Фантастика : Космическая фантастика : 2061: Одиссея Три : Артур Кларк

на главную страницу  Контакты  Разм.статью


страницы книги:
 0  1  3  6  9  12  15  18  21  24  27  30  33  36  39  42  45  48  51  54  57  60  63  66  69  72  75  78  81  84  87  90  93  96  99  102  105  106  107

вы читаете книгу




Космический лайнер «Юниверс» отправляется в экспедицию к комете Галео, которая опять приблизилась к Земле. Один из почетных пассажиров лайнера, наш старый знакомый – доктор Хейвуд Флойд.

Памяти Джуди-Линн Дель Рей, Замечательного редактора, которая с самого начала поверила в замысел этой книги, но так и не дождалась его осуществления.

ЧАСТЬ I

ВОЛШЕБНАЯ ГОРА

Глава 1

Остановившееся время

– Для семидесятилетнего мужчины ты на удивление хорошо сохранился, – заметил доктор Глазунов, глядя на ленту, которая медленно выползала из медицинского компьютера. – Никогда не дал бы тебе больше шестидесяти пяти.

– Давай без лести, Олег. Тем более, что мне сто три, и тебе это отлично известно.

– Ну вот, опять! Можно подумать, что ты не знаком с книгой профессора Руденко.

– Милая Катерина! Мы собирались вместе отпраздновать день ее столетия. И вот ее больше нет – такова цена за жизнь на Земле.

– Ирония судьбы, особенно если учесть, что именно ей принадлежит знаменитая фраза «тяготение – источник старения». Доктор Хейвуд Флойд задумчиво смотрел, как меняется панорама прекрасной планеты, находящейся всего в шести тысячах километров. Планеты, на которую уже никогда не ступит его нога. Иначе как насмешкой это не назовешь – нелепый несчастный случай позволил ему сохранить прекрасное здоровье, тогда как почти всех его друзей уже нет в живых. Прошла всего лишь неделя после возвращения на Землю, когда, несмотря на все предосторожности и твердую уверенность, что уже теперь-то с ним ничего не произойдет, Флойд свалился с балкона второго этажа. Правда, он тогда немного выпил, но с полным правом – ведь он был героем в этом новом мире, куда вернулся «Космонавт Леонов». Множественные переломы, сопровождаемые осложнениями, можно было вылечить только в «Пастере» – космическом госпитале на околоземной орбите.

Это произошло в 2015 году. А сейчас – он бы ни за что не поверил, если бы не календарь на стене, – 2061.

Биологические часы Хейвуда Флойда не только шли гораздо медленнее благодаря тому, что сила тяготения на борту космического госпиталя была в шесть раз меньше земной, но и дважды в его жизни поворачивали вспять. В настоящее время большинство ученых считало – хотя были и такие, кто оспаривал это, – что глубокий сон во время длительных космических полетов не просто замедляет процесс старения, но и содействует омоложению организма. За время путешествия к Юпитеру и обратно Флойд стал моложе.

– Так ты и правда думаешь, что мне можно лететь? Никакой опасности?

– Во Вселенной отсутствует такое понятие, Хейвуд. Просто я считаю, что у тебя нет физиологических противопоказаний. Ведь на борту «Юниверс» ты будешь находиться примерно в тех же условиях, что и здесь. Разумеется, там нет такого медицинского обслуживания, как в «Пастере», но доктор Махиндран – прекрасный врач. А если возникнут серьезные осложнения, он просто усыпит тебя и отправит обратно к нам наложенным платежом.

Именно на такой ответ и надеялся Флойд, однако к его радости примешивалась грусть. Ведь на долгие недели ему придется покинуть госпиталь, бывший для него домом в течение почти полувека, придется расстаться с друзьями. И хотя космический корабль «Юниверс» – роскошный лайнер в сравнении со стареньким «Космонавтом Леоновым» (теперь «Леонова» держат на околоземной орбите как один из главных экспонатов музея Лагранжа), элемент риска, как и в любом продолжительном космическом полете, не исключен. Особенно если корабль отправляется на решение столь необычных задач…

И все– таки он, видимо, стремился именно к такой цели, даже в свои сто три года (или, если исходить из сложных возрастных расчетов профессора Катерины Руденко, полным сил в шестьдесят пять). Последние десять лет Флойд ощущал какое-то смутное беспокойство, неудовлетворенность от чрезмерного комфорта и размеренной жизни. Хотя в Солнечной системе осуществлялось множество увлекательных проектов -и освоение Марса, и создание базы на Меркурии, и озеленение Ганимеда, – Флойд не мог найти себе цели, достижению которой ему захотелось бы отдать свои знания, свой опыт и все еще немалую энергию. Двести лет назад один из первых поэтов эпохи научно-технического прогресса устами Одиссея-Улисса выразил чувства, владевшие сейчас Флойдом:


Наши жизни сплелись.
Нас и так было мало. Теперь
Не осталось совсем. Каждый час, отвоеванный нами
У пучины безмолвия, тает в холодном тумане,
За которым виднеется настежь открытая дверь.
Что-то большее, чем измерение времени. Час
Нашей смерти. Предвестник того, что начнется.
Это будет страшнее, чем жар беспощадного солнца —
Наше тело погибнет. Но разум, отдельно от нас
Будет жить в беспредельности, в вечной слепой пустоте
И стремиться за знаньем, подобно летящей звезде.

Подумаешь, «беспощадного солнца»! Да их там не меньше сорока;

Улиссу было бы стыдно за него. Но следующие строфы подходили еще больше:


Может быть, нас поглотит бездонный, невидимый ров,
Эта страшная бездна, откуда не будет возврата,
Может быть, мы достигнем далекого Острова Снов
И увидим героев, которых мы знали когда-то.
Уже многое отнято, но еще большего ждут
И мы тронемся в путь, как когда-то, когда мы умели
Двигать небо и землю. И жили на самом пределе
Человеческой силы. Мы знаем, что нам не вернут
Нашу молодость.
Мы постарели.
И наши сердца
Ослабели от тяжести лет и ударов судьбы.
Только воля сильна. И мы снова уходим, забыв
Обо всем. И находим.
И ищем.
И будем идти до конца.

[Перевод. М. Глебовой.]

«И находим. И ищем…»

Ну что ж, сейчас он точно знал, что собирается искать и найти, так как точно знал где. Если не какая-то совершенно невероятная катастрофа, на этот раз встреча непременно состоится.

Флойд сознательно никогда не ставил перед собой этой цели и даже сейчас не совсем понимал, почему это стало столь необходимым для него. Ему казалось, что лихорадка, снова охватившая человечество – уже второй раз за его жизнь, – обойдет его стороной. Видимо, он ошибался. Возможно, дело было в том, что неожиданное приглашение присоединиться к небольшой группе знаменитостей разожгло его воображение и пробудило энтузиазм, о котором сам он уже давно забыл.

Впрочем, причина могла быть и совсем иной. Хотя и миновали десятки лет, он все еще помнил разочарование, которое испытали жители Земли от этой встречи в 1985-1986 годах. И вот появилась возможность – последняя для него, первая для человечества – восполнить упущенное, даже более чем восполнить.

В двадцатом веке приходилось возлагать надежды только на автоматические зонды. А на этот раз будет осуществлена настоящая посадка – столь же замечательное событие, каким была лунная прогулка Армстронга и Олдрина.

И воображение доктора Хейвуда Флойда, ветерана экспедиции к Юпитеру 2010-2015 годов, обратилось к таинственной гостье, возвращающейся в Солнечную систему из неизведанных глубин Вселенной. По мере приближения к Солнцу она с каждой секундой увеличивала скорость, и где-то между орбитами Венеры и Земли этой самой знаменитой из комет предстоит встреча с космическим лайнером «Юниверс», который только еще готовится в свой первый полет.

Точное место этой встречи еще предстояло рассчитать, но он уже принял решение.

– До скорого свидания, комета Галлея… – прошептал Хейвуд Флойд.

Глава 2

Первое наблюдение

Неправы те, кто утверждает, будто надо покинуть пределы земной атмосферы, чтобы насладиться подлинным великолепием небес. Даже из космоса усыпанное звездами небо не выглядит величественнее, чем с горной вершины в безоблачную ночь, вдали от огней, зажженных человеком. И хотя за пределами атмосферы звезды кажутся ярче, человеческий глаз не в силах как следует различать эту разницу; зато он может охватить единым взором все величие раскинувшейся перед ним небесной полусферы – то, чего нельзя увидеть из иллюминатора космического корабля. Однако Хейвуда Флойда вполне удовлетворял тот вид Вселенной, который открывался из его окна, особенно в те часы, когда жилая часть медленно вращающегося космического госпиталя находилась в тени. Тогда в прямоугольнике иллюминатора были видны лишь планеты, звезды, туманности и безжалостно захлестывающий все своим горячим немигающим сиянием Люцифер – новый соперник Солнца.

Минут за десять до наступления искусственной ночи Флойд выключал все освещение в каюте, даже красный огонек аварийной лампочки, чтобы глаза адаптировались к темноте. Флойд слишком поздно для космического инженера познал всю радость наблюдения за звездами невооруженным глазом, однако быстро научился без труда распознавать практически любое созвездие, даже по небольшой его части.

На протяжении всего мая, почти каждую «ночь», он искал комету, которая, судя по звездным картам, проходила сейчас через орбиту Марса. И хотя комету легко было обнаружить с помощью хорошего бинокля, Флойд упрямо отказывался от него; это была игра, чтобы определить, справится ли с такой задачей его слабеющее зрение. Правда, два астронома из обсерватории Мауна Кеа уже объявили, будто визуально наблюдали движение кометы, однако им никто не поверил, как и аналогичным заявлениям некоторых обитателей космического госпиталя. Но сегодня, согласно таблицам, яркость кометы достигнет шестой величины, и Флойд надеялся, что на этот раз ему повезет. Он мысленно провел линию между Гаммой и Эпсилоном и устремил взгляд к вершине воображаемого равностороннего треугольника с основанием на этой линии. Казалось, одним волевым усилием он хочет заставить себя проникнуть взором в глубины Солнечной системы.

И – вот она! Такая же, какой Флойд увидел ее впервые семьдесят шесть лет назад, еле видная, но спутать ее нельзя. Если бы Флойд не знал, где ее искать, он наверняка не заметил бы комету или принял за отдаленную туманность.

Его невооруженному глазу комета виделась крошечным, идеально круглым туманным шариком; как Флойд ни напрягал зрение, он не мог разглядеть тянущегося за ней хвоста. Однако небольшой эскорт зондов, которые месяцами следовали за кометой, уже сообщил о появлении первых выбросов пыли и газа. Скоро они образуют сверкающий султан, направленный в сторону, противоположную той, где находится его создатель – Солнце! Подобно многим, Хейвуд Флойд наблюдал за переменами, которые происходили с холодным, темным – нет, почти черным – ядром кометы, вошедшей во внутренние области Солнечной системы. После семидесяти лет пребывания в глубоком холоде космоса сложная смесь аммиака, воды и других замороженных веществ начинала оттаивать и бурлить. Летящая гора, очертаниями и размером похожая на Манхэттен, поворачивалась на космическом вертеле каждые пятьдесят три часа; и по мере того как солнечное тепло проникало сквозь внешнюю оболочку, образующиеся внутри кометы газы заставляли ее вести себя подобно прохудившемуся паровому котлу. Струи водяного пара в смеси с пылью и дьявольским варевом из органических молекул вырывались из полудюжины небольших кратеров, причем самый крупный из них – размером с футбольное поле – просыпался каждые два часа, с рассветом, за что его нарекли Старым служакой. Уже сейчас Флойд мечтал о том, как он встанет на краю этого кратера и будет ждать, пока Солнце поднимется над темным, искореженным ландшафтом, хорошо знакомым по многочисленным телевизионным передачам из космоса. Правда, в контракте не говорилось, будет ли разрешено пассажирам – в отличие от экипажа и ученых – выйти из корабля, после того как он пришвартуется к ядру кометы. Но в то же время в контракте ничего не было сказано и о том, что это запрещено. Пусть попробуют не разрешить, подумал Флойд; уж с чем с чем, а с космическим скафандром я умею обращаться. А если разучился… Где-то он читал, что один человек, мечтавший посетить Тадж-Махал, сказал: «Повидав такое, можно и умереть».

Хейвуд Флойд предпочел комету Галлея.

Глава 3

Возвращение

Даже не принимая во внимание того обескураживающего происшествия, возвращение на Землю прошло совсем не гладко. Вскоре после того, как доктор Руденко вывела его из состояния глубокого сна, Флойда ожидало первое потрясение. От него не отходил Уолтер Курноу, и Флойд почувствовал что-то неладное; их радость при его пробуждении казалась преувеличенной, в ней ощущалась какая-то напряженность. И лишь когда он совсем пришел в себя, они сказали, что умер доктор Чандра.

Где– то за Марсом, настолько незаметно, что даже контрольные приборы не зафиксировали этого, он просто ушел из жизни. Его тело, похороненное в космосе, еще долго следовало за «Леоновым», прежде чем, окончательно отстав, сгореть в языках солнечного пламени. Причину смерти установить не удалось, но Макс Браиловский высказал предположение, которое при всей его ненаучности не решилась опровергнуть даже корабельный врач Катерина Руденко:

– Без ЭАЛа жизнь стала для него бессмысленной. И тут Уолтер Курноу – вот уж кто б мог подумать! – добавил:

– А как воспримет это ЭАЛ? Ведь за нашими передачами, должно быть, следят. Рано или поздно, он узнает.

