Фантастика : Космическая фантастика : Пилот Хаоса : Чарльз Ингрид

на главную страницу  Контакты  ФоРуМ  Случайная книга


страницы книги:
 0  1  2  3  4  5  6  7  8  9  10  11  12  13  14  15  16  17  18  19  20  21  22  23  24  25  26  27  28  29  30  31  32  33  34  35  36  37  38  39  40  41  42  43  44  45

вы читаете книгу

...Сверхъестественный мир планеты Чо. Его жители наделены природным даром подчинять себе Космос...

...Палатон принадлежит к элите Чоянской расы. Он обладает даром путешествовать по Дорогам Хаоса – пилотировать космические корабли со скоростью, превышающей скорость света. Ни один представитель других рас не обладает этой способностью. Но многим хотелось бы уничтожить Чоянскую монополию на полёты... Мир находится на грани междуусобной войны между тремя правящими Домами...

Посвящается моему отцу, который боролся за родину и любил ее, и школьному приятелю Рою Корригану, который тоже любил ее, хотя она принесла ему смерть. И Шейле – за непоколебимое спокойствие перед лицом опасности.

Часть 1

ЗВЕЗДНЫЙ ДОМ

Глава 1

Сильный ветер мешал снижению посадочной капсулы – он начал биться о ее стенки с того самого момента, как капсула вошла в верхние слои атмосферы планеты под названием Скорбь. Пассажиров на борту капсулы в общем отсеке болтало в поясах безопасности, швыряя о переборки. В переднем отсеке всего двум пассажирам первого класса приходилось мириться с трудной посадкой. Чоя поднялся на ноги, не обращая внимания на нырки капсулы в воздушных ямах и ощутимые толчки, и принялся вышагивать по отсеку. Его спутник, даранианец, прикрыл глаза и часто-часто забормотал молитвы. Однако из-под густых ресниц даранианец продолжал следить, как шагает чоя. Хотя оба они были двуногими, как и большинство разумных существ, коренастое, поросшее густой шерстью тело даранианца нельзя было и сравнивать с телом чоя. Чоя был высоким и худощавым, но широкоплечим, его руки с двумя локтевыми суставами были мускулистыми и двигались грациозно, к тому же чоя держался с естественным высокомерием и уверенностью вожака – по-видимому, он был рожден для этой роли.

Капсула завибрировала с пронзительным скрипом, почти недоступным для их слуха. Чоя остановился и поднял голову; густые каштановые волосы водопадом заструилась по спине из-за высокого рогового гребня, венчающего его голову. В такой позе напряженного внимания он застыл всего на секунду, и тут же капсулу резким рывком кинуло вниз.

Даранианца выбросило из сидения, и он беспомощно заболтался на натянувшемся предохранительном поясе, но чоя почти без усилий удержался на ногах, пока капсула выравнивалась резкими толчками. Когда даранианцу удалось вернуться к сидению, он поразился тому, что чоя действовал, как будто заранее зная, что произойдет.

Чоя взглянул на спутника.

– Ну, хватит с нас, – произнес он и решительно, но сдержанно прошелся к дверце с табличкой «вход воспрещен», ведущей в кабину управления.

Даранианцу удалось скрыть торжествующую гримасу. Чоя был тезаром – значит, даранианец сделал правильный вывод, ведь только легендарный пилот-тезар не смог бы стерпеть двух вещей: такой вот болтанки и смешанных браков своих сородичей.

Чоя скрылся за переборкой. Даранианец прикрыл третий глаз и с еще большим рвением отдался молитвам.

Палатон с силой толкнул дверь второй переборки. Он переутомился, отрабатывая годичный контракт, и теперь, по правилам прибытия в Чертоги Союза, ему приходилось подвергаться неслыханному унижению – лететь в качестве пассажира. Он ощущал покалывания в роговом гребне – предвестники того, что в кабине управления что-то случилось, и как только дверь открылась, истерические вопли поразили Пала-тона, как удар в лицо.

Он не согласился бы на такое назначение и не принял бы его, если бы не приказ старшего. Две недели, проведенные в напряженной атмосфере политических страстей в Чертогах вряд ли можно было назвать желанным отдыхом. Его бахдар мерцал от утомления, предупреждая об опасном истощении, грозящем потерей ценного дара психики, но истерия пилота и штурмана вызвала раздражение. Палатон вздрогнул, собрался с силами и смачно выругался.

– Кто здесь старший? – затем спросил он, согнув руки и скрестив их на груди.

В кабине воцарилось немедленное изумленное молчание, как только пилот и штурман повернулись к нежданному гостю. Пилот, четырехрукий брахиатор, сморщил кожистое лицо, а штурман, пугливый крылатый ивриец, плюхнулся на свое сидение. Горман приподнял губы, обнажив клыки, и прорычал:

– Вы нарушили правила.

– А вы сбились с курса. Что случилось?

Ивриец в привычной угрозе пощелкал гибким клювом и залопотал:

– Мы попали в самую середину смерча. Мы были застигнуты врасплох.


Смерчи над Скорбью были весьма серьезной опасностью, но от профессионалов требовалось умение справляться с такой ситуацией. Правила гласили, что только нейтральные лица имеют право пилотировать капсулу от орбитальной станции, где причаливали корабли, предназначенные для дальнего космоса, но сейчас Палатон постарался забыть о правилах, которые подвергли бы его еще большему унижению.

– Дайте я попробую, – произнес он.

Его слова прозвучали тихо, но голос – а вернее, голоса, ибо у Палатона их было два – дрожали от нетерпения.

Капсула попала в еще один термальный поток, и ее резко бросило в сторону. Палатон перенес тяжесть тела на ступни и согнутые колени, но иврийцу не удалось удержаться на сидении, и он покатился кубарем, трепеща перьями. Пилот со стоном схватился за пульт и затряс шерстистой головой. Палатон коснулся переборки, чтобы удержать равновесие, прищурился и взглянул на пульт управления. Автопилот не был включен – при посадке на Скорбь запрещалось пользоваться высокочувствительными приборами, чтобы волны не повредили городу, населенному самыми различными существами. Но факт оставался фактом – мощный автопилот мог бы справиться с посадкой капсулы.

Горман грубо подтолкнул его.

– Вот, – предложил он. – Приступайте, – и закрыл лицо всеми четырьмя ладонями. Палатон не нуждался в более вежливом приглашении. Он прошел вперед и опустился во второе кресло. Присутствие гормана вызывало у него легкую дрожь отвращения, но он подавил брезгливость и занялся системой управления. Послав вперед свой бахдар, закрученный спиралью, он мысленно ощупывал края смерча с их понижениями и повышениями давления, нынешними и предстоящими столкновениями вихрей. На мгновение бахдар потускнел, мигнув, как перегоревшая лампочка, и сердце Палатона яростно заколотилось.

Тезар ничего не стоил без бахдара. Конечно, раньше или позже такое случалось со всеми – бахдар таял, сгорал дотла, как примитивная сальная свечка, но Палатон еще не был готов к этому. Он сбросил охватившее его оцепенение и попробовал вновь – на этот раз ему стало все понятно.

Капсула подчинилась его управлению, как ребенок матери, и, казалось, обрадовалась покою. В свою очередь Палатон успокаивал и убаюкивал ее, обходя яростные вихри, швыряющие капсулу, и выбирая чистые участки неба. Капсула двигалась пугливо, как птенец на еще не окрепших крыльях.

– Вам придется встать на ремонт, – вслух произнес Палатон, как только определил причину неисправности. – Вероятно, что-то стряслось с двигателем. Конечно, это вызвало бы затруднения у любого.

У любого, только не у тезара – Палатон не стал добавлять это. Он помнил, что это запрещено. Горман поднял голову. Крылья его широкого, приплюснутого носа подрагивали.

– Спасибо, тезар Палатон, – произнес он.

– Не за что, – отозвался чоя. – Если не возражаете, я сам посажу капсулу, ведь она неисправна.

Он собрался с остатками сил, отбросил тревогу и с гордостью принялся за дело. Он старался не замечать, как обессиленно мерцает его бахдар, но это было невозможно.

– Сочту за честь, – запоздало сказал пилот.

Ивриец ничего не сказал, но теперь его крылья трепетали не в смятении, а мягко и неторопливо. Пассажиры второго класса ничего не знали об опасности, от которой чудом спаслись, и даже даранианец только догадывался о случившемся.

Капсула еще раз дрогнула, но сразу же выровнялась, и ее перестало болтать. Чоя не вернулся из кабины управления, и даранианец в полном спокойствии ждал, когда закончится посадка.


Палатон с плохо скрытой гримасой недовольства слушал, каким восторженным тоном благодарил его даранианец, и напомнил себе, что эти благодарности заслужил только благодаря дару тезара. Он наблюдал, как даранианец вертится неподалеку, выбирая подходящий транспорт, чтобы добраться до Чертогов. Сам Палатон чувствовал себя так, как страдающее клаустрофобией существо, оказавшееся на свободе; встав против ветра, разгоняющего рассеянные облака, он глубоко вздохнул, стараясь прийти в норму. Страх, сжимающий его, наконец ослабил хватку, но Палатон не мог избавиться от беспокойства. Раньше, даже переутомившись, он был в состоянии справиться с собой. Потеряв свой дар, он станет ничтожеством. Он был безродным чоя – редкое обстоятельство, о котором предпочитали умалчивать – и без своего бахдара он лишился бы не только работы.

Каждому тезару приходилось примириться с неизбежным: когда-нибудь его дар должен был угаснуть. Такова была природа этого свойства психики. Но в роду чоя свойства психики не были преходящим явлением – они казались столь же неизменными, как любое из пяти более распространенных чувств у большинства разумных существ. Сущность этого дара скрывалась от соседей по космосу ради преимуществ в галактической политике, а также во избежание порабощения, но только этот необходимый для управления тезарианским устройством при межпространственных перелетах дар нес с собой грозное генетическое заболевание.

Палатон был еще слишком молод, чтобы заболеть, работал слишком мало, чтобы истощить свой дар. Он отчаянно гнал прочь мысль о том, что сегодняшнее событие – начало его конца. Вихри в верхних слоях стратосферы, тревожащие поверхность планеты, теперь превратились в промозглый ветер, обдувающий лицо Палатона. От ветра в уголках его глаз выступили слезы, но Палатон стоял на вулканической равнине до тех пор, пока у него в голове не прояснилось. Ветер предвещал бурю, а буря отражала его собственное внутреннее смятение. Стоя вблизи стоянки для капсул, вдыхая горячий запах воздуха после их посадки, вслушиваясь в скрежет остывающего и оседающего металла, а также многоязычный говор экипажей, Палатон постепенно успокаивался и собирался с духом. Наконец, он прошел на транспортную стоянку и намеренно выбрал быстроходные сани, предпочитая их традиционному автомобилю. Палатон терпеть не мог подражать степенным обитателям планеты.

В это раннее утро кристаллические каналы, ведущие к огромному городу, известному под названием Чертоги Союза, были почти пусты. Палатон снял шлем – будучи одинакового размера, эти шлемы подходили далеко не всем, особенно народу чоя, двойные полушария мозга которых и роговые гребни достигали внушительной величины. Несколько дождевых капель брызнули ему на лицо. Палатон оскалился, досадуя на непогоду. Ему совсем не хотелось попадать под ливень, но пока сани несли его по дорогам-каналам, дождь постепенно кончился.

По планете Скорбь разносился запах ранней весны. Погода менялась непрестанно, балансируя между весенней и зимней, как на тонком лезвии меча. Палатону нравился этот переход от зимы к весне. Он упивался воздухом, который от быстрого скольжения саней по каналу обдувал его лицо. Но стоило Палатону опустить голову, и он видел узников кристалла, со всей отчетливостью вспоминая, почему планета названа Скорбью. По мере приближения к Чертогам каналы сливались в застывшее озеро, пересеченное мостом из отдельной, без единой трещинки, совершенно прозрачной кварцевой арки, но смерть, заключенная в кристалле, явственно просматривалась сквозь его поверхность. Все желающие вступить в Союз должны были пройти через этот мост, и только самые решительные отваживались бросить беглый взгляд вниз.

Внутри кристалла погиб целый народ – спрессованные люди навечно застыли в каналах и озерах этой части материка. Ни один из народов, входящих в Союз, не знал, кем были погибшие и что с ними стало, но сам вид этой братской могилы служил постоянным напоминанием о них. Что же это было – война или массовые самоубийства? Уничтожение или наоборот, сохранение до того дня, когда люди из разбитого кристалла смогут вновь вернуться к жизни? Никто не строил на этот счет догадок, но кристалл был изготовлен так, что не представлялось возможности ни сделать что-либо подобное, ни разбить его. Обычно считали, что в гибели целого народа повинна война – этой версии всячески придерживались в надежде избежать еще одной войны, подобной той, в которую уже был втянут Союз.

В каком-то смысле надежда оправдалась: уже давно не вспыхивала война таких разрушительных масштабов. Палатон понимал, что этого и быть не могло: ни один из народов, входящих в Союз, не знал, как изготовить такое оружие, и, по-видимому, даже не осмеливался попробовать изобрести его. Вид с моста вызывал тошноту. Особенно сильно сжималось сердце при виде закованных в прозрачный кристалл детей.

Палатон въехал на мост с разгона, и монитор саней предупредил его об опасности, потребовав снизить скорость. Он не обратил внимания на грозное предупреждение. Будучи тезаром, Палатон точно знал, насколько он может превысить скорость. Сани подчинились ему, в высоком прыжке взлетев на арку моста. На мгновение сердце Палатона пропустило положенный удар. Сани вылетели на канал, и он резко затормозил – впереди была более оживленная дорога, а вдали уже виднелась стоянка. Подобно тому, как ветер разгоняет дождевые тучи, быстрая езда оживила его. Палатон повернул сани и медленно въехал в ворота стоянки.


– Это он, – сообщил даранианец существу, стоящему рядом с ним в тени. – Мы прибыли вместе с ним в капсуле. Он спас всех нас – капсулу едва не затянуло в смерч.

Существо, скрывающееся в тени, негромко отозвалось шипящим голосом:

– Значит, поможет и мне.

– Мне нет до этого дела, – возразил даранианец. – Я указал вам его. Мой долг и обязательство выполнены.

– Разумеется, – ответило существо в тени, но даранианец уже втянул голову в плечи и заковылял прочь. Темная фигура проследила за ним узкими глазами, привыкшими видеть даже ночью, и улыбнулась. Со своего наблюдательного поста неизвестное существо следило, как чоя проезжает мимо, а затем пружинисто потянулось, подпрыгнуло и направилось к воротам. Его оружие из пустотелой кости воспринималось как безвредное, поэтому охрана не обратила на него внимания. Постепенно прибавляя шаг, неизвестный настигал свою добычу, идя по ее следам в Чертоги Союза, но остерегаясь приближаться вплотную.

Докучливая болтовня служащих стоянки заставила Палатона вспомнить о своей обычной маске высокомерия. Она была необходима, чтобы выжить в Чертогах, особенно ему – больше, чем кому-либо из посланных сюда чоя. Никто из этих несчастных, навсегда привязанных к земле существ, не смел указывать ему, как и с какой скоростью следует водить транспорт – это ему, известному тезару!

