Фантастика : Космическая фантастика : Глава 5 В патруле : Глен Кук

на главную страницу  Контакты  Разм.статью


страницы книги:
 0  1  2  3  4  5  6  7  8  9  10  11  12

вы читаете книгу




Глава 5

В патруле

До сектора патрулирования добрались за двенадцать дней. За это время все как-то успокоились. Существует грубая и не слишком надежная формула: один день в сторону от порта оборачивается тремя днями обратного пути. Мы уже семнадцать дней на борту клаймера.

Еще пятьдесят один день? Маловероятно. Патруль редко тянется дольше месяца. Вокруг так много кораблей противника… Да мы можем завтра же наскочить на конвой, подраться, израсходовать все боеприпасы и еще раньше корабля-носителя возвратиться домой.

Когда путешествие лишено событий, остается масса свободного времени, хотя частые учебные тревоги утомляют. Я провожу много времени с шеф-артиллеристом Холтснайдером, известным своей дотошностью. Он освежает мои познания в артиллерийской баллистике.

– Вот ваша основная система, ГФСС-46, – говорит он мне. По-моему, уже в пятый раз. – У вас есть основной конвертер управления пушкой Тридцать, основной гироскоп и двигатели привода. Все переставлено с установки малого калибра корвета. Выполнена лишь незначительная модификация, так называемая Один-А, для стрельбы сферическими снарядами.

Да? Ничего мне тут не понять. Мои убогие старческие мозги после курса артиллерии в Академии уже ничего усвоить не могут.

И очень мешает тайное подозрение, что шеф-артиллерист учится вместе со мной, опережая меня на несколько страниц новенького учебника.

– Теперь берете информацию с радара, с нейтринных и тахионных детекторов, если надо, и даже с оптики, если до того доходит, а переходящие снаряды у вас в нормальном пространстве, и получаете В, R, dR, 7s, dE и dBs. Все это закладываете в устройство управления пушки Тридцать-бис. Потом находите Gf…

Я намертво тону в обозначениях. Не помню, какое из них – относительное движение в поле зрения, какое – скорость угловой элевации, какое – азимут, где поправка на гравитацию, поправка на относительность, время задержки скорости света…

– Потом посылаете RdBs, деленное на V, и RdE, деленное на V, в Тридцатую…

Удушил бы его. Его запас основной добродетели инструктора – терпения – бесконечен. Мой – нет. Мне этого всегда не хватало. Массу проектов и курсов я бросил вследствие недостатка терпения, необходимого, чтобы довести дело до конца.

– …тогда В gr-moe и Е g-moe на привод пушки и моторы насосов подъема.

Несмотря на все свое долготерпение, главный артиллерист уже готов плюнуть.

– Не грусти, сержант. Может, мы пытаемся запрограммировать парную стрельбу на двадцать метров с ко-батареей в надире.

– Вы служили на бомбардах?

– Второй артиллерист на «Фалконьере». До вот этого. – Я похлопал по больной ноге. – Думал, все знают.

– Я служил на «Ховитцере», пока не перешел на лучевое оружие.

Мы поделились воспоминаниями о трудностях запуска неуправляемых ракет с орбиты по наземным целям. Самое сложное – стрельбы тандемом. Два (или более) корабля запускают по четыре ракеты каждый, над каждым полюсом и каждым экваториальным горизонтом так, чтобы все достигли своих целей одновременно. Теория утверждает, что наземные установки в этом случае не способны сбить все, поскольку опасность надвигается со всех сторон одновременно.

Бомбарды, или артиллерийские корабли планетной осады, – способ для бедных пробить планетарную защиту. Способ, на мой взгляд, немного безумный и очень уж оптимистичный. Составителей смет он привлекает. Это дешево. Сложные ракеты с тем же боезарядом обходятся в сотню раз дороже.

Когда орбитальная защита планеты ослаблена, бомбардам полагается открывать бешеный огонь, создавая зоны высадки для космической пехоты. Главное орудие – пятидесятисантиметровая магнитная пушка. Она стреляет «умными» снарядами ударного действия. Такая бомба разносит все в клочья, но должна попадать точно в цель.

Тактика бомбардов существовала только в теории, пока не началась война. Я участвовал лишь в одной настоящей операции – против базы каперов. Там я в основном и стрелял.

Система оказалась бессмысленной. На практике на планетарных расстояниях баллистические траектории оказались такими длинными и так перегружены переменными, что точная бомбардировка оказалась невозможна. Наш главный артиллерист клялся, что этими «тупыми» ракетами мы даже в континент не попадем.

Та фирма тоже использует бомбарды. Беспокоить противника. Где нужна точность, они полагаются на бомбардировщики или атаку ракетоносцев.

– Вам при Кинсайде стрелять случалось? – интересуется Холтснайдер.

– Именно там мне ногу и покорежило.

Кинсайд – это камень размером с Марс в кометном гало Солнечной системы. Его орбита перпендикулярна эклиптике. Он так далеко от Солнца, что оттуда оно кажется просто звездой.

– Я так и предполагал. Подумал, что невежливо спрашивать.

– Да мне теперь и наплевать, – солгал я. – Когда не вспоминаю, что сам виноват.

Холтснайдер молчит и ждет.

Я не знаю, стоит ли мне рассказывать дальше. Ему наверняка наплевать, и вряд ли он хочет, чтобы я досаждал ему всей этой длинной скучной историей. С другой стороны, это гложет меня, мне хочется поплакаться кому-нибудь в жилетку.

– Помнишь «Скандал с вооружением»? «Фосфор модель двенадцать» для «пятидесятых»?

– Взятки правительственным контролерам качества?

– Да. Расслоение в абляционных щитах. Обычная процедура – продувать пыжом после каждых двадцати выстрелов при долгой стрельбе. Со снарядами Дженкинса вместо пыли получались хлопья. Мы получили указание все их израсходовать на учениях. Старик заставлял нас продувать пыжом после каждого выстрела.

– Ну и морока на собственную задницу!

– У меня – так на коленную чашечку.

Как легко вспоминается та злость, раздражение – и внезапная агония. Все это до сих пор со мной.