И вот теперь нет и Курноу – не осталось никого, кроме маленькой Жени. Он не видел ее целых двадцать лет, но каждое Рождество получал от нее открытки. Последняя все еще приколота у него над столом: среди русских снегов мчится нагруженная подарками тройка, и пара волков провожает ее голодными взглядами.

Сорок пять лет! Иногда казалось, только вчера «Леонов» вернулся на земную орбиту под овации всего человечества. Но овации какие-то странные; робкие аплодисменты, полные уважения, но лишенные искреннего энтузиазма. Полет к Юпитеру оказался слишком успешным: открылся ящик Пандоры, содержимое которого еще не все осознали до конца. Когда на Луне обнаружили черный монолит, названный «Лунной магнитной аномалией» – ЛМА-1, лишь немногим стало известно о его существовании. Только после злополучной экспедиции «Дискавери» к Юпитеру люди узнали, что четыре миллиона лет назад другая цивилизация коснулась планет Солнечной системы и оставила там свою визитную карточку. Для них эта новость была откровением, но отнюдь не неожиданностью: подобного ожидали уже не одно десятилетие.

Но все это произошло задолго до возникновения земной цивилизации. Хотя недалеко от Юпитера с «Дискавери» произошла необъяснимая трагедия, доказательства того, что ее причиной было вовсе не нарушение работы бортовой аппаратуры, отсутствовали. Философские последствия открытия ЛМА-1 трудно было преувеличить, однако человеческая цивилизация все еще оставалась единственной во Вселенной. Теперь же положение изменилось. В нескольких световых минутах от Земли – крошечное расстояние по космическим масштабам – существовала цивилизация, способная создать звезду, и по причинам, известным ей одной, уничтожить планету, в тысячу раз превосходящую размерами Землю. Но еще более зловещим было то, что эта цивилизация дала понять, что знает о существовании человечества: в последнем сообщении, переданном с борта «Дискавери» из окрестностей Юпитера за мгновение до огненного рождения Люцифера, уничтожившего космический корабль, говорилось:

ВСЕ ЭТИ МИРЫ – ВАШИ, КРОМЕ ЕВРОПЫ. НЕ ПЫТАЙТЕСЬ ВЫСАДИТЬСЯ НА НЕЕ.

Блистающая новая звезда, изгнавшая ночь с земного неба (за исключением нескольких месяцев в году, когда она находилась позади Солнца), наполнила человеческие сердца надеждой и страхом. Страхом – потому что неизвестное, особенно если оно кажется всемогущим, не может не пробудить этого первобытного чувства. Надеждой – из-за тех изменений в политической жизни Земли, которые вызвало ее появление. Часто говорилось, что только угроза из космического пространства способна объединить людей. Никто не знал, является ли угрозой Люцифер, но не было сомнений в том, что он бросил вызов человеческому разуму. Оказалось, этого было достаточно.

Хейвуд Флойд следил за политическими переменами на Земле с высоты орбиты «Пастера»; иногда ему казалось, что он всего лишь сторонний наблюдатель. Сначала он не собирался оставаться в космосе и ждал, когда поправится. К удивлению и досаде врачей, на это ушло слишком много времени.

После долгих лет безмятежной жизни в космическом госпитале Флойд у стало ясно, почему отказывались срастаться его кости. Просто ему не хотелось возвращаться на Землю: ничто не связывало его с этим сверкающим бело-голубым шаром, заслонившим половину неба. Бывали минуты, когда он понимал, почему Чандра утратил желание жить. Флойд не полетел с первой женой в Европу по чистой случайности. И вот Марион больше нет, память о ней, казалось, сделалась частью чьей-то чужой жизни, а обе их дочери, обзаведясь собственными семьями, стали для него пусть и вполне милыми, но совершенно посторонними людьми. А вот Каролину он потерял по собственной вине, хотя, если быть справедливым, у него не было выбора. Она никак не могла понять (а понял ли он сам?), почему он решил променять дом и семью, созданные ими, на многие годы в ледяной пустоте космоса, вдали от Солнца. И хотя Флойд знал – еще до того как экспедиция достигла середины пути, – что Каролина не станет ждать его, он отчаянно.надеялся, что Крис поймет и простит. Но и этого утешения не осталось: слишком долго его сын жил без отца, и когда Флойд вернулся, у Криса уже был новый отец, а у Каролины – новый муж. Разрыв был окончательным. Флойд боялся, что рана в его душе никогда не заживет, но, разумеется, с течением времени боль немного утихла.

И вот тело Флойда, похоже, вступило в сговор с его неосознанными желаниями. Когда он наконец после длительного лечения вернулся на Землю, в его организме тут же появились столь тревожные симптомы – в том числе подозрительно напоминающие некроз костей, – что его немедленно отправили обратно в орбитальный госпиталь. С тех пор Флойд не покидал его (если не считать нескольких полетов на Луну), полностью адаптировавшись к силе тяготения на борту медленно вращавшегося космического госпиталя, которая была в шесть раз меньше земной.

Флойд отнюдь не был отшельником. Даже в период лечения он диктовал отчеты, принимал участие в бесконечных комиссиях, прилетавших на «Пастер», соглашался давать интервью. Слава импонировала ему, и он пользовался ее плодами – пока о нем помнили. Это позволяло отвлечься от душевных страданий.

Первые десять лет, с 2020 по 2030 год, пролетели так быстро, что Флойд просто не заметил течения времени.

В мире происходили кризисы, скандалы, преступления, катастрофы – в том числе Великое калифорнийское землетрясение, за которым он наблюдал с ужасом, не в силах оторваться от станционных мониторов. При максимальном увеличении и благоприятных метеорологических условиях на экране можно было разглядеть отдельные человеческие фигурки, но, созерцая их с высоты небесного владыки, невозможно было отождествить себя с крошечными точками, в панике покидающими горящие города. Только камеры, расположенные на Земле, могли передать весь кошмар происходящего. На протяжении этого десятилетия тектонические сдвиги в политике происходили так же неумолимо, как и в земной коре, хотя результаты этого обнаружились позднее. Разница была лишь в том, что политические события развивались в обратном направлении, будто время начало отступать назад. В доисторические времена на Земле существовал единый громадный континент, Пангея, который позднее распался на части, а человечество, разделенное было на бесчисленное множество наций и народностей, теперь сближалось, утрачивая старые языковые и культурные различия. Хотя ослепительная вспышка Люцифера ускорила этот процесс, начался он много лет назад, с наступлением века ракетной техники, которая способствовала расцвету мирового туризма. Почти одновременно – что, конечно, не было простым совпадением – появление спутников и световодов произвело подлинную революцию в области связи. 31 декабря 2000 года произошло историческое событие – отмена платы за международные переговоры, так что всякий телефон стал вроде местного и человечество вступило в новое тысячелетие, будто громадная судачащая семья. Подобно большинству семей, она не обходилась без неурядиц, но теперь они уже не угрожали безопасности всей планеты. Во второй – и последней – ядерной войне были сброшены две атомные бомбы, как и в первой. И хотя их мощность была намного больше, число пострадавших оказалось незначительным, так как бомбы были сброшены на нефтедобывающие районы. И тут же три великие державы, Китай, США и СССР, проявив похвальную оперативность и мудрость, изолировали зоны военных действий, пока воюющие стороны не пришли в чувства.

К десятилетию 2020-2030 годов война между великими державами стала так же немыслима, как и между Канадой и США столетием раньше. Это не объяснялось резкими изменениями в человеческой природе или каким-нибудь определенным фактором, кроме того, что народы предпочитали смерти жизнь.

Часто шаг, направленный на сохранение мира, вообще совершался спонтанно: политические деятели еще не успевали понять, что случилось, как мероприятие по укреплению мира уже осуществлялось и действовало весьма успешно…

Движение «Заложников мира» не было изобретением ни государственных деятелей, ни идеалистов; само название появилось значительно позднее, когда вдруг заметили, что в любой момент в Соединенных Штатах находятся сотни тысяч советских туристов, а в СССР – полмиллиона американцев, причем и те и другие с увлечением занимались одним и тем же – жалобами на плохие туалеты. И что еще более важно, среди туристов всякий раз находилось непропорционально много совершенно незаменимых людей – отпрысков видных промышленников, бизнесменов и политических деятелей. Наконец, если бы даже кому-то и пришло в голову приступить к подготовке большой войны, это было уже неосуществимо. В 1990-х годах наступил Век прозрачности, когда предприимчивые средства массовой информации начали запускать фотоспутники, начиненные аппаратурой, разрешающая способность которой не уступала аппаратуре на разведывательных и военных спутниках. Военные пришли в ярость; но и они были бессильны против агентств Рейтер, Ассошиэйтед Пресс и постоянно бодрствующих объективов Орбитальной службы новостей, которые неустанно обшаривали поверхность Земли.

К 2060 году, хотя разоружение еще и не завершилось, на Земле царил прочный мир, и последние пятьдесят ядерных бомб находились под надежным международным контролем. Когда широко известный монарх Эдуард VIII был избран президентом Совета Всемирного Сообщества, всего дюжина стран выступила против или воздержалась от голосования. Эту на удивление малочисленную оппозицию составляли весьма различные по значимости страны – от традиционно нейтральной, упрямой и независимой Швейцарии (что не мешало ее ресторанами отелям распахнуть объятия новой федерации) до фанатически независимых Мальвинских островов, упорно сопротивляющихся всем попыткам раздраженных англичан и аргентинцев спихнуть их друг другу.

Демонтаж гигантской, не приносящей никакой пользы военной промышленности дал мощный – порой слишком мощный – толчок развитию мировой экономики. Прошло время, когда огромные сырьевые ресурсы и блестящие научные умы поглощала бездонная черная дыра гонки вооружений, создавая все более разрушительные средства массового уничтожения. Теперь же их можно было использовать на благо мира, для удовлетворения интересов человечества, которыми пренебрегали на протяжении столетий, для создания нового мирового сообщества.

Наконец– то человеческая раса нашла «моральный эквивалент войне», способный поглотить энергию землян на протяжении такого числа тысячелетий, о котором никто не осмеливался мечтать.

Глава 4

Магнат

Уильяма Тсунга сразу после рождения назвали самым дорогим ребенком в мире; это почетное звание он удерживал в течение двух лет, уступив его собственной сестре. Она по-прежнему сохраняла его, тем более что после отмены Законов о семье у нее не было соперников. Их отец, легендарный сэр Лоуренс, родился в то время, когда в Китае было восстановлено строгое правило – «один ребенок, одна семья». Его поколение предоставило психологам и социологам неисчерпаемый материал для исследований. Отсутствие братьев и сестер – а иногда дядей и тетей – было уникальным явлением в человеческой истории. Теперь, по-видимому, уже никогда не удастся решить, является ли это результатом стойкости человеческой расы или достоинством разветвленной китайской семьи, но факт остается фактом – дети, родившиеся в это необычное время, были практически свободны от душевных недостатков. Однако последствия этого периода несомненно оказали влияние на их психику, и сэру Лоуренсу удалось компенсировать свое детское одиночество самым эффектным образом. Когда в 2022 году у него родился второй ребенок, правило уже превратилось в закон. У вас могло быть столько детей в семье, сколько пожелаете, при условии, если вы платите соответствующий сбор. (Среди тех, кто выступал против этого закона, считая его непомерно жестоким, были не только коммунисты «старой гвардии», однако при голосовании в Собрании народных представителей победило прагматически настроенное большинство.) Закон гласил, что за первого и второго ребенка плата не взимается. При рождении третьего нужно было уплатить миллион солей. Четвертый стоил уже два миллиона, пятый – четыре, и так далее. То обстоятельство, что теоретически в Народной Республике не было капиталистов, осталось незамеченным.

Молодой мистер Тсунг (разумеется, прошло еще немало лет, прежде чем король Эдуард сделал его командором Рыцарского ордена Британской империи) никому не говорил о своих намерениях; когда в его семье родился пятый ребенок, мистер Тсунг по-прежнему был относительно бедным миллионером. Но ему было всего лишь сорок лет, и после того как на покупку Гонконга пошло меньше денег, чем он рассчитывал, выяснилось, что у него в кармане осталась кое-какая мелочь. Такова легенда – но подобно множеству других рассказов о сэре Лоуренсе, трудно отличить, где кончается сказка и начинается правда. И уж, конечно, совершенно не соответствуют истине упорные слухи о том, что основа его состояния была заложена знаменитым миниатюрным изданием Библиотеки Конгресса, когда он пренебрег всеми авторскими правами. Этот разбой с публикацией модулей на молекулярной основе был осуществлен за пределами Земли и стал возможен лишь потому, что Соединенные Штаты отказались подписать Лунный договор.