Сосредоточившись и как можно глубже загнав подавленный страх потерять свой дар, Палатон был готов приступить к делам. Он зарегистрировался в администрации и подождал в вестибюле, пока не будет отпечатана его карта и ему не вручат маршрутные листы, но едва взяв их, Палатон уже знал, куда ему идти. Крыло, где заключались контракты, найти не составляло труда – оно располагалось в передней части муниципального комплекса. Значит, он окажется в окружении скорее бизнесменов, чем политиков, и это радовало Палатона.

Своему назначению Палатон был обязан слабому здоровью Моамеба, и хотя теперь он был измучен отработанным контрактом, предстояло провести целых две недели в этой чертовой дыре. Придется пересмотреть кипу контрактов, десятка два из них потребуют дополнительных переговоров. Работы было всегда хоть отбавляй, и тезары могли выбрать дело себе по вкусу. Они были повелителями Хаоса. Только они могли вести корабли по межпространственным каналам, соблюдая при этом максимальную точность. В этой лавке галактического союза тезары были главным товаром народа чоя. Никто из существ в Чертогах не должен был узнать, какой позор скрывает в себе Палатон – впрочем, такой позор было гораздо проще скрыть среди чужаков, чем среди своего народа.


Палатон обнаружил, что он угрюмо усмехается, шагая по дорожке к крылу, где заключались контракты. Когда-то подобная манера Моамеба раздражала его, но вскоре Палатон понял – все, что ни делает старший, имеет свою причину, каким бы изможденным болезнью он ни был. Терпеливые внушения старшего, его собственный пример и речи, обращенные к ученикам, приобретали для Палатона все большее значение. «Укрепляйте свою позицию в Союзе, – наставлял старший. – Вам нужна не только ваша репутация». Моамеб не обратил внимания, когда Палатон возразил, что он не политик, что он не обучен искусству компромисса. «Уметь найти компромиссное решение ничуть не сложнее, чем найти термальный поток. Ты ведь пилот, верно? Тогда, с Божьей помощью, лети по ветру!»

Аллеи были заполнены существами, каждое двигалось с целью и в направлении, известном только одному ему. Однако почти все они успевали выразить уважение Палатону – он чувствовал это. Он был тезаром, и они расступались перед ним. На мгновение он остановил их, чтобы насладиться этим уважением – совершенно ребяческая, но необходимая выходка, принесшая ему утешение. Тем не менее он не был вампиром, не желал питаться энергией у ничего не подозревающих существ, и уже приготовился отослать их.

Клейкий, отвратительный шквал эмоций охватил его. Палатон прищелкнул языком, как будто проглотил слишком большой кусок, но успел проследить, чтобы со стороны его походка выглядела такой, как прежде. Что-то неприятное и злое прошло стороной. Ощущение вражды преследовало его, но как только Палатон пустил в дело бахдар, оно исчезло. Внезапно он почувствовал беспокойство. Он не владел ни телепатией, ни даром предвидения, но все же что-то чувствовал и был уверен в этом. В переполненном коридоре делового крыла он быстро обернулся.

Даже в этой враждебной толпе он смог различить красоту здания из камня и стекла. Комплекс строений Союза возвышался на фоне гор со снеговыми шапками и синего неба – чистого, насыщенного влагой, по которому метались пурпурные отблески. Впрочем, Палатон отвлекся ненадолго и теперь снова рассматривал проходящие существа – большинство из них были двуногими и передвигались самостоятельно, некоторые пользовались удобными колясками. Ничто необычное или угрожающее не привлекло его внимание. Палатон замер, досадуя на недоверие к самому себе. Оказавшись один на чужой территории, он имел право доверять только собственным чувствам.

Так или иначе, сейчас ему предстояло завернуть за угол. Залы для деловых переговоров располагались на верхних этажах, и Палатон направился к лифту.

Только внутри лифта он назвал номер своего этажа и код зала. Лифт быстро скользнул вверх, отделяя его от толпы. Взглянув вниз, Палатон обнаружил, что никто и не думает преследовать его. Он еле слышно прищелкнул языком: налицо были все признаки чрезмерной осторожности. Но вспомнив о головокружительном прыжке через мост, Палатон усмехнулся над своим предположением. Еще продолжая усмехаться, он вышел из лифта и увидел, что возле двери зала его уже ждут посетители.

Абдрелик стоял спиной к нему, но челюсти Палатона резко сжались и к горлу подкатила тошнота. Он ненавидел амфибий, терпеть не мог ни их привычки, ни убеждения, ни внешний вид. Он был почти готов повернуться и уйти, но тут абдрелик почувствовал его присутствие и обернулся. Это было плотное, коренастое существо, с массивным телом, приспособленным для выживания и на суше, и в воде. Его буровато-зеленая кожа была покрыта толстым слоем слизи, а на бесформенной голове, подобно шляпе, восседала слизнеобразная тварь, деловито выискивая крошечных паразитов и грибки, которыми изобиловала кожа абдрелика. Пожирая их, оно производило довольно громкие чавкающие звуки.

Абдрелик взглянул на Палатона, широко распахнув два прикрытых тяжелыми морщинистыми веками глаза и изобразив гримасу, отдаленно напоминающую улыбку чоя.

– Палатон? – гулко произнес он. – Какая радостная встреча!

Как только ГНаск заговорил, из угла его рта потекла вязкая струйка слюны. Во встрече, которой порадовался абдрелик, Палатон не находил ничего приятного. Он молчал, и прежде чем нашелся, что ответить, к нему скользнули две фигуры. Это были незнакомые Палатону существа – по их осторожным и боязливым движениям он понял, что это люди, и когда они заговорили на общепринятом языке, трейде, их акцент подтвердил его предположение.

– Одну минуту, господин Палатон, – начал тот человек, что был повыше ростом. – Мы ждали… у нас контракт…

Такое вмешательство было серьезным нарушением протокола Союза, но в голосах этих двоих слышалась такая мольба, что Палатон решил ответить.

Абдрелик рассвирепел. В его голосе послышался скрежет – знак того, что вскоре он перейдет в рычание.

– Палатон, у нас назначена встреча.

Раздражение ГНаска лишь укрепило Палатона в решении поговорить с этими людьми. Он поклонился.

– ГНаск, они просят всего одну минуту. В конце концов, я… – он взглянул в сторону хронограммы – … прибыл раньше. – Он отступил, увлекая за собой оба существа подальше от абдрелика. – Чем могу вам помочь? – спросил он, не сводя глаз с раздувшейся от возмущения амфибии.

Абдрелик явно негодовал. Даже слизнеподобная тварь, его симбионт, прекратил жевать и свел поближе свои глаза на стебельках с выражением раздраженного любопытства. Подавив отвращение, Палатон склонился, слушая, что говорят люди.

Люди были новыми членами Союза, и Палатону еще не приходилось иметь с ними дела. Встретившись с одним из них взглядом, Палатон обнаружил, что на мгновение оцепенел – глаза этих существ были настолько похожи на его собственные, что он едва мог этому поверить. Таких огромных, блестящих и выразительных глаз он не встречал больше ни у каких существ. Глаза были зеркалом души этих людей.

– Господин Палатон?..

– Простите, – произнес он, внезапно возвращаясь к реальности. – Начнем еще раз. У вас контракт?

– Мы ждали несколько недель, чтобы тезар просмотрел его. Никто не пожелал встретиться с нами.

У людей не было постоянных представителей в Чертогах, к тому же их еще не полностью приняли в члены Союза. Никому не хотелось тратить силы и время, связываясь с этим народом. В силу своих странностей, даже самые молодые из посланников часто менялись, едва ли дослуживая положенное количество лет. У членов Союза едва хватало времени познакомиться с одним посланником людей, как тут же его сменял другой. Моамеб часто сетовал на ненадежность таких посольств. К тому же, как ясно давал понять абдрелик, люди считались ушедшими всего на один шаг вперед от неразумных существ, а потому зависели только от милости большинства народов, создавших Союз.

Но в Палатоне они неожиданно пробудили симпатию. Он потянулся за папкой, которую держал в руках один из людей.

– Совет уже рассматривал ваш контракт? Тот человек, что был пониже ростом, растерянно моргнул. Его одиночный голос повысился.

– Что это за Совет?

– А! – Палатон отдернул руку от папки, не взяв ее. – Вы упустили самый важный этап найма пилота. Совет просматривает все контракты и выносит им одобрение прежде, чем начнутся переговоры о назначении пилота.

Человек повыше покраснел.

– Нам никто не сказал об этом. Прошу прощения, капитан Палатон.

Палатону было незнакомо такое обращение, но по тону он догадался, что оно выражает уважение. Он слегка склонил голову.

– Рад был помочь вам. Когда вы представите свой контракт на Совете, скажите, что у вас преимущество системы класса Зет. Это означает, что вы прибыли из неразвитой системы и нуждаетесь в первоочередной помощи. В таком случае вы сбережете много времени.

Люди откланялись.

– …но целые недели! – долетел до Палатона дрожащий от возмущения голос того, что был пониже.

– А помочь… – отозвался рослый человек, и они скрылись за изгибом коридора.

ГНаск промолчал, когда люди прошли мимо него, но струя слюны повисла из угла его рта, вытянувшись до самого пола. Машинально он утер губы тыльной стороной ладони.

Очнувшись, посланник заметил устремленный на него взгляд Палатона.

– А теперь, тезар, когда вы закончили играть с представителями низших форм жизни…

– Прошу вас, посланник, – перебил Палатон, указывая на дверь зала. В дверях он на мгновение остановился и задумчиво обернулся. Его роговой гребень покалывало мелкими иглами, как будто он услышал что-то подозрительное, хотя и не в обычном для себя диапазоне слуха. Он просто не мог этого не услышать. Постояв, Палатон решительно двинулся к залу. В нем закипало раздражение. Он не имел права сомневаться в себе, да еще на виду у абдрелика, и испытывал отчаяние. Неужели это первые симптомы «болезни, которая вначале заберет у него бахдар, превратив в беспомощного неудачника, а затем медленно, но верно уничтожит остальное?

Он постарался отогнать от себя этим мысли, напоминая, что если случится страшное, тут уже ничем не поможешь. Палатон глубоко вздохнул и вошел в зал.

ГНаск заковылял за ним. Дверь с секретным устройством закрылась сама. ГНаск бросил папку на стол, неповоротливыми пальцами повозился с замками и извлек контрактные документы. Палатон сел, глядя на освещенный экран.

– Мне нужны только самые лучшие пилоты, – начал ГНаск. – Вот почему я назначил встречу с вами, как только услышал, что вы временно замещаете Моамеба.

Предчувствие сделало Палатона осторожным. Он положил руку на крышку стола, разделяющего их.

– Мое присутствие здесь еще не означает, что я именно тот тезар, который удовлетворяет вашим требованиям. – Он вгляделся в разделенное по горизонтали изображение экрана, на котором высветился текст контракта: сверху на языке абдрелика, снизу – на трейде. Палатон старался держаться нейтрально, удивляясь тому, что его глаза, подобно человеческим, могут его выдать. Неужели в них видно, какое отвращение и боль вызывает у него работа, предложенная абдреликом? И самое страшное – неужели глаза выдают его страх?

Представленный контракт оказался военным. Абдрелик тактично молчал, давая тезару время ознакомиться с ним.

– Выгодно для нас обоих, – наконец заметил ГНаск.

– Чтобы воевать, вам необязательно использовать полеты межпространственных лайнеров, – Палатон отвернулся от экрана.

– Без них не обойтись. Кирлианцы слишком хорошо вооружены. Без таких полетов нам не удастся обезвредить их, – ГНаск остановился. – Мы не сможем создать командный пост в системе, из которой будет нанесен удар, придется совершать атаку извне.

– Значит, они так сильны?

– И свирепы, – ГНаск растянул губы в улыбку. – Мне больше нравятся сильные соперники.

– Вы поможете им?

– Конечно. Они хотят отразить нападение ронинов.

Раздражение Палатона усилилось. Ронины были убийцами в отдельности и головорезами все вместе. Иглы, составляющие их головные уборы, были заполнены смертельными ядами, способными поразить противника на расстоянии десяти шагов. Прежде, чем прогнать ронинов, их пришлось бы разоружить, а это никоим образом не соответствовало их свирепой натуре или их кровожадным наклонностям. Чоя постучал ногтем по столу, размышляя над противоречивостью ситуации.

– Полагаю, ронины ведут нечестную игру.

Плоские, непроницаемые глаза ГНаска блеснули.

– Конечно. Поэтому мы разоружим чересчур ревностных вояк кирлианцев, а затем заключим с ними союз против ронинов, которые попытаются еще раз покорить кирлианцев, если только как следует не обожгутся на этом деле.

– Как вы говорите, выгодное предложение, – Палатон глубоко вздохнул. Его гребень подрагивал от отвращения, и ему пришлось внимательно следить, чтобы голоса прозвучали ровно. – Если Совет решил, что вам нужны пилоты-тезары, это еще не значит, что я согласен с его мнением, но вы получите их. Согласен, вам потребуется не менее шести пилотов и вы получите обещанных вам тезаров на срок, равный трем оборотам планеты. Вы удовлетворены?

– Нет, – ответил посланник, опираясь лапами на крышку стола и склоняясь над Палатоном. – Мне нужен чоя вашего калибра. Мне нужны вы.

– Это исключено.

– Вы стали разборчивым, Палатон? Или по уши увязли в местной политики?

– Мои дела вас не касаются, – напряжение повисло в воздухе зала. Палатон опасался, что у раздувшегося от злости ГНаска лопнут доспехи. Но как только абдрелик захрипел, опасение Палатона сменилось яростью, а он знал, что с яростью справится гораздо легче. Они в упор смотрели друг на друга.

– Не согласен, – прохрипел ГНаск. – У меня свой интерес к падению Звездного дома.

– На все воля Круга, – ровным тоном ответил Палатон, хотя аура вокруг головы ГНаска внезапно стала пронзительно-багровой, невыносимой для нормального зрения. – Такова жизнь.

– Шестьсот лет межпространственными полетами всегда руководил Звездный дом, – ГНаск перевел взгляд на свои тупые когти, а потом быстро поднял голову. – Должно быть, за это время в ваших рядах произошли значительные перемены. Тезары за свою короткую жизнь среди чоя уже оставили яркий след, а Звездный дом правит с тех пор, как появились тезарианские корабли. Вы лишитесь не только императора – вы лишитесь всего правящего дома! – голос ГНаска сорвался в хриплый шепот.

Палатон резко поднялся на ноги.

– Я, например, не собираюсь обсуждать с вами проблемы получения икры у абдреликов или у целебного ила. И вы не имеете права говорить со мной о моих братьях.

Багровый блеск над головой ГНаска усилился. Его маленькие глазки быстро мигнули вслед за движением Палатона.

– Нет, имею. Событие, свидетелем которого я стал сегодня утром, заинтересовало меня, к тому же ходят слухи…

Зная, что абдрелик намеренно старается завести его, Палатон все же не удержался:

– Какие слухи?

– Слухи о незаконных сделках между людьми и чоя. Сам я едва мог поверить этому, однако теперь вы с явной благосклонностью отнеслись к ним. Вероятно, услышанное мной – чистая правда… о том, что чоя отбирают лучших из людей и обучают их.

