягко отстранилась.

– Уходи, а я вернусь в деревню.

Квиау подождала у двери храма, пока его спотыкающаяся фигура не скрылась в бесконечной ночи, а затем бесшумно спустилась по лестнице в его камеру. Она изнутри поставила запоры на место и села у дальней стены. Ее пальцы нащупали на полу веревки, от которых она освободила сына. Они были теперь слишком коротки, и завязать их было нельзя, но Квиау обернула обрывки вокруг лодыжек и запястий, прижимая концы пальцами. Сделав это, она спокойно откинулась к стене, почти улыбаясь в темноту.

Наконец-то кончилось ожидание, все эти бесконечные годы. Скоро она обретет покой. Когда придут жрецы и найдут ее здесь, они поймут, что она освободила узника. Ее убьют, но она была готова к этому.

Смерть милосердна.

Глава 8

В темноте кто-то наткнулся на Чимала и ухватился за него; на мгновение Чимала охватил ужас: он подумал, что его снова схватили. Но когда Чимал уже собрался ударить напавшего, этот кто-то – непонятно, мужчина или женщина – со стенаниями побежал дальше. Чимал понял, что в этой бесконечной ночи все кругом испытывают не меньший страх, чем он сам. Он поковылял дальше, прочь от храма, вытянув перед собой руки, чтобы не натыкаться на людей. Когда пирамида с мелькающими на ее вершине огнями превратилась всего лишь в туманный силуэт вдалеке, Чимал сел, опершись на большой камень, и стал думать.

Что же делать? Он едва не произнес эти слова вслух и только тут понял, что не должен паниковать, если хочет найти выход. Темнота была ему защитой, а не врагом, как для всех остальных. Ею необходимо воспользоваться. Что ему нужно в первую очередь? Может быть, вода? Нет, не сейчас. Вода есть только в деревне, а туда ему хода нет. Недоступна ему и река, вдоль которой бродит Коатлики. Придется просто забыть о жажде: ему случалось и раньше ее испытывать, но он умел терпеть.

Можно ли выбраться из долины? Много лет мысль об этом не покидала его: жрецы не могли наказать только за то, что ты думаешь, как бы преодолеть утесы. За эти годы Чимал осмотрел скальную стену на всем ее протяжении. В некоторых местах взобраться было можно, но только на незначительную высоту. Дальше или каменная поверхность становилась слишком гладкой, или дорогу преграждал скальный карниз. Чимал так и не нашел места, где можно было бы попытаться добраться до самой вершины.

Если бы только он умел летать! Вот птицы могли покинуть долину, но он же не птица. Еще из долины течет вода, но и водой он не был тоже. Хотя ведь он же умеет плавать: может быть, возможен такой путь?

Не то чтобы он действительно на это надеялся. На его решение могла повлиять мучительная жажда… и еще тот факт, что он находился на полпути от храма к болоту: туда легко будет добраться незамеченным. Во всяком случае, нужно было что-то делать, и такой путь казался самым вероятным. Его ноги нащупали тропу, и он медленно двинулся по ней сквозь тьму, пока не услышал звуки ночной болотной жизни совсем близко. Тогда он остановился и даже отошел немного назад: ведь Коатлики бродила и по болоту тоже. Чимал нашел песчаный участок рядом с тропой и прилег там. Бок его болел, голова тоже. Порезы и синяки покрывали все его тело. Небо над ним было усыпано звездами, и он подумал о том, как странно видеть летние и осенние созвездия в это время года – весной.

Со стороны болота доносились жалобные крики птиц, не дождавшихся рассвета, и под их голоса Чимал уснул. Когда он проснулся, на небе были знакомые весенние созвездия – похоже, прошел целый день, а солнце так и не взошло. Он уснул снова, а когда опять проснулся, увидел на востоке еле заметный отблеск. Чимал положил в рот камешек, чтобы обмануть жажду, сел и стал смотреть на горизонт.

Новый верховный жрец, должно быть, уже возведен в сан; наверное, им стал Ицкоатль – и молитвы наконец произнесены. Однако успех дался нелегко: Хицилапочтли, похоже, пришлось выдержать тяжелую битву. Отсвет на востоке долго не разгорался, затем очень медленно сияние распространилось по всему небу, и солнце поднялось над горизонтом. Оно было красным и выглядело недовольным, но оно все-таки взошло. Начался день, и теперь начнется охота за Чималом.