Хотя сэр Лоуренс и не был мультимиллионером, гигантский комплекс принадлежащих ему корпораций сделал его самым крупным финансовым магнатом Земли – немалое достижение для сына мелкого торговца видеокассетами из района, все еще именуемого Новыми территориями. Он, наверно, даже не заметил тех восьми миллионов, которые пришлось заплатить за ребенка номер шесть, или даже тридцати двух миллионов, выплаченных за ребенка номер восемь. Шестьдесят четыре миллиона за девятого ребенка стали сенсацией мирового масштаба, а после рождения десятого общая сумма ставок на его матримониальные планы значительно превысила двести пятьдесят шесть миллионов, которые стоило бы дальнейшее увеличение семьи. Однако тут леди Джасмин, в характере которой сочетались лучшие качества стали и шелка, пришла к выводу, что династия Тсунгов достаточно многочисленна.

То, что сэр Лоуренс оказался вовлеченным в космический бизнес, было вызвано чистой случайностью (если это вообще можно назвать случайностью). Разумеется, его деловые интересы охватывали морской транспорт и аэронавтику, но этим занимались пять сыновей и их помощники. По-настоящему сэра Лоуренса интересовали средства массовой информации – газеты (те немногие, которые еще выходили), книги, журналы (как те, что не печатались на бумаге, так и электронные) и прежде всего глобальная сеть телевизионных станций, охватывающая весь мир. И тут сэр Лоуренс приобрел великолепный старый отель «Пенинсюлар», расположенный на полуострове. Когда-то ему, нищему китайскому подростку, отель казался воплощением богатства и могущества; сэр Лоуренс купил его и превратил в центральную контору своей финансовой империи, сам поселившись там же. Вокруг отеля он разбил прекрасный парк, разместив под землей огромные торговые центры. При этом недавно созданная «Лэйзер экскэвейшн компани» получила колоссальные прибыли и стала примером для других городов. Однажды, любуясь поразительной красоты панорамой, открывавшейся по другую сторону залива, сэр Лоуренс пришел к выводу, что ее следует улучшить. Вид с нижних этажей отеля десятилетиями портило какое-то большое здание, похожее на раздавленный мяч для гольфа. Сэр Лоуренс заключил, что здание следует снести.

Директор планетария Гонконга – одного из пяти лучших планетариев мира – придерживался иной точки зрения, и очень скоро сэр Лоуренс с восторгом понял, что в мире еще осталось что-то, что не продается ни за какие деньги. Они стали друзьями, но когда доктор Хессенштейн организовал в планетарии специальный сеанс по случаю шестидесятилетия сэра Лоуренса, он и не предполагал, что тем самым меняет всю историю Солнечной системы.

Глава 5

Из-под льда

И через сто лет после того, как Цейс собрал в Йене в 1924 году первый прототип, оптические, проекторы все еще использовались в планетариях, величественно возвышаясь над головами зрителей. Но гонконгский планетарий уже давно заменил свой проектор третьего поколения куда более совершенной электронной системой. Вся внутренняя поверхность его огромного купола представляла собой гигантский телевизионный экран, составленный из тысяч отдельных панелей, способных воспроизводить любое изображение.

Сеанс, как обычно, начался с упоминания о неизвестном китайском изобретателе ракеты, жившем где-то в тринадцатом веке. Первые пять минут были посвящены краткому историческому обзору, в котором русским, немецким и американским ученым, посвятившим свою жизнь исследованию космоса, отводилось – скорее всего незаслуженно – весьма скромное место. Основное внимание уделялось карьере доктора Ху Шеи Цяня. Можно простить его соотечественникам, – принимая во внимание время и место происходящего, – что его вклад в развитие ракетостроения они считают не менее значительным, чем работы Годдарда, фон Брауна или Королева. И разумеется, у них были все основания негодовать по поводу его ареста по сфабрикованным американскими службами обвинениям, когда он, приняв активное участие в создании знаменитой Лаборатории реактивного движения и став первым профессором Годдардского фонда в Калифорнийском технологическом институте, решил вернуться на родину. О запуске первого китайского спутника ракетой-носителем «Долгий марш-1» в 1970 году упоминалось лишь мельком, возможно, потому, что в это время американцы уже ходили по Луне. Да и вообще концу двадцатого века было уделено всего несколько минут, а затем действие переносилось в 2007 год, когда на виду у всего мира на околоземной орбите происходила тайная сборка космического корабля «Цянь».

Рассказчик не слишком злорадствовал по поводу оцепенения, охватившего остальные космические державы, когда то, что все принимали за китайскую космическую станцию, внезапно сорвалось с орбиты и устремилось к Юпитеру, опережая русско-американскую экспедицию на борту корабля «Космонавт Алексей Леонов». Эта история настолько увлекательна и трагична, что нет нужды ее приукрашивать.

К сожалению, для иллюстрации повествования почти не было подлинных визуальных материалов и в основном пришлось прибегнуть к эффектам и превосходной реконструкции событий, основанной на более поздних фотоснимках, сделанных с большого расстояния. Во время своего кратковременного пребывания на закованной в лед поверхности Европы, спутника Юпитера, экипаж «Цяня» был слишком занят, чтобы снимать документальные фильмы или хотя бы установить автоматическую телекамеру. Однако рассказ очевидца прекрасно отражает весь драматизм первой высадки человека на луне Юпитера. Комментарий Флойда с приближающегося «Алексея Леонова» как нельзя лучше передал атмосферу происходившего, а многочисленные фотоснимки Европы, собранные в архивах, наглядно иллюстрировали рассказ:

"Я смотрю на Европу через самый мощный из корабельных телескопов: при этом увеличении она в десять раз больше Луны, когда вы смотрите на нее невооруженным глазом. Зрелище поистине фантастическое. Почти вся поверхность этой луны имеет розовую окраску и лишь кое-где проглядывают небольшие коричневые пятна. Она покрыта замысловатой сеткой узких изгибающихся линий и очень напоминает сеть пересекающихся артерий и вен на схеме в медицинском учебнике. Длина некоторых линий составляет сотни – даже тысячи – километров, они весьма напоминают воображаемые каналы, которые якобы видели на Марсе Персиваль Лоуэлл и другие астрономы начала двадцатого века. Но каналы Европы – не игра воображения, хотя они, разумеется, не искусственного происхождения. Более того, они действительно содержат воду – или по меньшей мере лед. Ведь этот спутник Юпитера почти полностью покрыт океаном, средняя глубина которого около пятидесяти километров. Температура на поверхности Европы, столь удаленной от Солнца, исключительно низка – около ста пятидесяти градусов ниже нуля. Поэтому легко предположить, что единый океан промерз насквозь, образовав сплошную ледяную кору.

Однако, как ни странно, это не так. Дело в том, что приливные силы вырабатывают внутри этой луны огромное количество тепла, это те же силы, которые приводят в действие громадные вулканы на соседней Ио. Поэтому лед все время тает, трескается, снова замерзает, образуя трещины и полыньи подобно тому, как это происходит на ледяных полях в полярных областях нашей планеты. И сейчас я вижу эти замысловатые переплетения трещин; в большинстве своем они темные и очень старые – возможно, они насчитывают миллионы лет. Но есть и новые – они кажутся снежно-белыми; это каналы, которые образовались недавно и покрыты слоем льда всего лишь в несколько сантиметров. «Цянь» совершил посадку рядом с одной из таких белых извилин длиной в полторы тысячи километров, названной Большим каналом. Судя по всему, китайцы намерены наполнить водой свои топливные баки: тогда они смогут исследовать систему спутников Юпитера и затем вернуться на Землю. Это не простая задача, но они, несомненно, потратили немало усилий на выбор посадочной площадки и знают, что им нужно.

Теперь ясно, почему они решились на такой риск – и почему предъявляют свои права на Европу. Это место заправки. Европа может стать ключом ко всей Солнечной системе…"

Но так не получилось, подумал сэр Лоуренс, откидываясь на спинку своего роскошного кресла под изображением испещренного извилинами и пятнами диска, заполнившего искусственное небо над его головой. Океаны Европы по-прежнему недоступны людям, и причина этого остается неизвестной. Причем не только недоступны, но и невидимы; после того как Юпитер превратился в солнце, оба ближайших к нему спутника исчезли в облаках пара, извергаемых изнутри. Он видел сейчас Европу, какой она была в 2010 году – не такую, какая она сегодня. В то время он был еще мальчишкой, но не забыл чувства гордости за своих соотечественников – как бы он ни относился к их политической системе, – которые намерены были первыми высадиться на поверхность неизведанного мира.

Разумеется, никто не вел съемку посадки космического корабля, но реконструкция была произведена с фантастической выразительностью. Казалось, на экране действительно обреченный корабль – он беззвучно выскользнул из иссиня-черного неба, опустился к закованной в вечные льды Европе и совершил посадку возле светлой полосы недавно замерзшей воды, окрещенной Большим каналом.

Каждый знал, что произошло дальше; то, что не делалось попытки осуществить визуальную реконструкцию происшедшего, было, по-видимому, правильно. Вместо этого изображение Европы угасло и появился портрет человека, знакомого каждому китайцу, как каждому русскому знаком портрет Юрия Гагарина.

На первой фотографии был изображен Руперт Чанг в день его выпуска из университета в 1989 году – серьезный молодой ученый, такой же, как миллионы других, вовсе не подозревающий о том, какое место уготовано ему историей спустя двадцать лет.

В нескольких словах, на фоне приглушенной музыки, рассказчик изложил основные, наиболее интересные эпизоды в карьере доктора Чанга до его назначения на космический корабль «Цянь». Лицо на фотографиях – срезы во времени – становилось все старше, вплоть до последней, сделанной накануне полета.

Сэр Лоуренс был рад, что в планетарии царил полумрак: и друзья, и враги были бы немало удивлены, заметив слезы на его глазах, когда в зале раздались слова доктора Чанга, обращенные к приближающемуся «Леонову».

Он не был уверен, слышат ли его на корабле:

«… знаю, что вы на борту „Леонова“… времени мало… направил антенну скафандра туда, где…»

Голос исчез на несколько мучительных секунд, затем зазвучал снова, гораздо четче, хотя также негромко:

«… передайте эту информацию на Землю». «Цянь» погиб два часа назад, Я один остался в живых. Пользуюсь передатчиком космического скафандра – не знаю, какова дальность его действия, но это мой единственный шанс. Слушайте меня внимательно. НА ЕВРОПЕ ЕСТЬ ЖИЗНЬ.

Повторяю: НА ЕВРОПЕ ЕСТЬ ЖИЗНЬ…" Голос снова исчез… и вновь:

«… вскоре после местной полуночи. Мы продолжали качать воду, и баки наполнились почти наполовину. Мы с доктором Ли вышли из корабля, чтобы проверить термоизоляцию трубопровода. „Цянь“ стоит – стоял – в тридцати метрах от Большого канала. Трубопровод был протянут от корабля к каналу и уходил под лед. Лед очень тонкийходить по нему опасно. Теплая вода снизу…»

Снова длительная тишина.

«… без труда – корабль, как новогоднюю елку, украшали фонари мощностью в пять киловатт. Их свет легко проникал сквозь лед. Потрясающие цвета. Громадную темную массу, поднимающуюся из бездны, первым заметил Ли. Сначала мы приняли ее за стаю рыб – она была слишком велика для отдельного организма. Потом она стала проламывать лед.» «… будто огромное поле водорослей двигалось по грунту. Ли побежал на корабль за камерой, я остался смотреть. Оно перемещалось медленно, я мог легко обогнать его. Я не ощущал тревоги – только волнение. Мне казалось, я знаю, что это такое – я видел съемки полей ламинарий у побережья Калифорнии. Но я ошибался…»

«… понимал, что ему неважно. Оно никак не могло выжить при температуре на сто пятьдесят градусов ниже той, к которой привыкло. Похожее на черную волну, оно продвигалось вперед все медленнее и превращалось на ходу в лед – от него откалывались большие куски. Мне трудно было собраться с мыслями и я не понимал, что оно собирается делать…»

«… взбираться на корабль, оставляя за собой что-то вроде ледяного туннеля. Возможно, что просто защищалось от холода, как термиты, спасаясь от света, строят коридоры из грязи…» «… на корабль тонны льда. Первыми не выдержали антенны. Потом начали подаваться опоры – медленно, как во сне. Я понял, что происходит, лишь когда корабль стал крениться. Чтобы спастись, достаточно было выключить свет.»

"Возможно, оно фототропно и его биологический цикл начинается с солнечного луча, пробившегося сквозь лед. Или его тянуло к фонарям, как бабочку притягивает пламя свечи. На Европе никогда не было света ярче того, который зажгли мы.

Корабль перевернулся. Я увидел, как корпус лопнул, выпустив белое облако замерзшего пара. Фонари погасли, кроме одного – он качался на кабеле метрах в двух от поверхности.

Не помню, что происходило потом. Когда пришел в себя, я стоял под фонарем у разбитого корабля, все вокруг было запорошено свежим снегом, на котором явственно выделялись отпечатки моих подошв. Видимо, я бежал; с момента катастрофы прошло не более двух минут. Растение – я по-прежнему думал о нем как о растении – оставалось неподвижным. Я решил, что оно пострадало при падении: кругом валялись отколовшиеся от него большие куски, будто сломанные ветви толщиной в человеческую руку."

"Затем основная масса двинулась вновь. Она отделилась от разбитого корпуса и направилась на меня. Теперь я знал наверняка, что она реагирует на свет. Я стоял прямо под тысячеваттной лампой, которая уже перестала раскачиваться.