Такое нарушение правил Союза было немыслимым, и Палатон сам слышал отдельные сплетни, но в целом о разногласиях среди чоя предпочитали умалчивать. Но при чем тут люди? Палатон глубоко вздохнул. Глаза, подумал он, черт бы побрал эти глаза!

– Вспомните о своем контракте, – негромко произнес он и услышал опасные обертоны собственных голосов.

ГНаск резко выпрямился.

– Вы угрожаете мне?

– Я только предупреждаю вас, что любой контракт, одобренный Советом, может быть отменен или пересмотрен.

Абдрелик мрачно улыбнулся.

– Вы умеете настоять на своем. Вижу, я ступил на опасную почву. Вы можете позволить себе быть разборчивым, Палатон, потому что нет пилотов, подобных тезарам, и никакая техника не является столь надежной, как тезарианская. Но все-таки запомните – ярмо никто из нас не наденет по доброй воле, а если падет Звездный дом… многие будут рады воспользоваться этим, – ГНаск поднялся и потянулся к своей папке. – Я не воспринял ваши личные замечания как оскорбление.

Он лгал. Но Палатон склонившись над столом ответил ему правду:

– А я воспринял как оскорбление все ваши замечания, и если я узнаю, что вы или любой другой абдрелик сует нос в мои дела или дела любого дома чоя, я спущу с вас шкуру, ГНаск, и пусть ваши наследники сделают из нее корзину для яиц.

Посланник застыл с вытаращенными глазами. Его губы приоткрылись, обнажив клыки, способные на клочки разодрать Палатона. Ненависть захлестнула зал. Палатону не нужен был и бахдар, чтобы понять это. ГНаск поднял лапу, как будто собираясь что-то сказать, но лапа дрожала от ярости.

В этот момент убийца и нанес удар.

Глава 2

Палатон увернулся прежде, чем услышал негромкий хлопок. ГНаск повалился, успев выкрикнуть приказ потушить лампы, и зал погрузился в темноту. Палатон лег на пол. Мгновение он лежал не шевелясь и прислушивался. Его бахдар напрягся, ощущая страх и гнев абдрелика. Эмоции посланника мешали Палатону определить, где находится убийца. Палатон глубоко вздохнул и сосредоточился, отбрасывая поток чувств абдрелика прочь. В комнате присутствовали почти ощутимые запах и холод смерти – Палатон нащупал ее источник, и, хотя по его коже бежали мурашки, точно определил, где находится чужак. Он, несомненно, был наверху, неслышно ступая по балкону зала. Палатон чувствовал азарт убийцы и его радость – по-видимому, темнота была ему на руку.

– Он видит нас, – торопливо шепнул он ГНаску и начал продвигаться под прикрытие экрана, предоставив абдрелика самому себе и не желая больше тратить на него силы.

Темная массивная туша посланника двигалась по комнате, представляя собой удобную мишень для убийцы, но у Палатона не было намерения обнаруживать свои действия, приказывая зажечь свет на полную яркость. Ему пришлось бы делать это вручную, рискуя навлечь на себя огонь.

Палатон не представлял, кого из них убийца выбрал своей мишенью. Если бы Палатон принадлежал к любителям заключать пари, он мог бы поставить что угодно на абдрелика: посла в Чертогах недолюбливали. Однако именно его бахдар подавал тревожные сигналы все утро. Нет, решил Палатон, скорее всего мишень – это он сам, а следовательно, должен двигаться как можно осторожнее.

Палатон встал на колено у стены, где находился экран, и мысленно представил себе схему зала. Он знал, где должны быть расположены пульты ручного управления – возле двери и у помоста, на котором ГНаск раскладывал листы контракта.

Очевидно, оказавшись в западне, любой решил бы добраться до двери, распахнуть ее и вырваться на свободу, поэтому убийца должен был особенно пристально наблюдать за дверью. Тезар лег на пол, щекой прижавшись к прохладным мраморным плитам, перевел дыхание и пополз – неторопливо, осторожно, со всей хищной ловкостью, на которую было способно тело чоя, постепенно приближаясь к помосту. В темноте раздался еще один хлопок, и заряд пролетел мимо его гребня – так близко, что задел ауру. Палатон уловил быстро исчезнувший запах яда.

Свет затопил комнату – белый, яркий, такой сильный, что на мгновение Палатону показалось, что он лишился зрения. Он прищурился, слыша, как ГНаск невольно вскрикнул от удивления и досады.

Палатон услышал позади себя шум. Он обернулся и увидел, как гибкое тело изогнулось в воздухе и мягко приземлилось на ноги. Существо оказалось темным, окутанным плотным плащом, окруженным непроницаемой аурой. По краям аура струилась, распространяясь во все стороны, как тепло поднимается с нагретого асфальта. Палатон с раздражением понял, что незнакомец прибег к незаконным приемам защиты.

У убийцы были оружие и средства обороны, а они оказались застигнутыми врасплох. У Пала-тона был бахдар, но с ограниченными возможностями, к тому же ему не хотелось обнаруживать свой дар перед абдреликанским посланником. Чоя умели хранить свои тайны. Палатон быстро перебирал варианты, но тут убийца бесшумно начал продвигаться к середине зала.

Палатон понизил свои голоса и требовательно, с нажимом произнес:

– Беги!

При этом он представил, как подталкивает незнакомца, и поднял голову, взглянув на темное облако угрозы, надвигающееся на него.

Внутри облака он разглядел более плотный силуэт, уловил движение и понял, что убийца поднял свое оружие к губам. У Палатона пересохло во рту.

– Беги! – приказал он еще раз, и оба голоса угрожающе дрогнули. Они были усилены слабым сигналом тревоги – Палатон понял, что сигнал звучит с тех пор, как началась охота, но до сих пор он пропускал его мимо ушей. Теперь же шум стал отчетливее. Должно быть, патрульный отряд уже спешит сюда. Чтобы сбежать, у неизвестного оставались считанные секунды.

– Беги! – повторил он, и рука убийцы с зажатым оружием упала.

ГНаск толчком ноги распахнул дверь, в зал ворвался свежий воздух. Похоже, нервы гордеца окончательно сдали.

Убийца скользнул прочь, к задней двери зала, на которой были сломаны замки. В зале ясно послышался шум транспорта во внешних коридорах. Палатон достиг помоста и приглушил свет.

– Должно быть, вы пользуетесь известностью, – сдержанно заметил он ГНаску.

Посланник тяжело перекатился на ноги и встал, демонстрируя поразительную мускульную силу, спрятанную в грузном теле. Он пошевелил губами, но ответил не сразу.

– Я вам ничем не обязан.

– И я вам тоже.

В коридоре послышались шаги, и тут же в зал вошел отряд безопасности Союза. Его вожак начал без предисловий:

– На двери этого зала сломан замок. В целях вашей безопасности мы проводим вас в другую комнату.

– Не удивительно, – сухо заметил Палатон. Он наступил сапогом на отравленную стрелу, лежащую перед ним на полу, кроша ее в пыль. – Похоже, двери кто-то открыл. Тем не менее, – он повернулся к ГНаску, приподняв бровь, – я полагаю, наша встреча завершена.

Целую минуту они смотрели друг на друга, затем, по-видимому, абдрелик принял то же самое решение, что и Палатон. Никому из них не хотелось требовать долгого и утомительного расследования. Палатон не желал давать понять Союзу, что его персона привлекла внимание убийцы, а что касается абдрелика, у него было множество причин избегать расспросов. ГНаск взял под мышку свою папку и подтвердил:

– Уважаемый тезар совершенно прав. Продолжение встречи будет излишним. Вероятно, Палатону понадобится ваше сопровождение для следующей встречи, но не мне.

Он проковылял мимо патруля и вышел, а в комнате на мгновение потемнело, когда его массивная туша заслонила дверной проем, не пропуская внутрь солнечный свет. Однако сумерки продолжались всего мгновение, и абдрелик скрылся из виду.

Размышляя над замечаниями абдрелика, Палатон пришел к выводу: посланник вовсе не хотел сказать, что один из них мог бы оказаться мишенью убийцы. ГНаск дал Палатону понять – ему известно, что добычей был именно тезар. Палатон тревожился только о том, не наведет ли этот случай ГНаска на мысль свести с ним счеты.

Некоторое время отряд безопасности осматривал комнату и смежные с ней помещения. Вожак остановился у двери, печать на которой была сломана, и четырехпалой рукой, затянутой в перчатку, ощупал ее.

– Тонкая работа, – покачал он головой. – Тезар Палатон, неужели кто-то пытался ворваться сюда?

Палатон изменил выражение лица – стоило ему проявить чрезмерное равнодушие, и офицер поймет, что его обманывают.

– Понятия не имею. Мы разошлись во взглядах, и почтенный посланник толкнул дверь – довольно сильно. Вероятно, вы найдете следы его обуви. Думаю, печать могла сломаться при этом ударе. Однако целостность зала не пострадала, и мне не на что жаловаться.

Вожак собрал отряд.

– Благодарим вас. Вам не нужно сопровождение?

– Нет. Это лишнее. К тому же, – уголок рта Палатона дрогнул, – следующая встреча у меня назначена не со столь горячей особой, как абдрелик.

Он собрал со стола карту и маршрутные листы и вышел, предоставив патрульным закрыть за ним дверь. Легкость, с которой открылась дверь, заставила его вновь задуматься.

Значит, убийца ворвался, полагаясь на неожиданность и рассчитывая лишить жизни ГНаска или Палатона. А своим хитрым маневром ГНаск претендовал не на что иное, как на его душу.

Он отменил остальные встречи, чувствуя внезапную усталость, хотя был уверен, что убийца уже давно сбежал из Чертогов и был сейчас где-нибудь на порядочном расстоянии от планеты. Воспоминания о гибком теле внутри темного кокона и легкости, с которой убийца удержался на ногах, несмотря на прыжок с высокого балкона, помогли Палатону сделать вывод, что тот был из народа нортонов. Эти существа, по виду напоминающие представителей семейства кошачьих, редко соглашались стать наемными убийцами, но в их среде убийства были вполне приемлемым методом, чтобы достичь более высокого звания. Чем больше припоминал Палатон о способности видеть в темноте и скользящих движениях незнакомца, тем сильнее убеждался в собственной правоте.

Но интуиция не могла дать ему ответ на все вопросы. Почему? Почему выбрали именно его? Или же нортону было поручено убить тезара – любого тезара – который будет вести переговоры по контрактам?

А если так, неужели кто-то из его собственного народа послал Палатона в смертельную ловушку?

Круг повернулся, еще раз подумал он. В Чертогах Союза он был тезаром, пилотом, мастером своего дела, способным разобраться в лабиринтах Хаоса. В своем же Доме он был одним из презираемых, отпрыском смешанного брака – его мать даже отказалась назвать имя его отца, предоставив Палатону носить клеймо ее греха. Неужели его решили убить за это?

И как посмел ГНаск пренебрежительно намекнуть, что абдреликам известны его секреты? А может быть, посланник сыграл на свойствах натуры, присущих всем живым существам, каждое из которых имеет собственные тайны и за душой у него есть какая-нибудь провинность? Палатон досадовал на то, что выказал свое раздражение в присутствии абдрелика. Вероятно, все, что знал о нем посланник – что Палатон отличный пилот даже в народе отличных пилотов, и ничего более. Палатон не раз уверял себя в этом, но так и не верил себе. Внутренний диалог вызывал у него ощущение кома в горле. Он прошел через крыло для переговоров и вышел из здания на улицу, где влажный предгрозовой воздух был напоен множеством ароматов, а солнце неистово светило сквозь серые обрывки облаков. Он повернулся, чтобы взглянуть на купола храма, и внезапно почувствовал себя подавленным.

Палатон быстро зашагал в сторону, противоположную движущемуся потоку существ. Толпа расступалась перед ним, его движение рассекало надвое живое море. Палатон с достоинством принимал этот знак уважения, полагая, что только так и следует поступать тезару, и пользовался своим достоинством, чтобы скрыть внезапно возникшую растерянность.

Храмовое крыло Чертогов было не менее впечатляющим, чем деловое, хотя политики здесь оказывались зачастую более слабыми – и смертными. Палатон остановился и перевел дыхание, затем различил вдали силуэт храма чоя и направился к нему.

Внутри, в святилище чоя, он видел только представителей своего народа – мимо прошел секретарь Прелата, здесь были политики и мелкие служащие, и при одном только взгляде на них все тайные механизмы, движущие Чертогами Союза, показались детскими игрушками. Палатон пришел в храм, чтобы отдохнуть, и был уверен, что останется наедине со своими мыслями.

Среди зеленого луга он увидел каменное здание, формой напоминающее букву А. Его двери были открыты, призрачный свет пробивался изнутри. У Палатона забилось сердце. Он вошел внутрь, слегка согнувшись в низком дверном проеме, и остановился у внутреннего алтаря. Здесь он снял обувь.

По зданию разносилось журчание воды. Птицы летали под высоким выгнутым потолком – должно быть, их загнал сюда дождь, а может, птицы не знали, как выбраться обратно.

Под босыми ступнями ног деревянные доски пола казались необычно гладкими. Палатон подступил к берегу ручья, глядя на островок суши, окруженный водой. По ручью были разбросаны камни, но Палатон должен был перейти его именно вброд.

Вода была холодной, бодрящей и очищающей. Ручей на глаз был неопределенной ширины, но у Палатона были свои четкие мерки. Семь шагов до острова. Семь шагов покаяния. Вода забурлила, взбаламученная его ногами. Он выбрался на остров и застыл с переполненным сердцем и мягкой душой.

Скрестив ноги, он уселся в ложбину, заполненную сухими листьями и цветами. Они источали слабый аромат. Палатон закрыл глаза, думая о Доме, своем Доме, навсегда закрытом с того самого дня, когда его бахдар был проверен и выяснилось, что Палатон способен стать теза-ром. Только это спасло его от превращения жизни в настоящий ад, и все же… он не мог избавиться от мыслей о матери и Доме, в котором вырос.

Существовало три больших Дома чоя – Звездный, Небесный и Земной. В Звездном доме было преобладающее число пилотов, хотя способности управлять кораблями проявлялись у членов и Небесного, и Земного домов. Внутри домов имелись разделения, обозначающие положения чоя в Круге жизни – восходящего или нисходящего. В дома входили миллионы чоя, каждый занимал определенное положение в Круге. Каждый знал свой бахдар, знал свои способности и наклонности с самого рождения. Каждый старался достигнуть своего потолка – такова была борьба чоя, длиной в целую жизнь.

Палатон был единственным среди тезаров, знавшим только половину своих родных. Незаконное рождение низвело его в самые низшие слои чоя, он мало знал о генетическом предначертании, которое ему было суждено осуществить. Будучи пилотом, чувство направления которого развито безошибочно, он не мог избавиться от мысли, что затерялся среди миров. Когда же угаснет его бахдар, он исчезнет совсем. Неужели именно незаконное рождение стало причиной угасания его бахдара?

Птица внутри святилища перепрыгивала с балки на балку, и Палатон поднял голову, заслышав шум ее крыльев. Птица метнулась на верхушку цветочной шпалеры, а потом – на вечнозеленое деревце, перебирая лапками по гибкой ветке.

Палатон провел руками по лбу, потирая основание рогового гребня там, где его тяжесть иногда причиняла боль. Внезапно позади резко плеснула вода, и чоя вскочил на ноги с бьющимся сердцем.