Чимал спустился к болоту, разгреб слой ряски и наконец-то напился.

Уже полностью рассвело, солнце утратило болезненный красный оттенок и торжествующе свершало свой путь по небу. Оглянувшись, Чимал увидел цепочку оставленных им следов, отпечатавшихся на болотной грязи. Это, правда, не имело большого значения. В долине было совсем немного мест, где можно спрятаться, и болото представляло собой единственное из них, которое нельзя быстро обшарить. Но его обязательно будут здесь искать. Повернувшись спиной к долине, Чимал побрел сквозь доходившую ему до пояса жижу в глубь болота.

Он никогда раньше не заходил так далеко, да, насколько ему было известно, и никто не заходил. Понятно почему: за полосой издававшего сухой треск тростника поднимались стеной окаймлявшие водные окна высокие деревья. Их плотно переплетенные корни вставали из воды, а выше начиналась сплошная масса ветвей. Толстые серые космы болотных растений свисали с сучьев и уходили в воду, под непроницаемым пологом листьев и побегов царили полумрак и духота. Кругом кишели насекомые. Москиты и мошки с пронзительным писком лезли в уши и впивались в кожу. Буквально за несколько минут лицо и руки Чимала вспухли от укусов и были испещрены кровавыми пятнами там, где он раздавил своих мучителей. Наконец, не выдержав, Чимал зачерпнул со дна мерзко пахнущую грязь и обмазался ею. Это помогло на какое-то время, хотя грязевое покрытие смывалось каждый раз, как Чималу приходилось переплывать более глубокие участки болота.

В болоте подстерегали и другие, более серьезные опасности. Зеленая водяная змея плыла навстречу Чималу, извиваясь в воде и высоко подняв голову, готовая к нападению. Он отогнал змею, плеснув на нее водой, потом выломал сухую ветку для защиты от ее родичей.

Впереди между деревьями блеснул солнечный свет. Узкая полоса воды отделяла болото от нагромождения камней. Чимал влез на скалу, радуясь солнцу и отсутствию насекомых.

Раздутые черные твари, каждая с его палец длиной, свисали с его тела, влажные и отвратительные на вид. Когда он коснулся одной из них, она лопнула, и рука его сделалась липкой от его собственной крови. Пиявки. Чимал видел, как их применяли жрецы. Каждую нужно было осторожно снять, что Чимал и сделал. Тело его было покрыто многочисленными мелкими ранками. Смыв с себя кровь и остатки пиявок, Чимал посмотрел на вздымающийся над ним скальный барьер.

Ему ни за что на него не влезть. Огромные каменные блоки, не уступающие по величине храму, нависали друг над другом. Даже если удастся миновать один, другие наготове. И все же придется попытаться, если, конечно, не найдется проход там, где вытекает вода, хотя это казалось не менее безнадежным.

Размышления Чимала были прерваны победными криками. Он поднял голову и увидел жреца, стоящего на скале в нескольких сотнях футов от него. Со стороны болота слышались всплески: преследователь был не один. Чимал снова нырнул в воду и поплыл в поисках укрытия к деревьям.

День тянулся бесконечно долго. Чимал больше не попадался на глаза своим соплеменникам, но много раз слышал их шумное продвижение по болоту вокруг себя. Ему удавалось скрыться от них, ныряя в мутную воду и оставаясь там, насколько хватало дыхания, или прячась в самой густой, кишащей насекомыми чаще, куда преследователи предпочитали не заходить. К вечеру он был настолько измучен, что понял: долго он не продержится. Его спасло чужое несчастье – раздался вопль, а потом гул встревоженных голосов: кого-то ужалила водяная змея, и это охладило пыл остальных охотников. Чимал слышал, как они удаляются, но еще долго прятался под нависающей ветвью, погрузившись в воду так, что только голова была на поверхности. Его веки настолько распухли от укусов москитов, что ему приходилось раздвигать их пальцами, чтобы видеть.

– Чимал! – раздался голос издалека. – Чимал! Мы знаем, что ты там. Тебе не удастся скрыться. Лучше сдавайся, мы ведь все равно тебя найдем. Выходи…

Чимал отошел еще глубже в заросли и не стал отвечать. Он знал так же хорошо, как и они, что пути к бегству нет. И все же он не сдастся, не позволит им себя терзать. Лучше уж он погибнет в болоте, но умрет целым. И сохранит свое сердце.

