Фантастика : Космическая фантастика : Глава 2 Ханаан : Глен Кук

на главную страницу  Контакты  Разм.статью


страницы книги:
 0  1  2  3  4  5  6  7  8  9  10  11  12

вы читаете книгу




Глава 2

Ханаан

Я вышел из корабля, бросил вещи на землю и огляделся.

– И это воюющий мир?

Посыльный высадил нас посреди невспаханной равнины, протянувшейся до самого горизонта. Пейзаж, способный до смерти напугать людей, менее привычных к открытым пространствам. Должен признаться, я и сам слегка дрогнул. Военные не слишком много времени проводят на свежем воздухе.

Коровы, пасшиеся неподалеку, пришли к выводу, что мы безопасны, и принялись дальше щипать свою траву. Несколько человек верхом у коров в эскорте. Если вышвырнуть скот и наездников – эта земля покажется необитаемой.

– Ковбои? Мама родная!

Не с Дикого Запада, но очень похожи. Одеяние и амуниция определяются, как правило, природой профессии.

Посыльный присоединился ко мне.

– Живописно, правда?

– Столько лететь и попасть в… Зачем было так петлять?

На борту посыльного судна иллюминаторов нет. Я не видел, куда мы приземляемся.

– Истребители. Старая калоша. Они бы ее разнесли только так. – Он щелкнул пальцами и усмехнулся.

– Оттого ты так и побледнел?

Последние две недели моим спутником был чернокожий младший лейтенант, получавший колоссальное удовольствие от шуточных оскорблений на этническую тему. С последним он спорить не стал. Слишком грубо.

– Они прибудут с минуты на минуту. Сказали, что высылают кого-то.

– Почему сюда? Почему не прямо в Тербейвилль?

До этого он ничего не говорил о своих планах по поводу посадки.

– Нас бы по дороге поджарили. Планетарная оборона не считает необходимым тратить время на возню с посыльными. Они заняты прикрытием канала подъемников из Ям. И вестей из родного дома они тоже не ждут.

Он похлопал по чемоданчику, висящему у него на запястье. Мне показалось странным, что чемодан такой большой. Размером с сундук. Со здоровенный сундук.

– Они еще две недели будут меня материть.

– Черт. Мне теперь придется отрезать тебе руку, – сказал я, изучив цепочку, на которой висел чемоданчик.

– Не смешно.

Несчастные ублюдки. Параноики. К родной матери побоятся повернуться спиной.

Цепочка длинная. Он опустил чемоданчик на землю, уселся на него и сказал:

– Раскрой пошире глазки нежно-голубые и оглядись вокруг.

Я повернулся. Равнины. Трава. Ковбои, не проявляющие к кораблю никакого интереса.

– Что ты видишь?

– Мало что.

– Считай, что ты уже видел все. Поехали домой.

– Есть еще многое, на что мне стоило бы взглянуть.

– Ну, естественно. Деревья, горы, разрушенные города. Очень интересно. Взгляни на этих полудурков. Рассекают на своих лошадках и счастливы. Им не приходится жить в пещерах. Кому нужно бомбить коров?

– Мне пришлось здорово драться за право попасть сюда. Я должен увидеть все.

– Дурак, – усмехнулся он. – Клаймеры, понимаешь! А вот и твои. Вон там.

Он показал пальцем. Гидросамолет поднимал зеленую волну, небольшой темный корабль продирался сквозь пелену ветра. Он подобрался ближе, грохоча и бросая к нашим ногам беспокойные облака выдранной с корнем травы.

– Пока еще не поздно, лейтенант. Пошли спрячемся на борту.

Я изобразил улыбку телегероя:

– Вперед.

Улыбаться легко, когда самый жуткий монстр поблизости – корова. Я катался на быках-убийцах в Трегоргарте. Я ко всему готов.

Пилот гидросамолета нетерпеливо помахал рукой.

Мы взошли на борт, скакун встал на дыбы, сделал крюк вокруг стада, оставляя за собой длинный тяжелый след смятой травы. Ковбои и коровы апатично наблюдали за происходящим. Пилот был немногословен. Неприветливая женщина типа «Само ваше присутствие для меня оскорбительно».

Младший лейтенант заявил театральным шепотом:

– Ты пришелец из внешнего мира, тебя считают шпионом Главного командования. Они ненавидят Главное командование.

– Не могу их за это порицать.

Ханаан находится в мягкой блокаде уже годы, жизнь тут не сахар.

Когда-то противник не принимал Ханаан всерьез и не думал о том, чтобы его захватить. Большая ошибка. Теперь это крепкий орешек. Главнокомандующий этого региона, адмирал Танниан, собрал рассеянные, разбитые, превратившиеся в сброд войсковые соединения для последнего смертного боя на последнем рубеже. Улантониды его разочаровали, и он окопался и стал теребить их линии снабжения. А они слишком завязли в других местах, чтобы задать ему трепку, на которую он напрашивался.