Через ручей брел один из тех двух людей. Он выглядел забавно со своей тонкой ссутуленной фигурой, в закатанных до колен брюках. Он застыл на месте, заметив пристальный взгляд Палатона.

Помедлив, человек робко улыбнулся.

– Вот так встреча, – пробормотал он на трейде, слегка растягивая слова – как будто ему приходилось думать на родном языке, а потом делать грубый перевод. Он не совсем точно употреблял слова трейдового сленга, но бахдар помог Палатону услышать человеческую речь, и он успел сделать поправку.

Палатон не двигался, не в силах оправиться от потрясения, вызванного неожиданным вторжением.

– Вы часто приходите сюда? – спросил человек, перейдя ручей.

– Нет, – сдержанно ответил Палатон, чувствуя ауру незнакомца: он узнал ауру одного из тех людей, которые утром попросили у него помощи как раз перед встречей с ГНаском. Тогда Палатоном двигало просто отвращение к амфибии. По шкале паранормальных способностей это существо едва ли чем-то отличалось от каменной стены. Считалось, что человеческие существа обладают огромным запасом способностей, но редко пользуются хотя бы малой толикой их. Палатон расслабился, не чувствуя в нежданном госте ничего подозрительного.

– А я часто, – продолжал человек. – Здесь так тихо и безлюдно, – он присел на ближайший камень, запрокинул голову и глубоко вздохнул.

Палатон наблюдал, как человек наслаждается успокаивающей атмосферой святилища. Он пришел к заключению: его гость не имел представления, что нарушает границы, вторгаясь во владения чоя, и даже теперь не понимает, что находится в самом сердце храма. Палатон уже хотел рассказать обо всем незнакомцу, надеясь пристыдить его, но любопытство заставило его удержаться. Он ответил:

– Это место умиротворения.

– Снаружи этого не скажешь. Эти каналы, озеро… – одиночный голос человека дрогнул. – Ни в одном из отчетов об этом не говорилось. Почему вы… почему вы построили Чертоги именно здесь?

– Чтобы помнить. Скорбь сама совершила свой путь. Мы обнаружили ее уже после того, как жителей постигла их печальная судьба. Мы не знаем, почему и как это случилось – мы знаем только, что такая судьба ждет и нас, если мы не сумеем договориться между собой. Вероятно, в вашей истории случалось что-либо подобное?

– Пожалуй… – человек задумался. – Пирл-Харбор, – пробормотал он. – Мемориал войны – побережье, где погиб почти весь Тихоокеанский флот. До сих пор, спустя сотню лет, из затонувших судов выливается топливо, и люди на борту сгорают в своих могилах. Это страшно…

– Иногда нам необходимо почувствовать страх, чтобы сохранить мир.

Человек кивнул. Он раскатал штанины, спрятав бледные ноги.

– Вы – тот тезар, что помог нам раньше, верно?

Палатон сухо улыбнулся. В голосе этого существа уже не слышалось почтения. Вероятно, потому, что они оба сидели с мокрыми и босыми ногами в обстановке храма, скорее напоминающей парк.

– Да, это я.

– Я хочу поблагодарить вас за помощь. Протокол Чертогов – это мой камень преткновения. Я – Джон Тейлор Томас, только недавно был избран.

– Как и все люди. – Сорок лет для Союза были ничтожным промежутком времени. Пала-тона не удивляло, что эти существа до сих пор стараются понять свое место в Чертогах и принципы работы Союза.

Человек промолчал. Палатон поразился, обратив внимание, как похожи у них волосы – хотя волосы человека были гораздо короче и роговой гребень не защищал череп. Человек поднял голову.

– Я только что встречался с квино, – произнес он, – который утверждал, что знал одного из давно умерших американских президентов. Это меня потрясло.

– Напрасно, – ответил Палатон. – Вполне возможно, что он прав, хотя жителям Квиноны доверять нельзя. Скорее всего, этого человека знал кто-то из их роя, и поделился воспоминаниями. Жители Квиноны веками исследовали вашу систему, прежде чем сообщить о вашем существовании Союзу. Такое изучение незаконно, и его последствия будут проявляться еще целые десятилетия, – сам Палатон не любил насекомоподобных существ с их неестественно белой кожей, огромными головами и плоскими глазами невероятного размера, но больше всего ему была ненавистна психическая защита, которую они использовали, вызывая у других безотчетный страх. Палатон считал квино существами, не знающими жалости. Он предпочитал не общаться с ними. Поэтому сейчас он с охотой поделился знаниями с человеком: – Чертоги – небезопасное место. Здесь повсюду надо быть настороже. С вашей стороны было неразумно отпустить своего охранника.

– Но если не здесь, то где? Если не с друзьями, то с кем? – возразил человек. Он поднялся. Палатон еще раз взглянул в его удивительные глаза.

– Вы понимаете, что вторглись в чужие владения?

Человек пожал плечами – Палатон не ожидал такого легкого движения у столь неповоротливого существа.

– И вы просите меня уйти?

Палатон сухо посмеялся над самим собой. Ему следовало знать, как будет воспринят его вопрос.

– Теперь вы знаете, почему чоя носят роговые гребни на головах. Иначе нашим врагам было бы легко совладать с нами. Но как бы там ни было, вы – настойчивое существо. Вы загнали меня в угол. Что вам нужно?

– Звезды, – немедленно ответил человек, внезапно посмотрев на чоя в упор, и выражение лица Томаса поразило Палатона до глубины души. – Дайте нам свободу передвижения между звездами.

– Это не в моей компетенции.

– Но тезарианское устройство! Вы наверняка сможете поставить его на любой корабль!

– Нашей техникой могут управлять только тезары, – Палатон почувствовал, как сжимает его сердце тоска: вот и еще один народ стал докапываться до его секретов. Еще немного, и этот человек начнет презирать его за несговорчивость.

– Без этого, без доступа к контрактам, мы – заложники нашей собственной системы. Абдрелик считает нас частью питательной цепочки, квино обмениваются нами, как вышедшими из употребления монетами…

– Я не могу дать вам то, чего вы не в состоянии понять, даже если захочу нарушить законы своего народа, – Палатон развел руками. – Мы можем работать на вас в тех пределах, в каких это позволит Совет. Но больше мне нечего вам предложить.

– Вы имеете в виду, что больше нам не о чем говорить, – человек провел ладонью по волосам жестом отчаяния, который хорошо понял Палатон. – Теперь вы понимаете, что так раздражает всех союзников – люди, умоляющие о помощи. У вас есть все, а мы гибнем, и никто из вас не желает нам помочь. Вы забираете наших детей, не давая ничего взамен… – человек замолчал, проглотив остаток фразы.

Последние слова насторожили Палатона. Второй раз он услышал тот же самый намек, что и от абдрелика.

– Что вы имеете в виду? Какие дети?

– Мой ребенок, – торопливо ответил Джон Тейлор Томас. – Я не хочу расставаться с ней – объясните им это!

– Но нам ни к чему дети. То, о чем вы говорите – вопиющая эксплуатация. Она противоречит законам – как нашим, так и законам Союза.

Джон Тейлор Томас безнадежно взглянул на него.

– Мне казалось, – медленно произнес он, – что вы другой. Капитан среди чоя, которому неинтересны политические игры… Наши дети исчезают, их забирают чоя и никогда не возвращают обратно. Все, что мы получаем взамен – обещания помощи и защиты. Но даже этого мы никак не можем дождаться. Я хочу вернуть наших детей, тезар. Мне казалось, я могу попросить вас о помощи… – не говоря больше ни слова, человек пошел через ручей, приподняв свою обувь.

– Что это за дети? – в отчаянии спросил ему в спину Палатон, но человек молча уходил прочь. Палатон видел по тому, как согнулась его спина, что человек потерял последнюю надежду. Бесхитростные создания, прямые и откровенные… Но что имел в виду посланник? Что осквернил своим намеком ГНаск? Что было известно Моамебу и неизвестно ему?

Глава 3

Джон Тейлор Томас вернулся к своим апартаментам, где охрана торжественно поприветствовала его и пропустила внутрь. Он чувствовал, как охранники смотрят ему вслед, и думал, неужели они слышат, как колотится в его груди сердце. Он положил ладонь на замок своей комнаты, ощутил, как раздражающий пучок света на краткий миг коснулся его сетчатки, мешая видеть, и тут же оказался внутри – один и в безопасности.

Он рухнул на кровать, свесив ноги и уставившись в потолок, ожидая, когда пульс вернется в норму. В его ушах стоял ровный гул – повысилось давление. Постепенно Джон успокаивался.

В поведении этого чоя уверенность в себе граничила с высокомерием. Он мог понять это. Он, Джон, рассчитывал найти существо, которое снизойдет до его уровня, выслушает и ответит искренне, избегая политических уверток, которыми, казалось, пронизано абсолютно все, что говорилось и делалось в Чертогах Союза. Томаса постигло тяжкое разочарование: этот тезар, хотя и более благосклонный к ним, чем другие, оказался столь же непрошибаемым, как все.

Томас сел на постели и распустил обязательный для дипломата галстук. Из окна его комнаты открывался вид на массивные лиловые горы – гораздо лучший вид, чем из окна его кабинета. Он уставился вдаль, как будто надеясь отыскать на линии горизонта столь необходимый ему сейчас совет.

Он был избран на должность совершенно случайно, ненамного опередив остальных кандидатов, и теперь рисковал потерять поддержку своих избирателей. Должности посланников были выборными, что вполне справедливо: ни одна правительственная, национальная или интернациональная организация ни одной страны не могла доверить судьбу мира случайно назначенному человеку. Однако выборные кампании были рискованными затеями. Джон не представлял себе, что бы он делал без тайной поддержки. Сам себе он никогда не задавал вопрос, не была ли слишком высока цена его победы. Он был готов заплатить ее. Земля нуждалась в технологической помощи, чтобы избавиться от загрязнения, а инопланетяне могли обеспечить ее – если бы захотели. Пришло время проявить настойчивость в Чертогах Союза и потребовать помощи. И он потребует этой помощи, проявит настойчивость и заплатит за свою победу.

Но теперь, когда тайный доброжелатель связался с ним и потребовал возвратить долг, Джон понял, что ему придется пожертвовать своим единственным ребенком.

Томас невидяще уставился в окно, галстук скомкался в стиснутом кулаке. Помощи ждать было неоткуда. Он даже не мог связаться с ними – чтобы что-нибудь узнать, доброжелатели сами находили его. Его предупредили о необходимости хранить молчание. Сегодня он нарушил обещание под влиянием желания спасти свою дочь – а тезар сделал вид, что ни о чем не подозревает. А может быть, он, Джон, имел дело с другой группой чоя, совершенно обособленной, и никто не в силах помочь ему, поскольку никому не известно об их деятельности?

Джон не верил, что Палатон солгал ему. Понимание в глазах инопланетянина молчаливо свидетельствовало о том, чего нельзя было сказать вслух. Но что же оставалось теперь делать Томасу? Разве был у него какой-то выход?

Ему оставалось опробовать стратегию, в которой преуспели американцы – если нормальные люди не помогают вам, вероятно, помогут враги.

Томас потянулся к переговорному устройству и вызвал секретаря. Она ответила тотчас же.

– Бетти, устройте мне встречу с посланником ГНаском. Только выясните прежде, чтобы она не пришлась на время завтрака или другого приема пищи.

– Да, сэр, – невозмутимо ответила женщина. Томас отключился. Его стиснутый кулак расслабился, и смятый галстук упал на ковер.

ГНаск погрузился в наполненную илистой водой ванну, ждущую его. Тепловатая вода казалась одновременно прохладной и согревающей тело. Согнув ноги, посланник опустился на сидение, с натугой принявшее внушительный вес. ГНаск испустил долгий, удовлетворенный вздох. Тарш устроился на его руках, продолжая чистить кожу, а когда насытился, просто удовлетворенно развалился. ГНаск ласково погладил существо. Его тарш происходил из известного рода, столь же древнего, как и сами абдрелики. Абдрелик настолько хорош, насколько хорош его тарш – эту мудрость любили повторять в семье ГНаска, гордясь своим совершенством. ГНаску было искренне жаль, что низшие классы и военные не могут держать при себе своих симбионтов и пользуются вместо этого мазями, чтобы очищать кожу. Нет, тарш – гораздо лучше, несравненно лучше, всем своим успехам ГНаск был обязан именно ему. Он еще раз погладил существо и погрузился в ванну, устроив тяжелые складки шеи на выступе трубы.

Он наслаждался купанием добрый час, время от времени вокруг его тела бурлила вода, подогреваемая через трубу, – но вдруг настенный экран засветился, и его заполнила массивная голова секретаря.

– У вас назначена встреча, ваша честь. ГНаск поудобнее устроился на сидении.

– Проси, – уронил он, выходя из спокойного оцепенения, в которое позволил себе временно впасть. Он добавил холодной воды, заставляя себя сосредоточиться.

С щелчком и почти неслышным скрипом стенная панель открылась, пропуская маленькую, неуверенную фигурку. ГНаск нахмурился, злость и голод вскипели в нем, когда он узнал младшего посланника людей. Однако ГНаск успел подавить взрыв эмоций, потянулся за своим таршем и принялся поглаживать его, успокаиваясь. Положение, занимаемое им в Союзе, было достаточно высоким, чтобы не позволять эмоциям брать верх на рассудком. ГНаск не хотел, чтобы дело многих лет разрушилось за несколько минут.

Человек был бледен, как и большинство своих соплеменников – даже тех, чья кожа оттенком напоминала свежий ил. Он огляделся и без приглашения опустился в стоящее у стены кресло. ГНаск почувствовал, как сжались его челюсти. Почему эти жалкие существа всегда пробуждают в нем самые худшие чувства?

Вероятно, всему виной их огромные глаза и боязливое выражение – вид добычи, загнанной на мелководье и не способной сбежать или вступить в борьбу. В них нет никакого азарта, одни инстинкты и желание набить себе живот – ни больше ни меньше. Они загрязнили воды своей планеты до неузнаваемости, а теперь дерзают выпрашивать помощи у Союза – они, народ, сделавший шаг в космос!

Симбионт возбужденно задрожал от его ласки – это существо отлично разбиралось в оттенках настроения хозяина. ГНаск пошире открыл глаза, зная, что возникшие при этом обильные складки на лице подчеркнут его выражение.

– Добрый день, посланник. Человек кивнул и ответил:

– Насколько я понимаю, посланник, я должен извиниться перед вами, и пришел, чтобы сделать это лично.

ГНаск насторожился. В конце концов, этот человек не лишен сообразительности, а кроме того, он был позвоночным. ГНаску нравились позвоночные. У них из мяса было легче извлекать тонкие кости.

– Ваше извинение принято, Джон Тейлор Томас – особенно отрадно, что вы принесли его сами, лично.

– Кажется, так требуется по протоколу. – Человек смутился. Он казался тонким, как лист бумаги, но ГНаск уловил в его движениях пружинистую силу. Должно быть, он быстро бегает, легко плавает. ГНаск второй раз ощутил голодное урчание в желудке. – Я не жду от вас сочувствия, ваша честь, но политика на моей планете – сложная штука. Моего предшественника не заботило, что по моему поведению будут судить о моей планете и моем народе. Мне были оставлены всего несколько правил протокола – в сущности, краткие описания нескольких процедур. – На лице человека промелькнуло выражение, которое неожиданно напомнило ГНаску улыбку чоя. – Мне совершенно необходимо набраться опыта, и я глубоко сожалею, если мои жалкие усилия чем-то оскорбили вас.