Представьте себе дуб – нет, лучше баньян с его многочисленными стволами, – расплющенный силой тяжести и пытающийся ползти по земле. Оно приблизилось к свету метров на пять и начало заходить с флангов, образовав вскоре вокруг меня правильное кольцо. Вероятно, это критическое расстояние: притягательное действие света переходит в отталкивающее. После этого какое-то время ничего не происходило. Я даже подумал, что оно, наконец, полностью превратилось в лед. Затем я увидел, что на ветвях образуются бутоны. Это напоминало ускоренный показ кадров с распускающимися цветами. Я действительно решил, что это цветы – каждый величиной с человеческую голову. Нежные, ярко раскрашенные лепестки начали раскрываться. Я подумал, что никто никогда не видел этих красок. Их просто не существовало до появления наших огней – наших гибельных огней – в этом мире. Зябнут слабые тычинки… Я приблизился к живой стене, чтобы лучше разглядеть происходящее. Ни тогда, ни в другие моменты я совсем не испытывал страха. Я был уверен, что оно не враждебно – даже если наделено сознанием.

Вокруг было множество цветов, одни уже раскрылись, другие только начали распускаться. Теперь они напоминали мне мотыльков, едва вылупившихся из своих куколок, – новорожденных бабочек с мягкими, еще не расправленными крыльями. Я приближался к истине. Но цветы замерзали – умирали, едва успев родиться. Один за другим они отваливались от своих почек, несколько секунд трепыхались, словно рыба, выброшенная на берег, и я, наконец, понял, что они такое. Их лепестки – это плавники, а сами они – плавающие личинки большого существа. Вероятно, оно проводит большую часть жизни на дне и, подобно земным кораллам, посылает своих отпрысков на поиски новых территорий. Я встал на колени, чтобы получше рассмотреть маленькое создание. Яркие краски тускнели. Лепестки-плавники отпадали, превращаясь в ледышки. Но оно еще жило: попыталось отодвинуться при моем приближении. Мне стало любопытно, каким образом оно чувствует мое присутствие. Я заметил, что каждая тычинка – как я их назвал – заканчивается ярким голубым пятнышком. Они напоминали сверкающие сапфиры или голубые глазки на мантии устрицы. Светочувствительные, но еще не способные формировать настоящие зрительные образы. У меня на глазах их яркий голубой цвет потускнел, сапфиры превратились в обычные невзрачные камешки.

Я уже знал, что следует делать. Кабель тысячеваттной лампы свисал почти до земли. Я дернул несколько раз, и света не стало. Я боялся, что опоздал. Несколько минут ничего не происходило. Тогда я подошел к окружавшей меня стене переплетенных ветвей и ударил ее ногой.

Существо медленно двинулось, отступая к Каналу. Света было достаточно – я прекрасно все видел. В небе сияли Ганимед и Каллисто, Юпитер выглядел гигантским узким серпом с большим пятном полярного сияния на ночной стороне.

Я проводил его до самой воды, подбадривая пинками, когда оно замедляло движение… Хрупкие льдинки хрустели у меня под ногами… Казалось, приближаясь к Каналу, оно набирается сил, будто знает, что возвращается домой. Интересно, выживет ли оно, чтобы расцвести вновь." «Оно исчезло в воде, оставив еще несколько мертвых личинок на чуждой ему суше. Несколько минут вода кипела, пока спасительный слой льда не отделил ее от вакуума. Я пошел назад к кораблю…» «Доктор Флойд, у меня две просьбы. Когда это существо классифицируют, надеюсь, его назовут моим именем. И еще – пусть следующая экспедиция доставит наши останки на родину. Юпитер оборвет мою передачу через несколько минут. Я повторю рассказ, когда связь снова станет возможна – и если выдержит мой скафандр.»

«Внимание, говорит профессор Чанг со спутника Юпитера – Европы. Космический корабль „Цянь“ погиб. Мы совершили посадку возле Большого канала и установили насосы на его краю…»

Внезапно голос исчез, вернулся на миг и угас, поглощенный шумами, на этот раз окончательно. Никто больше не услышит профессора Чанга; однако теперь устремления Лоуренса Тсунга были окончательно направлены в космос.

Глава 6

Озеленение Ганимеда

Рольф Ван-дер-Берг был именно тем человеком, который оказался в нужный момент в нужном месте.

Именно тем человеком он был потому, что как африкаанер, сын беженцев из Южно-Африканской Республики, и прекрасный геолог удовлетворял всем необходимым требованиям. Он находился в том месте Солнечной системы, где больше всего нуждались в его талантах; этим местом была самая большая из юпитерианских лун – третья по отдаленности от планеты. Самой ближней была Ио, далее следовали Европа, Ганимед и Каллисто.

Время тоже имело значение, хотя и не столь большое. Дело в том, что интересующая информация была получена более десятилетия назад и хранилась в памяти компьютера, подобно бомбе замедленного действия. Ван-дер-Берг впервые столкнулся с ней лишь в 2057, ему потребовался целый год, дабы убедиться, что он не сумасшедший, и только в 2059 он незаметно изъял эти данные из электронной памяти, опасаясь, что подобное открытие придет в голову кому-нибудь еще. Только после этого он смог целиком отдаться решению главной проблемы: что делать дальше? Как часто бывает, началось все с самого тривиального случая, не имеющего никакого отношения к работе Ван-дер-Берга. Его задача, задача сотрудника Планетной группы инженеров, заключалась в изучении и регистрации природных ресурсов Ганимеда; никакого отношения к наблюдению за соседней луной, высадка на которую к тому же была запрещена, он не имел.

Однако Европа оставалась загадкой, которую никто – не говоря уже о ее ближайших соседях – не мог выбросить из головы. Каждые семь дней Европа проходила между Ганимедом и сверкающим мини-солнцем, которое раньше было Юпитером. При этом возникали затмения, продолжавшиеся до двенадцати минут. В точке, ближайшей к Ганимеду, Европа казалась чуть меньше Луны, наблюдаемой с Земли, но на противоположной стороне орбиты, на максимальном удалении, уменьшалась вчетверо. Затмения нередко являли собой впечатляющее зрелище. За несколько мгновений до того, как Европа пересекала воображаемую линию, соединяющую Ганимед с Люцифером, она становилась зловещим черным диском в кольце малинового огня – это свет нового солнца преломлялся в атмосфере, созданной его теплом.

Менее чем за половину человеческой жизни Европа преобразилась. Ледяной панцирь на полушарии, постоянно обращенном в сторону Люцифера, растаял и образовал второй океан в Солнечной системе. В течение десяти лет он пенился и кипел, испаряясь в пустоту космического пространства, пока не было достигнуто равновесие. Теперь у Европы появилась атмосфера – тонкая, но ощутимая, хотя и не пригодная для жизни людей. Она состояла из водяных паров, сернистого водорода, двуокиси углерода, а также содержала серу, азот и различные редкие газы. И хотя не совсем правильно окрещенную Ночную сторону по-прежнему покрывал толстый слой вечного льда, территория, равная по размерам Африке, могла похвастать умеренным климатом, жидкой водой и несколькими далеко разбросанными островами. Вот примерно и все, что удалось разглядеть с помощью телескопов, находящихся на земной орбите. Когда первая крупная экспедиция в 2028 году отправилась к юпитерианским лунам, Европа была уже затянута плотной мантией облаков. Осторожное радиолокационное зондирование лишь продемонстрировало, что одна ее сторона покрыта сплошным океаном, тогда как другая – не менее сплошным льдом. Европа продолжала сохранять репутацию обладательницы самой плоской поверхности в недвижимости, принадлежащей Солнечной системе.

Однако через десять лет положение изменилось: на поверхности Европы произошли коренные перемены. Там появилась одиноко стоящая гора, почти равная по высоте Эвересту, которая выпирала сквозь льды сумеречной зоны. По-видимому, вулканическая деятельность – подобно той, что непрерывно происходила на соседней Ио, – вытолкнула вверх эту гигантскую массу. Катализатором мог стать усилившийся тепловой поток, испускаемый Люцифером.

Но это простое и очевидное объяснение вызвало ряд вопросов. Гора Зевс представляла собой не обычный вулканический конус, а неправильную пирамиду; радиолокационное сканирование не смогло обнаружить ничего похожего на потоки лавы, характерные для вулкана. Судя по невыразительным фотографиям, которые удалось получить с Ганимеда во время секундных прояснений, когда на Европе расходились облака, можно было предположить, что гора сложена изо льда, подобно окружающему ее ледяному ландшафту. Как бы то ни было, возникновение горы Зевс сопровождалось мучительными страданиями для небесного тела, поскольку весь рисунок разбитых льдин на Ночной стороне Европы резко изменился. Один смелый ученый выдвинул теорию, согласно которой гора Зевс представляет собой «космический айсберг» -, космический обломок, упавший на Европу из окружающего пространства; исковерканная поверхность Каллисто свидетельствовала о том, что подобное случалось в отдаленном прошлом. На Ганимеде эта теория не вызвала особого восторга – у будущих колонистов проблем и так было предостаточно. Они с облегчением вздохнули, когда Ван-дер-Берг убедительно опроверг эту теорию: ледяная масса такого размера обязательно раскололась бы при столкновении, а не случись этого, сила тяжести на Европе, пусть и небольшая, быстро привела бы к ее разрушению. Измерения, произведенные с помощью радиолокационных наблюдений, показали, что, хотя действительно происходило медленное погружение горы, форма ее ничуть не изменилась, а значит, гора не могла быть сложена изо льда.

Разумеется, было бы просто разрешить сомнения – стоило только послать всего лишь один зонд через облачную мантию Европы. Но, к сожалению, что бы ни скрывалось под сплошным серым покрывалом, оно не поощряло любопытства.

ВСЕ ЭТИ МИРЫ – ВАШИ, КРОМЕ ЕВРОПЫ. НЕ ПЫТАЙТЕСЬ ВЫСАДИТЬСЯ НА НЕЕ

Последнее сообщение с космического корабля «Дискавери», переданное перед самой его гибелью, не было забыто, но бесконечные споры о его толковании продолжались. Относилось ли слово «высадиться» к автоматическим станциям или только пилотируемым кораблям? А как квалифицировать пролет вблизи Европы пилотируемого корабля или автоматической станции? Или запуск зондов, плавающих в верхних слоях ее атмосферы, подобно воздушному шару?

Ученым не терпелось узнать как можно больше, но широкая общественность явно колебалась. Стоит ли связываться с силой, запросто взорвавшей самую большую планету Солнечной системы? Кроме того, на исследование и освоение Ио, Ганимеда, Каллисто и десятков небесных тел поменьше потребуются столетия; Европа может и подождать. Вот почему Ван-дер-Бергу неоднократно рекомендовали не тратить драгоценное время на исследования, не имеющие практического значения, в то время как на Ганимеде был непочатый край дел. Где найти углерод-фосфор-нитраты для гидропонных ферм? Устойчив ли откос Барнарда? Насколько велика опасность грязевых оползней во Фригии? (Подобные вопросы задавались без конца…) Но Ван-дер-Берг заслуженно унаследовал от своих предков-буров репутацию упрямца: даже занимаясь бесчисленными вопросами жизни на Ганимеде, он не переставал поглядывать через плечо на Европу.

И вот однажды мощный шторм, сорвавшийся с Ночной стороны, на несколько часов разорвал пелену облаков над горой Зевс.

Глава 7

Перелет

«И я оставляю все, что еще у меня оставалось…» Из каких глубин памяти всплыла именно эта строка? Хейвуд Флойд закрыл глаза и попытался сосредоточить мысли на прошлом. Да, конечно, это был отрывок из стихотворения – но после колледжа он не прочел ни единой поэтической строфы. Да и в колледже не увлекался поэзией и не читал стихов, разве что на кратковременном семинаре по английской литературе.

Поскольку об этой строчке больше ничего не известно, бортовому компьютеру понадобится немало времени, чтобы отыскать стихотворение среди массы произведений английской литературы, – не меньше десяти минут. Но прибегать к помощи компьютера нечестно (да и недешево), и Флойд решил принять вызов. Стихотворение, конечно, о войне – но о какой? В двадцатом веке их было так много…

Он все еще копался в тумане воспоминаний, когда пришли гости. Они двигались с медленной, грациозной легкостью людей, длительное время живущих в мире, где сила тяжести вшестеро меньше земной. Население «Пастера» делилось на группы в зависимости от так называемой «центробежной стратификации»: некоторые из обитателей госпиталя никогда не покидали центральную часть станции, где господствовала невесомость, тогда как другие, кто все еще надеялся вернуться на Землю, предпочитали внешнюю часть гигантского, медленно вращающегося диска, где сила тяжести почти равнялась земной.

Джордж и Джерри были самыми старыми и близкими друзьями Флойда, хотя между ними было весьма мало общего. Оглядываясь на свое бурное прошлое – две женитьбы, три официальные и две неофициальные связи, троих детей, – он не раз завидовал прочным узам дружбы, связавшим Джорджа и Джерри, на которую, по-видимому, никак не влияли посещения «племянников», время от времени прилетавших с Земли или Луны.

– Неужели вам никогда не приходила мысль разойтись? – шутя спросил он однажды.