Когда небо начало темнеть, он стал осторожно продвигаться к краю болота. Чимал знал, что никто из его преследователей не останется ночью в воде, но в скалах на берегу его могла ждать засада. От боли и усталости было трудно думать, но составить какой-то план необходимо. Если он останется там, где вода глубока, к утру он будет мертв. Как только стемнеет, нужно выбраться в тростник у берега и решить, что делать дальше. До чего же трудно думать…

На какое-то время он, должно быть, потерял сознание, потому что, раздвинув пальцами свои воспаленные веки, увидел звезды. На небе не было уже отсветов заката. Это почему-то его встревожило – в своем одурманенном состоянии Чимал никак не мог сообразить почему. Ветер шевелил шуршащий тростник за его спиной, потом всякое движение прекратилось, и воздух заполнила вечерняя тишина.

И тут далеко слева от реки донеслось рассерженное шипение. Коатлики!

Он совсем забыл о ней! Быть у воды ночью и забыть о Коатлики!

Чимал остался неподвижен, парализованный ужасом, и вдруг на берегу раздался скрип гравия и торопливые шаги. Первой его мыслью было, что это Коатлики, затем он понял, что кто-то прятался в скалах, чтобы схватить его, если он выйдет из болота. Этот кто-то тоже услышал Коатлики и теперь спасался бегством.

Шипение раздалось снова, ближе.

Раз уж он находил убежище в болоте целый день и раз на берегу его ждет засада, почему бы снова не поискать спасения в воде? Чимал медленно отошел от берега, не думая о том, что делает: голос богини прогнал все мысли из его головы. Медленно и бесшумно он пятился, пока вода не дошла ему до пояса.

Коатлики появилась на берегу, обе ее сердито шипящие головы были повернуты к Чималу. Звездный свет бросал блики на ее раскрытые клешни. Чимал был не в силах смотреть в лицо собственной смерти: оно выглядело слишком устрашающим. Он глубоко вдохнул воздух, нырнул и поплыл под водой. От Коатлики, конечно, так не скроешься, но по крайней мере он не увидит, как она приближается к нему по воде, чтобы, подобно чудовищному рыбаку, выудить его оттуда.

Его легкие уже разрывались, а удара все не было. Когда Чимал оказался не в силах терпеть дольше, он поднял голову из воды – и увидел пустой берег. Издалека смутно доносилось эхо удаляющегося шипения.

Чимал долго стоял неподвижно под шелест капель, стекавших с его тела, пока его затуманенный рассудок пытался понять, что же произошло. Коатлики ушла. Увидела его, но он скрылся под водой. Она не нашла его и удалилась. Мысль, прорвавшаяся сквозь пелену усталости, так его поразила, что он высказал ее вслух: «Я перехитрил богиню…»

Что это могло означать?

Чимал вылез из воды и растянулся на еще теплом песке. Нужно было как следует все обдумать. Да, он отличался от других, это всегда было так, даже когда он изо всех сил старался скрыть отличие. Он видел странные вещи, и боги не наказали его за это. И вот теперь он ускользнул от Коатлики. Может быть, он сам – бог? Разве он не перехитрил богиню? Нет, конечно, такое просто невозможно. Тогда как же, как же?..

Потом он уснул и спал тревожным сном, просыпаясь и снова засыпая. Его кожа горела, его мучили кошмары, и иногда он не знал, во сне или наяву видит то, что видит. Его легко могли схватить, но часовые в страхе убежали, а Коатлики не вернулась.

Ближе к рассвету лихорадка прошла. Чимал проснулся, испытывая мучительную жажду. Он подполз к берегу, зачерпнул в горсть воды и напился, затем умыл лицо. Все его тело с ног до головы было покрыто ранами и синяками, так что многочисленные мелкие боли сливались в одну всепоглощающую боль. Голова все еще кружилась, а мысли ворочались тяжело, как камни, но одна мысль повторялась снова и снова, как удары ритуального барабана: он ускользнул от Коатлики. По какой-то причине она не обнаружила его в воде. Может быть, дело в этом? Проверить легко: она скоро вернется, можно ее дождаться. Почему бы и нет? Однажды это удалось – можно попробовать еще раз. Да, именно так он и сделает: посмотрит ей в лицо, а потом скроется под водой.