– Забудем об этом, – махнул лапой ГНаск. Он обнаружил, что почти потерял интерес к этому существу. Прежде, чем вновь погрузить конечность в воду, он потянулся и прибавил температуру.

– Я знаю, что вы загружены делами, но, может быть, вы позволите мне задать вам несколько вопросов, прежде, чем я уйду?

Тарш завозился на груди у ГНаска, и тот мельком взглянул на него. Должно быть, этот человек и впрямь интересен, если сумел угодить таршу. Эта мысль вновь заставила ГНаска обратить внимание на посетителя. Он повернулся к нему, напустив на лицо маску внимательного ожидания.

– Если я в чем-либо смогу просветить вас, я сделаю это.

– Вы – один из основателей Союза, верно? Я имею в виду народ абдреликов и народ чоя.

– Да. Конечно, не я сам, но моя родословная восходит к первым дням Союза.

– Кто обнаружил Скорбь? Я пытался выяснить это, но безуспешно.

ГНаск почувствовал, как складки на его лице сжимаются от усмешки.

– Этого никто не знает – первооткрывателем мог быть исследователь-квино, тезар чоя или один из наших путешественников.

– И… люди здесь, на Скорби… всегда были такими?

– С тех пор, как была обнаружена эта планета. Страшное злодеяние – поступить так с целым народом, а затем исчезнуть, верно? Именно потому Союз был учрежден здесь. Вероятно, тот народ, что исчез отсюда, превосходил любого из наших нынешних противников.

– Но никто не знает, что здесь случилось.

– Кварц так прочен, что его трудно исследовать, и еще более трудно – взять пробы его содержимого. Обзорные труды – вот все, что мы имеем, поэтому не можем понять, какую загадку хранит эта планета.

Беглое выражение, похожее на тень, промелькнуло по лицу человека. ГНаск не понимал, чем оно вызвано, и задумался, не пытается ли человек обмануть его. Обязательно надо разобраться с языком гримас этого народа. А вокальные нюансы трейда очень трудно различить при таком сильном акценте.

– Если вам это интересно, – предложил ГНаск, – я попрошу секретаря найти первичные материалы наших архивов – материалы, которые в принципе недоступны для широкого круга, хотя и не считаются секретными.

– Был бы весьма признателен вам.

ГНаск почувствовал прилив удовольствия: это существо можно легко склонить на сторону абдреликов, приучить к их образу мысли – столь отличному от образа мысли чоя. Хотя этот человек не пользовался влиянием ни в одном из комитетов, лишний голос даже при принятии незначительных решений никогда не помешает.

– Но почему вы спрашиваете об этом?

– Полагаю, виной тому мое патологическое любопытство. Впечатления первооткрывателей новой планеты… вторжение…

– Вторжение? Вы считаете, что на Скорбь было совершено вторжение?

Еще одна гримаса – может быть, беспокойство? ГНаск слегка подался вперед. Тарш повел глазами, реагируя на изменение температуры. Человек неохотно ответил:

– Мой народ обладает свойством все примерять на себе.

Абдрелик быстро проанализировал эту мысль и ответил:

– То, как ведут себя квино по отношению к вашей планете, весьма прискорбно. Однако теперь с этим покончено. Насколько я припоминаю, были введены санкции, компенсирующие вам ущерб.

– Но есть и другие… – Голос Джона Тейлора Томаса сорвался. Он откашлялся. – От моего предшественника мне досталась нелегкая задача – почти невыполнимая: лишить преимущества наших непосредственных противников. Если нам удастся привлечь внимание к нашим проблемам, мы получим еще одну компенсацию – помощь, в которой отчаянно нуждаемся. Уверен, вы знаете о наших бедах.

ГНаск кивнул, слегка прикрывая веки и придавая себе не настороженный, а скорее скучающий вид – чтобы его собеседник не догадался, с какой жадностью он ловит каждое слово, анализируя каждую гримасу человека и пытаясь угадать, что скрывается за его словами.

– Существуют комитеты помощи в исследованиях, – подсказал ГНаск.

– К предметам моих… исследований относятся с большим почтением, – усмехнулся человек. – При любой попытке я натыкаюсь на непроницаемую стену – вряд ли мне вообще удастся добиться какой-то помощи.

Илистая вода в ванне забурлила от резкого движения ГНаска. У человека не хватило бы смелости явиться сюда, обвиняя в чем-то абдрелика. Значит, он пришел, зная о шатком равновесии сил между абдреликами и чоя. Не говоря об этом напрямую, он обвинял чоя. Несомненно, он надеется, что абдрелики пристально следят за состоянием своих противников. Уже не раз возникали туманные отчеты о появлении чоя там, где раньше их никогда не было – таких чоя, родословную которых нельзя было проследить до какого-либо из главных домов Чоя. И здесь у ГНаска появилось еще одно смутное предположение. Он долго размышлял о попытке убийства тезара Палатона – попытке, которую принял и на свой счет. Вероятно, следовало разобраться в мотивах этого преступления и использовать их против чоя. Вряд ли у человека хватило бы дерзости нанять убийцу, но если чоя вмешиваются в чьи-то дела, почему бы другим народам не последовать их примеру? ГНаск опередил человека, прежде чем тот заговорил вновь.

– Этот вопрос требует с моей стороны некоторых размышлений и консультаций. Мои подчиненные слишком загружены, но, вероятно, кто-нибудь из младшего персонала смог бы дать вам необходимые объяснения. Полагаю, посланник, вам следует после нашей встречи поговорить с моим секретарем. Дайте мне некоторое время – день-два, мы подумаем, сможем ли мы быть вам полезными.

Джон Тейлор Томас встал.

– Спасибо, ваша честь. Я в долгу перед вами.

Их взгляды встретились. Хотя человек был чужд ему, как и любое существо, ГНаск наполнился внезапной уверенностью: человек знает, ради чего он сделал этот долг, и готов отплатить его. Он кивнул. Человек поклонился и вышел.

ГНаск сидел, погрузившись в глубокое раздумье, пока вода в ванне не остыла полностью, а тарш не вскарабкался к нему на голову, спасаясь от холода.

Глава 4

Балансирование на грани между получением прибыли и политическими интересами, сопровождающее пребывание в Чертогах Союза, крайне утомило Палатона к тому времени, когда он совершил межпространственный перелет домой. Рейсовый полет помог ему добраться до нужного места, и, взяв напрокат машину, Палатон наконец закончил свое путешествие к Голубой Гряде.

Существовало три основные летные школы: общая, где вся масса учеников проходила тестирование и где развивали обнаруженный у них дар, школа Соляных Утесов, названная так по расположенным поблизости гигантским соляным скалам – здесь обучались в основном отпрыски правящих Домов, и Голубая Гряда, теперешнее место назначения Палатона. Каждого тезара влекло в ту школу, где он обучался. Палатон не был исключением – теплое чувство росло в нем по мере того, как он приближался к ставшей родной школе. Его машина остановилась на стоянке, Палатон вышел и с облегчением вздохнул. Мимо промчался вихрь, оставив острый запах, ибо ветры приходили с холмов, сплошь заросших дикими деревьями и кустарником, изобилующих цветами под названием тинли, известными своим сильным ароматом. Вихрь стремительно пронесся, там и тут вздымая крошечные смерчи пыли, покачивая зеленые ветви деревьев тара с мягкими длинными иглами.

Расположенные у самой границы города, казармы Голубой Гряды, казалось, должны были принимать на себя всю ярость ветра, но они были построены надежно, курсантам приходилось только время от времени очищать аллеи от сломанных ветром веток. Сейчас курсанты почти не обращали внимание на Палатона, хотя тот чувствовал, как они оборачиваются ему вслед.

У парадной двери Палатона ждал его учитель. Он широко улыбался. Вокруг рогового гребня на его голове серебрились волосы, а морщины на лице почти не были видны под украшениями. Темные глаза живо поблескивали. Для больного чоя Моамеб выглядел удивительно бодрым. Но бровь Палатона изогнулась от раздражения, когда учитель заговорил:

– Должно быть, путешествие было удачным, – произнес он. – Я слышал, ты чуть было не угробил самого себя.

– Ты хорошо выглядишь, – сухо заметил Палатон, удивляясь, почему учитель жаловался на нездоровье, посылая его вместо себя в Чертоги Союза.

Моамеб заметно смутился, и румянец ярко выступил под украшениями лица. Он почесал основание рогового гребня, ближе к правому полушарию – это было судорожное, неуверенное движение. Затем он ответил:

– Ты бы удивился, узнав, как быстро я сумел оправиться после отставки.

За сдержанными словами старшего угадывалась их многозначительность. У Палатона на мгновение перехватило дыхание. Отставка. Это значит – больше уже не придется летать. Его бахдар угас настолько, что ему больше не придется заниматься делом, для которого он предназначен. Болезнь будет сжирать его до самого конца… но тогда он уже будет мертв, ибо не сможет летать. Его горло внезапно сжалось, и он с трудом выговорил:

– Я…

Моамеб оборвал его:

– Не желаю слушать об этом, – двойной голос чоя угрожающе понизился, и Палатон понял, что старший не лжет. Ему действительно не хочется выслушивать слова утешения или сочувствия. Моамеб отступил в сторону: – Входи и расскажи мне, что случилось.

Вокруг них разносились напевные звуки мелодии линдара, почти неразличимой, отдаленной. В зале пахло свежевыпеченным хлебом, и Палатон чуть не улыбнулся, думая о вечерней трапезе курсантов. Он шагнул внутрь, и приветливая атмосфера зала охватила его, подобно кокону. Здесь он вырос, когда Дом его матери отказался от него, здесь он был дома, конечно, если тезар способен вообще считать казармы Домом. Здесь он был не один, делил свой Дом с восьмьюдесятью курсантами – из этих восьмидесяти шестьдесят стали тезарами. Их число неуклонно сокращалось – от смерти и истощения, поэтому тезаров никогда не бывало достаточно. Просторные казармы никогда не переполнялись, но и не пустовали. Из их кокона появлялись существа с невероятными способностями и ужасающей судьбой. Если они не умирали от болезни, то их уносили ее последствия, они пропадали в аду межпространственных прыжков, терялись в лабиринтах Хаоса, затянутые в безнадежные и бескрайние миры.

Моамеб усадил его в кресло у очага и сам устроился поближе к его теплу – Палатон постарался не обратить на это внимания, зная, что старым костям всегда зябко. Он рассказал наставнику обо всем, что с ним случилось. Он упомянул о выпаде посланника относительно людей, но не поведал о неприятном разговоре с человеком в храме, желая вначале проследить реакцию Моамеба на обвинения в адрес абдрелика.

Моамеб проницательно взглянул на него:

– По твоим словам, абдрелик был обеспокоен не меньше, чем ты.

– Пожалуй, да.

– Значит, это не он послал убийцу. Бровь Палатона дрогнула.

– Но не списывай со счетов посланника, – предупредил Моамеб. – Насколько я его помню, он вполне может быть опасен. И тем не менее, думаю, тебе не обязательно постоянно оглядываться через плечо. Есть шанс, что целью нортона (если это действительно был нортон – слава звездам, что не ронин) был любой тезар, которому предстояло проводить переговоры по новым контрактам. Поэтому на твоем месте вполне мог оказаться я или любой другой чоя.

– Но посланник пытался польстить мне. Моамеб рассмеялся.

– Это означает, что он был готов на что угодно, лишь бы прочесть твои мысли по выражению лица. Ты умеешь скрывать их, Палатон. А что касается дел чоя и людей, это еще менее важно – какой из народов не пытался завести с нами дружбу? Но предположения абдрелика совершенно безосновательны. За это несут ответственность квино, а не мы. Ты очень утомлен?

Палатон взглянул на пустой стакан в руке, содержимым которого он подкреплялся во время беседы. Отчасти, но не совсем, он был удовлетворен ответом Моамеба. Он решил, что не следует изводить себя последними словами человека. Он прибыл домой и нуждается в отдыхе.

– Я скорее удручен, чем утомлен, – признался он.

– Тогда пойдем со мной. Я вышел в отставку, но до сих пор числюсь здесь наблюдателем. Через несколько минут мне надо появиться на плато. Пойдем, посмотришь пару-другую полетов. До самого вечера тебе здесь нечего делать, – Моамеб коснулся наблюдательной линзы, висящей на шнуре у него на шее.

Палатон согласился. Молодое возбуждение и эмоции новых учеников могут подействовать заразительно. Он решил, что ему необходимо почувствовать новизну полета и всю его прелесть. Палатон поднялся.

– Идем.

На глиссере они добрались до плато, а затем по подвесной дороге поднялись на огромную, сглаженную ветрами столовую гору, где ни одна травинка не была способна устоять перед незримым воздушным потоком. Трава и кустарники здесь были жесткими, стелющимися и упругими, растущими у самой земли. Как и на Скорби, сейчас в полушарии этой планеты наступила весна – вернее, переломный момент между зимой и весной, и ветер еще был по-зимнему пронизывающим. Палатон видел ряды планеров и суетящихся вокруг них курсантов, пока их наставники выполняли последние приготовления у двойной катапульты.

– Это первый полет? – спросил Палатон. Он не мог не почувствовать атмосферу нервозности и возбуждения, царящую на плато. Только мертвец не ощутил бы ее.

– Нет, у них это третий.

– А!

Во время третьего полета курсантов разделяли на тезаров и учеников. Здесь они могли проявить все свое умение и внутренние способности. Этот полет совершался вслепую, и только собственный бахдар помогал ученикам удержаться в полете и выжить. Разумеется, за ними следили, но даже в таком, учебном полете, смертельные случаи были неизбежны. Знание давалось с трудом.

Моамеб тронул его за локоть.

– Это самой большой выпуск после твоего, – заметил он.

– Значит, им еще долго до истощения.

– Результаты тестов у всех очень высоки. Мы надеемся потерять самый незначительный процент, – седоволосый чоя выпрямился. – Они ждут нас.

Отвечая на приветствия и посматривая по сторонам, Палатон присоединился к курсантам.

По малиновым нашивкам на рукавах он понял, что это вторая группа – вторая по способностям среди всего выпуска. Курсанты с голубыми нашивками совершали полеты с площадки, расположенной высоко в горах, падения там были безусловно смертельными, а зеленые нашивки предназначались для тех, кто еще не отваживался летать без помощи инструктора.

Планеры были простейшими – после катапультирования их пилотам необходимо было только поймать термальный поток и парить над равниной, что оказывалось совсем не трудно при прыжке с такой высоты. Более сложные летательные аппараты и корабли, предназначенные для дальнего космоса, оставались напоследок. Прежде всего следовало проверить свои чувства, свои способности доверять заложенному в генах внутреннему дару, развитому в курсантах, а потом полагаться на технику, способную выдержать полет.

Курсанты выглядели моложе, чем во времена учебы Палатона. Он скрыл свою задумчивость, проходя мимо. Они украдкой подходили сбоку, прикасались к нему, как к талисману, приносящему удачу, а потом невозмутимо отходили, вновь наполняясь смелостью. Слишком высокий даже для чоя, Палатон оглянулся поверх их голов и пристально взглянул на Моамеба.

