Фантастика : Космическая фантастика : Евангелие от Крэга : Ольга Ларионова

на главную страницу  Контакты  ФоРуМ  Случайная книга


страницы книги:
 0  1  2  3  4  5  6  7  8  9  10  11  12  13  14  15  16  17  18  19  20  21  22  23  24  25  26  27  28  29  30  31  32  33  34  35  36  37  38

вы читаете книгу

Третья книга блистательной саги «Венценосный Крэг» известнейшего российского писателя-фантаста Ольги Ларионовой.

Снова прекрасная и своенравная мона Сэниа, ее земной муж, непредсказуемый эрл Юрг, и мушкетерская команда их верных друзей-джасперян противостоят коварству крэгов, тайных властителей Галактики. Калейдоскоп планет и миров, каскад головокружительных приключений, буря эмоций, любовь и смерть — в романе «Евангелие от Крэга».

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

ЛЮТЫЕ ОСТРОВА

I. Менестрель Аннихитры Полуглавого

По трезвому разумению, выходить из леса надо было бы сторожко, по-кошачьи пружиня на послушных, натренированных ногах. Но Харр по-Харрада, едва завидев долгожданный просвет между кольчатыми стволами, рванул из-за пазухи заветный бурдючок из шкурки мускусной белочки, в котором вино, истомляясь, приобретает ни с чем не сравнимый дух, подвигающий пьющего на деяния возвышенные и неосмотрительные; торопливые глотки не позволили ему просмаковать, как должно, всю глубину аромата этой поистине бесценной жемчужины Аннихитровых погребов, но зато в избытке одарили его безрассудной легкостью, коей у него и без того хватало. Он отшвырнул шкурку, выжатую до влажного поскрипывания, и, по-детски подпрыгивая на бегу, выскочил на опушку.

И тогда навстречу ему хлынула степь, шелестящая зрелым золотым разнотравьем.

Даже не оглядываясь по сторонам, он безошибочным чутьем прирожденного странника отметил желанное безлюдье этого края, удаленного от большой дороги не менее чем на два перехода; разномастное же зверье, как испуганно вжимающееся в землю при звуках его шагов, так и хищно ловящее запахи человеческой плоти, нимало его не заботило. Поэтому он позволил себе то, о чем грезил все последние свои три или четыре скитальческие преджизни: раздвинул высокую, доходящую ему до пояса траву и нырнул вниз, точно в озерную воду. И теплая комковатая земля подалась ему навстречу и коснулась губ. Земля его юности. Он зажмурился, подсунул левый кулак под переносье и замер, вдыхая горьковатые запахи травяных корней и въедливую земляную пыль.

Ну и естественно, чихнул. И раз, и два, и понял, что с этими сопливыми сантиментами пора кончать. Он перевернулся на спину и вгляделся в высокую голубоватую дымку, перечеркнутую качающимся стеблем. Ему почему-то помнилось, что небо его родины ниже, чем голубой ослепительный свод, вздымавшийся над чужими дорогами, и оттого жизнь под ним уютнее и безопаснее. К последнему он никогда не стремился, а уют, который он быстренько обретал на любой из дорог, был именно тем, от чего он сбегал многократно и в какой-то степени даже обреченно. Так что же тянуло его сюда, под это дымчатое небо?