– Так три дня и пахали, вахта за вахтой. Мудреная стрельба. Только что через плечо с зеркальцем не целились. Мы все измотались до одурения. Я и ошибся. Стал продувать трубу, не зная, что мой ученик закрыл наружный люк.

– Отдача?

– Сошником. Наружный люк выдерживает намного большее давление, чем внутренний. Поэтому внутренний вышибло, а я в это время полез перезаряжать.

Холтснайдер сочувственно кивает.

– Я видел, как один парень так лишился пальцев. У нас сломалось магнитное оружие, а в стволе находился снаряд. Он попытался продуть его, как будто это пыж. Тоже сработало. А замки внутренних дверей защелкнулись. Прежде чем мы успели загерметизировать наружные двери, потеряли две трети атмосферы. – Он бросил взгляд на мою ногу. – Врачи привели его в норму за пару месяцев.

– Это был не мой день, сержант. Мы были там одни. Ближайшее госпитальное судно было на орбите возле Луны-командной. А околачивались мы там прежде всего потому, что у нас испортился второй гипергенератор. Врачи прибыли быстро, но все равно слишком поздно, чтобы спасти мое колено – не столько от полученной раны, сколько от чрезмерных усилий нашего фельдшера. «Фалконьер» был так стар, что больше не годился даже для обучения резервистов, чем мы, собственно, и занимались.

Забавно. Поделившись неприятным прошлым, я почувствовал, что освобождаюсь от него. Я несколько расслабился. Мозги заработали лучше. Я почувствовал, что ко мне возвращаются былые знания.

– Сержант, давай попробуем сначала.

Я не все время провожу в оружейном отсеке. Я попытался, с переменным успехом, посетить всех членов экипажа. Кроме офицеров, с которыми я знаком по Ханаану, лишь Холтснайдер, Джангхауз и Дикерайд более или менее склонны к общению.

Инженеры Вейреса еле-еле соблюдают приличия. В эксплуатационном меня терпят исключительно потому, что им со мной жить. Я слышал, что они убеждены, будто я и есть страшный эйдо. Обстановку в оружейном отсеке улучшили мои занятия с Холтснайдером. Но лишь в операционном отсеке у меня нормальная возможность задавать вопросы. Бригада операционного отсека считает себя корабельной элитой, а такие претензии подразумевают большее сочувствие проблемам другого «интеллектуала».

Я нервничаю. Прошло семнадцать дней, а я топчусь на месте. До сих пор не выучил и половины фамилии. Корабль добрался до зоны патруля – стало быть, до окончания полета осталось не так уж долго. Здесь так много кораблей той фирмы, что скорый контакт неизбежен.

Уэстхауз утверждает, что дорога домой займет около недели с момента, когда кончатся ракеты. Значит, у меня на сбор материала не более десяти дней.

Я сказал об этом командиру во время ленча на двоих в офицерской кают-компании. Все остальные в это время готовились к переходу в рабочий режим. Я так понял, что у него в каждом патруле возникают проблемы, связанные с акклиматизацией новичков.

– Запомни одно. Какие бы они ни были с виду похожими – они все совершенно разные. Если подвести итог, единственное, чем они похожи, так это тем, что стоят на задних ногах. К каждому приходится искать свой подход. С каждым нужно вести себя по-разному.

– Я понимаю. С твоей точки зрения…

– И я, и ты, мы оба искалечены своей работой. На основании чего они могут составить мнение о тебе? Мусор в новостях по головизору. Ты должен разрушить этот имидж.

Я киваю. Более злобный и сварливый народ на свет не рождался. Я готов понять, почему они собачатся, но мне это не по нраву, и я не хочу смешиваться с ними в одну кучу.

– Похоже, что моя единственная надежда – долгий патруль.

Старик молчит. Вместо него говорит его лицо. Он готов вернуться домой хоть сейчас.


Клаймер, по моему убеждению, – самый примитивный из наших военных кораблей. Дешевый, быстро строится, хорошее соотношение цена – эффективность, если верить статистике боевых действий. Поставив на одну чашу весов эту статистику, а на другую – реальную жизнь на клаймере, я пришел к убеждению, что в штабе клаймеры считают расходным материалом – как ракеты, что у них на вооружении.

Мы готовы. Со вчерашнего дня напряжение нарастает. Топчемся на стартовой планке. От полета глубоко в зоне патруля ощущение такое, будто по нервам трут наждачной бумагой. Приближается кульминация. Может быть, меньше часа осталось до дела и до смерти.

Как главный корабль, пусть и не флагман эскадры, мы отделяемся первыми. На флоте Танниана это традиция. Небольшие привилегии для испытанных бойцов. Но чего стоит право первого старта в марафонском забеге?

Момент максимального напряжения заканчивается совершенно неожиданно – мы получаем запечатанные приказы. Корабль-носитель собирается выйти из гипера. А мы перейдем в рабочий режим.

Лицо выходящего из каюты Старика напряжено и бледно. Верхняя губа вздернулась вправо в легкой усмешке. Он подзывает Уэстхауза, старпома, двух младших офицеров из операционного отсека и меня.

– Дело такое, – шепчет он, – что мы долго тут проторчим. От маяка к маяку. Наблюдательный патруль. Мистер Уэстхауз, мы стартуем от девятнадцатого маяка. Данные о маршруте я вам передам, как только просмотрю.

Ладно. В конце концов у меня появляется возможность разбить лед. Идти от маяка к маяку – это означает довольно долгое отсутствие контакта с противником. Если они здесь и есть, то проскользнут незамеченными. Поскольку сейчас ничего не происходит, эскадра будет следовать по тщательно запрограммированным маршрутам вплоть до первого контакта.

До меня начинает доходить, что значит автономный полет. Мы будем вне связи, пока не найдем один из редких маяков с инстелом. Ни создающего комфорт корабля-носителя под ногами. Ни симпатичных дам с соседнего клаймера, чтобы переброситься словечком, когда Тродаалу не нужна рация для каких-нибудь более профессиональных задач. Одни! И без малейшего понятия, как далеко до своих. С эмоциональной точки зрения это будет тяжелым испытанием. Этих людей я бы не выбрал себе в соседи по камере.