Хорошая штука – крепость Ханаан, решило Главное командование, и на службу к Танниану выслали первую эскадрилью клаймеров. Адмирал мгновенно разглядел таящийся в ней потенциал и создал промышленную базу.

Невероятную энергию, целеустремленность и упорство адмирала невозможно поставить под сомнение. Ханаан, малонаселенный земледельческий мир, за одну ночь стал неприступной крепостью и центром кораблестроения. Распущенное приграничное общество – сплоченным обороноспособным государством, с единственной задачей: производство клаймеров и подготовка кадров для них. Все, что нужно было Танниану из Внутренних Миров, – это несколько специалистов для обучения набранных на месте соединений. Выгодная сделка. Главное командование было очень благодарно. К негодованию многих высокопоставленных чиновников с амбициями и собственными корыстными намерениями.

Адмирал Фредерик Мин-Танниан стал губернатором Ханаанской системы и всевластным хозяином последнего бастиона человечества в этом уголке Вселенной. В конце концов он был признан во Внутренних Мирах одним из самых выдающихся героев войны.

Как оказалось, до ближайшего поста гвардейцев час езды.

Местность сохраняла черты Дикого Запада. Горбатые бункеры, окруженные глинобитными стенами, хвастливо выпятили устаревшие, но по-прежнему эффективные антенны радиолокационного обнаружения. Бараки для нескольких сотен солдат и дюжина бронированных летательных аппаратов для полноты картины.

– Как правило, я приземляюсь здесь, – говорит мой попутчик. – Одна рота держит под контролем территорию, размерами превышающую территорию Франции на Старой Земле. Шесть кадровых солдат. Капитан, старший лейтенант и четверо сержантов. Остальные – местные. Три месяца в году на службе, остальное время гоняют коров. Или репу копают. Привезли с собой свои семьи, у кого они есть.

– А я никак в толк не возьму, что это за дети.

Вся станция имела самый штатский вид, который только можно вообразить. Как цыганский табор после трех лет пути. Любого кадрового сержанта космической пехоты удар бы хватил.

Капитан не стал тратить на нас слишком много времени. Он быстро переговорил с посыльным, после чего тот открыл свои огромный чемодан и извлек оттуда литровую банку, а капитан взамен вручил ему несколько засаленных конмарок – старые банкноты, розовые, как до войны, а не сиренево-серые, как теперь. Посыльный запихнул их за отворот кителя, улыбнулся мне и вышел.

– Кофе, – пояснил он. – Коси сено, пока солнце светит. Местная поговорка.

Я бросаю взгляд внутрь чемоданчика и вижу там еще где-то около сорока банок.

Старая история. Начальству прекрасно известно, чем занимаются посыльные, блатная работа. Мой попутчик, однако, не производит впечатления человека, сверх меры преуспевающего в бизнесе.

– Вижу.

– И немного табака. Здесь его не выращивают. Когда дома удается найти нужные связи – шоколад.

– Надо было всю лодку загрузить. – Меня ничто не приводит в негодование. Видимо, я в душе сторонник свободы торговли.

– Я так и делал, – усмехнулся он. – Но с капитаном не смог договориться. И кто-нибудь из сержантов вспомнит, что никто этот участок последнее время не патрулировал. Осмотрит его сам, чтобы быть в курсе. И когда я вернусь, меня будет ждать куча конмарок. – Он поднял чемоданчик. – Это только для своих, отдаю практически без наценки.

– Конмарок, наверное, здесь становится все меньше и меньше?

– Их все труднее найти. Я не единственный посыльный на Ханаане, – сказал он и вдруг просиял: – А вот и хрен. До войны здесь миллиарды их бродили. Я найду. Только облигации военного займа все равно брать не буду.

– Удачи, дружище.

Я задумался о некоторых предметах из моего багажа, призванных подсластить знакомства, которые я надеялся здесь завести.

Младший лейтенант пнул ногой летательный аппарат:

– Выглядит классно. Закидывай свое барахло, и полетели.

Нам пришлось пересечь две трети континента, четверть пути вокруг южного полушария Ханаана. Я дважды засыпал. Несколько раз мы останавливались для дозаправки. Младший лейтенант, будучи за рулем, выжимал из глайдера все, на что тот был способен. Когда наступала моя очередь, скорость падала до степенных двухсот пятидесяти километров в час.

Один раз он разбудил меня, чтобы показать мне какой-то город.

– Называется Мекленбург, в честь одного города на Старой Земле. Сто тысяч населения. В радиусе тысячи километров нет города большего размера.

Мекленбург лежал в руинах. Струйки дыма бивачных костров поднимались в небо.

– Древний, наверное, народ, с глубокими корнями. Не уехали. Теперь они в безопасности. Ничего не осталось, нечего бомбить.

Он завел двигатель.