Палатон тут же отвернулся, догадываясь, какую роль отвел ему в этом событии старый наставник – сам он, лишенный бахдара, не мог даже поддержать курсанта, если он или она начинали падать. Палатон наблюдал, как Моамеб склонился над контейнерами, которыми пользовались долгие годы разные выпуски, пока они наконец не требовали ремонта, и начал выдавать шлемы.

Все курсанты, и юноши, и девушки, волос не убирали и ничем не украшали, чтобы было удобнее надевать шлемы. Теперь они торопливо выходили вперед, откликаясь на свои имена, и принимали шлемы из рук Моамеба. Те выглядели отвратительно – черные, островерхие и тяжелые. Палатон подавил дрожь, глядя на них и вспоминая, как когда-то сам ненавидел эти шлемы. Не из-за себя – а из-за своих друзей, которых шлемы не спасли от смерти. Обычно на этом этапе обучения курсанты не отсеивались – они погибали во время учебных полетов.

У планеров ждали курсанты-выпускники с лиловыми многолучевыми звездами на плечах. По одному выпускнику на каждый планер – считалось, что это обеспечивает дополнительную безопасность для пилота. Бахдар выпускников был уже достаточно сильным, чтобы поддержать любого пилота – так считалось теоретически, но в действительности все оказывалось далеко не так просто. Выпускники еще не сдали заключительные экзамены – в сущности, частью этих экзаменов становились полеты с младшими курсантами. Теперь, когда обе катапульты были готовы, должны были начаться полеты.

– Кто полетит первым?

Палатон обернулся на звук чистых, выразительных голосов инструктора. Он не ошибся – именно Кедра вышла из-за катапульты, где проверяла кое-какие детали установки. Палатону казалось, что он покраснел, ибо некогда был очень привязан к этой высокой, удивительной женщине с гривой бронзовых волос, закрывающих ее спину до самой талии. Заметив его, Кедра мельком улыбнулась и тут же отвернулась. Она держала ручку и автоматический блокнот.

– Итак?..

Внезапно все курсанты притихли, их смелость мгновенно испарилась. Лететь первым было всегда страшно. Они стояли, держа у локтя черные шлемы, и нейтральные цвета их летных костюмов казались яркими по сравнению с кожей, выдавая их страх.

– Я полечу, – Палатон с удивлением обнаружил, что произнес эти слова. – Давно уже не летал вслепую. Это отдых для души.

Моамеб торжествующе улыбнулся ему, протягивая шлем, и Палатон наконец-то понял, почему старший привел его на плато.

«Учи на собственном примере», – всегда наставлял его старший. Его привели на эту выровненную ветрами площадку, чтобы он подал пример. Палатон согрел шлем в ладонях, чтобы материал не холодил голову, повернулся и направился к планеру, загруженному в катапульту.

Кедра помогла ему взобраться на крыло. Лиловая звезда на плече выпускника вспыхнула, когда он подтянулся и полез следом. Инструктор отступила в сторону, одобрительно кивнув на его слова Палатону:

– Если я буду нужен тебе, я – рядом.

– Как положено тезару, – машинально ответил Палатон, и губы молодого чоя сжались от гордости. Палатон устроился поудобнее в кресле пилота, слегка отодвинув его назад, чтобы вытянуть ноги, но все равно кабина оказалась слишком узкой для его бедер и плеч. Он проверил подкрылки, хвостовой руль и штурвал управления. Затем взял с колен черный шлем и водрузил его на голову.

Свет немедленно погас, оставив только красноватый отблеск в глазах, угасающий по мере того, как они приспосабливались к полной темноте. Роговой гребень, скрытый под шлемом, ничего не чувствовал. Палатон ощущал только старый запах пота, въевшийся внутрь шлема. Все чувства исчезли, оставив внезапный сухой привкус во рту. Он попытался облизнуть губы. Страх? Нет, нет… скорее, напряженное ожидание.

Планер вздрогнул, и Палатон понял, что катапульта приподнялась, приготовившись к старту. Палатон ощутил легкое, как перышко, прикосновение направляющего бахдара, понял это и закрыл его. Если ему понадобятся еще одни глаза, он мог бы воспользоваться этим бахдаром, но для тезара это был крайний выход.

Механизм катапульты сработал. Планер так круто взмыл вверх, что внутри у Палатона все опустилось, а потом так же резко повернул носом вниз. Палатон затаил дыхание, и когда планер заскользил вперед, заставил себя медленно расслабиться.

Он открыл свой бахдар. Ему не нужно было видеть землю, чтобы чувствовать ее ауру, но сейчас он искал воздушный поток, мягко манипулируя штурвалом и слегка прикасаясь к педалям. Он не опасался, что вылетит за пределы столовой горы – ветер, укрощенный недавней бурей, был его союзником и Палатон управлял им, как опытный наездник.

Полет планера был чист, как юношеская любовь. Сердце Палатона заколотилось в радостном возбуждении, когда он почувствовал, что планер вошел в термальный поток и теперь парит высоко над столовой горой и над землей, раскинувшейся внизу. Аура земли сияла, как радуга после грозы.

Ему хотелось парить вот так весь день, и он смог бы, находя нужные потоки, но знал, что все курсанты наблюдают за ним – они хотят научится достигать той же свободы, какой наслаждался он сейчас. Он медленно повел планер вниз, постепенно снижаясь, пока пересохшее озеро у подножия столовой горы не послало ему вспышку своей ауры. Три мягких прыжка, и он остановил планер.

Здесь, на пересохшем озере, его ждали инструкторы, готовые погрузить планер на подъемник и доставить его обратно, и один из них постучал в колпак кабины. Палатон снял шлем и открыл кабину. Чоя улыбнулся ему, и Палатон с глуповатой радостью улыбнулся в ответ.


Курсанты уже выстроились в очередь, когда Палатон вновь достиг верхушки столовой горы. Пока подъемник медленно тащил его в гору, он успел пронаблюдать три полета. Первые два планера приземлились удивительно правильно. Третий же задрожал и сделал неловкий рывок, прежде чем приземлиться.

Моамеб ждал Палатона.

– Ты пристыдил их всех, – произнес наставник с безграничной гордостью в голосах. – Тебе следовало видеть их лица.

– Это было здорово, – Палатон взял флягу с соком у одного из выпускников и сделал большой глоток. – Что случилось с третьим пилотом?

– Она поддалась панике, но старшему курсанту удалось выправить планер, – тон Моамеба понизился до нейтрального. Оба они знали, что курсант не должен испытывать сомнения: либо он чувствует поток, либо нет.

Палатон наблюдал еще пять полетов. Затем его отвлекло смутное чувство беспокойства, и он заметил неподалеку выпускницу с лиловыми звездами на плечах. Она стояла напрягшись, жилы на ее шее натянулись, глаза были закрыты, и Палатон понял, что она устремлена вслед за своим бахдаром. Но планер еще не покинул вторую катапульту – ему предстояло взлетать только сейчас.

Планер задрожал, повторяя перепуганные движения пилота внутри него. Запертый внутри, курсант отчаянно хотел выбраться наружу. Взглянув на него, Палатон увидел, как курсант побелевшими пальцами вцепился в матерчатый купол планера. Планер ровно задрожал, и Палатон заметил, как катапульта начинает срабатывать – преждевременно, так как в воздухе находился другой планер. Он схватил Моамеба за руку и вскрикнул, но катапульта уже сработала, выбросив планер в воздух. Стоящая неподалеку выпускница вскрикнула и покачнулась.

Глава 5

Взлетевший планер устремился вверх. Оправившись от неожиданности, выпускники бросились поднимать упавшую девушку. Курсанты с малиновыми нашивками застыли на месте, переводя глаза с лежащей без сознания чоя на планеры и пилотов, оказавшихся в опасности. Палатон прерывисто вздохнул и поднял голову, взглянув на парящие в небе планеры.

Мгновение ему казалось, что они столкнутся, но затем второй планер нырнул вниз, отклонившись в сторону от первого. Они напоминали ястребов-соперников, которые летают кругами, то сближаясь, то вновь расходясь. Но первый из них уже достаточно сбился с курса и вот-вот должен был выйти за пределы столовой горы и термального потока; тут на него налетел боковой ветер, и планер тревожно завибрировал.

Моамеб приложил к глазам линзу и издал негромкий звук.

– Он ударился головой. Он без сознания.

Кедра закричала, пресекая панику своими повелительными голосами:

– Поднимите планер!

Выпускники, столпившиеся вокруг упавшей девушки, взглянули на инструктора. Простая левитация не поможет удержать планер… если только она не будет сочетаться с усилиями пилота, обладающего особым даром. Но это означало, что о втором пилоте придется забыть.

На счету было каждое мгновение. Второй планер, к счастью, поймал тепловой поток и, несмотря на неустойчивость корпуса, вернулся к вершине горы.

– Я займусь им, – неожиданно для себя произнес Палатон.

Выпускники с лиловыми звездами на плечах встали плечом к плечу, взялись за руки, и Палатон понял, что их бахдары устремились за первым планером. Радостный вскрик дал ему понять, что совместными усилиями им удалось выровнять полет и удерживать его, пока он посылал свой бахдар вдогонку запаниковавшему пилоту. Странно, ведь бахдар не мог ощущать холод – и тем не менее Палатон почувствовал озноб, достигнув перепуганного чоя. Он обнаружил, что курсант еще ворочается в кабине, не в силах снять шлем, разрывая застежку под подбородком. Его роговой гребень опух от усилий, и шлем стал теснее.

Чоя почувствовал яркое прикосновение бахдара Палатона. Он вспыхивал в темноте, как сигнальный огонь. На мгновение, коснувшись чужого бахдара, Палатон сам почувствовал тревогу, но тут же отделил свой бахдар. Должно быть, это случилось и с выпускницей, еще лежащей без сознания: перепуганный пилот передал ей свой страх, лишил ее сил, и то же самое он сделал бы с Палатоном, если бы только тот позволил ему.

Паразиты, подобные этому, заслуживают смерти. Эта мысль Палатона могла бы с легкостью передаться пилоту, поэтому он поспешно отбросил ее. Он не имел права судить. Он протянул ему, как спасительную руку, свой бахдар, позволяя видеть ауры, термальные потоки и управлять планером.

Но перепуганный пилот, казалось, не способен был воспользоваться этим шансом. Палатон чувствовал, как курсант отгораживается от него, будто щитом, истерично царапая кабину планера. Отчаяние пилота достигло небывалой силы, силы, которая испугала Палатона, несмотря на весь его опыт. Он вспомнил о погибающих чоя, способных утянуть за собой в могилу своих спасителей.

Рука Моамеба тяжело опустилась на его плечо, прерывая мысли, и наставник сказал:

– Делай все, что сможешь. Другой приземлился благополучно.

Палатон мигнул. Он был погружен в чужие зрительные представления, в полный мрак, как будто вновь надел шлем. Теперь же он увидел планер, витками спускающийся вниз, и понял, что ледяной ветер уносит его к краю горы. Как только планер коснется его…

– Он борется со мной, – выдохнул Палатон, преодолевая спазм в горле – он знал, что сейчас в нем натянулись все жилы. Основание его гребня покрыл пот.

– Делай все, что сможешь, – повторил Моамеб.

Палатон глубоко вздохнул и опять устремился во мраке за сознанием гибнущего пилота. Он почувствовал, как пилот схватил штурвал и рванул его, направляя планер вниз, не уверенный, правильно ли он поступает, но вместе с тем не способный отличить верх от низа и правое направление от левого. Планер вошел в пике, поддаваясь легчайшему прикосновению чужого бахдара, и теперь не подчинялся паникующему курсанту, в отчаянии дергающему все подряд ручки.

Бахдар вспыхивал в темноте оранжевым сиянием. Палатон совсем освободил его, давая отчаявшемуся пилоту все, что ему было необходимо, и даже больше. Он почувствовал, как пелена окутывает его, и узнал ощущение, которое испытывает тонущий человек.

Затем его бахдар погас – он потерял сознание пилота. Челюсти Палатона дрогнули в разделенном молчаливом вопле вместе с чоя в падающем планере.

Он очнулся от прикосновения Моамеба и обнаружил себя стоящим на коленях в жесткой траве, испускающей пряный аромат. Он поднял голову. Лицо Моамеба было бледным.

– Страшно терять курсанта вот так, – произнес старший, протягивая руку. – Но тут ничего не поделаешь. С бахдаром или без него, он сам ведет планер к гибели так же уверенно, как это сделал бы смерч.

Внезапно ветер усилился, и планер скрылся из виду. Палатон видел, как над краем вершины столовой горы поднялось облачко пыли, и услышал приглушенные крики. Ветер стих. Прошла минута, другая…

Потрясенный, он поднялся на ноги. От прикосновения теплой руки Моамеба на мгновение у него внутри все сжалось. Бахдар подвел его. Опять. Желчь подступила к горлу. Курсант погиб от этого. Надо сказать старшему о том, что это его вина, надо все объяснить…

– Ты ничего не смог бы поделать, – повторил Моамеб и сильнее сжал его руку.

К ним подошла Кедра. Подняв руку к голове Палатона, она отвела со лба прядь волос и вытерла пот.

– Спасибо тебе, – мягко пробормотала она, – за попытку.

Вначале он не мог ей ответить. Как же объяснить ей, что во всем виноват только он один? Что его бахдар неожиданно исчез, оставив их обоих беспомощными? Что он теперь не более тезар, чем погибший курсант?

– Я… – начал он, но не смог продолжать. Кедра убрала руку и повернулась к курсантам.

– Помогите чоя спуститься вниз. Она в шоке, – и она взглянула на Палатона. – В этом полете пострадал не только один курсант. – Она замолчала, когда мимо проносили на носилках чоя, окруженную молчаливыми товарищами. Подождав, пока они не отойдут подальше, Кедра продолжала: – Она и прежде работала с ним в паре. Она знала, что он пользуется чужим даром, но никому не сказала, думая, что сама справится с этим. Она виновна в его гибели.

– Они были влюбленными? – спросил Моамеб.

Кедра покачала головой.

– Нет. Еще нет. Но теперь становится ясно, что она усилила его бахдар, помогая ему учиться.

Или же погибший сам брал у нее силы, как пытался потом вытянуть у Палатона, пока внезапно исчезнувший дар Палатона не подвел их обоих. Он стоял на вершине горы и чувствовал, как почерневшее, опаленное нечто молчаливо прислушивается к тому, как они обсуждают случившееся.

Кедра взяла его за руку.

– Пойдем вниз, – предложила она. – Здесь уже ничем не поможешь. – Она зашагала по равнине, глядя в сторону горизонта. – Может, это и к лучшему, – пробормотала она, размышляя вслух.

Палатон побоялся поправить ее.


Ко времени их возвращения аппетитные запахи еды наполнили казармы. Глиссер брал сразу по двенадцать чоя, и наконец все курсанты, выпускники и инструкторы были спущены вниз. Желудок Палатона сжался, когда он вошел в зал и ощутил запахи.