Да, он сделает это, бормотал Чимал, ковыляя на запад по краю болота. Отсюда богиня вышла, и сюда она должна вернуться. Тогда он увидит ее снова. За поворотом берега открылось устье реки, и осторожность заставила его войти в воду – Коатлики стерегла реку. Скоро рассвет, и здесь, на глубине, он будет в безопасности. Чимал зашел в воду по горло, выглядывая из тростников.

Небо порозовело и звезды начали гаснуть, когда богиня вернулась. Ежась от страха, Чимал остался на месте, только еще глубже – по самые глаза – погрузился в воду. Коатлики, не останавливаясь, тяжело шла по берегу, и змеи на ее одеянии шипели в ответ на шипение ее двух громадных голов. Когда она миновала Чимала, тот высунулся из воды и стал смотреть ей вслед. Богиня скрылась за поворотом берега, и Чимал остался в одиночестве. Свет нового дня зажег золотым сиянием вершины гор.

Когда совсем рассвело, Чимал последовал за Коатлики. Теперь это было безопасно: Коатлики сторожила реку только ночью, а днем ходить сюда не возбранялось. Чимала наполнял восторг: он следовал за богиней. Он видел, куда она пошла, да к тому же на засохшей грязи отпечатались ее следы. Наверное, она ходила этой дорогой часто – Чимал обнаружил, что идет по утоптанной дорожке. Он наверняка подумал бы, что это тропинка, по которой ходят охотники на уток, если бы не видел, как тут прошла богиня. Путь вел вокруг болота, затем к скалам. Здесь, на твердой поверхности, следы обнаружить было бы трудно, если бы Чимал не знал, что искать. Коатлики прошла именно здесь.

В скале оказалось углубление – там, где когда-то трещина расколола камень. С обеих сторон поднимались утесы, и Коатлики свернуть было некуда, если только она не улетела, что богини, возможно, и умели делать. Если же она шла по земле, то могла идти только прямо.

Чимал как раз собрался заглянуть в углубление, как из него хлынула волна гремучих змей и скорпионов. Вид этого поверг Чимала в шок – он никогда не встречался с ядовитыми созданиями более чем с одним зараз, – так что он замер на месте, и смерть прошелестела рядом. Только его естественное отвращение спасло ему жизнь. Чимал отпрянул от гадин и вскарабкался на валун, подтянув ноги как раз вовремя: живой поток достиг подножия камня. Стараясь забраться повыше, Чимал ухватился за верхний выступ утеса, и его руку пронзила огненная игла. Он оказался не первым, кто облюбовал валун: на его запястье сидел большой, желтый как воск скорпион, чье жало глубоко вонзилось в тело Чимала.

Содрогнувшись от отвращения, Чимал стряхнул его на камень и раздавил сандалией. Другие ядовитые твари одна за другой вползали по противоположному – пологому – боку валуна, и Чималу пришлось топтать и сбрасывать их, прежде чем заняться своим запястьем. Он расцарапал руку об острый край камня, чтобы пошла кровь, и попытался высосать из ранки яд. Сильная боль в руке вытеснила все остальное.

Предназначался ли поток шевелящейся смерти ему? Это оставалось непонятным, и он не хотел думать на неприятную тему. Известный ему мир так быстро изменялся, старые законы рушились. Он увидел Коатлики и остался жив, пошел за ней и тоже остался жив. Может быть, гремучие змеи и скорпионы были ее свитой и следовали за ней, как роса следует за ночной прохладой? Все это было Чималу непонятно. Яд скорпиона вызывал головокружение, но в то же время и душевный подъем. Чимал чувствовал себя так, будто все может и нет на земле, под землей и на небе силы, способной его остановить.

Когда последняя змея и последний скорпион скрылись между камнями, Чимал осторожно соскользнул на землю и пошел по тропинке. Она извивалась между огромных обломков скал, упавших с горной стены, и скрывалась в трещине утеса. Трещина уходила высоко вверх, но была неглубокой. Чимал, шедший по проторенной дорожке, неожиданно оказался перед сплошной каменной стеной.