Через некоторое время он спросил:

– Как называется город, где ты хочешь сойти?

– Кент.

Он постучал пальцами по клавиатуре и взглянул на экран бортового компьютера.

– Пока цел. Должно быть, небольшой.

– Не знаю. Ни разу там не был.

– Ну, это вряд ли дерьмо. Недалеко от Т-Вилля, а держится. Черт, можно подумать, что его уничтожили просто от злости.

– Наши парни так же поступают?

– Думаю, да. – Его голос был печален. – Эта война – огромная зудящая задница.

Мне стало неприятно, впервые за все время нашего общения. Он сказал это не так, как сказал бы солдат морской пехоты или ревностный приверженец высокой Церкви. Он был расстроен исключительно тем, что война разрушила его личную жизнь. Я промолчал. Такое отношение бытует среди тех, кто не видел настоящих боев. Для него предстоящая схватка была не более чем частью джентльменского развлечения, эпизодом весеннего рыцарского турнира.

Мы достигли Кента во второй половине дня. Сонный поселок, будто бы целиком телепортированный со Старой Земли, из прошлого. Настоящее представлено несколькими нечесаными гвардейцами, выглядевшими как местные жители, взявшие на себя, помимо повседневных, еще и обязанности военного времени.

– Если ты знаешь адрес, могу тебя высаживать, лейтенант.

– Хорошо. Мне сказали спросить у гвардейцев. Кто-нибудь меня заберет. Давай вот здесь. Спасибо, что подбросил.

– Ради Бога.

Он долго провожал меня взглядом, высадив на немощеную улицу.

– Лейтенант… Ты человек отважный. Но клаймеры… Ладно, удачи тебе.

Он хлопнул крышкой люка и исчез. Скоро он стал не более чем полоской, тянущейся к Тербейвиллю, как мотылек к пламени.

Пожелал мне удачи. Пожелал так, будто она мне будет чертовски необходима. Что ж, желаю и тебе удачи, посыльный. Может быть, тебе удастся разбогатеть на ханаанских трассах.

Вот тогда-то я впервые задумался, что, может быть, блуждая по Вселенной, я не нашел еще пути в hexenkessel[2].

Я переговорил с женщиной-гвардейцем, та куда-то позвонила, и через десять минут какая-то другая женщина спустила на меня загадочную дребезжащую штуковину – старинное транспортное средство местного производства на двигателе внутреннего сгорания. Моего нюха не хватало, чтобы определить, на чем он работает – на бензине или на спирту; на глайдере мы пользовались и тем, и другим.

– Запрыгивайте, лейтенант. Я – Мери. Он принимает душ, поэтому приехала я. Вы будете сюрпризом.

– Ему не сказали, что я приеду?

– Он думал, что вы прибудете завтра.

Через десять минут мы были у дома, спрятавшегося в деревьях, которые, я полагаю, были соснами. Импортированными и скрещенными с чем-то местным, чтобы не нарушать экологического равновесия. Мери ни секунды не молчала и не сказала ни одного слова, которое меня бы заинтересовало. Она, наверное, решила, что я мрачный, надутый старпер.

Мой приятель врасплох захвачен не был. Он устроил мне засаду у дверей и заключил меня в тяжелые медвежьи объятия.

– Обратно в упряжь? А выглядишь неплохо. Вижу, тебе дали лейтенанта.

Ни одного слова о моей ноге. Он почувствовал, что это – verboten[3]. Ранение – мое больное место. Из-за него погибла моя карьера.

– Корабль пришел раньше времени?

– Не знаю. Посыльный все время ходил куда-то с полным грузом. Может быть, и так.

– Маленький личный бизнес на стороне? – усмехнулся он.

Он был старше того человека, которого я помнил, и старше, чем я предполагал. Улыбка сделала его лет на десять моложе.

– Ну, давай выпьем и забьем Мери голову враками про Академию.

Он сказал то, что и хотел сказать, но все же… Как-то это было неискренне, будто бы ему приходилось делать над собой усилие, чтобы связывать слова во фразы. Он вел себя как человек, так долго находившийся в изоляции, что забыл, как ведут себя в обществе. Это меня заинтриговало.

То, что происходило в течение последующих нескольких дней, интриговало еще более. Скоро я понял, что мой старый приятель – совершенно незнакомый мне человек,– что он лишь снаружи покрыт закаленной временем шелухой того парня, с которым я дружил в Академии. И он понял, что у нас не слишком много точек соприкосновения. Это были печальные дни. Мы старались что-то сделать, но чем больше мы старались, тем очевиднее становилось, что нам придется смириться с неизбежным.

Ханаан – его родина, и он попросил, чтобы его послали сюда. Просьбу удовлетворили, он был откомандирован на клаймеры, пробыл дома чуть меньше двух лет, ходил на клаймерах на семь заданий, и теперь у него собственный корабль.