* * *

Около трех сотен маяков наблюдения и поддержки рассеяно в зоне действия Первого клаймерного флота. В патруле от маяка к маяку клаймер идет полуслучайным курсом, каждые двенадцать часов выходя на рандеву. Наш патруль будет вначале наблюдательным, то есть нам полагается наблюдать, а не стрелять.

Командир перебирает бумаги приказа.

– Я сообщу вам, что мы ищем, когда пойму смысл этой белиберды.

– Что такое цикл наблюдения? – спрашиваю я старпома.

Старик говорит, что мы должны запрограммировать несколько таких циклов.

– Просто движемся в норме и смотрим, кто что делал на прошлой неделе.

– Не уловил.

– О'кей. Если мы не должны искать что-то конкретное, то наблюдаем через равные интервалы. Допустим, через четыре часа. Если что-то ищем, выходим из гипера в точно указанное время в точно указанных местах. Обычно это проверка уничтожения кораблей. И их, и наших.

– Ясно.

Маяки – это переоборудованные корпуса кораблей. Они образуют обширную нерегулярную трехмерную решетку. Клаймер оставляет на маяке записи со своего магнитофона, а маяк, в свою очередь, передает на клаймер все важные сведения от предыдущих посетителей. Маршруты патрульной эскадрильи составляются так, чтобы новости не залеживались дольше двадцати четырех часов, но на деле все происходит не так гладко.

На каждом двадцатом маяке установлен инстел, и он непрерывно держит связь с другими маяками и с командованием клаймерного флота. Предполагается, что корабль может получить срочный приказ за день, а информацию из другой эскадрильи – за два. В масштабах этой войны скорость хорошая.

Иногда это срабатывает – когда не слишком сильно вмешивается человеческий фактор.

Корабли конкурентов время от времени натыкаются на маяки и устраивают засады. На маяках есть люди, но их немного, и они плохо вооружены. Клаймеры подходят к маякам с оглядкой.

Фортуна нам слегка улыбнулась. Конкуренты не смогли взломать наши компьютерные коды. Если они это сделают – Танниан со своим клаймерным флотом сядет в лужу. Стоит захватить один маяк и выкачать информацию, и нас просто нет.

Та фирма не тратит времени на поиск маяков. Найти хотя бы один – уже грандиозная удача. Вселенная велика.


* * *

Мы в рабочем режиме. После первого маяка.

Рабочий режим. Рабочий режим. Я повторяю это как заклинание для изгнания страха. Результат противоположен ожидаемому.

Паутина между маяками. Паучьи игры. Размах Вселенной ни описать, ни переоценить. Когда нет контактов, охота клаймера становится похожа на ловлю блох паутиной с размером ячеи, как у глубоководного невода. Щелей слишком много, и слишком они велики. Хотя командование старается эти дыры постоянно перемещать, корабли все равно проскальзывают незамеченными. Клаймеры часто пропадают бесследно.

После маяка командир повторяет все испытания, которые мы проводили в точке заправки. Патруль начинается всерьез.


Я видел, как гибнет клаймер. Дважды. Наши первые два наблюдения взяли это событие в вилку – перед и после. Мы вышли из гипера, позволили его свету захватить нас, выпрыгнули, затем дали волне снова нас поймать. Как путешествие во времени.

Всякий раз это сопровождалось небольшой, но долгой и яркой вспышкой, будто бы зажглась маленькая сверхновая. Линии спектра показывали мощную аннигиляцию АВ – водород. В операционном отсеке долго стояла тишина. Наконец Ларами спросил:

– Кто это был, командир?

– Мне не сообщили. Они никогда не говорят…

Он остановился. По роли он не может раскисать перед своими людьми.

– Сорок восемь душ, – размышляет Рыболов. – Интересно, сколько спаслось?

– Скорее всего нисколько, – говорю я.

– Скорее всего. Печально. Ныне мало верующих, лейтенант. Для духовного возрождения людям требуется встретить Его – и Смерть – лицом к лицу, как было со мной.

– Наш век – не век веры.

В течение четырех часов свободные от вахты люди помогали потрошить данные в поисках малейшего намека, что гибель клаймера – дело той фирмы. Ничего не нашли. Похоже на утечку АВ.

Командование клаймерного флота добавит наши данные к прочим сведениям и скормит большому компьютеру.

– Теперь это уже не важно, – говорит Яневич. – Он взорвался три месяца назад. Судя по нашему заданию – взглянуть до и после, – они перепроверяли что-то уже известное. Хорошо, что нам не нужно смотреть ближе.

– Там вряд ли есть на что смотреть.

– В этот раз нет. Иногда бывает. Они не все взрываются. Ни наши, ни их.

По шее пробежал холодок. Собственноличное изучение расстрелянного корабля не совпадает с моим пониманием приятного времяпрепровождения.


Ничего не происходит во всей Вселенной. Маяк за маяком, и ничего, кроме скучных и похабных приветствий от товарищей по эскадрилье, побывавших здесь до нас. Со своей неизменной сардонической улыбкой Старик высказывает предположение, что команда соперников взяла месячный отпуск.

Эта тишина ему не нравится. С каждым днем он все сильнее и тревожнее щурит глаза. И он не оригинален. Нервничают даже впервые вылетевшие на задание новички.


Первая настоящая новость извне. Второй клаймерный флот сообщает, что возле мира Томпсона, основного плацдарма боевых операций той команды против Внутренних Миров, собирается большой конвой. Второй флот не имел контактов в течение сорока восьми часов. Мы тоже.

– Те ребята, похоже, взяли отгул на целый год, – говорит Никастро.

Сегодня он второй вахтенный офицер, вместо Пиньяца. В оружейном отсеке хлопоты с гамма-лазером.

Я выдохся. После вахты я хотел понаблюдать, как Пиньяц командует. Придется это отложить. Ну и черт с ним. Где моя койка?


Второй клаймерный флот докладывает о встрече с охотниками, идущими к Внутренним Мирам. Никаких последствий. Даже на базах противника спокойно.