Дальше пути не было. След вел в тупик. Чимал прислонился к неровному камню, чтобы отдышаться. Ему следовало бы предположить это раньше. Из того, что Коатлики появилась в долине в телесном обличье, вовсе не следовало, что она подобна человеку и имеет те же возможности. Она могла испариться или улететь отсюда. А может быть, она способна проходить сквозь камень, как сквозь воздух. Какое значение это имеет сейчас – и вообще, что он тут делает? Усталость навалилась на Чимала, рука его горела от ядовитого укуса. Ему следует найти убежище на день или поискать что-нибудь съедобное – все что угодно, только не оставаться здесь. Что за безумие толкнуло его на эту странную погоню!

Чимал повернулся, чтобы уйти, – и отскочил, увидев гремучую змею. Она была в тени у самого подножия скалы. Змея не двигалась. Подойдя поближе, Чимал увидел, что челюсти ее широко распахнуты, а глаза подернулись пленкой. Он осторожно потрогал ее ногой. Тело змеи вяло изогнулось: она наверняка была мертва. Но при этом каким-то странным образом прикреплена к скале.

Одолеваемый любопытством, Чимал протянул руку и слегка прикоснулся к ее холодному телу. Возможно, змеи Коатлики могли выходить из сплошного камня так же, как она сама могла входить в него. Он потянул змею, сначала осторожно, потом сильнее и сильнее, пока наконец она не оторвалась от скалы и не повисла у него в руке. Низко нагнувшись и присмотревшись, Чимал обнаружил, что кровь змеи запятнала песок у скалы, а хвост был расплющен. Он был совсем плоским, не толще, чем его ноготь, и казался уходящим в камень. Нет, с обеих сторон от него шла трещина, тонкая как волос и почти невидимая в тени там, где скала соприкасалась с землей. Чимал кончиками пальцев проследил трещину по всей ее длине – прямую как стрела. Линия неожиданно оборвалась, но, когда Чимал приблизил глаза к этому месту, он увидел, что оттуда трещина шла вертикально вверх – тонкая прямая трещина в скале.

Пальцы Чимала проследили трещину высоко вверх, потом под прямым углом влево, потом снова вниз. Только когда его рука вернулась к тому месту, где была раздавленная змея, понял он значение того, что обнаружил: узкая трещина образовывала высокий правильный четырехугольник.

Это была дверь!

Могло ли так быть на самом деле? Да, это все объясняло: и куда ушла Коатлики, и каким образом были выпущены змеи и скорпионы. Дверь – выход из долины…

Когда это открытие в полной мере дошло до сознания Чимала, тот от неожиданности сел на землю, ошеломленный. Выход. Путь наружу. Конечно, это был путь, по которому ходили только боги, – но все же, если все тщательно продумать… В конце концов, он дважды встречался с Коатлики, и она не схватила его. Вдруг существует возможность последовать за ней из долины? Да, это нужно очень хорошо обдумать, а голова так болит… Кроме того, в настоящий момент гораздо важнее сообразить, как остаться в живых, тогда позднее он сможет как-нибудь использовать это потрясающее открытие. Солнце поднялось уже высоко, и преследователи Чимала, должно быть, уже вышли на охоту. Ему нужно спрятаться – и не на болоте. Еще один день там ему не выдержать. Спотыкаясь и преодолевая боль, Чимал побежал по тропе, ведущей к Заачиле.

Вокруг болота простирались пустоши, камни и песок, изредка попадались группы кактусов. Там было негде спрятаться, несмотря на то что местность была пустынной. Чимала охватила паника: в любой момент он мог встретиться с соплеменниками. Они уже вышли на поиски, Чимал это знал. Взобравшись по каменистому склону, он оказался на краю поля магу и увидел вдалеке первых преследователей. Чимал кинулся на землю и пополз между рядов широколиственных растений. Они были посажены с большими промежутками, земля между ними была мягкой и хорошо вскопанной. Может быть…

Лежа на боку, Чимал лихорадочно рыл обеими руками податливую почву между двумя растениями. Выкопав похожее на могилу углубление, он заполз в него и закидал себя землей. Конечно, если искать будут тщательно, это не поможет, но земля и развесистые колючие листья в какой-то мере скрывали его. Кончив маскироваться, Чимал замер в неподвижности: голоса раздавались уже совсем близко.

Они прошли всего через два ряда растений от него. Их было шестеро, они перекликались друг с другом и с кем-то еще, кого Чимал не видел. Растения магу скрывали их тела: ниже листьев были видны ноги, а выше – головы.