Меня тревожило, что он ничего об этом не рассказывал. Он никогда не был болтлив, но и не отказывался поделиться личным опытом, если ему задавали уместные вопросы. Для данного случая уместных вопросов не существовало – он пытался притвориться, будто его жизнь никак не связана с войной.

Всего каких-то четыре скоротечных года миновало с последней нашей встречи, и за это время моего приятеля вытряхнули из кожи и вместо него засунули внутрь кого-то другого.

Они с женой бились друг с другом, как дикие звери. Я не заметил между ними никаких положительных эмоций. Она орала, визжала, кидалась предметами, стоило только им оказаться вне моего поля зрения. Будто у меня нет ушей. Будто если я не вижу, то все это понарошку. Порой визг не умолкал половину ночи. Он никогда не защищался, насколько я понял. Я ни разу не слышал, чтобы он повысил голос. Однажды, когда мы прогуливались с ним под соснами, он проговорил:

– Она по-другому не может. Она просто шлюха со Старой Земли.

Я не стал задавать вопросов, а он не стал ничего объяснять. Я предположил, что она была одной из тех потаскушек, которых набрали еще в самом начале и рассеяли здесь, надеясь повысить боевой дух мужчин, и в которых отпала необходимость после появления смешанных команд. Добрые такие, эти наши папы-руководители. Этих женщин они просто бросили.

Наверное, Мери имела право злиться.

Три пренеприятнейших дня. А потом, намного раньше запланированного срока, мой приятель сказал мне:

– Пора. Собирай вещи. Мы выезжаем, как стемнеет.

Ссоры его достали, он решил исчезнуть.

Но в этом он не признавался, ограничился таким вот кратким заявлением. А когда Мери открыла рот, тайное стало явным. Она более не считала нужным держать свой яд при себе.

Я не стал винить его в бегстве.

Девушка-гвардеец доставила нас к армейскому глайдеру после заката. Мы взошли на борт под небывало яростным артобстрелом со стороны Мери. Мой приятель даже не обернулся.

Когда мы высадили девушку-гвардейца у ее квартиры, я спросил:

– Почему ты не пошлешь ее подальше? Ты ничего ей не должен.

Очень долго он не отвечал, а вместо этого раскурил трубку. В середине пути он сказал:

– Нам предстоит забрать старпома и одного новичка. Перешел в летный состав. Из Академии. Таких теперь немного.

Позже он отрывками поведал мне, что он думает об офицерах с нашего корабля. Многого он не сказал. Кратенькие зарисовки. Ему не хотелось говорить о своей команде. А на тот, первый мой вопрос он ответил непосредственно перед тем, как мы забрали старпома.

– Но кто-то ей должен. Не сама же она влезла в эту задницу. Она никогда не выберется. Пусть живет у меня.

Что на это ответишь? Обозвать простофилей? Но я так не считаю. Я бы сказал, что это тот случай, когда некто собственными незначительными средствами исправляет одну из неисчислимых несправедливостей, совершающихся во Вселенной. Я думаю, что именно так он себе это представлял. И думаю, что даже на дыбе в этом бы не признался.

Старпома звали Стефаном Яневичем. Старший лейтенант. Тоже родом с Ханаана. Худой, длинноногий, рыжеволосый человек, глаза которого порой казались серыми, порой – светло-голубыми. Тонкие, резкие черты и сонный взгляд. Говорил он с мягкой, манерной медлительностью, и бывало это редко. Он был так же молчалив, как мой друг командир.

Он ждал у своей квартиры, один. Казалось, ему не терпится отправиться в путь. Но в том, как он швырнул свои пожитки в глайдер, никакого нетерпения не чувствовалось.

Шевеля длинными тонкими пальцами, он пересказывал мне свою биографию. Двадцать пять лет. Поступил в Академию через два года после нас. Пошел добровольцем на Ханаан, потому что это его родина. Это задание будет шестым. Командир был о нем хорошего мнения. Следующий патруль Яневичу предстояло отслужить на собственном корабле. Меня он принял без вопросов. Я думаю, что командир за меня поручился. Казалось, его не интересует, зачем я здесь или кем я был раньше. Это я тоже отнес на счет проинформировавшего его командира.

– Следующая остановка – новичок, – сказал Старик.

Яневич заинтересовался:

– Ты его видел? Какой он?

– Появился на прошлой неделе. Подготовлен хорошо. Выглядит многообещающе. Он вам понравится.

Судя по интонации, с которой он это произнес, не имело значения, как мы отнесемся к новому человеку, но если он нам понравится, будет только лучше.