Джордж, прославленный дирижер, известный своим эмоциональным, но весьма серьезным мастерством, что сыграло немалую роль в возрождении интереса к симфонической музыке, ничуть не растерялся.

– Разойтись – никогда, – последовал мгновенный ответ, – а вот убить – неотступно.

– Чепуха, он никогда не осмелится, – огрызнулся Джерри. – Себастьян тут же проболтается.

Себастьян – красивый и разговорчивый попугай, которого им удалось провезти на станцию после длительной борьбы с госпитальным начальством, – умел не только разговаривать, но и воспроизводить вступительные звуки скрипичного концерта Сибелиуса, исполнение которого – не без помощи Антонио Страдивари – сделало Джерри знаменитым полвека тому назад. И вот настало время расстаться с Джорджем, Джерри и Себастьяном – может быть, всего на несколько недель, а может – навсегда. С остальными друзьями Флойд уже попрощался, и организованные им вечеринки нанесли немалый урон винному погребку станции. Вечер, который он собирался провести с Джорджем и Джерри, был последним. Арчи – робот-секретарь старинной, но все еще безупречно действующей модели – был уже запрограммирован давать на все сообщения в адрес Флойда соответствующий ответ или, если сообщения окажутся срочными или будут носить личный характер, пересылать их на борт «Юниверс». После многих лет грустно лишиться возможности говорить с милыми сердцу людьми, зато он будет избавлен от нежелательных собеседников. После нескольких дней полета прямой разговор станет невозможным, и все сообщения будут передаваться либо в записи, либо телетекстом.

– Мы думали, ты друг, – посетовал Джордж. – А ты взял и подложил нам свинью – назначил своими душеприказчиками, к тому же не оставив ничего, чем можно распоряжаться.

– Не беспокойтесь, будут и сюрпризы, – улыбнулся Флойд. – А Арчи позаботится о мелочах. Вам лишь придется следить за приходящей в мой адрес почтой, и то если ему что-нибудь окажется непонятным.

– Если будет непонятно ему, то уж нам тем более. Что мы знаем о твоих научных обществах и подобной чепухе?

– Они сами о себе позаботятся. Вы только присмотрите, чтобы в мое отсутствие при уборке здесь не переворачивали все вверх дном, а если я не вернусь, перешлите личные вещи – в основном это реликвии семьи. Семьи! Он прожил так долго, что она вызывала у него и чувство боли, и приятные воспоминания.

Прошло шестьдесят три года – шестьдесят три! – как погибла в авиакатастрофе Марион. Сейчас он чувствовал себя виноватым – ведь он совсем забыл о горе, которое испытал тогда. Теперь это было в лучшем случае отдаленным, смутным воспоминанием.

Если бы Марион не погибла, как сложились бы их отношения? Сейчас ей исполнилось бы сто лет…

И две маленькие девочки, которых он когда-то так любил, стали любезными седовласыми незнакомками лет семидесяти. У них были свои дети – и внуки! Флойд припомнил, что в этой семейной ветви сейчас девять человек: без помощи Арчи он не смог бы даже назвать их имена. Тем не менее на Рождество все вспоминали о нем – если не из родственных чувств, то из чувства долга.

Его вторая семья помнилась, конечно, гораздо отчетливее – подобно новому тексту на листе средневекового палимпсеста. Она тоже распалась около пятидесяти лет назад, где-то между Землей и Юпитером. Хотя он рассчитывал на примирение с женой и сыном, из-за торжественных церемоний, связанных с возвращением на Землю, времени хватило всего лишь на короткую встречу, а потом, после несчастного случая, Флойд оказался на «Пастере».

Встреча оказалась неудачной; то же можно сказать и о втором свидании, на которое пришлось потратить немало средств и усилий, – оно состоялось на борту космического госпиталя, в этой самой каюте. Крису было тогда двадцать лет, и он только женился; единственное, что объединяло Флойда и Каролину, – это недовольство его выбором. Тем не менее Елена оказалась хорошей матерью маленькому Крису, родившемуся всего через месяц после свадьбы. Даже после катастрофы на Копернике, когда появилось так много молодых вдов, она не потеряла голову.

Была какая-то жестокая ирония в том, что космос отнял отцов у обоих – и у Криса-старшего, и у Криса-младшего, – хотя и при совершенно разных обстоятельствах. Флойд ненадолго вернулся к своему восьмилетнему сыну совершенным незнакомцем. Крису-младшему повезло больше – свои первые десять лет он провел с отцом, и только потом утратил его навсегда. А где Крис сейчас? Ни Каролина, ни Елена, тесно привязавшиеся теперь друг к другу, не знали, на Земле он или в космосе. Но это было в порядке вещей; лишь почтовые открытки со штемпелем «База Клавия» напоминали семье о первом полете Криса на Луну. Открытка, присланная Флойду, все еще висела, прикрепленная к переборке, над его столом. Крису-младшему нельзя было отказать в чувстве юмора – и ощущении истории. Он прислал деду открытку со знаменитой фотографией монолита, возвышающегося над фигурками в космических скафандрах, обступившими его в глубине разрытого котлована. Снимок был сделан в кратере Тихо более полувека назад. Из тех, кто был изображен на фотографии, кроме Флойда, уже никого не осталось в живых, да и сам монолит теперь находился не на Луне. В 2006 году, после ожесточенных споров, его перевезли на Землю и установили перед зданием Организации Объединенных Наций; сходство между ними казалось сверхъестественным. Монолит должен был напоминать людям, что они не одиноки в безбрежном космосе; через пять лет, когда в небе засиял Люцифер, напоминание стало излишним.

Пальцы Флойда дрожали – иногда ему казалось, что правая рука отказывается повиноваться, – когда он бережно снял открытку и сунул ее в карман. Эта открытка будет, пожалуй, единственным напоминанием о семье, когда он поднимется на борт «Юниверс».

– Двадцать пять дней – мы и глазом не успеем моргнуть, как ты вернешься, – заметил Джерри. – А правда, что с вами летит Дмитрий?

– Этот казак! – фыркнул Джордж. – Я дирижировал его Второй симфонией еще в 2022 году.

– Это когда первую скрипку стошнило при исполнении ларго?

– Нет, тогда исполняли Малера, а не Михайловича. К тому же вступили духовые инструменты, так что никто не заметил – если не считать беднягу, игравшего на трубе, – ему пришлось на другой же день продать свой инструмент.

– Ведь сочиняешь!

– Конечно. Ладно, передай старому прохвосту мои лучшие пожелания и спроси, не забыл ли он того вечера в Вене. А кто еще летит с вами?

– Ходят разные слухи о несчастных, которых завербовали против их воли, – заметил Джерри задумчиво.

– Уверяю Вас, это немыслимое преувеличение. Каждый член экипажа отобран сэром Лоуренсом; определяющими были интеллект, обаяние, красота, искра божия или другое достоинство.

– А хоть одно из этих прекрасных качеств свидетельствует о твоей незаменимости?

– Коль скоро заговорили на эту тему – нам всем пришлось подписать невеселое обязательство, снимающее с Космических линий Тсунга всякую ответственность. В пакете документов, между прочим, содержится и оно.

– А нам удастся что-нибудь по нему получить? – поинтересовался Джордж с надеждой в голосе.

– Ничего – мои адвокаты утверждают, что в нем предусмотрено абсолютно все. Тсунг обязуется доставить меня к комете Галлея и обратно, обеспечить питанием, водой, воздухом и каютой с прекрасным обзором.

– А что требуется от тебя?

– После возвращения я должен всячески рекламировать подобные полеты, выступить по телевидению, написать несколько статей – это очень немного за столь редкостную возможность. Ах да, во время путешествия я обязан развлекать остальных пассажиров. Впрочем, как и они меня.

– И каким же образом? Петь и танцевать?

– Постараюсь увлечь избранное общество отрывками из своих воспоминаний. Хотя вряд ли сумею составить конкуренцию профессионалам. Ведь среди пассажиров будет Эва Мерлин.

– Неужели? Как это они сумели выманить ее из кельи на Парк-авеню?

– Трудно поверить! Ведь ей уже за сто… о-о, извини меня, Хейвуд.

– Бросьте, ей семьдесят лет, ну, плюс-минус пять.

– Какой там минус! Когда «Наполеон» вышел на экраны, я был еще ребенком.

Все замолчали, охваченные воспоминаниями об этом знаменитом фильме. Хотя некоторые критики считали верхом ее артистической карьеры роль Скарлетт О'Хары, зрители все-таки отождествляли Эву Мерлин (или Эвелин Майлз, родившуюся в Кардиффе, Южный Уэльс) с Джозефиной. Противоречивая эпопея Дэвида Гриффина, около полувека назад захватившая весь мир, привела в восторг французов и вызвала ярость англичан – хотя сейчас и те и другие не отрицали, что артистическое воображение Гриффина временами выходило за пределы исторической достоверности, особенно роскошно поставленная заключительная сцена – коронация императора в Вестминстерском аббатстве.

– В таком случае сэру Лоуренсу здорово повезло, – задумчиво произнес Джордж.

– Пожалуй, здесь и моя заслуга. Ее отец был астрономом и одно время работал у меня, а она всегда проявляла интерес к науке. Так что видеопереговоры вел я.

Хейвуд Флойд умолчал о том, что, подобно значительной части населения планеты, он влюбился в Эву в тот же миг, как только ее лицо появилось на экране.

– Разумеется, – продолжал он, – сэр Лоуренс с радостью согласился, но сначала мне пришлось убедить его, что Эва действительно проявляет интерес к астрономии. В противном случае, по мнению сэра Лоуренса, у пассажиров отсутствует общность интересов, а это не способствует атмосфере дружбы и доверия.

– Чуть не забыл, – произнес Джордж, извлекая из-за спины небольшой пакет, который он не слишком удачно пытался спрятать от Флойда. – Тут маленький подарок.

– Можно посмотреть что внутри?

– Как ты считаешь, разрешим? – Джерри озабоченно глянул на Джорджа.

– В таком случае, у меня просто нет выбора, – заявил Флойд, развязал яркую зеленую ленту и развернул бумагу. Там оказалась картина в красивой рамке. И хотя Флойд был не очень искушен в живописи, он узнал ее; действительно, кто, увидев однажды, мог забыть такое?

Наспех сколоченный плот, вздыбившийся на крутых волнах, был переполнен полуодетыми жертвами кораблекрушения; одни сидели, уже смирившись с гибелью, другие отчаянно размахивали руками, стараясь привлечь внимание судна на горизонте. Внизу имелась надпись:

ПЛОТ «МЕДУЗЫ» (Теодор Жерико, 1791-1824)

А еще ниже Джордж и Джерри приписали от себя:

«Быть там – уже приятно».

– Вы – неисправимые негодяи, но я люблю вас обоих, – сказал Флойд, обнимая друзей.

«ВНИМАНИЕ!» засветился экран на грудной панели у Арчи; настало время отправляться в дорогу.

Друзья Флойда вышли из каюты. Их молчание было красноречивее любых слов. В последний раз Хейвуд Флойд обвел взглядом маленькое помещение, где прошла почти половина жизни. И тут он вспомнил слова из заключительной строфы:

«И мы снова уходим, забыв обо всем».

Глава 8

Звездный флот

Сэр Лоуренс Тсунг не был сентиментален; будучи космополитом, он относился к патриотизму не слишком серьезно – правда, когда-то давно, еще студентом, он носил косичку из искусственных волос, модную в годы Третьей культурной революции. Однако гибель космического корабля, свидетелем которой он стал в планетарии, глубоко тронула его. Он решил сосредоточить все свое колоссальное влияние и недюжинную энергию на одолении космического пространства.

Вскоре сэр Лоуренс совершил несколько воскресных полетов на Луну и назначил своего предпоследнего сына Чарлза (который обошелся ему в тридцать два миллиона солей) вице-президентом компании «Тсунг астрофрахт». У новой корпорации было всего лишь два космических корабля на ракетной тяге, работавшей на водороде. Эти небольшие корабли запускались с катапульты; их масса без груза составляла менее тысячи тонн. Еще немного – и они безнадежно устареют, а пока позволят Чарлзу накопить опыт, который, по мнению сэра Лоуренса, окажется бесценным в будущем. Он не сомневался в этом, ибо мир стоял на пороге истинно Космической эры.

Чуть больше полувека отделяло первый полет братьев Райт от распространения дешевого массового воздушного транспорта; чтобы бросить вызов несравненно более сложным полетам в глубины Солнечной системы, времени потребовалось вдвое больше.

И все– таки когда Луис Альварес со своими коллегами еще в 50-е годы прошлого века открыл термоядерную реакцию, где катализаторами служили мюоны, она казалась дразнящим лабораторным фокусом, представляющим чисто теоретический интерес. Подобно тому как великий лорд Резерфорд с пренебрежением отверг перспективы атомной энергии, так и сам Альварес сомневался, найдет ли когда-нибудь «холодный термояд» практическое применение. И действительно, лишь после того, как в 2040 году удалось неожиданно и случайно создать устойчивые мюонно-водородные «соединения», в истории человечества началась новая глава -подобно тому как открытие нейтрона стало преддверием Атомного века.