А кто его знает. Потянуло, и все. Может, предчувствие конца всех дорог? Тьфу, тьфу! Молод еще. Не зелен, но как раз в полной силе. И все, что нужно, при нем — не сбитые ноги, ухватливые руки и то, что всегда было мечтой каждого мужчины, если он ощущал себя настоящим мужчиной: меч. Это было сокровищем, которое позволяли себе только самые толстосумые караванники, ведь на одной-единственной дороге, у полоумного Аннихитры, у подножия Инеистых гор добывали драгоценную руду. С ранней весны плавить ее было нельзя — не подрастали деревья на уголь; потом неопытные, знавшие свое потомственное дело только от стариков, понаслышке, плавильщики гробили не одну плавку, пока не удавалось сварганить огненное варево, годное разве что на дамские ножички к княжескому столу. Затем уже удавалось воскресить полузабытые премудрости старины и наладить ковку кинжалов и наконечников для копий дворцовых стражников; а вот до мечей дело доходило лишь тогда, когда осень подступала к Железному Становищу. Много ли тут накуешь? Да и мечи отписывались все до единого в княжескую казну, так что Аннихитра распоряжался ими сообразно тому, какой половиной своей несчастной головы он в это время ворочал: если светлой, то почетное оружие пополняло сокровищницу и им оделяли, как высшей наградой, самых верных приспешников. Если же Аннихитру захлестывало периодически повторяющееся безумие, то драгоценные мечи сплавлялись за смехотворную цену сопредельным князьям, а то и просто за кудлатую бабу побесстыжее.

Вот тут-то, попав в Железное Становище подмастерьем ковача, Харр по-Харрада (тогда, впрочем, он звался несколько иначе) и загорелся мечтой о собственном мече. И сбыться этой мечте удалось ох как не скоро…

Он, все еще лежа, поднял руку и остановил мерное качание стебля, дразнившего его аппетит золотистым, но еще чуточку недозрелым колосом. Ну что ж, раз вино все выпито, не грех и закусить. Пока не мешают. Он сорвал колос, растер в ладонях. Ни на одной из дорог не вызревало таких зерен, полновесных, величиной с ноготь. Приподнявшись на локте, сдул шелуху и высыпал зерна в рот. Твердоватые снаружи, они хранили внутри нежную молочную мякоть, чуть сладковатую на вкус. Харр уселся поудобнее, достал из дорожной сумки печеное яйцо, припасенное на выход из леса — в открытой степи не очень-то разведешь костерок! — и решил заправиться обстоятельно. Самыми крупными колосьями наполнил суму; что были помельче, принялся шелушить и жевать неспешно, благо, наполняя рот молочным соком, они не требовали запивки. Под правым локтем что-то засвистело, но не по-змеиному, холодно и люто, а доверчиво и просяще. Ага, сурчата. Харр высыпал чищеные зерна на землю, и четверка проворных грязно-белых малышей накинулась на даровое лакомство. Глаза они открыли, похоже, уже давно, а вот на крыло становились только-только, но в драке за корм уже подлетывали, расправляя кожистые угловатые крылышки. Он еще будет искать себе новый караван, где его будут поить и кормить за бесшабашные застольные куплеты (осточертевшие ему самому до желчной отрыжки), а эти уже покинут норный холмик с теплыми разветвленными подземельями и, оставив родителей доживать свой недолгий сурочий век, устремятся на восток, вслед за солнцем, как и надлежит всему живому; рассекая траву узкой мордой и выступающей клином грудной костью, вслед за ними устремятся степные шакалы, чтобы загнать притомившийся выводок на одинокое дерево, залечь под ним и затем воем и тявканьем не давать неопытным зверькам уснуть, пока один за другим они не плюхнутся вниз. Те, что повыносливей да посметливее, успевали развернуть куцые крылышки и упорхнуть к спасительному лесу; недотепам же оставалось отправиться на шакалий ужин. Вот так и он сам, измученный бесконечными переходами через лесную полосу, разделявшую владения двух князей, забирался на дуплистое, устойчивое дерево и, если не удавалось разместиться в дупле, просто выбирал развилку ветвей поуютнее, привязывая себя к стволу; под деревом неизменно появлялся какой-нибудь обладатель двухвершковых клыков и неуемного аппетита и принимался воем и рыканьем доводить намеченную жертву до кондиции. Но Харр, достав из сумы пучок сухого подремника, меланхолично разжевывал один-два листика и засыпал блаженным сном. Отоспавшись вволю, он доставал из дупла припасенный заранее камень или тяжелый сук, на худой конец, и вместо утренней разминки свешивался с нижней ветви своего спального древа и хорошенько врезал своему измаявшемуся стражу между глаз. Затем оставалось только спрыгнуть вниз с мечом в руке — и завтрак был, почитай, готов.