Патрульная зона вымерла Мы попали в мир кошмарных снов и охотимся за привидениями. Никто не хочет боя, но и мотаться в патруле страстного желания никто не испытывает. Начинаешь чувствовать себя космическим Летучим Голландцем.

Маяк за маяком. И все те же новости. Контакта нет.


Раз в день командир на час уводит корабль в ноль-состояние, чтобы не забылось ощущение клайминга. Большую часть времени мы крейсируем на экономичных скоростях с низким гиперсдвигом. Иногда переходим в норму, делаем ленивую поправку к скорости перед подходом к маяку. Работы немного.

Экипаж развлекается карточными играми, поисками эйдо и сочинением нескончаемых и раз от разу все более неправдоподобных вариаций на любимую тему. Если судить по анекдотам, судьбы Тродаала и Роуза сложились необыкновенно интересно. Я думаю, что они просто творчески позаимствовали слышанные в разное время ими истории. Им нужно поддерживать репутацию.

Время от времени мне удается пообщаться с этими людьми. Причем без особых ухищрений. Просто им скучно. А я – единственный неисследованный объект.

Дни складываются в недели, недели в месяцы. Мы уже тридцать два дня в патрульной зоне. Тридцать два дня без какого-либо контакта. В данный момент здесь три эскадрильи, и только что сформированная часть тоже уже в пути. Скоро уйдет с Тервина еще одна из старых эскадрилий. Здесь нас будет целая толпа.

Контактов нет. Есть шанс поставить рекорд самого долгого пустого патруля в новейшей истории.

Учебные тревоги не прекращаются. Старик всегда дает сигнал тревоги в неудобное время, становится в сторонке и наблюдает муравьиную суету. Только в эти моменты мы видим его болезненную улыбку.

Проклятие. Люди сломаются от скуки.


Угнетающая обстановка. Я не сделал ни одной записи за истекшие две недели. Если бы не чувство вины, я бы забыл, зачем я здесь.

По моим подсчетам, сегодня наш сорок третий день в патрульной зоне. Никто уже не считает. Какая разница? Вся наша Вселенная теперь – это корабль. Внутри всегда день, снаружи всегда ночь.

Если бы я хотел знать точно, посмотрел бы в блокноте квартирмейстера. Даже не вспомню, какой сегодня день недели.

Я оставлю это дело на черный день, когда мне понадобится настоящее большое приключение, которое заставит меня шевелиться.

Народ позарастал шерстью. Мы похожи на остатки доисторического военного отряда. Лишь Рыболов противится этой тенденции и продолжает следить за собой. Гладкие лица только у самых юных.

Инженеры выражают свое недовольство, отказываясь причесываться. Я единственный, кто регулярно обтирается губкой. И это, похоже, один из моих грехов. Очень много времени я провожу в своей койке и ни с кем не желаю делиться мылом. Я – владелец единственного на борту куска.

Странно то, что эти немытые животные большую часть свободного времени проводят за чисткой всех поверхностей, до которых можно дотянуться, каким-то раствором, мгновенно очищающим все щели. И все вокруг блестит. Парадокс.

Одно хорошо – нет ни вшей, ни блох. Я ожидал нашествия стад лобковых вшей, позаимствованных у неряшливых подруг.

Неустрашимый Фред пребывает в паршивом настроении. Ему скучнее всех. Целыми днями он где-то скрывается. Но он где-то здесь, и он не в духе. Выражает неудовольствие, оставляя пахучие кучки. Он мрачен, как командир.

Старика что-то беспокоит. И не только патруль. Началось же все еще до полета, еще до нашей встречи у Мери.

Это уже не мой друг времен Академии.

Я ожидал, что он истреплется на службе, что война его изменит. Война не может не изменить человека. Бой – сильное переживание. Сравнивая командира с другими одноклассниками, которых последнее время встречал, я вижу, насколько эти изменения радикальны. Только Шерон не так сильно изменилась. Шерон из «Беременного дракона» всегда жила внутри той, другой Шерон.

Некоторые перемены предсказуемы. Возрастание тенденции уходить в себя, большая замкнутость, большая мрачность. Эти черты всегда были ему свойственны. Напряжение и годы их усиливают. Но все-таки самое серьезное изменение – это слой горечи, скрытый за всеми обычными переменами.

Раньше он не был желчным. Наоборот, за его сдержанностью всегда было что-то игривое, эльфийское. Немного алкоголя или много уговоров – и оно проявлялось.

Что-то убило этого эльфа.

Как-то, где-то, пока мы не поддерживали связь, он испытал страшный эмоциональный удар. Он разбился, и вся королевская рать…

Дело не в карьере. По меркам флота, ему очень везет. Шутка ли, в двадцать шесть – полный командир. Скоро станет капитаном. Он может получить первую адмиральскую звездочку еще до тридцати.

Это что-то внутреннее. Он проиграл бой чему-то в самом себе. Чему-то такому, что он ненавидит и чего боится больше любого врага. Теперь он презирает себя за слабость.

Он об этом не говорит. И не будет. И все-таки мне кажется, он хочет. Он хочет выложить все кому-нибудь, кто знал его еще до того, как он сдался. Кому-нибудь, кто сейчас ему не близок, но знает его достаточно хорошо, чтобы показать дорогу домой.

Признаться, я был удивлен, что моя просьба о назначении на его клаймер была удовлетворена. Слишком много барьеров надо было преодолеть. Самым сложным, я ожидал, будет получить добро самого командира. Какому командиру нужно лишнее, бесполезное тело на борту? Но положительный ответ вернулся рикошетом. Теперь я, кажется, понимаю почему. Он хочет услугу за услугу.

Каково настроение у командира, таково и у всего корабля. Люди становятся зеркальным отражением своего бога – командира. Он это знает и понимает, что не имеет права ни на минуту выйти из роли. Это – железный закон корабля с тех пор, как финикийские мореплаватели впервые вышли в открытое море.

Необходимость играть роль делает проблему Старика куда более безнадежной. Он из кожи вон лезет, не давая скисать команде. И ему кажется, что это не выходит.

И потому сейчас он раскрыться никак не может.

Теперь я боюсь будущего не только по обычным причинам. Патруль получается до омерзения длинным. И он еще раз показал, что самый лучший экипаж клаймера, с высоким боевым духом, с отличным офицерским составом может начать разваливаться.