Младший лейтенант Бредли был таким же спокойным, как и остальные, но у него это выходило более естественно – он ни от чего не прятался. Когда он что-нибудь говорил, ему с успехом удавалось скрыть недостаток опыта. Он искусно, в отличие от меня, вызывал на откровенность командира и старпома. Со временем я увидел в нем очень яркого и привлекательного молодого человека. Он не был ханаанитом. Так, чтобы услышал только я, он сказал:

– Получив офицерское звание, я кинул монетку. Орел или решка, на флот или на клаймеры. Выпал орел: флот. – Он улыбнулся широкой мальчишеской улыбкой, из тех, какими пытаются добиться материнской любви. – Я решил, что лучше кинуть два из трех и три из пяти. Voila![4] Я здесь.

– Через год станешь адмиралом, – сказал Старик.

– На это может уйти больше времени. – Улыбка на лице Бредли стала чуть поуже. – Не могу понять, почему меня послали сюда, а не на второй флот. Адмирал Танниан вполне справляется.

– Может, слишком хорошо справляется, – предположил я. – Кое-кому в штабе кажется, что он даже слишком независим, у него тут целая собственная империя.

Командир обернулся:

– Ты что-то знаешь, или это просто догадки?

– Пятьдесят на пятьдесят.

Яневич фыркнул, а мой приятель впал в апатию. Позже он сказал:

– Подходим к Т-Виллю. Старпом, я высажу вас с Бредли у северных ворот, а своего друга поведу осматривать достопримечательности.

Здесь недавно был крупный налет, небо над Тербейвиллем кишело кораблями и ракетами. Я выразил заинтересованность в осмотре последствий. И не раз потом об этом пожалел.

Раньше было два штаба. Один – под Тербейвиллем, а другой – в глубине главной луны Ханаана. У Ханаана два спутника – крохотный Тервин и большая луна, у которой другого названия нет, просто Луна. Я был рад возможности перед вылетом на задание поглазеть на один из штабов.

Я гулял в одиночестве. Командир и старпом готовились к рейсу, и это казалось бессмысленным, как бывает, когда власти искусственно пытаются создать рабочие места. В штабе, где на связи с общественностью смотрят с большим вниманием, ко мне отнеслись радушнее, организовали для меня интервью с людьми, имена которых стали нарицательными во Внутренних Мирах, с настоящими героями флота. Мужчины и женщины, выдержавшие десять патрулей. Они производили гнетущее впечатление. Я и сам начал наводить своим видом тоску на окружающих и перестал понимать, чего это я так радостно ждал, когда просил, чтобы меня взяли в клаймерный патруль.

В один прекрасный день в моей комнате в офицерском общежитии появился командир.

– Сегодня наша последняя ночь здесь, завтра отправляемся в Ямы. Наши собираются кутнуть. Хочешь, пойдем вместе?

– Не знаю.

Я уже заходил в один местный офицерский клуб. Унылые штабные рожи, атмосфера скуки и тупости. Что может быть ужаснее сборища добросовестных чиновников?

– Мы идем в другое место, в частный клуб. Только для клаймерщиков и их гостей. Там настоящие фронтовики. – Он саркастически улыбнулся. – У тебя будет шанс познакомиться с нашим астрогатором Уэстхаузом. Классный парень, но очень много говорит.

– Почему не сходить?

– Он называется «Беременный дракон», по причинам, затерявшимся в бесследных пустынях времени. – Он усмехнулся, заметив мою приподнявшуюся бровь. – Надень, что похуже. Там бывает весело.

Случилось нечто, потребовавшее неотложного вмешательства со стороны командира, поэтому мы пришли поздно. Но недостаточно поздно. Лучше бы я еще дольше задержался. Эта ночь стала свидетельницей того, как обратились в прах сотни хрустальных замков моего иллюзорного мира.

«Дракон» располагался неглубоко, в старом подвале. Я слышал о нем много еще до того, как увидел, а увидев, спросил:

– Это в самом деле офицерский клуб?

– Только для клаймерщиков, – улыбаясь, ответил Уэстхауз. – Сухопутные не знают, как тут себя вести.

Четыре сотни людей упаковались на площади, которая до войны предназначалась для двухсот. Вонь ударяла в нос и чуть не валила с ног с первого вздоха. Алкоголь. Блевотина. Сигаретный дым. Моча. Наркотики. На фоне такого шума, что едет крыша. Чтобы слышать друг друга сквозь потуги гнуснейшей местной рок-группы, завсегдатаям приходилось орать. Официанты и официантки в штатском петляли в толчее, ощупываемые посетителями обоего пола. Я полагаю, что чаевые тут давали в качестве платы за унижение. Проходящим службу на клаймерах свою зарплату тратить больше не на что.

Напротив входных дверей, подобно прельстившемуся грехами Гоморры падшему ангелу, лежал какой-то капитан в полном обмундировании мусульманского судового капеллана. Он храпел в луже рвоты с улыбкой на устах. Никто и не думал его убрать или почистить. Приспосабливаясь к местным нравам, мы перешагнули через эту бездвижную массу. На расстоянии менее одного метра от него целовались два офицера мужского пола, тискаясь в медвежьих объятиях. Боюсь, что тут у меня перехватило дыхание. Согласен, такое бывает, но не прямо же в дверях офицерского клуба!