– Окотре распух от укуса водяной змеи, как дыня. Я думал, его кожа лопнет, когда его несли на погребальный костер.

– Это Чимал лопнет, когда мы передадим его жрецам.

– Вы слышали, Ицкоатль обещает пытать его целый месяц, до того как принесет в жертву…

– Только месяц? – произнес удаляющийся голос.

Теперь преследователи не были видны Чималу. «Как же любят меня мои соплеменники!» – подумал Чимал, криво улыбаясь нависающим над ним зеленым листьям. Растения были мясистыми и сочными; как только поисковая партия отойдет подальше, можно будет высосать сок из листьев.

Торопливые шаги раздались совсем рядом, казалось, человек сейчас наткнется на Чимала. Над самой его головой раздался радостный вопль:

– Я принес октли!

Чимал напрягся, готовый схватить и убить крикуна прежде, чем тот поднимет тревогу: совершенно невозможно, чтобы он не заметил спрятавшегося беглеца. Сандалии чуть не задели лицо Чимала, затем миновали его, и шаги затихли вдали. Счастливый обладатель октли искал собутыльников и вовсе не смотрел под ноги.

Чимал остался лежать в своем убежище, руки его тряслись, голова была как в тумане. И все же нужно составить какой-то план. Нельзя ли пройти через дверь в скале? Коатлики известно, как это делается, но Чимал поежился при одной мысли о том, чтобы идти за Коатлики, не выпуская ее из виду, или прятаться в скалах рядом с дверью. Это было бы самоубийство. Чимал протянул руку и сорвал лист магу. Его же собственной колючкой он процарапал в листе канавки, чтобы сок мог по ним стекать. Пока он слизывал капли, время неумолимо бежало, а он все еще не мог ничего придумать. Боль в руке утихла, и Чимал начал дремать, когда его слуха коснулись приближающиеся крадущиеся шаги.

Кто-то знает, что он здесь, и ищет его. Осторожным движением Чимал нашарил гладкий камень, который удобно лег в ладонь. Он будет биться до последнего, чтобы не даться живым для обещанных жрецами пыток.

Человек появился в поле зрения. Он шел согнувшись, прячась среди растений магу и постоянно оглядываясь. Чимал удивился – что бы это могло значить? – потом понял, что тот сбежал с охоты на болоте. Прошедшие два дня были потеряны для работы в поле, а кто не работает – голодает. Вот и пробирался крестьянин на свое поле: в той неразберихе, которая царит среди обыскивающих болото, его не хватятся, а к вечеру он вернется.

Когда человек подошел поближе, Чимал узнал одного из немногих счастливчиков – обладателей железных мачете. Он небрежно держал это сокровище в руке, и тут Чимала осенило, для чего мог бы пригодиться этот нож.

Не тратя времени на дальнейшие раздумья, он поднялся, когда человек поравнялся с ним, и занес камень над его головой. Заметив его движение, тот в изумлении повернулся, и камень угодил ему в висок. Обмякнув, человек осел на землю и больше не двигался. Поднимая с земли длинный и широкий нож, Чимал услышал хриплое дыхание своей жертвы. Это хорошо: убийств было и без того слишком много. Прячась между растениями, как это делал крестьянин из Заачилы, Чимал вернулся туда, откуда пришел.

Поблизости никого не было: к этому времени преследователи, должно быть, уже углубились в болото. Чимал пожелал им избежать укусов москитов и пиявок – всем, кроме жрецов: те заслуживали и кое-чего похуже, например встречи с водяной змеей. Никем не замеченный, Чимал проскользнул по тропе и вновь оказался перед, казалось бы, сплошной скалой.

Здесь ничего не изменилось. Поднявшееся высоко солнце освещало углубление в утесе, мухи жужжали над мертвой змеей. Приблизив лицо к камню, Чимал убедился, что трещина в скале существует.

Что там внутри – ожидающая его Коатлики?

Об этом лучше не думать. Он мог погибнуть под пытками жрецов, мог погибнуть и от руки Коатлики. Такая смерть, вероятно, оказалась бы даже более быстрой. Здесь находится возможный выход из долины, и он должен выяснить, нельзя ли им воспользоваться.