Не раз командир ловил меня и просил посидеть с ним в офицерской кают-компании.

Эти посещения он сделал своеобразным ритуалом. Сперва он выдает Кригехаузеру тщательно отмеренную порцию кофе, ровно на две чашечки. Когда мы узнали, что наш патруль будет маяковым, мы перестали регулярно варить кофе. То, что мы теперь называем кофе и варим каждый день, изготовляется из богатых кофеином веток ханаанских кустов и имеет слабый привкус кофе. Его и пьет командир во время утреннего ритуала. Отдав свое сокровище. Старик вперяет глаза в бесконечность и сосет незажженную трубку. Он не курил целую вечность. Ветераны говорят, что и не будет, пока не примет решение атаковать.

– Ты скоро прогрызешь мундштук.

Он смотрит на трубку, будто удивившись, внезапно обнаружив ее у себя в руке. Вертит ее так и этак, изучая чашечку. В конце концов он берет маленький складной нож и соскабливает с трубки какое-то пятнышко. Затем засовывает ее в карман, распираемый ручками, карандашами, маркерами, световыми перьями, ручным калькулятором и записной книжкой – хотелось бы мне знать, что он туда записывает. Может быть, откровенности наедине с собой?

Командир задает свой ритуальный вопрос:

– Ну, что скажешь?

Что сказать?

– Я – наблюдатель. Эйдо четвертой власти.

Мой ответ тоже ритуален. Я не придумал пока ничего нового, чтобы он разговорился. На этом мы и застряли в ожидании перемен.

– Экипаж примечательный?

Похоже, сегодня будет что-то новое.

– Несколько личностей. Не в целом. Я таких уже встречал. Корабль вырабатывает специфические характеры, как организм вырабатывает специализированные клетки.

– Ты должен видеть сквозь шкуру. Пробираться внутрь, до мяса и костей.

– Я не думаю, что у меня такой класс.

Класс мой и правда невысок. Я вижу по-прежнему лишь маски, которые мне хотят показать, а не спрятанные за ними лица. Может быть, я слишком долго был под их воздействием. Иммунологический процесс. Нечто подобное происходит в любой замкнутой группе. Повоевав и потолкавшись, кусочки мозаики встают каждый на свое место. Люди приспосабливаются, начинают ладить. И теряют по отношению друг к другу объективность.

– Хмм, – говорит Старик.

Из этого звука он сумел сделать целый словарь, где вокабулы отличаются интонацией – как в китайском. В данном случае «хмм» означает «продолжай».

– Есть люди, желающие быть кем-то, для кого на корабле нет ниши. Взять хотя бы Кармона. Он верит в собственную пропаганду. Он хочет быть Горацием Танниана на мостике. Остальные ему не дадут.

– Один раз угадал. Кроме Кармона, нашел ты еще хоть одного, кому эта война не осточертела?

Неужто я что-то нашел? Они же добровольцы… Командир чуть ли не выражает сомнение – такого я от него еще не слышал.

Но я слишком рьяно хочу продолжения. И спугиваю его чересчур пристальным взглядом.

– Что ты думаешь о Мери?

Я думаю, что их отношения – симптом более глубокой проблемы. Но этого я не скажу.

– Ей было неловко. Неожиданный гость. Ты скоро уезжаешь…

У каждого есть свои правила, чего нельзя делать. Одно из моих: никогда не говорить плохо о подругах моих друзей.

– Когда мы вернемся, ее там уже не будет.

Я понял это еще до нашего отъезда.

Так это не то чтобы его настигло осознание собственной смертности. Не мрачная безнадежность овладела командиром клаймера. Если взглянуть поближе, можно уловить следы болезни под названием «со мной такого быть не может», донимающей многих людей нашего с ним возраста.

Осознание собственной небезошибочности? Допустим, в прошлом патруле он совершил какую-то нелепую ошибку, и лишь по счастливой случайности она ему сошла. Человеку такого сорта это было бы как заноза в сердце, поскольку вместе с ним могли погибнуть сорок семь человек.

Возможно. Но такая вещь скорее сломала бы кого-то вроде Пиньяца. У Старика никогда не было претензий на совершенство. Только на близость к нему.

– Когда я вернусь домой, ее уже не будет.

Его глаза где-то далеко отсюда и в давнем прошлом. Эти мысли уже его посещали.

– И записки не оставит.

– Ты правда так считаешь?

Я едва не пропускаю свою реплику.

Мери – не Проблема. Симптом, проблема, но не Проблема.

– Скажем, просто такое ощущение. Ты видел, как мы жили. Как собака с кошкой. Единственная причина, из-за которой мы оставались вместе, – нам некуда было разойтись. Не потому, что стало бы хуже.

– В каком-то смысле стало бы.

– Это как?

– В преисподней у грешников скорее всего есть чувство защищенности.

– Да. Возможно.

Он вытаскивает из кармана трубку и разглядывает чашечку.

– Ты знаешь, что на Первом клаймерном флоте до сих пор не было ни одного дезертира? Мог быть.

На мгновение он кажется мне морским капитаном старых времен, командиром парусника, стоящим одиноко, ночью, на ветреной палубе, глядящим на освещенные луной барашки волн, и холодный бриз шевелит его соломенные волосы и бороду. Море – вулканическое стекло. Пенится и кипит кильватерный след. И поблескивает от биолюминесценции.

– В какой же дальний порт на море полуденном стремимся мы?

Удивленный взгляд.

– Это еще что?

– У меня возник образ. Помнишь поэтическую игру?

Мы играли в нее в Академии, по пенни на круг. Она была популярна в средних классах, когда мы открывали новые измерения для себя быстрее, чем могли усвоить. Темы в то время были по большей части похотливые.

– Моя очередь выдумывать строчку, ты хочешь сказать. Хорошо.

Он задумывается. А тем временем Кригсхаузер приносит кофе.

– Занзибар? Хадрамаут? Берег Слоновой Кости? Или далекая Тринкомали?

– Омерзительно. Это не строчка, это список для прачечной.