Он ел потому, что должен был есть, механически пережевывая пищу, сидя среди курсантов, которые на этот раз были необычно молчаливыми. Первая смерть на курсе всегда подавляет. Палатон уже забыл об этом. Забыл о понятии чести молодых тезаров в выполнении своего предназначения и суровую реальность, в которой эта честь не всегда может быть благом. Сейчас погиб не только пилот – одна из выпускниц не сумела сдать экзамен. Ее умения оказалось недостаточно, чтобы летать. Тезар должен уметь поддерживать своих братьев любой ценой – в этом их сила.

Он взглянул на чоя несколько раз. Она напряженно сидела на скамье, уставясь на еду в своей тарелке и ковыряя ее двузубой вилкой. Она не ела, но старалась занять себя, чтобы не натыкаться на сочувственные взгляды товарищей. Палатону захотелось утешить ее.

Когда длинные, грубые деревянные столы уже были пусты, внутренние двери резко распахнулись, впустив едкие запахи кораблей и посадочных полей, песок на которых спекся от тепла, превратившись в стекловидную массу. Волосы на затылке Палатона шевельнулись, когда он повернулся, чтобы посмотреть на вошедшего.

В дверном проеме стоял Недар, его черная грива была закручена вокруг гребня. Темные быстрые глаза обежали длинный зал. Он стащил летную куртку и бросил ее на пол. Курсант с зеленой нашивкой поспешил поднять ее и повесить в углу.

Недар был тезаром из Звездного дома, пилотом с инстинктами хищника, выживающего в любых обстоятельствах, лучшим из боевых пилотов чоя. Он надменно прошагал вперед, поприветствовав Моамеба.

– Учитель, надо выпить в память о павшем. Здесь слишком тихо, – и рухнул на скамью.

Кедра выбралась из-за стола для инструкторов, стоящего в дальнем конце зала. Курсанты застыли, ожидая подтверждения требования Недара. Кедра на секунду задумалась, а потом коротко кивнула. Они бросились за бочонками и кружками.

Кедра прошла по залу.

– Недар, как приятно увидеть тебя! – ее голоса приветливо вздрогнули, однако их оттенки ясно давали понять, кто инструктор, а кто гость в казарме курсантов. Палатон изумился тонкости намека, хотя и счел, что для Недара он пройдет незамеченным.

– Мне самому еще приятнее. Сегодня зал для пилотов совершенно пуст. Я услышал, что Палатон преломил хлеб с курсантами, и решил присоединиться к нему. – Как выяснилось, Палатон не ошибся. Недар принял пенящуюся кружку и поставил ее перед собой.

Скорее всего, пилот явился, чтобы увести с собой Палатона и разузнать о новых контрактах. Палатон еще не заполнил их. Их глаза встретились, когда Недар со стуком поставил пустую кружку на стол. Моамеб подошел к ним, убирая падающие на лоб седые волосы.

– Палатон, сегодня ты и так слишком много помогал нам. Я освобождаю тебя от дальнейших обязанностей. Иди отдыхать.

Палатон выбрался из-за стола. Голоса Недара перекрыли нарастающий шум болтовни, треск выбиваемых из бочонков затычек и бульканье в наполняемых кружках.

– Пусть он останется, старший! Я не собираюсь уводить его.

– Тем не менее вам обоим пора отдохнуть. Курсанты должны выпить за погибшего в своем кругу.

Два тезара поднялись, поглядывая друг на друга – по обычаям полагалось оставлять курсантов одних, пока они оплакивали свои потери или радовались тому, что остались в живых. Старшие братья, такие, как Палатон и Недар, которые уже не раз на своем веку исполняли этот ритуал, сейчас были в зале непрошенными гостями. Палатон только и ждал конца трапезы, чтобы спокойно уйти, но вторжение Недара неожиданно помогло ему это ускорить. Недар щелкнул пальцами, и курсант, который унес его куртку, теперь поспешил принести ее обратно. Подняв свою вновь наполненную кружку, Недар осушил ее в три долгих глотка, отставил, громогласно произнес «За традицию!» и только тогда принял куртку от чоя, переминающегося рядом.

– Пойдем, брат. Нам есть что обсудить, – и Недар увел Палатона из казармы.


Недар расхаживал вокруг Палатона, пока работал на межпланетной связи, принимая и отправляя новые контракты. Здание, где жили тезары, полностью отличалось от казарм курсантов. В нем были не огромные, открытые залы, а ряды небольших комнат – некоторые для медитации, некоторые для переговоров, множество помещений для развлечений и игр, несколько небольших столовых и помещения, подобные этому, где можно было работать со связью. Повсюду на стенах висели портреты знаменитых пилотов и картины известных полетов. Палатон работал, сидя под портретом Квезана из Звездного дома, который начал свой жизненный путь тезаром, а завершил его императором.

Недар остановился, читая контракт через плечо Палатона.

– Вывоз отходов! – фыркнул он. – Неужели на этот раз нет ничего получше?

Палатон не ответил. Он еще не работал с контрактом ГНаска и знал, что Недар заметит его в тот же момент, когда контракт окажется на экране. По всей планете связь рассылала те же самые контракты для рассмотрения другим тезарам, но здесь был основной центр. Советники императора уже не раз делали предупреждения, и теперь подключаться к связи чоя имели право только тезары, уже работающие по контрактам, заинтересованные в них или же желающие узнать последние новости.

Тезары обычно узнавали, где и когда вскоре начнется война, еще до того, как это становилось известным самим воюющим сторонам.

В комнату вошел еще один пилот – с рыжими волосами, коренастый и низкорослый. Маленький рост был проклятием Земного дома, отпрыски которого с каждым поколением становились все толще и ниже. Заметив Недара, склонившегося над Палатоном, вошедший широко ухмыльнулся.

– Недар! Когда это ты успел прибыть?

– Какая разница? – пожал могучими плечами Недар. – Сегодня в полдень, если уж так хочешь знать.

– А когда улетаешь?

– Как только смогу.

Коренастый Хаторд остановился рядом с Палатоном.

– Многовато работы! Ходят слухи, что Паншинеа собирается лично просматривать все контракты, прежде чем заключать их. – Только на имени императора голоса Хата почтительно дрогнули. Все прочее для него было просто забавной игрой.

Пальцы Палатона зависли над клавиатурой. Он поднял голову.

– Ты это всерьез, Хат?

– Серьезнее не бывает. Император не желает, чтобы его лучшие тезары оказались занятыми в тот момент, когда придется защищать престол.

На лице Недара появилось подозрительное выражение.

– Откуда ты знаешь об этом?

– И когда узнал? – добавил Палатон.

– Вчера вечером, от сестры.

Сестра Хаторда служила в дипломатическом корпусе. Источник знаний Хата был безупречным, ибо эта серьезная особа из Земного дома не была склонна к шуткам и розыгрышам. Палатон готов был поверить всем ее словам, даже если она заявила бы, что вскоре небо станет желтым, а трава – белой. Недар наполнил маленький стеклянный бокал крепким ликером и теперь задумчиво покачивал его в руке.

Недару не надо было размышлять вслух, чтобы Палатон догадался о его мыслях. Если император установит такой жесткий контроль, реакция тезаров, независимость которых стала и легендарной, и необходимой, будет совершенно непредсказуема. Паншинеа мог обнаружить, что его слабые личные войска втянуты в гражданскую войну. Не в правилах тезаров было защищать правителя, для которого наступило время отречения от престола.

Вместо того, чтобы заговорить, Недар глотнул ликера. Хат беспечно добавил, как будто не замечая напряженной атмосферы в комнате:

– Я еще не слышал о столь решительных поступках Нисходящего на Круге.

– Еще не известно, Нисходящий ли он. Он вполне может быть Правым на Круге, – заметил Палатон. Он вернулся к своему делу, но пальцы двигались медленнее, позволяя одновременно поддерживать разговор с Хатордом.

Недар откашлялся.

– Его действия говорят сами за себя, Палатон. Звездный дом уже не такой, каким был прежде. Круг повернулся, это совершенно ясно. Престол должен быть свободен.

Хат издал короткий хриплый смешок.

– И каждый раз в этом помогает Небесный дом, – он неловко оборвал шутку, когда Недар круто повернулся к нему. Хат смущенно прокашлялся. Он был удивительно неловок даже для отпрыска Земного дома.

Палатон подавил улыбку и вновь переключил внимание на контракт абдрелика, который только что пришел по связи. Как он и предчувствовал, Недар моментально прилип к экрану.

– По-моему, это неплохо.

За его спиной Хат прищурился, и его глаза блеснули на морщинистом лице.

– Вездесущий Боже, как же эти слюнявые амфибии любят подраться!

– Это развлекает их, – отсутствующим тоном заметил Недар. – Горячит кровь… – Он допил ликер. – А ты что скажешь, Хат? Не желаешь присоединиться?

– Только не я! Посмотри на этот пункт: разоружение перенасыщенной оружием системы класса Зет – да они и приблизиться тебе не дадут! – Хат передернул плечами, отчего затряслось все его квадратное тело. – Меня больше привлекает перевозка грузов – никаких неожиданностей и приличная плата.

– Гм, – Недар дотронулся до руки Палатона, останавливая его. – Впиши сюда мое имя, когда закончишь обработку.

– Ты же только что отработал свой контракт, – заметил Палатон.

– Неважно! Это как раз то, что мне нравится – как мед детям.

– Ты сгоришь.

Темные глаза Недара прищурились.

– А ты что, живешь у меня в голове? Нет? Тогда я сам решу, что мне делать.

Хат почувствовал враждебность в его тоне и вмешался:

– Но контракт еще не окончательно принят, Недар. Его еще не рассматривал Совет.

– Они примут его. Абдреликам нужно семь пилотов. Как думаешь, сколько найдется желающих на этот контракт? Совету придется давать добро всем подряд и назначать на свободные места кого попало. Впиши мое имя, Палатон. – В блестящей глубине темных глаз промелькнуло выражение, которое напомнило Палатону то, что чувствовал его незримый бахдар. Чоя настойчиво закивал головой, черные пряди волос рассыпались вокруг рогового гребня.

– Это резня.

– Нет, обычный контракт.

– Ты не сможешь вернуться в Дом. Ты будешь вынужден лететь туда, куда абдрелики пошлют тебя.

– А ты будешь тосковать по моему обществу, Палатон? – Недар обнажил в улыбке белые зубы. – Эти амфибии хорошо платят.

Палатон возразил:

– Но там масса работы. Ты только что вернулся, отработав контракт, и еще не успел отдохнуть. Ты даже не успел пройти лечение…

– Прекрати. – Вытянутая рука выдавала напряжение Недара: вены отчетливо выступили под кожей. Палатон мог бы сосчитать его пульс, глядя на них. – Я не такой, как ты, а ты – не я. Мой бахдар горит ярко. Не раздражайте меня, братья, – со злобным присвистом добавил он, и этот присвист дал Палатону понять – нет, они не братья и не могут быть ими: они самые заклятые и вечные враги. Ему часто казалось, что Недар ненавидит его. Теперь Палатон знал это наверняка. Мы ненавидим то, чего больше всего боимся.

Палатон смотрел на руку Недара, пока чоя не убрал ее, а потом продолжил работу. Когда контракт был заполнен и принят, он вписал в него имя Недара.

– Благодарю, – уже спокойно произнес Недар. Он дышал, распространяя вокруг запах выпитого ликера.

Палатон закончил работу на связи.

– Не стоит благодарности, – ответил он.

Хат вновь пожал плечами. Он переводил взгляд с одного на другого, борясь со своими привычками землянина-миротворца. Палатон опустил руку на его плечо.

– Рассматриваться контракты будут утром.

– Кем?

– Думаю, это сделает Моамеб – ведь он в отставке.

Работающим тезарам не позволялось рассматривать контракты или делать назначения ввиду возможного столкновения интересов. Недар удивленно приподнял бровь, и Палатон восторжествовал. Очевидно, Недар не знал, что болезнь Моамеба усилилась. Палатон убрал руку с плеча друга.

– День был тяжелым, братья, и я намерен закончить его в одиночку.

Он покинул комнату связи, направляясь к себе домой, в западное крыло.

В последние несколько лет, пока он был в отъезде, его комнаты пустовали. Открыв дверь, Палатон почувствовал, как изнутри пахнуло нежилью, несмотря на травы, оставленные им на случай появления моли и затхлости. Пинком Палатон перекинул через порог свою набитую сумку. Ему не понравилось выражение, замеченное в глазах Недара, поэтому сейчас первым делом Палатон подошел к маленькому овальному зеркалу, висящему над столом. Он наклонился и всмотрелся в собственное отражение.

Как и ожидалось, у него был утомленный вид – во всем виноваты вынужденные полеты и ужас оттого, что роковой день может наступить раньше, чем думалось. Неужели у Недара есть тайны, которых он опасается? Палатон зажмурил на секунду глаза, открыл их, глубоко вздохнул и произнес несколько слов, отдавая двери приказ закрыться.

На его имя пришло личное сообщение – чтобы прослушать его, Палатон присел, поглаживая пальцами затылок.

Сообщение было датировано несколькими днями назад, произнесено голосами Моамеба. Палатон прислушался, пробежал глазами печатное подтверждение и застыл в напряженном молчании.

Его мать умерла. Единственная надежда узнать истину о своем предназначении умерла вместе с ней. Как он может исполнить предназначение, почти ничего не зная о нем? И почему Моамеб ничего не сказал об этой трагедии раньше?

Глава 6

Ему снилась Скорбь. Фигуры, навечно заключенные в прозрачные гробы, вены планеты – ее каналы и озера, заполненные трупами. Их молчаливая весть, которую он пытался понять и никак не мог.

Он проснулся. Простыни облепили его роговой гребень и лицо, губы были влажными от пота. Мгновение он лежал в оцепенении. Он думал о Кедре, о том, что гораздо приятнее было бы теперь лежать в постели вместе с ней, но он не смог предложить ей, а она ни о чем не попросила.

Сон вновь увлек его. Ему снилось, как он, подобно призрачной тени, входит в Дом своей матери и проходит по нему, разыскивая ее.

Вероятно, он превратился в нее, уже мертвую, ибо шел так, что ничто в его походке не напоминало о жизни. Ауры не окружали вещи, мимо которых он проходил, цвета поблекли. Деревца в кадках во дворе, которые он всегда считал синтетическими, теперь оказались живыми – он увидел, как один из бутонов лопнул и распустился прямо на его глазах, пока он медленно шел мимо.

Его ноги бесшумно ступали по каменным и деревянным полам. Прикосновение к ним казалось ледяным. Сердце тяжело колотилось в груди, нарастал страх, что он будет пойман здесь и заперт навсегда, но Палатон напомнил себе, что это всего лишь сон, и стал надеяться на лучшее. Чоя знали о других народах, существах, которых называли «живыми мертвыми», ибо большинству их чувства не позволяли распознавать жизнь и смерть. Они не чувствовали Вездесущего Бога. Вероятно, теперь он стал одним из этих существ, чужаком в Доме родной матери.

Дверь распахнулась перед ним прежде, чем он успел толкнуть ее ладонью – как будто дерево, некогда живое и до сих пор чувствующее, не могло вынести его прикосновение. Перегнувшись вниз, с галереи, обычной в домах чоя, он услышал голоса. Треза сидела, свернувшись на большом пуфе с вышивкой на коленях, и разговаривала с незнакомым чоя. Ни один из них не слышал, как вошел Палатон.