Командир фыркнул:

– Не растеряй шарики. Будет еще веселее.

Он сделал два неловких шага, не обращая внимания на любовников, уперся кулаками в бедра и огляделся, подобно внезапно нагрянувшему ревизору. Увидев, что тут творится, я ожидал с его стороны взрыва.

Откинув назад голову, он резко дернулся и заржал, как осел.

– Очистить место для экипажа самого лучшего из всех проклятых клаймеров на всем проклятом флоте, придурки желтозадые! – заревел Яневич.

Какофония уменьшилась на один децибел. Люди осматривали нас. Некоторые замахали руками. Кто-то закричал. Кто-то – видимо, друзья – направился к нам.

Куколка-китаяночка неземной красоты, накрасившаяся так, чтобы подчеркнуть свои аристократические маньчжурские черты, проскользнула у нас под локтями с ловкостью ласки. Отойдя на метр, она остановилась и передразнила позу командира, в глазах ее блеснул огонек.

– Ты – хренова куча дерьма. Стив! – крикнула она Яневичу. – Лучший клаймер – «А-92», и не тренди зря.

Яневич ринулся вперед, как медведь в период гона.

– Черт! Я ж не знал, что вы здесь, ребята.

– Спустись разок хоть ненадолго со своих идиотских небес, некрофил.

Она хихикала и извивалась, пока он ее мял.

– У тебя еще стоит, Данки Дик? Или отвалился там, в развалинах? Мы только пришли. Могу трахаться всю ночь.

– Мы уже отправляемся, Кусака. Сейчас я тебе кое-что скажу, у тебя не останется ни малейших сомнений. Я прилеплю жвачку себе на конец. Предупреди, когда начнешь жевать.

Я был так поражен, что даже не почувствовал отвращения. Это выпускник Академии такое говорит?

Не имея никаких разумных причин, ни малейшего повода, женщина обратилась ко мне:

– У этого гада самый длинный член из всех, что я видела. – Она облизнула губы. – Красота. Но, может быть, сегодня ночью мне захочется чего-нибудь новенького.

– Прошу прощения.

Я подумал, что она делает мне предложение. Мне не хотелось вламываться на территорию Яневича.

– Новенького? Мао, я весь патруль ловил в бороде мандавошек! – Яневич подмигнул мне, не замечая, как я побледнел и как перекосился у меня рот в подобии улыбки. Еще больше, чем он, потрясла меня девушка. Ей не могло быть и двадцати.

– Научилась уже двигать задом? – спросил он.

– Да уж не твоими трудами. – Она повернулась ко мне. – Этот мерзавец лишил меня девственности. Поймал меня в минуту слабости, в первую ночь после, первого патруля. Трахал всю ночь и ни разу не объяснил, что от меня предполагается еще что-то, кроме как просто под ним лежать.

Несомненно, я поменял цвет с мертвенно-бледного на инфракрасный. Бредли был потрясен не меньше моего.

– Они, наверное, разыгрывают нас, сэр.

Он попытался укрыться от шока, предположив, что это – патриархальное и безопасное легкомыслие армейских шуток.

– Не думаю.

– Да, я тоже не думаю.

Мне показалось, что его сейчас вырвет.

– Я думаю, что мы наблюдаем людей с клаймеров в их естественном, неприрученном состоянии, мистер Бредли. Я подозреваю, что журналисты нас дезинформировали. – Я улыбнулся собственному сарказму.

– Да, сэр.

У него развивалась крайняя степень культурного шока.

Командир схватил меня за локоть.

– Вон там. Я вижу свободные места.

Мы тронулись в путь под огнем иронических замечаний по поводу нашего корабля и эскадрильи. Другие офицеры, очевидно, из наших, освободили для нас место за своим столом. Последовал парад знакомств, но я сомневался, что наутро вспомню хоть одно имя. Бредли переживал эту процедуру со стеклянными глазами и дряблой кистью.

Реальность обрушилась на нас, вырвавшись из пелены мифов и пропаганды, и затаптывала с нежностью мастодонта, ступающего на комариную лапку. Она не укладывалась у нас в голове. Пока ее туда не запихнули вот таким образом.

Яневич с подружкой исчезли. А так на него было непохоже. Он изменился прямо в дверях.

Ешь, пей и веселись?

Уэстхауз тоже испарился, прежде чем мне удалось узнать что-нибудь, кроме его имени. После этого почтенной штабной капитаншей был похищен Бредли с остекленевшими глазами.

– Какого хрена она тут делает? – пробормотала какая-то женщина и плюхнулась лицом в лужу пива на столе, бубня что-то о том, что «Дракон» – не место для всякого сброда.

– Да пусть, – ответила другая. – От него нам никакого проку.