– Кажется, она подходит к твоей. Припомни, я никогда не был в этом силен.

Он откладывает в сторону трубку и делает глоток кофе. Под действием гравитации корабля мы можем, если хотим, пить из чашек. Прикосновение иной реальности.

– Я воин, а не поэт.

– А?

– «А?» Ты прямо как офицер Психбюро.

На этот раз это пугало, чем бы оно ни было, не покажется. По крайней мере без моей подачи. А у меня нет никаких идей насчет того, как закинуть удочку.

Мне кажется, я знаю, как чувствует себя сыщик в погоне за убийцей-психопатом. Он знает, что этот человек здесь, убивает, потому что хочет, чтобы его поймали, но сама иррациональность убийцы не дает никакой возможности его поймать…

Не в той ли роли, которую он здесь разыгрывает, его проблема? В этой игре в супервоина? Или это крик поэта рвется из-под маски командира? Конфликт между требованиями роли и природой играющего ее актера?

Я думаю, что нет. Воин – это его квинтэссенция, насколько я его знаю.

Он выбрал меня потому, что я не из его банды. И теперь, возможно, он прячется от меня по той же причине.

– Ты занесен в список кандидатов Командной Академии? – спрашиваю я, меняя тему.

Не включить в список – значит здорово прищемить ему яйца. Пропустить офицера несколько раз – значит, объявить, что он достиг своего уровня некомпетентности. Никого не выгоняют, тем более теперь, но на дальнейшем продвижении можно ставить крест.

– Да. Скорее всего не попаду туда, пока не закончится эта возня. Я намечен в командиры эскадрильи на следующие два вылета, потом в штаб соединения клаймеров. Еще по крайней мере два года проторчу на Ханаане. Потом, наверное, обратно на флот. Либо эскадрилья истребителей, либо заместитель командующего флотилией. Времени на учебу в Командной Академии сейчас нет. Все обучение в деле.

Здесь кроется слабый шанс. Перспектива повышения попала под угрозу главной сущности войны – внезапной смерти.

– Почему ты пошел добровольцем?

– На клаймеры? Я не доброволец.

– Как? Ты же говорил…

– Только на бумаге. Я просился на Ханаан. Поговори с офицерами нашего возраста. Многие из них находятся здесь по «настоятельной рекомендации» сверху. Что воспринимается как устный приказ. Делается это просто. Клаймеры – это единственное реально работающее из всего, что у нас есть. Для них нужны офицеры. А потому: не служил на клаймерах – не будешь получать повышения. Не откликаешься на требования службы – значит, ты не профессионал.

В его словах звучит желчная горечь.

Он выпивает полчашки и говорит:

– На фига я стал бы просить такое? Шансы, что моя задница будет расщеплена на ионы, пять к одному не в мою пользу. Неужели я похож на полного идиота?

Он вспоминает о роли. Бросает резкий взгляд на Кригсхаузера, который мог слышать.

– А как же быстрое продвижение? Слава? Потому что Ханаан – твоя родина?

– Эта чушь для новых солдат и офицеров. Моя родина – флот.

Очевидно, я слишком пристально смотрю. Старик меняет тему.

– Странный патруль. Слишком что-то спокойно. Мне это не нравится.

– Думаешь, они что-то готовят?

Он пожимает плечами.

– Они всегда что-нибудь готовят. Но бывают спокойные периоды. Я думаю, это статистические аномалии. Они где-то далеко. Может быть, они вычислили схему нашего патруля. На самом деле наши перемещения не случайны. Недостатки человеческого фактора. Нам необходимо получать какие-то приказы. Анализируя историю контактов, они иногда находят безопасный путь. Мы меняем схемы. И какое-то время охота идет хорошо. Да и командование тоже тратит кучу времени на просмотр информации по второму и по третьему разу.

При каждом упоминании командования в его словах обязательно слышится досада. Не нащупал ли я искомую тему? Разочарование? Он был бы не первым. Его испытали тысячи.

Не поддается описанию шок, даже отчаяние, которое охватывает тебя, когда заканчивается твое детство в Академии, где ты готовился к карьере, и оказывается, что служба и близко непохожа на твои ожидания. Еще хуже становится, когда оказывается, что тебе абсолютно не во что верить, незачем жить, нечего любить. А чтобы быть хорошим солдатом, ты должен верить, что твоя работа имеет ценность и смысл, любить ее, жить ею.

На клаймерах жизнь активнее, чем я думал. Она идет под поверхностью. В умах и сердцах людских, как говорит старый штамп.


Я попиваю кофе с командиром, когда раздается сигнал тревоги.

– Опять, трам-тарарам, учения?

От этих штучек мое самообладание износилось до дыр. Три, а то и четыре раза в день. И только тогда, когда у меня есть чем заняться поприятнее.

Бледность мотнувшегося к люку командира красноречивее любого другого ответа. На этот раз по-настоящему.

По-настоящему. Я добираюсь до операционного отсека, прежде чем захлопывается люк, на один хромой прыжок позади Старика.

В рабочем режиме это легче.

Яневич и Никастро обступили Рыболова. Я протискиваюсь к креслу у экрана. Командир облокачивается о тахион-детектор.

– Готовы к клаймингу, старпом?

– Готовы, командир. Инженерный отсек готов к переходу на аннигиляцию.

Я сгибаюсь и протискиваюсь, пока не удается увидеть хоть что-нибудь между локтями. Экран тахион-детектора ожил впервые с момента ухода от корабля-носителя. На нем крошечный яркий знак «V», острием указывающий на три часа, оставляющий почти плоскую брюшную хвостовую волну.

Спинная волна в форме бумеранга. Между этими двумя – дюжина туманных перьев разной длины.

– Наш, – говорю я. – Крейсер класса «Боевой». Скорее всего – средиземноморский. «Саламин» или «Лепанто». Может быть, «Александрия», если ее уже переоборудовали.

Четыре пары глаз сверлят дыры в моем черепе. Каждый думает, но не хочет произнести вслух:

– Откуда ты знаешь, черт тебя побери?