Теперь приступили к постройке небольших ядерных силовых установок, почти не требующих радиационной защиты. В создание наземных термоядерных электростанций, использующих энергию ядерного синтеза, были вложены столь громадные средства, что глобальные энергосистемы остались – первое время – без изменений, но воздействие на космические полеты сказалось немедленно; его можно было сравнить с революцией, которую произвело столетие назад на воздушном транспорте изобретение реактивного двигателя.

Космические корабли, получив в свое распоряжение неограниченный запас энергии, развивали несравненно более высокие скорости. Время, затрачиваемое на космические перелеты в пределах Солнечной системы, стало измеряться не месяцами или даже годами, а неделями. Однако по принципу действия мюоновый двигатель оставался реактивным; это была весьма усовершенствованная ракета, но все-таки ракета, подобная ее предшественницам, работавшим на химическом топливе. Мюоновому двигателю тоже требовалось рабочее вещество для развития тяги. А самым дешевым, экологически чистым и наиболее безопасным рабочим веществом для реактивных двигателей была обычная вода.

Космопорт, расположенный на Тихом океане, не испытывал недостатка в этом ценном сырье. Однако уже в соседней космической гавани, на Луне, положение было иным. Исследования, проведенные здесь «Сервейерами», «Лунниками» и экспедициями «Аполло», не сумели обнаружить даже следов воды. Если на Луне когда-нибудь она и была, то за миллионы лет бомбардировки поверхности метеоритами полностью исчезла, рассеявшись в космическом пространстве.

Таково было, по крайней мере, мнение селенологов; и тем не менее, несмотря на все научные доказательства, следы воды удавалось наблюдать с того самого момента, когда Галилией впервые направил свой телескоп на Луну. На протяжении нескольких часов после наступления рассвета некоторые лунные вершины блестели настолько ярко, будто были покрыты снегом. Наиболее известный пример – великолепный кратер Аристарх. Уильям Гершель, отец звездной астрономии, наблюдавший его, заметил однажды, что в лунной ночи он светится так ярко, словно там происходит извержение вулкана. Но Гершель ошибался – он наблюдал земной свет, отраженный тонким слоем инея, образовавшегося в результате конденсации водяных паров за триста часов леденящей тьмы и исчезающего с наступлением лунного дня.

Когда под поверхностью долины Шротера – извилистого каньона, отходящего от Аристарха, – были обнаружены гигантские запасы льда, экономические аспекты космических полетов изменились самым радикальным образом. Луна превратилась теперь в заправочную станцию, расположенную именно там, где больше всего требовалось, – на самом краю гравитационного поля Земли, в начале длительного пути к планетам Солнечной системы.

«Космос», первый корабль космического флота Тсунга, был предназначен для перевозки грузов и пассажиров по трассе Земля-Луна-Марс. В результате сложных переговоров с десятком правительств и международных организаций он стал первым испытательным космолетом на экспериментальной мюоновой энергетической установке. Построенный на космических верфях Ибриума, он обладал достаточной тягой, чтобы выйти на окололунную орбиту без полезной нагрузки; передвигаясь от орбиты одной планеты к орбите другой, «Космос» не мог опуститься на поверхность ни одной из них. Сэр Лоуренс, придававший большое значение рекламе, добился того, что космический корабль взлетел с поверхности Луны 4 октября 2057 года – ровно через сто лет после запуска первого спутника Земли.

Еще через два года в строй вступил новый космический корабль звездного флота Тсунга – «Гэлакси», предназначенный для полетов по маршруту Земля-Юпитер. Его двигатели были уже значительно более мощными, и развиваемая ими тяга позволяла совершать посадку на любую из юпитерианских лун, жертвуя, правда, значительной долей полезной нагрузки. Более того, при необходимости «Гэлакси» мог даже вернуться на поверхность Луны для ремонта и переоборудования. «Гэлакси» был самым скоростным кораблем, созданным руками человека: сжигая весь запас ракетного топлива в одном длительном всплеске ускорения, он мог развить скорость до тысячи километров в секунду – при этом на путь от Земли до Юпитера потребовалась бы всего неделя, а ближайшей звезды он достиг бы за десять тысяч лет или немногим больше.

Третий корабль звездного флота Тсунга, предмет особой гордости сэра Лоуренса, был построен на основании всего опыта, полученного при эксплуатации двух предыдущих космолетов. Однако «Юниверс» не был грузовым кораблем. С самого начала он строился как космический лайнер и предназначался для обслуживания космических трасс, которые заканчивались у Сатурна – жемчужины Солнечной системы.

Для первого полета «Юниверс» сэр Лоуренс приготовил нечто еще более впечатляющее, однако задержка, вызванная разногласиями с Лунной ассоциацией профсоюза строительных и транспортных рабочих, нарушила эти сроки. Времени едва хватило для полетных испытаний и регистрации в компании Ллойда в конце 2060 года, а также окончательной подготовки лайнера для вылета с околоземной орбиты к цели своего путешествия. На счету был каждый день: комета Галлея не собиралась откладывать свое прибытие к Земле, даже ради сэра Лоуренса Тсунга.

Глава 9

Гора Зевс

Исследовательский спутник «Европа-6» находился на орбите уже почти пятнадцать лет, намного превзойдя первоначально отведенный срок; вопрос о том, стоит ли заменять его, был предметом жарких споров в небольшом научном сообществе Ганимеда.

На борту спутника находились обычные приборы, предназначенные для сбора информации, а также практически бесполезная теперь система визуального наблюдения. Она продолжала исправно функционировать, но неизменно передавала картину сплошных облаков, окутавших Европу. Ученые на Ганимеде, до предела загруженные работой, бегло просматривали полученную информацию и пересылали сырые, необработанные данные на Землю. Откровенно говоря, многие из них надеялись вздохнуть с облегчением, когда «Европа-6» испустит дух и бесконечный поток гигабайтов наконец иссякнет.

Но вдруг, впервые за много лет, спутник передал нечто крайне интересное.

– 71934 орбита, – сообщил Ван-дер-Бергу заместитель главного астронома, пригласивший геолога на станцию сразу после предварительной оценки полученных данных. – Спутник приближается с Ночной стороны и движется прямо на гору Зевс. Осталось еще десять секунд. Экран был совершенно черный, но Ван-дер-Берг почти физически ощущал, как на расстоянии тысячи километров от спутника, под сплошным покровом облаков, скрывающим поверхность Европы, проносятся ледяные поля. Через несколько часов ее коснутся лучи далекого Солнца:

Европа совершала один оборот вокруг собственной оси за, семь земных дней. В общем-то Ночную сторону следовало именовать сумеречной, потому что половину времени она была освещена достаточно ярко, но лучи Солнца не согревали ее. Тем не менее к неточному названию привыкли, оно казалось более приемлемым с эмоциональной точки зрения: на Европе наблюдался восход Солнца, но там никогда не было восхода Люцифера. И вот восход Солнца близился, тысячекратно ускоренный мчащимся навстречу ему космическим зондом. На экране появилась едва видная светлая полоса – из тьмы проступила линия горизонта. Взрыв света был настолько неожиданным, что Ван-дер-Бергу почудилось, будто он наблюдает ослепительный блеск ядерного взрыва. За доли секунды свет пробежал через все оттенки спектра, стал ослепляюще белым, когда Солнце вынырнуло из-за горы, и тут же исчез – автоматические фильтры перекрыли цепь визуального наблюдения.

– Вот и все; жаль, что в этот момент на станции не оказалось оператора – он мог бы включить длиннофокусный объектив и сделать отличные снимки горы. Я знал, что это будет тебе интересно, хотя и опровергает твою теорию.

– Каким образом? – спросил Ван-дер-Берг, скорее озадаченный чем расстроенный.

– Когда прокрутишь запись снова, очень замедленно, поймешь, что я имею в виду. Эти поразительно красивые цвета радуги вызваны преломлением света не в атмосфере, а в самой горе. На это способен только лед – или стекло. Впрочем, последнее мало вероятно.

– Ну почему же, при извержениях вулканов образуется стекло, правда, обычно черное… Ну конечно!

– Что ты сказал?

– Э-э… пока ничего определенного. Нужно тщательно изучить полученную информацию. Мне кажется, однако, что это горный хрусталь – прозрачный кварц. Из него делают великолепные линзы. Как ты думаешь, а еще представится такая возможность?

– Боюсь, что нет. Это было редкое совпадение. Солнце, гора и камера на спутнике оказались на одной прямой. Такое не повторится и в тысячу лет.

– Ну что ж, спасибо. Ты пришлешь мне копию? Можешь не торопиться – я отправляюсь с экспедицией в Перрин и займусь записью лишь по возвращении, – виновато улыбнулся Ван-дер-Берг. – Знаешь, если гора действительно из горного хрусталя, это целое состояние. Хватит для решения проблемы нашего платежного баланса. Но последнее было совершенно беспочвенной фантазией. Какие бы чудеса – или сокровища – ни скрывались на Европе, человечеству было запрещено ступать на ее поверхность. Запрет содержался в последней передаче с «Дискавери», и непохоже, чтобы за последние пятьдесят лет ситуация изменилась.

Глава 10

Корабль дураков

На протяжении первых сорока восьми часов полета Хейвуд Флойд не переставал удивляться комфорту, всеохватности, даже экстравагантности средств жизнеобеспечения на «Юниверс». А вот его спутники в большинстве своем ничему не удивлялись, считая все это само собой разумеющимся; те, кто никогда и прежде не покидал Землю, полагали, что все космические корабли подобны «Юниверс».

Чтобы по достоинству оценить достигнутый прогресс, ему пришлось обратиться к истории аэронавтики. На протяжении собственной жизни он был свидетелем – нет, активным участником – революции, происшедшей в небесах планеты, исчезающей сейчас далеко позади. Между старым неуклюжим «Леоновым» и последним словом техники, лайнером «Юниверс», пролегли ровно пятьдесят лет (он все еще не мог по-настоящему осознать это, но бесполезно спорить с цифрами).

А ведь те же пятьдесят лет отделяли братьев Райт от первых реактивных авиалайнеров. В начале этого полувека бесстрашные авиаторы с трудом перелетали с одного аэродрома на другой; одетые в шлемы и защитные очки, они сидели, обдуваемые пронизывающим ветром. А в конце этого же полувека бабушки уже мирно дремали в комфортабельных авиалайнерах, переносивших их с континента на континент со скоростью тысячи километров в час.

Так что, может быть, не стоит и ему изумляться роскоши и элегантности своей каюты или даже тому, что за порядком в ней присматривает стюард. Флойда поразило огромное окно. Время от времени он с беспокойством поглядывал на стекло, выдерживающее многотонное давление и отделяющее теплоту и уют каюты от безжалостного, не ослабевающего ни на мгновение холодного вакуума открытого космоса. Однако наибольшим сюрпризом, хотя он и читал об этом, оказалась сила тяжести на борту. «Юниверс» был первым в мире космическим кораблем, совершающим полет в условиях постоянного ускорения (если не считать нескольких часов разворота в середине рейса). С пятью тысячами тонн воды в своих гигантских топливных баках, он поддерживал силу тяжести в одну десятую g на протяжении всего полета – не так уж много, конечно, но достаточно, чтобы незакрепленные предметы оставались на своих местах, а не летали вокруг. Это было особенно удобно при приеме пищи, хотя и потребовалось несколько дней, чтобы привыкнуть и не слишком энергично пользоваться ложкой.

Прошло сорок восемь часов с тех пор, как «Юниверс» покинул околоземную орбиту, а население корабля уже разделилось на четыре основные категории.

Капитан Смит и корабельные офицеры составляли аристократию. Далее следовали пассажиры, за ними – экипаж корабля: механики и стюарды. И еще ниже – четвертый класс…

Так окрестили себя пять молодых ученых-космологов, сначала в шутку, но потом к ней стала примешиваться определенная горечь. Сравнив роскошь своей каюты с тесными, наспех оборудованными помещениями, в которых разместили ученых, Флойд понял их чувства и взял на себя функцию посредника между ними и капитаном.

Впрочем, у них, если задуматься, не было оснований для недовольства. Подготовка корабля к полету велась в такой спешке, что до самого конца не было ясно, найдется ли вообще на борту место для ученых с их приборами. А теперь они предвкушали, как будут размещать инструменты вокруг кометы и на ней самой в те исторические дни, прежде чем она обогнет наше светило и снова отправится к окраине Солнечной системы. Члены научной группы знали, что исследования кометы Галлея создадут им солидную репутацию в ученом мире. Поэтому только в минуты крайней усталости или неполадок с приборами они начинали сетовать на шумную вентиляцию, тесноту кают, в которых негде повернуться, и появляющиеся порой запахи сомнительного происхождения. Но никто не жаловался на качество пищи. По всеобщему признанию, она была отменной.

– Мы питаемся куда лучше, – заверил пассажиров капитан Смит, – чем Дарвин на борту «Бигля». Тут же отозвался Виктор Уиллис:

– Откуда он это знает? Между прочим, капитан «Бигля» после возвращения в Англию перерезал себе горло… Подобное заявление было типичным для Виктора, который был непревзойденным популяризатором науки (как отзывались о нем поклонники) или поп ученым (как именовали его враги; впрочем, называть их врагами не совсем справедливо: в его таланте никто не сомневался, хотя это признание и звучало иногда как бы сквозь зубы). Его мягкий акцент жителя Тихоокеанского побережья и экспансивные жесты перед камерой давали неистощимую пищу пародистам; вдобавок, ему ставили в заслугу (или в вину) возрождение моды на длинные бороды. «Человек с таким количеством волос, – любил говорить один из его критиков, – непременно старается что-то за ними спрятать».