А кстати, о завтраке. Он с сомнением оглядел прожорливых, но отнюдь не упитанных сурчат — проку с них… Одни косточки. «Кыш, — махнул он на них рукой. — Не поняли? Порхайте отсюда и живите на здоровье. Я сегодня добрый».

Сурчата поняли. Теперь надо было приготовиться к возможным встречам кое с кем и посерьезнее.

Харр достал из поясного кисета глиняный фирман на право обращения к Вечному и Незакатному непочтительной спиной — самодельную оловянную бляху с вытесненной на ней чудовищной мордой (на всевозможных стражников действовала безотказно, потому как подобного безобразия никто на Тихри не видывал), и принадлежности менестреля: две косицы, сплетенные из разноцветных шелков, и набор узких полосок из сушеной кишки озерного рыборыла. Так, все на месте, и до сих пор с помощью этих оберегов он выпутывался из любой передряги гораздо успешнее, чем если бы полагался на магические амулеты и заговоренные (ох как не бесплатно!) сибиллами талисманы.

Он пружинисто поднялся, сдвинул меч на правое бедро и размашисто зашагал прямо на солнце, полускрытое нежной дымкой. Некоторое время придется на всякий случай держаться кромки леса, пока не попадется отбившийся от выводка строфион, желательно молодой, так как обуздать заматерелого без должной сноровки будет ему не под силу. Вскоре послышался плеск воды, и путь ему преградил глубокий овраг: направо уходящий прямо в чащу леса, а налево уныло тянущийся к большой дороге и, наверное, далее, к новому лесу, где он расступится вширь, и обернувшись уже полноводной рекой, стремящейся, как и все реки, к Бесконечной Воде, по берегу которой, говорят, пролегла последняя дорога. Он подошел к самому краю и завертел головой, прикидывая где бы сподручнее спуститься, как вдруг, на свое счастье, приметил здоровенный ствол, перекинутый с одного края оврага на другой. Тут же торчал и пень, почти свежий — значит, поваленное дерево не успело сгнить. Харр еще раз зорко огляделся — перебираясь по шаткому мостику, который потребует максимальной сосредоточенности, он на какое-то время станет беззащитной и заманчивой мишенью — но степь была по-прежнему пуста. Он одним ударом меча срубил молоденькое деревцо и, освободив его от чахлых веточек, примерил получившуюся жердину в качестве балансира. Ничего, годилась. Он вздохнул и шагнул вперед, стараясь глядеть только на носок сапога. Кора зашелушилась и посыпалась вниз — ну вот, этого ему только и недоставало! Но переход закончился благополучно, и он уже скорее по привычке, чем по необходимости, глянул назад.

На той стороне оврага, по пояс в траве, стояли ровной шеренгой четверо и молча глядели на него.

Как это бывало, после одного беглого взгляда, самым точным и сильным было общее впечатление, а не усмотренные детали. Так вот: в этой четверке было что-то необычное, до дикости. Эта странность состояла не в их непостижимом бесшумном появлении и не в сосредоточенном внимании к его скромной персоне. Разглядывать их в упор было бы непростительной неосторожностью глядеть противнику прямо в глаза следует только во время нападения, а до этого лучше всего делать вид, что за врага его не держишь, и рассматривать боковым зрением, исподтишка. Он так и сделал: ухватил жердину поудобнее и принялся деловито подсовывать ее под тонкий конец бревна, только что послужившего ему так вовремя подвернувшимся мостком. Бревно дрогнуло, съехало с места и, недолго покачавшись, гулко ухнуло в расселину, подняв на дне фонтан недолетавших сюда брызг.