Вызывает Канцонери:

– Командир, я идентифицировал эмиссионную картину. Наш. Крейсер. Класс – «Боевой». Подкласс – средиземноморский. «Саламин» или «Александрия». Если хотите получить подтверждение для бортового журнала, надо будет приблизиться. Вблизи можно снять более точные показания.

– Не важно. Командование может само решить, кто это.

Он продолжает сверлить во мне дыры. Некоторые смотрят на меня так, будто только сейчас заметили мое присутствие.

– Мистер Яневич, поднимитесь на минуту. Нечего им тратить время, гоняясь за нами.

Уйти в клайминг – простейший способ сказать «я свой».

Когда мы вернулись в кают-компанию. Старик спрашивает:

– Как тебе это удалось?

Почему бы не попритворяться немного? Они-то все время со мной играют.

– Что удалось?

– Определить этот крейсер.

Я был удивлен, когда они уставились на меня, но еще больше меня поразило, что Рыболов поднял тревогу.

– Дисплей. Любой хороший оператор умеет читать хвостовые волны. Когда-то я видал много средиземноморских.

– Джангхауз хороший оператор. Но такого я от него не видел.

– Следы кораблей класса «Боевой» ни с чем не спутаешь. Как правило, смотришь на перья. Но у «Боевых» крутая дуга в спинной линии. У средиземноморских верхняя линия длиннее нижней. Дальше просто арифметика. Здесь всего три средиземноморских. Я не помню их перьев, а то сказал бы, какой именно из них. Никакая это не магия.

– Не думаю, что Рыболов смог бы. Он неплох, но не вдается в детали. Он будет спорить о религиозной белиберде до скончания света, но никогда не сможет отличить линкор от тягача типа «Титан». Может, ему на это плевать.

– Я полагал, что для этого и существуют на борту операторы и экраны.

– На клаймерах нам нужно только знать, есть ли кто-нибудь рядом. А Джангхауз просто путешествует, пока не получит пропуск в Землю Обетованную.

– Строгое суждение.

– Он действует мне на нервы… Впрочем, они все действуют мне на нервы. Как дети. Приходится постоянно за ними следить. Подтирать им носы и дуть на болячки… Извини. Возможно, нам стоило подольше отдохнуть. Или отдохнуть по-другому.

Появляется Неустрашимый Фред. Я впервые вижу его за неделю. Он оглядывает нас одним глазом и выбирает сиденьем мои колени.

– Помнишь Ивана Грозного? – спрашиваю я, почесывая кошачьи уши и голову.

– Этот придурочный инструктор рукопашной из космопехоты? Надеюсь, получает пендели и летает от полюса до полюса где-нибудь в Богом забытой…

– Нет. Другого. Кошку у нас в детском саду.

– В детском саду? Я такого давнего не помню. – И после паузы: – Талисман. Кошка, у которой были щенки.

– Котята.

– Все равно. Да. Помню.

Первый год в Академии. Детский сад. Ты еще достаточно человек и достаточно ребенок, чтобы ценить живые пушистые игрушки. Иван Грозный была нашим талисманом, и еще менее почтенной, чем даже Неустрашимый. Сплошные кости и боевые шрамы после бесчисленных лет помета каждые четыре месяца. Самое лучшее, что можно о ней сказать, – это то, что она любила нас, детей, так же сильно, как любили ее мы, и гордо приводила к нам свое потомство, как только они начинали ковылять. Она погибла под колесами электромотоцикла, оставив после себя полчища потомков. Я думаю, что ее смерть была первым горьким опытом в молодой жизни командира.

Для меня это долгие годы оставалось самым большим горем. В одно ужасное мгновение открылась безразличная жестокость мира, в котором я живу. Так началось падение с высот невинности. Долгое-долгое время ничто не могло удивить меня или расстроить. То же и командир, хотя по шкале ценностей взрослого человека у нас были неприятности и покрупнее.

– Помню, – еще раз повторяет командир. – Слышишь, Неустрашимый, мы говорим о даме твоей масти.

– Неудачная шутка.

Фред приоткрывает один глаз, рассматривает командира и зевает.

– А ему до фени, – говорю я.

– В том-то все и дело. Всем до фени. Мы тут рвем себе задницы, а всем до фени. И тем, кого мы защищаем, и военным, и господам из той фирмы, и даже нам самим почти все время до фени. – Где-то с полминуты он рассматривает кота. – Делаем необходимые движения и заканчиваем процедуру, чтобы можно было снова отправиться в отпуск.

Он снова подбирается к той же теме, окольно. Я то же самое испытал в первом полете на действительной. Нам в Академии долбили-долбили, а потом отправили туда, где ни у кого понятия не было, что значит задание. Туда, где всем наплевать. Все, чего они хотели, – это выслужить срок и уйти в отставку. Они делали лишь то, что не могли не делать, ни грамма больше. И отказывались от любой должности, где надо делать чуть больше.

Адмирал Танниан, при всех своих недостатках, из своих подчиненных выбивал это всеми силами. Может быть, не теми средствами, но… если бы наш командир перенесся на один из Внутренних Миров, его бы встретили как настоящего, дипломированного героя. Танниан даже тем людям привил правильное отношение.

Хотя даже самый тихий клаймермен оборвал бы эти реверансы. На войне Танниана самые блестящие из выпускников Академии теряют лоск, как начищенные сапоги после тяжелого похода.

– Не чешись – расковыряешь.

Я, оказывается, опять расчесываю бороду. Есть ли в его словах скрытый смысл?

– Поздно. Уже расковырял. Зудит постоянно.

– Сходи к Фоссбринку. Он тебе даст чем помазать.

– Да мне просто бритва нужна.

Моя собственная бритва исчезла при невыясненных обстоятельствах. На корабле без тайников она умудряется скрываться.

– Ах ты, маменькин сынок! – На лице командира тонкая натянутая улыбка. – Хочешь нарушить наш имидж грубых мужиков? Могут найтись последователи.

– А не повредило бы, верно?

Система регенерации воздуха не справляется со смрадом, исходящим от неделями немытой команды, и с ароматом пердежа, по которому между подразделениями устраивают олимпиады. Черт возьми, мне и в Академии это не казалось забавным, когда нам было десять лет. Зелен виноград? Может быть. Я был посредственным атлетом даже в этом похабном виде спорта.