Виктор Уиллис был, без сомнения, самым легко узнаваемым из шести знаменитостей на борту «Юниверс» – Флойд, отказывавшийся признать себя в их числе, иронически именовал остальных «знаменитой пятеркой». Эва Мерлин даже по Нью-Йорку гуляла неузнанной в тех редких случаях, когда покидала свою квартиру на Парк-авеню. Дмитрий Михайлович, к своему немалому огорчению, был ниже среднего роста на добрых десять сантиметров; возможно, именно этим объяснялось его пристрастие к оркестрам с тысячью исполнителей – живых или синтезированных, – что, однако, не делало его облик особенно известным широкой публике. Клиффорд Гринберг и Маргарет М'Бала тоже принадлежали к категории «знаменитых неизвестных», что, впрочем, несомненно изменится после их возвращения на Землю. Первый в мире человек, ступивший на поверхность Меркурия, оказался самым обычным мужчиной с приятным, незапоминающимся лицом; к тому же прошло больше тридцати лет после этой всемирной сенсации, когда его лицо не сходило с телевизионных экранов. А мисс М'Бала, подобно большинству авторов, уделявших мало внимания публичным выступлениям и раздаче автографов, вряд ли узнал бы кто-нибудь из бесчисленных миллионов ее поклонников. Пришедшая к ней литературная слава была одной из сенсаций сороковых годов. Научное исследование греческого Пантеона вряд ли могло претендовать на место в списке бестселлеров, однако воображение писательницы перенесло неистощимый запас вечных мифов Древней Греции в современный космический век. Имена, столетия назад известные лишь астрономам и тем, кто занимался изучением классической истории, были теперь в обиходе каждого образованного человека; почти ежедневно поступали новости с Ганимеда, Каллисто, Ио, Титана, Япета или даже менее заметных, затерянных в глубинах космоса миров вроде Карме, Пасифеи, Гипериона, Фебы…

И все– таки ее книга стала бы всего лишь популярной, не более, если бы писательница не занялась изучением сложной и запутанной семейной жизни Юпитера -Зевса, отца богов. И тут на редактора нашло гениальное озарение: он изменил первоначальное название книги «Вид с Олимпа», данное автором, на «Страсти богов». Ученые авторитеты, пожираемые черной завистью, обычно называли книгу «Похотливые олимпийцы», но все они, без исключения, жалели, что не являются ее авторами. Неудивительно, что именно Мэгги М. – так сразу окрестили писательницу ее спутники – впервые упомянула выражение «Корабль дураков». Виктор Уиллис тут же подхватил его, мгновенно оценив остроумную связь с прошлым. Почти сто лет назад сама Кэтрин Энн Портер, автор знаменитого романа, вместе с группой ученых и писателей поднялась на борт океанского лайнера, чтобы наблюдать запуск «Аполло-17», ознаменовавший завершение первого этапа исследования Луны.

– В этом что-то есть, – многозначительно заметила мисс М'Бала, когда ей передали слова Уиллиса. – Может быть, стоит задуматься о третьем варианте. Разумеется, окончательное решения я приму после возвращения на Землю…

Глава 11

Обман

Прошло много месяцев, прежде чем Рольф Ван-дер-Берг снова получил возможность сосредоточить свои мысли и энергию на горе Зевс. Укрощение Ганимеда отнимало у него все силы и время, и он часто покидал свой кабинет на базе Дарданус на несколько недель, занимаясь изысканиями на трассе проектируемой монорельсовой дороги от Гильгамеша до Осириса. Географическая обстановка на третьей и самой большой из юпитерианских лун после вспышки Юпитера резко изменилась и продолжала меняться. Новое солнце, растопившее лед на Европе, не было здесь, на расстоянии в четыреста тысяч километров, таким жарким, но его лучи несли достаточно тепла, чтобы в центре той стороны, что была постоянно обращена к Люциферу, установился умеренный климат. Там находились мелкие небольшие моря – размером со Средиземное на Земле, – простирающиеся до сорокаградусной широты к северу и югу. Мало что уцелело от поверхности Ганимеда, которую отражали карты, созданные в двадцатом веке по снимкам с «Вояджеров». Таяние вечной мерзлоты и происходящие время от времени тектонические конвульсии, вызванные к жизни теми же приливными силами, что действовали и на двух внутренних лунах, превращали Ганимед в кошмар для картографов. Но именно эти факторы делали его раем для планетарных инженеров. Новый Ганимед был единственным миром, за исключением безводного и куда менее гостеприимного Марса, где люди когда-нибудь смогут ходить под открытым небом без скафандров или других средств защиты. Здесь было сколько угодно воды, все химические вещества, необходимые для жизни, и климат – по крайней мере пока над головой сиял Люцифер – теплее, чем на значительной части Земли.

Самым важным явилось то, что на Ганимеде больше не нужно было носить скафандры, закрывающие все тело. Хотя атмосфера еще не была пригодной для дыхания, она стала достаточно плотной, и приходилось пользоваться лишь масками и кислородными баллонами. А через несколько десятилетий, по предсказаниям микробиологов, которые, однако, избегали указывать более конкретные сроки, не понадобится даже и этого. По всей поверхности Ганимеда рассеяли множество штаммов бактерий, вырабатывающих кислород; большинство из них погибло, но уцелевшие чувствовали себя как дома, начали стремительно размножаться, и регулярно проводящийся анализ состава атмосферы указывал на медленный, но неуклонный рост содержания кислорода. Эти графики были первым экспонатом, который демонстрировали – с понятной гордостью – посетителям базы на Дарданусе. Длительное время Ван-дер-Берг следил за данными, поступающими с «Европы-6», надеясь, что когда-нибудь в момент пролета спутника над горой Зевс облака снова рассеются. Он понимал, что вероятность подобного совпадения ничтожна, но пока был хотя бы малейший шанс, ему не хотелось прибегать к иным методам изучения загадочного явления. Ван-дер-Берг не торопился, дел у него и так было выше головы, к тому же разгадка могла оказаться самой тривиальной и не представляющей интереса. И вдруг «Европа-6» прекратила свое существование (почти несомненно в результате случайного столкновения с метеоритом). На Земле Виктор Уиллис, по мнению многих, поставил себя в дурацкое положение, взяв интервью у людей, пытавшихся разгадать тайну Европы, – «европсихов», занявших сейчас место распространенных в прошлом фанатиков НЛО. Некоторые из них утверждали, что «Европу-6» вывели из строя козни существ, населявших мир, вокруг которого она обращалась: то обстоятельство, что спутнику позволили беспрепятственно функционировать целых пятнадцать лет – почти вдвое больше запланированного срока, – ничуть их не смущало. Нужно отдать должное Виктору – он весьма аргументирование отстаивал свою позицию и опроверг большинство доводов, выдвинутых оппонентами; и все-таки все сошлись на том, что не следовало вообще предоставлять этим чокнутым такую возможность. Для Ван-дер-Берга, которому необыкновенно импонировало прозвище «упрямый голландец», данное ему коллегами, и который всячески старался оправдать такую характеристику, гибель «Европы-6» была вызовом, и он не мог его не принять. Он знал, что спутник никто не собирается заменять, ибо кончина необычайно говорливого космического долгожителя была воспринята с глубоким вздохом облегчения.

Что же делать теперь? Поскольку Ван-дер-Берг был геологом, а не астрофизиком, прошло несколько дней, прежде чем он неожиданно понял, что разгадка в буквальном смысле смотрела ему в лицо с момента высадки на Ганимед.

Африкаанс – один из лучших языков в мире, когда хочется выругаться; его звуки могут привести в замешательство слушателей даже при вежливом разговоре. Ван-дер-Берг выпускал лишний пар в течение нескольких минут; затем связался с обсерваторией в Тиамате, расположенной точно на экваторе, где прямо в зените висел крошечный сверкающий диск Люцифера.

Астрофизики, занимающиеся самыми эффектными объектами во Вселенной, снисходительно относятся к рядовым геологам, посвятившим жизнь таким маленьким грязным объектам, как планеты. Но здесь, на далекой окраине, люди весьма охотно помогали друг другу, и доктор Уилкинс не только проявил живейший интерес, но и изъявил готовность оказать всяческое содействие.

Тиаматскую обсерваторию построили с единственной целью, которая была одной из главных причин создания базы на Ганимеде. Исследование Люцифера было делом исключительной важности не только для ученых-теоретиков, но и для инженеров-ядерщиков, метеорологов, океанографов и, не в последнюю очередь, для государственных деятелей и философов. Потрясала мысль о том, что во Вселенной нашлись существа, способные превратить планету в раскаленное солнце; мысль об этом не давала спать многим. Для человечества было крайне важно узнать об этом как можно больше; мог наступить день, когда понадобится повторить нечто подобное – или предотвратить…

Так что на протяжении более десяти лет Тиамат вел наблюдения за Люцифером с помощью самых разнообразных приборов, непрерывно регистрируя весь спектр его электромагнитного излучения, а также активно зондировал новое светило радиолокационным излучением с помощью скромной параболической антенны, расположенной в небольшом метеоритном кратере диаметром в сто метров. – Да, – согласился доктор Уилкинс, – мы часто наблюдаем Европу и Ио. Однако наш луч направлен на Люцифер, поэтому мы видим их лишь в течение нескольких минут, когда они проходят через его диск. А ваша гора расположена на дневной половине Европы и в эти минуты всегда скрыта от наблюдения.

– Да понимаю я это, – произнес Ван-дер-Берг с долей нетерпения. – А разве вы не можете чуть-чуть повернуть луч, чтобы увидеть Европу до ее прохождения через створ с Люцифером? Поворот всего лишь на десять или двадцать градусов позволит увидеть дневную сторону.

– И одного градуса будет достаточно, чтобы миновать Люцифер и взглянуть на Европу, находящуюся на противоположной части ее орбиты. Но тогда она будет более чем втрое дальше, так что мы зарегистрируем лишь одну сотую отраженной мощности излучения. Не исключено, впрочем, что удастся увидеть нечто интересное. Стоит попробовать. Сообщите мне данные о частотах, длине волн, поляризации и всем остальном, что может оказаться полезным. Вряд ли потребуется много времени, чтобы разработать сетку фазового смещения и сдвинуть луч на пару градусов. Точнее сказать не могу – такая мысль никогда не приходила нам в голову. Хотя об этом следовало бы подумать. Кстати, что вы надеетесь обнаружить на Европе, за исключением воды и льда?

– Если бы я знал, – с улыбкой ответил Ван-дер-Берг, – то не обратился бы к вам за помощью, верно?

– А я не спрашивал бы насчет того, как будет отмечен мой вклад в вашей будущей публикации. Жаль, что моя фамилия начинается с буквы в конце алфавита, тогда как ваша – в начале.

Этот разговор состоялся год назад; качество дальнего сканирования было невысоким, а операция, связанная со смещением луча, позволяющая заглянуть на дневную сторону Европы, оказалась труднее, чем ожидали. Наконец результаты получены, обработаны в Ван-дер-Берг стал первым человеком, увидевшим минералогическую карту Европы в период после возгорания Люцифера.

Как и предсказывал доктор Уилкинс, ее поверхность была покрыта главным образом водой и льдом с выступающими то тут, то там обнажениями базальта, перемежающимися с залежами серы. Но на карте обнаружились две аномалии. Одна, похоже, была дефектом процесса формирования изображения: на карте виднелась совершенно прямая линия в два километра, практически не отражавшая радиолокационного сигнала. Ван-дер-Берг решил, что с этой аномалией разберется доктор Уилкинс; самого же Ван-дер-Берга интересовала только гора Зевс.

Ему понадобилось немало времени, чтобы определить ее состав; лишь безумец – или отчаявшийся ученый – способен вообразить, что такое действительно существует. Даже теперь, после того как каждый параметр был определен с предельной точностью, он все еще не мог в такое поверить. И Ван-дер-Берг не представлял себе, что предпринять дальше. Когда на связь вышел доктор Уилкинс, с нетерпением ожидавший, когда же настанет момент славы и его имя попадет в банки памяти всех компьютеров, Ван-дер-Берг невнятно пробормотал, что еще не закончил анализ.

Наконец пришло время, когда медлить с ответом было уже невозможно.

– Ничего примечательного, – сообщил он своему ничего не подозревающему коллеге. – Всего лишь редкая разновидность кварца – я все еще стараюсь отыскать земной аналог. Ван-дер-Берг впервые соврал своему ученому коллеге, и на душе у него было гадко. Но что ему оставалось делать?

Глава 12

Оом Пауль

Рольф Ван-дер-Берг не видел своего дядю Пауля лет десять, и казалось маловероятным, что они когда-нибудь встретятся лицом к лицу. И все-таки он испытывал теплое чувство.к старому ученому, последнему представителю своего поколения, единственному, кто еще мог вспомнить (когда ему хотелось, что бывало нечасто), как жили их предки. Доктор Пауль Крюгер – Оом Пауль для всей его семьи и большинства друзей – всегда был готов прийти на помощь, когда она требовалась, сообщить о чем-то или посоветовать либо при личной встрече, либо на одном из концов радиоканала длиной в полмиллиарда километров. По слухам, только мощное давление со стороны политических деятелей заставило Нобелевский комитет не заметить его огромный вклад в физику элементарных частиц, вновь оказавшуюся в отчаянном беспорядке после очередного пересмотра основ в конце двадцатого века.