Лезвие мачете оказалось слишком толстым, чтобы просунуть его в вертикальные трещины, но щель внизу была более широкой – возможно, из-за застрявшего в ней тела змеи. Чимал воткнул туда нож и потянул рукоятку вверх. Ничего не произошло, скала оставалась все такой же неподвижной. Чимал попробовал втыкать нож в разных местах и давить на него сильнее – результат был тот же. Но ведь Коатлики смогла открыть каменную дверь, почему же он не может? Чимал всунул мачете поглубже, надавил изо всех сил… и почувствовал, как что-то сдвинулось. Он давил еще и еще. Вдруг раздался громкий треск, и лезвие ножа обломилось. Чимал едва не потерял равновесие и невольно сделал шаг назад, сжимая в руках отшлифованную от долгой службы деревянную рукоятку и глядя в остолбенении на блестящий обломок металла.

Это был конец. Над ним тяготело проклятие разрушения и смерти – теперь он это ясно понял. Из-за него умер верховный жрец, из-за него не встало солнце, он был причиной горя и боли, а вот теперь он сломал одно из драгоценных и невосполнимых орудий, необходимых для самого выживания его народа. В мучительном самобичевании Чимал снова воткнул обломок ножа под дверь – и тут услышал возбужденные голоса приближающихся по тропе людей.

Кто-то увидел отпечатки его ног и выследил его. Они вот-вот очутятся здесь, его схватят, и он умрет.

В отчаянии и страхе он раскачивал сломанный нож в щели туда-сюда, ненавидя все на свете. В одном месте лезвие встретило сопротивление, Чимал поднажал, и что-то поддалось. Ему пришлось откинуться назад: огромный сегмент скалы величиной с человеческое туловище бесшумно отошел в сторону.

Сидя на камне, Чимал, вытаращив глаза, смотрел на то, что открылось его взору. Полукруглый туннель в сплошном камне уходил в глубь скалы. Того, что лежало за закруглением, видно не было.

Не ждет ли его там Коатлики? У него не было времени обдумать это: голоса слышались уже совсем близко, почти рядом с углублением в скале. Перед ним был тот самый выход, который он искал, – так что же колебаться?

Сжимая в руке обломок ножа, Чимал ринулся в проем, упав за порогом на четвереньки. Каменная дверь тут же закрылась за ним так же бесшумно, как и открылась. Солнечный свет превратился в тоненький лучик, затем в золотой волосок, затем исчез совсем.

Чимал осторожно поднялся, сердце его стучало, как барабан во время жертвоприношения. Впереди была чернота. Чимал сделал нерешительный шаг вперед.


Содержание:
 0  вы читаете: Плененная Вселенная : Гарри Гаррисон  1  Глава 1 : Гарри Гаррисон
 2  Глава 2 : Гарри Гаррисон  3  Глава 3 : Гарри Гаррисон
 4  Глава 4 : Гарри Гаррисон  5  Глава 5 : Гарри Гаррисон
 6  Глава 6 : Гарри Гаррисон  7  Глава 7 : Гарри Гаррисон
 8  Глава 8 : Гарри Гаррисон  9  Внешний мир : Гарри Гаррисон
 10  Глава 2 : Гарри Гаррисон  11  Глава 3 : Гарри Гаррисон
 12  Глава 4 : Гарри Гаррисон  13  Глава 1 : Гарри Гаррисон
 14  Глава 2 : Гарри Гаррисон  15  Глава 3 : Гарри Гаррисон
 16  Глава 4 : Гарри Гаррисон  17  Звезды : Гарри Гаррисон
 18  Глава 2 : Гарри Гаррисон  19  Глава 3 : Гарри Гаррисон
 20  Глава 4 : Гарри Гаррисон  21  Глава 5 : Гарри Гаррисон
 22  Глава 6 : Гарри Гаррисон  23  Глава 7 : Гарри Гаррисон
 24  Глава 8 : Гарри Гаррисон  25  Глава 1 : Гарри Гаррисон
 26  Глава 2 : Гарри Гаррисон  27  Глава 3 : Гарри Гаррисон
 28  Глава 4 : Гарри Гаррисон  29  Глава 5 : Гарри Гаррисон
 30  Глава 6 : Гарри Гаррисон  31  Глава 7 : Гарри Гаррисон
 32  Глава 8 : Гарри Гаррисон  33  Начало : Гарри Гаррисон
 34  Использовалась литература : Плененная Вселенная    
 
Разделы
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 


электронная библиотека © rulibs.com




sitemap