Искусство Трезы в вышивании было общеизвестным, и Палатон узнал в полузаконченном рукоделии на ее коленях гобелен, теперь висящий во дворце императора Паншинеа. Она уколола палец, и теперь сидела, решая, оставить ли пятнышки крови на ткани и нитях, как печать страданий мастерицы, или же слизнуть рубиновую каплю и сохранить свою работу безупречной.

Она решила слизнуть каплю, осмотрела палец и произнесла:

– Я не хочу, чтобы он прошел испытания.

Палатон каким-то образом понял, что мать говорит о нем. Сидящий напротив нее чоя казался массивным из-за своих широких плеч, его тело выглядело мускулистым даже под свободной рубашкой – его мышцы перекатывались и вздувались под тканью от движений.

– Здесь возможен только один результат из Двух.

Ее лицо стало упрямым.

– Но тем не менее вы захотите это узнать. Если я не скажу вам, кто его отец, вы попытаетесь выяснить все, что только сможете.

– Испытания всего лишь выявят его способности, – с таким же упрямством настаивал чоя, и удивленный Палатон понял, что это его дед, чоя, которого он всегда считал более старым. Но этот чоя был в расцвете своих лет, его голоса грохотали низко и густо: – Если он будет принят в школу тезаров, у него появится надежда, даже если ты сохранишь молчание.

Мать задумчиво сделала три стежка. Когда она вновь подняла голову, от ее печали не осталось и следа.

– У меня нет выбора, – произнесла она. – Молчание – это мое единственное спасение. И если вы считаете, что его единственным спасением будет его бахдар, так тому и быть. Он так молод…

– Мы отошлем его, когда он подрастет, но даже сама уверенность в том, что для него готово место среди курсантов, поможет ему.

– Я хотела, чтобы он стал священником. Я хотела, чтобы он принес пользу миру, – задумчиво проговорила она, как будто не слыша уверений своего отца. Она снова опустила ткань.

Палатон в изумлении слушал этот разговор. Все эти годы, пока он жил с матерью в Доме и во время кратких возвращений из школы, она никогда не заговаривала с ним о своих желаниях. Она вообще редко говорила с ним. Он шагнул вперед, стремясь заявить о своем присутствии в каком бы виде он ни был, но тут дед вскочил на ноги, с жаром осуждая священников, а Палатон почувствовал, как его уносит прочь. Серебряная нить сна порвалась, резко выбросив его из знакомой комнаты, из прошлого, лишив надежды.

Палатон пробудился, тяжело дыша. Он отшвырнул прочь душное одеяло, влажное от пота, и уставился вверх, в потолок.

Сейчас был мертв не он, а она. Она, а не он отнимала надежду. В этот момент он понял, что внезапная смерть матери была не смертью, а самоубийством. Он не знал, был ли этот сон отголоском детских воспоминаний, или же это было прощальной весточкой от матери, или же последствие его собственных постоянных терзаний.

И тем не менее он с облегчением почувствовал слабый признак жизни, вглядываясь в сторону зеркала, видя ауру собственной фигуры, лежащей на постели, смутную ауру действительности, окружающей его. По крайней мере внешне он больше не был чужаком среди своего народа.

Он проспал рассмотрение контрактов. Моамеб оставил ему сообщение, попросив подойти в восточную столовую – маленькую, уютную комнату, отделанную по старинной моде, с любовью и вниманием, несколько сот лет назад, когда только открылась школа. Столы здесь были небольшими, едва ли больше письменных. Вероятно, такими когда-то были и рабочие столы, еще до появления аппаратов связи. Теперь же на подносе между ними стояли кружки дымящегося брена, «сока пилотов», как называли его курсанты, поглощая в огромных количествах. Брен выглядел крепким, его ароматный пар казался аппетитным, а цвет – густым, как чернила поэта. Палатон опустился в кресло и с благодарностью взял кружку.

– Прости, – начал Моамеб. – Я не мог подобрать слова при первой встрече. Я думал сделать это на горе, но…

– Все правильно, – ответил Палатон. Седой чоя заметно расслабился. – Так что же я пропустил на утреннем совете?

– Ничего особенного. Недар уже отправился выполнять контракт с ГНаском. По-моему, мы бы ничего не добились, пытаясь отговорить его.

– А остальные шестеро?

– Четверо вызвались добровольно, двоих назначили.

Палатон вспомнил про коренастого Хаторда.

– А что с Хатом?

– Он собирается остаться здесь, в школе. Я буду учить его себе на смену.

Палатон не стал скрывать удовольствие – Хат всегда умел общаться с молодыми курсантами. Он осторожно отхлебнул из кружки.

– А я?

– Для тебя оставлен боевой контракт, но не с абдреликами.

Палатон держал кружку у губ, опираясь локтями о поверхность стола.

– Где?

– В отдаленной небольшой системе, вероятно, ты о ней даже не слышал. Это возможность узнать о новом мире и принести ему пользу.

Эхо знакомых слов заставило Палатона замереть, но он скрыл свое удивление.

– Значит, мне скоро придется улетать.

– На отдых у тебя осталось чуть больше недели. Я назначил тебе время для посещения храма – можешь воспользоваться этим, а еще несколько дней посвятить каким-нибудь развлечениям, – на лице Моамеба появилось хитроватое выражение.

Палатон пропустил мимо ушей последние слова. Он сделал большой глоток, и брен обжигающей струей потек по его горлу в желудок, небо ощутило ароматные масла. Он испытал прилив возбуждения и насладился им. Отставив кружку, он спросил:

– На какой срок заключен мой контракт?

– Шесть сезонов по нашему времени, – Моамеб помолчал. – Это война – она может продлиться больше или меньше.

– И я, конечно, буду воевать на стороне славных парней, – сухо заметил Палатон.

Лицо наставника задумчиво сморщилось. – Надеюсь, что да, – ответил Моамеб. – Я действительно на это надеюсь.

Семь шагов через ручей на Скорби представляли собой семь чувств, очищение которых испытывали те, кто посещал храм Вездесущего Бога. Пятью этими чувствами были зрение, слух, вкус, обоняние и осязание, шестым – паранормальные свойства, а седьмым – душа. Все тезары знали, что им не суждено испытать очищение шестого чувства, что как только начинается невропатия, этот процесс становится необратимым, но это не сдерживало религиозного рвения Палатона. Храмовые обряды и возбуждали, и одновременно успокаивали его. Переход через ручей был только одним из немногих ритуалов, а теперь Палатон собрался выполнить все положенные службы в храме.

Храм на территории школы, вероятно, появился здесь еще прежде самой школы, судя по его виду. Он был сложен из гранитных глыб, пригнанных так плотно друг к другу, что между ними не прошло бы и лезвие ножа, однако влажный ветер с плато каким-то образом находил дорогу внутрь. Подземные минеральные источники и естественные грязевые ванны влекли своим теплом, но как только купальщик выходил из их ласковых объятий, ветер уносил это тепло прочь.

За прошедшие четыре дня Палатон успел выполнить все, что требовалось. Он медитировал, постился, совершал омовения, сочинил новую мелодию для линдара, прочитал книгу одного из служителей храма о математическом анализе и сыграл в излюбленную здесь командную игру с мячом, во время которой лишился зуба и вынужден был заменить его, но это было совсем неважно, поскольку именно он забил один из решающих голов. И теперь, когда он был уже полностью готов, он отправился на беседу с Голосами Вездесущего Бога.

В келье храма было полутемно, как и должно быть, и Палатон осторожно вошел туда, пользуясь своим чувством ауры, чтобы отыскать низкие скамьи, выбрать ту, что была ему по вкусу и улечься на нее. Прикосновение скамьи, отполированной телами тех, кто укладывался на нее столетия назад, наполнило его трепетом. Он едва успел принять удобную позу, как по комнате пронесся шепот Голосов, потоком захлестнув его чувства – вот подол одеяния коснулся земли, послышался шорох обуви, разнесся аромат целебного мыла и еле уловимый сладкий запах. Палатон улыбнулся самому себе. У этих Голосов были хорошие зубы, и перед появлением здесь они явно ели сладости.

Голоса Вездесущего Бога помедлили, выбирая удобное положение. Их роль мог выполнять один из послушников или сам Прелат, а также любые другие служители храма. На мгновение Палатона насмешила мысль, не был ли Голосами на сей раз тот самый чоя, который пытался помешать ему забить решающий гол. Походка чоя показалась ему упругой – интересно, от молодости или увлечения атлетикой?

Разумеется, спросить об этом Палатон не мог, да и знал, что ему не ответят. Прошло еще несколько мгновений, и эти мысли улетели, как сухой лист на ветру.

Голоса заговорили – тенор и высокий баритон, их звуки радовали и успокаивали. Голоса прочитали ритуальную молитву, Палатон ответил тем же, и они перешли к обряду Голоса и Слушателя, хотя это название было не совсем точным – Голос отзывался на вопросы Палатона. Ему хотелось поговорить о своей боязни лишиться бахдара, но он не мог этого сделать – несмотря на тайну обряда, об этом случае все равно стало бы известно. Он лежал, томясь неуверенностью. Голоса молчали, а затем осторожно спросили:

– О чем ты думаешь, готовясь ко сну?

Палатон почувствовал, как запылало его лицо, а затем понял, что Голоса спрашивают отнюдь не о его сексуальных фантазиях или желаниях.

– Ты имеешь в виду – когда я хочу, но не могу уснуть?

– Да.

– О чистом полете, – эти слова вырвались у него неожиданно, но Палатон знал, что не кривит душой.

– О чистом полете?

– Да, полете не за плату, не по контракту, без помощи техники.

И без похожего на светильник сияния бахдара.

– Как на планере, или же ты имеешь в виду левитацию?

– Нет, не левитацию, – медленно отозвался Палатон. – Да, я сижу в летательном аппарате, но мне не нужно заботиться о топливе, мне не мешает гул моторов – значит, это не планер. Я управляю им и чувствую его, как вторую кожу. Он не зависит от термальных потоков. Я могу лететь наперерез ветрам, сквозь смерчи, если это понадобится. Но самое удивительное – я знаю, где я нахожусь, куда лечу и зачем. Я знаю, какая судьба меня ждет и каковы будут последствия этого полета.

– Всемогущество? – предположили Голоса.

Такое истолкование вызвало у Палатона прилив беспокойства.

– Пожалуй.

– Или, если не всемогущество, тогда… просветление?

– Да, просветление. – Палатон почувствовал телом скамью и завозился, пристраивая поудобнее бедра и плечи. Он ощущал, как роговой гребень на его голове упирается в стену, смягченный только тонким слоем волос. Незадолго до прихода в храм у него разболелась голова. Боль ушла, а он только теперь заметил это. И он во второй раз повторил: – Да, может быть, просветление.

– Почему же ты стремишься к этому чистому полету?

– Потому что так надо, – ответил Палатон, и был изумлен, услышав нетерпение в собственных словах.

Послышался негромкий шелест, как будто Голоса пристраивали блокнот на коленях.

– Дитя, – вновь заговорили Голоса. – Ты знаешь, чего ищешь?

– Я не ищу, – медленно ответил Палатон, не переставая удивляться самому себе. – Когда я вижу это… – он остановился, припоминая, как приходило к нему видение, – …я чувствую, что уже нашел, что бы это ни было. Я совершенен и чист, потому что исполнил то, что задумал.

– Значит, ты счастливец. Большинство из нас знают только, что они должны искать, – Голоса придвинулись поближе, и Палатон вновь ощутил сладкий аромат их дыхания. – Вероятно, ты нужен нам больше, чем мы тебе. Тебе грезится конец пути, в то время как большинству из нас – только опасности этого пути. Но ты должен спросить себя, не потому ли происходит это, что ты желаешь избежать пути, или же потому, что ты знаешь судьбу и знаешь, что путь будет успешным. Почти все мы живем день за днем, смиряясь с неудачами. Тебе приходилось когда-нибудь познать этот тяжкий урок или признать, что ты испытываешь слабость?

– Не знаю, – нехотя ответил Палатон. Перо легко прикоснулось к его бровям жестом благословения.

– Ты должен искать, Палатон. Ты совершил очищение. Ты волен оставить убежище, когда пожелаешь. Насколько я знаю, тебя ждет работа. До свидания.

Палатон почувствовал неудовлетворенность. Неужели это истолкование его грез означает, что священнику известно о его тайном позоре? Или же что он переживет свой бахдар? Или даже переборет болезнь – редчайшее явление среди тезаров? До сих пор было известно о двух подобных случаях. Он сел на скамье.

– Но как я узнаю?..

– Пройди путь. Ты все узнаешь только в конце пути.

– Подожди… – Палатон потянулся, надеясь поймать Голоса за руку или край одежды. Но рядом была только пустота. В келье остался только он один. Он не чувствовал даже самого слабого свечения ауры, указывающего на чужое присутствие. Он выпрямился. Он попытался уверить себя, что Голоса были просто телепортированы, а движение и шум ему всего-навсего почудились.

– Вездесущий Боже, –


Содержание:
 0  вы читаете: Пилот Хаоса : Чарльз Ингрид  1  Глава 1 : Чарльз Ингрид
 2  Глава 2 : Чарльз Ингрид  3  Глава 3 : Чарльз Ингрид
 4  Глава 4 : Чарльз Ингрид  5  Глава 5 : Чарльз Ингрид
 6  Глава 6 : Чарльз Ингрид  7  Глава 7 : Чарльз Ингрид
 8  Глава 8 : Чарльз Ингрид  9  Глава 9 : Чарльз Ингрид
 10  Глава 10 : Чарльз Ингрид  11  Глава 11 : Чарльз Ингрид
 12  Глава 12 : Чарльз Ингрид  13  Глава 13 : Чарльз Ингрид
 14  Глава 14 : Чарльз Ингрид  15  Глава 15 : Чарльз Ингрид
 16  Часть 2 КРАХ : Чарльз Ингрид  17  Глава 17 : Чарльз Ингрид
 18  Глава 18 : Чарльз Ингрид  19  Глава 19 : Чарльз Ингрид
 20  Глава 20 : Чарльз Ингрид  21  Глава 21 : Чарльз Ингрид
 22  Глава 16 : Чарльз Ингрид  23  Глава 17 : Чарльз Ингрид
 24  Глава 18 : Чарльз Ингрид  25  Глава 19 : Чарльз Ингрид
 26  Глава 20 : Чарльз Ингрид  27  Глава 21 : Чарльз Ингрид
 28  Часть 3 АРИЗАР : Чарльз Ингрид  29  Глава 23 : Чарльз Ингрид
 30  Глава 24 : Чарльз Ингрид  31  Глава 25 : Чарльз Ингрид
 32  Глава 26 : Чарльз Ингрид  33  Глава 27 : Чарльз Ингрид
 34  Глава 28 : Чарльз Ингрид  35  Глава 29 : Чарльз Ингрид
 36  Глава 30 : Чарльз Ингрид  37  Глава 22 : Чарльз Ингрид
 38  Глава 23 : Чарльз Ингрид  39  Глава 24 : Чарльз Ингрид
 40  Глава 25 : Чарльз Ингрид  41  Глава 26 : Чарльз Ингрид
 42  Глава 27 : Чарльз Ингрид  43  Глава 28 : Чарльз Ингрид
 44  Глава 29 : Чарльз Ингрид  45  Глава 30 : Чарльз Ингрид
 
Разделы
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 


электронная библиотека © rulibs.com




sitemap