Если это соответствовало действительности, доктор Крюгер не испытывал обиды. У него, скромного и непритязательного, не было личных врагов, даже среди таких, как он, старых и неуживчивых эмигрантов. Более того, уважение к нему было столь велико, что его неоднократно приглашали навестить Соединенные Штаты Южной Африки, но он всякий раз вежливо отказывался – не потому, спешил объяснить доктор Крюгер, что опасался за свою жизнь, а по той причине, что его ностальгия станет еще сильнее. Даже прибегнув из осторожности к языку, который понимали теперь меньше миллиона человек, Ван-дер-Берг говорил очень осторожно и пользовался иносказаниями и сравнениями, понятными лишь близкому родственнику. Несмотря на это, Пауль без труда понял, что хочет его племянник, хотя и не принял его всерьез. Он опасался, что молодой Рольф свалял дурака, и решил смягчить его неизбежное разочарование. По крайней мере, подумал он, у Рольфа хватило ума не спешить с публикацией и сохранить дело в тайне…

Но предположим – всего лишь предположим, – что он прав? Редкие волосы на затылке Пауля встали дыбом. Внезапно перед его взором открылся гигантский диапазон возможностей – научных, финансовых, политических, – внушающий благоговейный ужас.

В отличие от своих набожных предков доктор Крюгер в моменты смятения или замешательства не мог обратиться к Богу. Теперь он едва не пожалел об этом; но даже если б и мог, вряд ли приходилось ждать помощи оттуда. Опустившись в кресло перед своим компьютером и подключившись к банкам данных, он не знал, на что надеяться: сделал ли его племянник колоссальное открытие или все это совершеннейшая глупость? Неужели Отец рода человеческого действительно решил сыграть такую невероятную шутку со своей паствой? Пауль вспомнил знаменитое высказывание Эйнштейна, заметившего, что хотя Его пути неисповедимы, Он никогда не делает зла. Хватит мечтать, напомнил себе доктор Крюгер. Твои симпатии и антипатии, надежды и страхи не имеют никакого отношения к этому делу… Через половину Солнечной системы ему брошен вызов; он не успокоится, пока не доберется до истины…

Глава 13

«Никто не предупредил нас, что понадобятся купальники…»

Капитан Смит хранил в тайне свой маленький сюрприз до пятого дня и сообщил о нем всего, за несколько часов перед Разворотом. Как он и предполагал, его слова ошеломили всех и вызвали недоверие.

Виктор Уиллис первым обрел дар речи:

– Плавательный бассейн! На космическом корабле! Вы шутите!

Капитан откинулся на спинку кресла, испытывая немалое удовольствие.

Он подмигнул Хейвуду Флойду, узнавшему этот секрет раньше других.

– В самом деле, Колумб был бы удивлен, знай он о некоторых удобствах на кораблях, построенных несколько позже.

– А нет ли там и вышки для прыжков? – мечтательно спросил Гринберг. – В колледже я был чемпионом.

– Представьте себе – есть. Только высотой в пять метров, но при ускорении в одну десятую g на борту продолжительность свободного падения составит три секунды. А если захочется лететь подольше, я уверен, мистер Кертис пойдет навстречу и уменьшит тягу.

– Неужели? – сухо поинтересовался старший механик. – Чтобы спутать мне все орбитальные расчеты? А если вода поползет вверх по стенкам? Поверхностное натяжение, знаете ли…

– Помнится, я где-то слышал о космической станции со сферическим плавательным бассейном, – заметил кто-то.

– Действительно, такой бассейн пробовали устроить в центральной части «Пастера», еще до начала вращения, – ответил Флойд. – Оказалось весьма непрактично. В состоянии невесомости воду пришлось заключить в сферическую оболочку. А внутри огромной водяной капли недолго и утонуть, особенно если впадешь в панику.

– Зато сразу окажешься в книге рекордов – первый человек, утонувший в космосе…

– Никто не предупредил нас, что понадобятся купальники… – подосадовала Мэгги М'Бала.

– Тот, кто не может обойтись без купальника, по-видимому, в нем остро нуждается, – шепнул Михайлович на ухо Флойду. Капитан Смит постучал по столу, призывая к порядку.

– Прошу не отвлекаться, у меня есть важное сообщение. Вы уже знаете, что в полночь мы достигнем максимальной скорости и начнем торможение. Поэтому в 23.00 двигатель будет выключен, тяга прекратится и корабль развернется на 180 градусов. Тяга снова будет включена в 01.00, так что два часа придется провести в невесомости. Как вы хорошо понимаете, команда будет очень занята в этот период – воспользуемся этой возможностью для проверки двигателя и осмотра наружной поверхности корпуса корабля, чего нельзя осуществить при постоянном ускорении. Настоятельно рекомендую провести это время в койках, пристегнув ремни. Стюарды проверят, чтобы в помещениях не оказалось незакрепленных предметов, которые могут стать опасными, после того как на корабле будет восстановлена сила тяжести. Имеются ли вопросы?

Наступила полная тишина; ошеломленные новостями пассажиры не знали, о чем спрашивать.

– Я надеялся, что вы заинтересуетесь экономической стороной подобной роскоши, и хотя вы не проявили интереса, я все-таки скажу. Дело в том, что это совсем не роскошь, к тому же не стоит ни цента, но мы сочли, что бассейн окажется совсем не лишним во время будущих перелетов. Видите ли, в наших топливных баках пять тысяч тонн воды, необходимой для двигателей корабля в качестве рабочего вещества. И этой водой вполне можно воспользоваться. Бак номер один сейчас на три четверти пуст, и мы не будем трогать его до конца путешествия. Значит, завтра встретимся на пляже…

* * *

Учитывая спешку, с которой готовили корабль к полету, приходится лишь удивляться, с какой тщательностью отнеслись к такому откровенно второстепенному делу.

«Пляжем» служила металлическая платформа пятиметровой ширины, протянувшаяся на треть окружности гигантского бака. И хотя противоположная сторона бака находилась всего лишь в двадцати метрах, остроумно проецируемое на нее изображение создавало иллюзию бесконечности. Волны несли любителей серфинга к недостижимому берегу. За ними, на горизонте, распустив паруса, мчался пассажирский клипер, в котором любой служащий бюро путешествий сразу бы узнал «Тайпан», принадлежащий могущественной космо-морской корпорации Тсунга. Полноту иллюзии завершали песок под ногами (он был слегка намагничен, что удерживало его на отведенном месте) и пальмовая роща на краю маленького пляжа, которая выглядела очень убедительно, пока к ней не подходили вплотную. Жаркое тропическое солнце венчало идиллическую картину; трудно было поверить, что за обшивкой корабля сияло настоящее Солнце, причем вдвое ярче, чем на любом земном пляже. Проектировщик, в самом деле, для столь ограниченного пространства потрудился на славу, и замечание Гринберга: «Жаль, что нет морского прибоя», – было все-таки несправедливым.

Глава 14

Поиск

Верным принципом в науке является недоверие к любому факту, каким бы обоснованным он ни казался, пока ему не будет найдено объяснение. Время от времени, однако, наблюдение может разрушить установившееся представление и создать новое, но такое случается крайне редко. Гиганты, подобные Галилею или Эйнштейну, рождаются не чаще раза в столетие, что, впрочем, оказывает весьма благоприятное воздействие на спокойствие человечества.

Доктор Крюгер во всем следовал этому доброму принципу: он не поверит в открытие своего племянника, пока не сумеет объяснить его. Крюгеру все еще казалось, что для логичного объяснения открытия потребуется божественное вмешательство. Водя по щекам старой, но все еще отличной бритвой, ученый думал, что Рольф, вероятнее всего, где-то напутал; если это так, обнаружить ошибку не составит большого труда. К невероятному изумлению дяди Пауля, это оказалось на удивление трудным. Анализ данных радиолокационного зондирования уже стал разработанной в деталях и освоенной годами методикой, и все эксперты, с которыми консультировался Пауль, после длительной задержки давали один и тот же ответ. Причем неизменно спрашивали: «Откуда у вас эти данные?»

– Извините, – отвечал он. – Обсуждать этот вопрос не имею права.

Теперь оставалось предположить, что невозможное оказалось проверенным фактом, и наступила пора браться за изучение научной литературы. Предстояла колоссальная работа, так как доктор Крюгер не знал даже, с чего начать. Несомненным было одно: прямая атака обречена на полную неудачу, как если бы Рентген на другой день после открытия лучей, названных в его честь, принялся за поиски их объяснения в физических журналах своей эпохи. Сведения, в которых он нуждался, были получены лишь через несколько лет.

И все– таки оставалась надежда, что информация, необходимая доктору Крюгеру, таится где-то в недрах необъятной сокровищницы уже накопленных научных знаний. Медленно, не спеша, он разработал программу автоматического поиска, в задачу которого входило найти одно из тех вероятных объяснений, которое соответствовало бы всем условиям поставленной задачи. Программа должна была исключить объяснения, основанные на земных факторах, -их количество исчислялось, несомненно, миллионами – и сконцентрировать внимание лишь на внеземных. Выдающиеся научные заслуги доктора Крюгера влекли за собой определенные преимущества, одним из которых было неограниченное компьютерное время – это составляло часть гонорара, которую он всегда требовал от организаций, прибегавших к его помощи. Поэтому, хотя поиск мог оказаться очень дорогостоящим, ему не приходилось думать о плате.

Но все обернулось на удивление просто. Доктору Крюгеру повезло: поиск завершился уже через два часа тридцать семь минут после начала, когда компьютер наткнулся на ссылку номер 21456. Заглавия оказалось достаточно. Пауль так разволновался, что его собственный робот-секретарь не узнал голос хозяина, и тому пришлось еще раз повторить команду о полной распечатке.

Выпуск журнала «Нейчур» был опубликован в 1981 году – за пять лет до рождения доктора Крюгера! – и когда глаза ученого пробежали по его странице, он понял не только то, что его племянник совершенно прав, но и – что не менее важно – как могло произойти подобное чудо. Должно быть, у редактора журнала, изданного восемьдесят лет назад, было врожденное чувство юмора. Статья, посвященная составу ядер отдаленных планет, вряд ли могла привлечь внимание непосвященного читателя, но у этой статьи был поразительный заголовок. Робот-секретарь мог бы объяснить Крюгеру, что когда-то эти слова составляли часть знаменитой песни – впрочем, прямого отношения к делу это не имело. К тому же Пауль Крюгер никогда не слышал про «Битлзов» и их психоделические фантазии.


Содержание:
 0  вы читаете: 2061: Одиссея Три : Артур Кларк  1  Глава 1 Остановившееся время : Артур Кларк
 3  Глава 3 Возвращение : Артур Кларк  6  Глава 6 Озеленение Ганимеда : Артур Кларк
 9  Глава 9 Гора Зевс : Артур Кларк  12  Глава 12 Оом Пауль : Артур Кларк
 15  ЧАСТЬ II ДОЛИНА ЧЕРНОГО СНЕГА : Артур Кларк  18  Глава 18 Старый служака  : Артур Кларк
 21  Глава 15 Рандеву : Артур Кларк  24  Глава 18 Старый служака  : Артур Кларк
 27  ЧАСТЬ III ЕВРОПЕЙСКАЯ РУЛЕТКА : Артур Кларк  30  Глава 24 Чака Великий : Артур Кларк
 33  Глава 27 Роза : Артур Кларк  36  Глава 30 Посадка Гэлакси : Артур Кларк
 39  Глава 22 Опасный груз : Артур Кларк  42  Глава 25 Скрытый мир : Артур Кларк
 45  Глава 28 Диалог : Артур Кларк  48  Глава 31 Галилейское море : Артур Кларк
 51  Глава 34 Автомойка : Артур Кларк  54  Глава 32 Отводной канал : Артур Кларк
 57  Глава 35 Дрейф : Артур Кларк  60  Глава 38 Космические айсберги : Артур Кларк
 63  Глава 41 Воспоминания столетнего мужчины : Артур Кларк  66  Глава 38 Космические айсберги : Артур Кларк
 69  Глава 41 Воспоминания столетнего мужчины : Артур Кларк  72  Глава 44 Выдержка : Артур Кларк
 75  Глава 47 Осколки : Артур Кларк  78  Глава 44 Выдержка : Артур Кларк
 81  Глава 47 Осколки : Артур Кларк  84  Глава 50 Открытый город : Артур Кларк
 87  Глава 53 Скороварка : Артур Кларк  90  Глава 56 Теория пертурбаций : Артур Кларк
 93  Глава 50 Открытый город : Артур Кларк  96  Глава 53 Скороварка : Артур Кларк
 99  Глава 56 Теория пертурбаций : Артур Кларк  102  Глава 59 Троица : Артур Кларк
 105  Глава 59 Троица : Артур Кларк  106  3001 ГОД Глава 60 Полночь на Плазе : Артур Кларк
 107  ПОСЛЕСЛОВИЕ : Артур Кларк    



 




sitemap