Четверка наблюдателей не шелохнулась, Харр по-Харрада так же деловито отряхнул руки, не без некоторой демонстративности поправил меч на правом бедре и, круто повернувшись, зашагал прочь, влажной ложбинкой между лопатками ощущая сверлящий зуд от четырех пар глаз. И еще: до него наконец донеслось слово, вполголоса брошенное кем-то из чужаков. Чуткий слух менестреля позволил ему даже разобрать сказанное — это слово было «левша».

Ага, оценивали его все-таки на предмет драки. Да и сейчас не поздно угостить его короткой стрелой или столь популярным на этой дороге боевым топориком из железного дерева. Но ни то ни другое не летит бесшумно. Он шел и шел, быстро, но не срываясь на бег, и ни один шорох за спиной не говорил об опасности. И все-таки было чертовски неуютно. Наконец он не выдержал и обернулся — насколько хватало зоркости, степь была по-прежнему безлюдна. Ну и хорошо. И тут впереди, из-за купы едва начавшего желтеть кустарника, он услышал глуховатый, отрывистый рык.

Чужаку с соседней дороги обязательно почудился бы гибкий пятнистый зверь, вроде тех, что ходят у Аннихитры в упряжи; но он-то прекрасно помнил, что этот совсем не птичий, резонирующий звук исходит из раздутого зоба крайне рассерженного строфиона. Вопрос только: дикого — или уже прирученного?

Позабыв обо всем, что могло еще возникнуть у него за спиной, Харр рванулся вперед, на цыпочках обошел кусты и вытянул шею, приглядываясь. Надо же, и тут повезло: громадная черная птица, лежавшая на затененной проплешине, была запряжена в легкую повозку, уже наполовину загруженную валежником Ага, значит, недалеко и становище. Харр, уже не таясь, подошел и ударом ноги вытряхнул валежник. Строфион глянул на него наглыми красноватыми глазками и отнюдь не благодарственно зашипел. Харр порылся за пазухой и выудил незрелый мякинный орех, сердцевина которого особенно хороша с диким медом. Кинул строфиону. Тот сглотнул подношение, словно муху, и снова зашипел. Харр размахнулся и весьма ощутимо врезал ему по клюву подействовало. Строфион вскочил на ноги и послушно пригнул шею. Харр забрался в повозку, подбирая вожжи, и тут из леса выскочил смерд, вереща испуганно и призывно. Странный смерд, больно раскормленный и опрятный. Другой на его месте бухнулся бы в ноги и головы не подымал, пока знатный караванник — а уж это-то было заметно по многочисленным галунам на харровой одежде — соизволит удалиться на его убогой таратайке. Но смерд продолжал что-то кричать вслед, зазывно и даже радостно. Харр, не оборачиваясь, натянул поводья и пустил строфиона по старому следу, хорошо различимому по еще не успевшей подняться смятой траве. Эта прочерченная по степной позолоте колея должна была привести его на кочевую стоянку; что это был не город, Харр не сомневался — слишком уж далеко от большой дороги. У междорожного леса городов не ставят. Он, насколько это было возможно, развалился в подпрыгивающей таратайке, принимая позу небрежную и ленивую — по тому, каким его увидят, будет и стол, и постель. Свободною рукой взбил волнистые серебряные кудри, в которых змеилась иссиня-черная, как строфионово перо, приманчивая прядь — меч острый для женских сердец. Мысль при этом невольно обратилась к диковинным чужакам, с таким непостижимым спокойствием, если даже не равнодушием, наблюдавшим за ним с той стороны оврага. И что только…

И тут он разом понял, что именно было в них диковинным.