Я ушел в себя, что-то пил и размахивал перед лицом камерой. Если поражен чем-нибудь – снимай. Я лишь отчасти осознавал, что из всей нашей эскадрильи рядом со мной остался один лишь командир. Как и я, он застыл, превратившись в статую со сложенными на груди руками. Я попытался вспомнить «Озимандия». Мне на ум пришли строки о поднимающихся красных городах, но я не был уверен, что они оттуда. Почему, собственно, «Озимандий»? Тоже непонятно. Должна же быть какая-то причина. Я заказал еще выпивки.

Он тоже наблюдал, наш молчаливый доблестный командир корабля. Когда-то это было предлогом для неучастия в наших пьяных разговорах.

Время шло. Толпа заметно поредела. Я нагрузился сильнее, чем предполагал. Комната стала немного качаться, а я – думать, собираются ли наши приятели сверху сегодня бомбить. Командир мягко тронул меня за локоть.

– А? – Ничего более осмысленного в тот момент я произнести не мог.

– Ее ты, наверное, вспомнишь.

Он указал на высокую, стройную блондинку, медленно раздевавшуюся на одном из ближайших столиков.

Я уставился на нее туманным взглядом. Сначала я просто попытался определить ее возраст. Она выглядела старше большинства находящихся здесь женщин.

– У нее свой собственный корабль, – сказал командир.

Шквал восхищения и оторопи, вожделения и омерзения разбудил мою пьяную душу. Я узнал ее.

Какой же старой она была! Шерон Паркер. Богиня-девственница. Королева-сука батальона «Танго Ромео» в Академии. Как я любил и желал ее в мои трогательные семнадцать! Сколько ночей провел я с моей доброй правой рукой, воображая, будто меня сжимают ее мягкие бедра!

Обескураживающие воспоминания. Я оказался таким идиотом – не скрыл от нее своей вечной любви…

Она была холодной и далекой, как обратная сторона Луны. Она меня дразнила, смеялась надо мной, кормила обещаниями, которые никогда не выполняла. Ни для меня, ни для кого другого, насколько я знаю.

Истязать меня было для нее что уроки готовить. Я был проще, ранимее наших одноклассников.

– Нет. Пусть себе.

Поздно. Командир помахал ей рукой. Она узнала его, оставила свою маленькую сцену и пошла к нам. Старик выдвинул для нее стул. Она устроилась на нем, слегка смущаясь поначалу. Командир на всех так действовал. Он иногда выглядел таким знающим и солидным, что все вокруг чувствовали себя второсортными и нелепыми. Со мной так было всегда.

Проходя через зал, она окинула меня равнодушным взглядом. Не более чем еще один лейтенант. Космофлот кишит лейтенантами.

– Как патруль? – спросил командир.

– Хреново. Две старые посудины, которым пора в музей. Один истребитель прикрытия. Подтверждена только баржа. Один малюсенький конвой. Двенадцать кораблей. У нас кончились ракеты, потом на нас вышли охотники. Некоторое время мы думали, что это Палач. Девять дней от них драпали.

– Круто пришлось? – спросил я.

Она дернулась, бросила на меня еще один из своих равнодушных взглядов.

Я наблюдал, как на ее лице появляются первые проблески. Она густо покраснела, вышла из роли пьяной стриптизерши, танцующей на столе, сбросила с себя это, как змея меняет кожу. Одну долгую секунду она смотрела так, будто у нее раскаленная металлическая заноза под ногтем.

– Ты… – И снова пауза. – Ты изменился.

– Как и все мы.

Ей так нестерпимо хотелось бежать, что я это по запаху чуял. Но было уже поздно. Ее увидели. Ее поймали. И теперь, будь добра, терпи.

Я был одновременно и рад, и немного напуган. Сможет ли она оценить мою добрую волю?

– Гражданская жизнь влияет, – сказал я. – Меня тут долго не было. Ты тоже изменилась.

Мне захотелось немедленно откусить себе язык. Дело не только в том, что эти слова не стоило говорить, – сама фраза прозвучала горько. Мои мозги ушли в отпуск. Слишком активно поработали руки, таская в рот выпивку.

– Я слышала об аварии.

Хорошо держала удар, как ей всегда было свойственно.

– Теперь уже все в порядке?

– В общем, никаких проблем, – солгал я.

Двенадцать лет в Академии не дали мне ничего, что могло бы подготовить меня к неожиданному переходу на гражданку. Я бы справился, конечно, с кабинетной работой в штабе, но моя гордость мне этого не позволяла. Я – фронтовик, им, черт возьми, и буду, больше никем.

– Мне нравится свобода. Хочешь – ложишься спать, хочешь – встаешь. Идешь, куда хочешь. Ну, ты понимаешь. В этом роде.

– Да, я понимаю.

Она ни единому слову не поверила.

– Ну вот. А ты чем занималась?