Запах мочи постоянно исходит из ночных горшков, которыми мы пользуемся, когда люки загерметизированы и мы не можем сходить в «адмиральскую каюту».

В каждом отсеке есть дополнительный воздухоочиститель, но никто не будет включать их ради моего удобства.

– Фу!

Я жеманно зажал пальцами нос.

– Подожди пару месяцев. Скоро мы не сможем остановить плесень.

– Какую еще плесень?

– Увидишь, если это протянется подольше. Нас впервые заставляют так долго летать.

То, что казалось милыми шуточками, обернулось голым фактом. Корабль будет в полете столько, сколько придется.

– Ну, хватит валять дурака. Пора мне идти делать записи в бортовом журнале. Я совсем про него забыл, потому что и написать-то было нечего. Мудаки штабные. Когда ничего не происходит, они требуют писать в два раза больше и объяснять почему. Настанет время, я им все скажу.

Я видел наш бортовой журнал. Если судить по его скупым строкам, наши дни должны быть навсегда стерты со страниц истории.

Как минимум. С первого до последнего.

Я поплелся вслед за Стариком и в результате оказался в операционном отсеке как раз вовремя – началось прослушивание новостей с последнего маяка.

Перед нами здесь побывал клаймер Джонсон. Девчонки оставили нам любовные записки.

– Как они могли догадаться, что мы идем за ними? – спросил я.

– При помощи компьютеров, – отвечает оживленный Яневич. – Если у тебя достаточно данных, ты можешь высчитать маршрут патруля. Абсолютно случайным он не бывает никогда.

– А, вот как.

Я видел, как этой игрой за неимением иного занятия забавляются Роуз и Канцонери. Еще они пытаются вычислить эйдо, лишь бы убить время. Эйдо по-прежнему неизвестен.

Они разрабатывают большой проект по предсказанию первого контакта. Организовали тотализатор. После каждого маяка они обновляют программу, делают новые ставки и убеждены, что скоро выиграют. С каждой неделей призовая сумма растет. Там уже несколько тысяч конмарок.

В отсеке воцаряется мертвая тишина. Тродаал говорит почтительно:

– Вот оно.

– …конвой в зоне Эхо-12 идет к системе Томпсон. Десять и шесть. Продолжаю преследование. «Д-84».

Я быстро прикидываю. Мы не так уж далеко. Напрячься – доберемся. Наверняка это важный конвой. Шестеро в охранении на десяток грузовых кораблей – хорошее соотношение, если за ними не идут другие боевые единицы. Господа из той фирмы любят убивать двух зайцев одним выстрелом.

Никаких приказов не поступает. Клаймерный штаб не станет прерывать обычного патрульного распорядка. Яневич пытается подбодрить меня:

– Наша очередь еще впереди. Может быть, раньше, чем тебе самому захочется.

Раздается крик командира:

– Я помогу ему справиться со скукой, мистер Яневич! В следующем интервале наблюдения проведем артиллерийские стрельбы. Посмотрим, что он умеет делать со своей игрушкой.

Теперь понятно, зачем Бредли хранит пустые канистры, – из них получаются отличные мишени.

Здесь все время происходит что-то странное. И никто ничего не объясняет, пока дело не упирается в меня.

От Старика ничего не добьешься. Я не могу понять, зачем он до самой последней секунды хранит в тайне свои приказы. Единственное, что я могу предположить, – он хочет, чтобы экипаж был каждую секунду готов ко всему.

Возможно, таковы директивы командования. Процедуры секретности имеют мало общего с логикой.

Не думают ли эти шуты, что на борту шпион?

Ни в какие ворота не лезет. Есть все-таки пределы маскировки.


Учебные артиллерийские стрельбы – это почти что пристрелка. Все то же самое, только последний приказ «Огонь!» отрабатывает компьютер. Унылая процедура. Не развлечешься. Но все-таки что-то новое среди одуряюще монотонной рутины. Стрелки лучевых орудий поражают цель вторым выстрелом. Я разбиваю свою вдребезги третьим залпом.

Дистанция все-таки не предельная.

Потом, я думаю, будем тренироваться в стрельбе с полностью ручным управлением или с ограниченной помощью компьютера, имитируя различные ситуации боевых повреждений.

Я все-таки нахожу ошибку и ввожу корректирующую константу. Отличный результат увлекательного дня.

Странно, что раньше в расписании не было артиллерийских стрельб. Может быть, командир знал, что мы не будем в деле? Ближе всех ко мне сидит техник Кюйрат.

– Почему Старик отложил это так надолго? – спрашиваю я его.

– Наверное, обычная фигня. Может быть, в штабе заранее знали, что мы никого не встретим. Просто ради галочки. Чтобы поболтались по космосу. А ты гадаешь, почему тут боевой дух на нуле?

Ему много еще есть что сказать. Не в прославление штабных. А насчет Старика – ни одного дурного слова. Но теперь я учуял новый след.

Очевидно, я проглядел невыражаемое словами взаимопонимание между самыми опытными ветеранами. Они как будто знали, что боя не будет. Если учебные стрельбы – это сигнал, то все может поменяться. Посмотрим.

Все меняется, причем гораздо быстрее, чем ждал кто-либо из нас. За возможным исключением штаба эскадры клаймеров.

Сообщение ожидало нас на следующем маяке, следящем за контактами в нашем нынешнем секторе патруля.

На стрельбы вручную времени не будет.


Содержание:
 0  Рейд : Глен Кук  1  Глава 2 Ханаан : Глен Кук
 2  Глава 3 Отлет : Глен Кук  3  Глава 4 Первый клайминг : Глен Кук
 4  вы читаете: Глава 5 В патруле : Глен Кук  5  Глава 6 Первый контакт : Глен Кук
 6  Глава 7 Приказы : Глен Кук  7  Глава 8 Ратгебер : Глен Кук
 8  Глава 9 Погоня : Глен Кук  9  Глава 10 Приходящий корабль : Глен Кук
 10  Глава 11 Последняя игра : Глен Кук  11  Эпилог : Глен Кук
 12  Использовалась литература : Рейд    



 




sitemap