Это были ряженые. Самые настоящие ряженые, словно перенесенные сюда с княжеского пира в земляном дворце Аннихитры, где ему однажды довелось-таки петь. Ну конечно, ряженые, а кто же еще: крашеные волосья, лица тоже чем-то намазаны — светлые, как свиные рыла. Только наряды не шутовские, без лоскутков разноцветных. И оружия не заметно. И непременных колокольцев. А если все-таки не ряженые, то кто?

А вот кто: сибиллы. Ни разу живьем ни единого не видал, но слыхал чудные они; ежели старые да поднаторевшие в своем искусстве (а при гарантированном бессмертии чем, кроме колдовства, и заниматься?), то любую личину принять могут. И еще рассказывали — если встретятся двое, обязательно друг перед другом похваляются кто чем горазд, может, и к нему приглядывались, не испробовать ли на нем свои заговоры?

Одно смущало, редкостное это дело — сибиллу встретить. А уж сразу четверых… И тут у него над головой что-то словно прочирикало. Он невольно втянул голову в плечи, и напрасно: это была всего лишь стремительная пичуга-посланница, изумрудная, с яркой желтой грудкой. Ну да, ведь на Дороге Строфионов они именно такие. Другое чудно: чтобы простой смерд послал молвь-стрелу? Сколь же богат должен быть его караванник…

Ну тем слаще будет прием. Да вот, кстати, и купола стойбищных юрт поднялись из травы. Строфион ускорил бег без понукания. Харр, однако, придержал вожжи — приближаться следовало солидно, без спешки, как подобало именитому гостю. Навстречу уже выбегали обитатели становища, что-то уж чересчур восторженные и изумленные. Впереди всех — детина на голову выше его самого, с пышным алым бантом на шее. Рот до ушей, глазки прищуренные, маслянистые, оценивающие — сразу видно, на ходу прикидывает, какой прок с нежданного посещения. Надо будет что-нибудь наврать про знакомство с князем. Строфион лег на тропу и выгнул шею, всем своим видом показывая, что с него довольно. Детина с бантом одной рукой поднял вожжи, упавшие на землю, другую почтительно подал Харру, помогая ему сойти с повозки. Толпа, следовавшая за ним на расстоянии трех шагов, приветственно загудела — приглашали осчастливить жилище, разделить трапезу и постель. Понятно.

Харр по-Харрада протянул руку, хотя мог бы отлично обойтись и без посторонней помощи, и оперся на здоровенную лапищу. И вздрогнул: ладонь словно утонула в теплом вязком тесте. Затем мяконькие подушечки пальцев пробежались по тыльной стороне его кисти, обогрели запястье и шаловливо скользнули под обшлаг рукава.

Харр, словно ожегшись, отдернул руку и отпрыгнул назад. Толпа зашевелилась, растекаясь надвое, открывая перед ним проход к юртам и одновременно обтекая его справа и слева. Кланяющиеся, улыбающиеся мужчины, юноши, мальчики. И ни одного женского лица. Бесстрашного Харра едва ли не впервые в жизни прошиб холодный пот, когда он понял, куда попал.

Это было становище сиробабых.

Он рванул что есть мочи обратно, путаясь в высокой траве и кляня себя за то, что слишком поспешно, не разобравшись, покинул легкую спасительную повозку; за спиной бухали сапоги детины с алым бантом. Он сделал глубокий вдох и удвоил скорость, отчетливо сознавая, что надолго его не хватит; но ведь и сиробабые далеко от своего поселения оторваться не рискнут. Он споткнулся о бугорок и вдруг прямо перед собой, в каких-нибудь тридцати шагах, увидел прежнюю четверку ряженых.

Он круто свернул влево, к лесу, одновременно вытаскивая на бегу меч — не уйти зайцу от двух шакалих стай. Но за спиной раздалось гулкое «пом! пшшшш…» Он невольно оглянулся: между ним и сиробабыми подымался заслон белого лучистого пламени.