– Карабкалась по лестнице вверх. Теперь у меня свой корабль. «С-47». Крыло «Браво», пятая эскадрилья. Семь патрулей.

Я не мог придумать ничего, что еще можно было бы сказать.

Последовали секунды напряженного молчания, а потом она добавила:

– И стала понимать, что значит оказаться на дне жизни.

На некоторое время разговор замер, подобно киту, выброшенному на берег и не имеющему сил продолжать борьбу.

– Прости меня. За все, что я сделала. Я не понимала, что я делаю. Я не понимала, какую боль можно причинить людям.

– Это было давно и не здесь. Как будто с кем-то другим. Все теперь позабыто. Мы были детьми.

– Нет.

Я опять солгал. И опять она прочитала меня. В этот раз мне было не так больно, но рана еще не зажила. Эта – из тех, которые невозможно перерасти.

– Пойдем куда-нибудь?

Меня снова охватила нервная дрожь. Либидо разбудило допотопные фантазии.

– Я не думаю, что…

– Просто поболтаем. Ты всегда лучше всех в батальоне умел слушать.

Да. Я слушал много. О проблемах. Все ко мне ходили. Особенно Шерон. Таким образом я мог быть рядом с ней. И всегда существовал План. Одно выверенное движение за другим с целью совратить. Я не мог найти в себе мужества для более рискованных, смелых действий.

Мне не к кому было пойти поплакаться. Кто исповедует исповедника?

– Подожди минуту.

Она поспешила к сброшенной одежде. Я смотрел на то, что она делает, и это казалось самым удивительным из всего, что я успел здесь увидеть.

– Она постарела.

Командир кивнул:

– Золотой век кончился восемь лет назад. Ничего не осталось от тех козлят с широко распахнутыми глазами. Все, кроме тебя, погибли в первый же год войны.

Мне понадобилось какое-то время, чтобы понять, что он говорит о смерти не в прямом смысле. Душевный подъем, связанный с принятием спиртного, давно прошел, дело шло к похмелью.

Она вернулась. За ней увязался какой-то воинственно настроенный лейтенант, оказавшийся достаточно трезвым, чтобы повести себя прилично во время знакомства, и достаточно пьяным, чтобы решиться на насилие, когда узнал, что мы с девушкой уходим.

Командир в ярости встал, и юноша немедленно отступил – Старик кого угодно напугает, если захочет.

Лейтенант улетучился, командир вернулся на свое место и набил трубку, к которой в отличие от всех нас он за этот вечер ни разу не притронулся. Теперь он оставался один.

Я обернулся. Он сидел, вытянув под столом ноги, смотрел по сторонам, и на мгновение я почувствовал, насколько же он одинок.

Наша профессия влечет за собой одиночество, тяготы войны лишь подчеркивают отчуждение.

Мы с Шерон не только разговаривали. Никто и не сомневался, что не одними разговорами мы будем заниматься. Она старалась искупить прошлую жестокость. Я хоть и не без труда, но свое дело сделал. Ничего такого особенного в этом не было. Мечта умерла. Никакой магии не осталось. Просто мужчина и женщина, оба напуганные, переживают скоротечную близость. Вялая попытка убежать от собственных мыслей.

Я не убежал. Не до конца. Ни на секунду я не забывал о предстоящем задании.

Этот случай помог мне понять, зачем существуют такие места, как «Беременный дракон» Крепкие напитки, наркотики, секс, отвращение к самому себе заглушают беспредельный ужас. Ужас, с которым эти люди знакомы куда ближе, чем я, знающий о клаймерах только из газет, рассказов и телепередач.

Вот что я думаю об этом случае. Один из самых жестоких капризов нашей жизни – удовлетворить страсть лишь тогда, когда ее сменила другая. Редко можно увидеть человека, встретившего, поймавшего тот самый момент и наслаждающегося им в минуту полнейшего удовлетворения, как великолепным, зрелым плодом.

По крайней мере мы расстались друзьями.

Пришел рассвет, а с ним сообщение от командира, что настало время отправляться в Ямы. До отбытия на Тервин оставалось восемнадцать часов. Я посмотрел на нее в последний раз, пока она спала, и задумался. Что привело меня в этот мир, где гибнут все мечты?


Содержание:
 0  Рейд : Глен Кук  1  вы читаете: Глава 2 Ханаан : Глен Кук
 2  Глава 3 Отлет : Глен Кук  3  Глава 4 Первый клайминг : Глен Кук
 4  Глава 5 В патруле : Глен Кук  5  Глава 6 Первый контакт : Глен Кук
 6  Глава 7 Приказы : Глен Кук  7  Глава 8 Ратгебер : Глен Кук
 8  Глава 9 Погоня : Глен Кук  9  Глава 10 Приходящий корабль : Глен Кук
 10  Глава 11 Последняя игра : Глен Кук  11  Эпилог : Глен Кук
 12  Использовалась литература : Рейд    



 




sitemap