Видно, все-таки один из ряженых был сибиллой. Ну спасибо и на этом, а то силы кончались. Сиробабые с воем мчались восвояси, и он рухнул в высокую траву, переводя дыхание, так как биться ему предстояло сразу с четверыми. Они подходить не торопились; если не считать сухого шелеста травы, стояла полная тишина. И тут прямо у него над головой раздался негромкий голос:

— Слушай, мужик, нам твоя помощь нужна.

Харр осторожно перевернулся на спину и сел, красноречиво положив меч на колени. И чуть не присвистнул: у всех четверых на поясе висели длинные мечи с изукрашенными рукоятками. Уж не князья ли это с каких-то неведомых дорог? А говорят чисто, по-здешнему. Он кашлянул, чтобы голос не прозвучал неуверенно.

— Зачем помощь тому, при ком его меч? — спросил он сурово.

Чужаки переглянулись — как ему показалось, с уважением. Только сейчас он заметил, что у троих на лоб надвинуты какие-то обручи с завитками — короны, что ли? И как это им удалось подобраться к нему так быстро и столь бесшумно?

Тот, который был без короны, потер рукой чисто выбритый подбородок и со вздохом проговорил:

— Знаешь, сила не всегда в оружии. Чаще она в информации.

— Это что, амулет такой?

— Вот именно. Информация — это знание.

Харр по-Харрада не выдержал и засмеялся:

— Ну вы нашли время и главное — место… Что, будем байками тешиться на виду у сиробабых?

— Сиро… что? — переспросил ухмыляющийся красавец в ослепительно сверкающей изумрудно-огненной короне. — Это от которых ты так улепетывал, почтеннейший?

Харр насупился: с воинами так не разговаривают. Тот, светловолосый, что был без короны, похоже, тоже это почувствовал и дернул насмешника за рукав:

— Не годится начинать знакомство с перепалки, тем более что против одного было не менее дюжины. Что им было от тебя надо?

— Сирые это. К себе зазывали.

— Сироты?

— Во-во. Как один сиротки. Все без матерей, но у каждого — по два папаши. Понял?

Те, что в коронах, недоуменно переглянулись, потом тот, без короны, что-то буркнул себе под нос; тогда самый юный, у которого яркая синева его головного убора подчеркивалась узкой белоснежной каймой, тихонечко ахнул и тут же прикрыл рот ладонью.

— У нас же за такое — сразу на кол…

— У нас на других дорогах — тоже, — не без злорадства отозвался Харр. Только сибиллам разрешено сие.

— А тут что, все поголовно — сибиллы?

— Здесь — другой расклад. Строфионы бегут резво, но тяжелой поклажи не тянут, как рогаты или, скажем, кабаны. Оттого здешние караваны зело убоги. А где убожество, там лишний рот ни к чему.

— При чем же здесь эти… сирые? — удивился юный чужеземец.

— А при том, что один от них прок — они смердов не множат. Но на воспитание берут охотно и ладных воинов выставляют, если князь призовет. Ремесло, как правило, знают не одно, а несколько — искусники. В обхождении ласковы. Если кто из приемышей из стойбища сбежать надумает — добром отпускают. Только не многие бегут — сытно у них…

— Ты, часом, у них не зазывалой работаешь? — не выдержал скалозубый красавец.

Одного мгновения Харру было достаточно, чтобы принять боевую стойку:

— Защищайся!

Чужестранец только повел тонко подбритой бровью:

— И рад бы размяться, только мой меч против твоего тесака — это, знаешь, будет не на равных…

Он словно нехотя наполовину вытащил из ладных ножен свой меч, и Харр по-Харрада застыл на месте, пораженный сказочным зрелищем: узкое лезвие сверкало, отражая голубизну неба, безупречное до неправдоподобия.

Харр сглотнул слюну.

— Ты что? — спросил обладатель ратного сокровища.

— Я подумал, что меч твой ковали не человеческие руки, а солнечные лучи…

— Да ты поэт, братец! В самом деле, наши мечи штамповали сервы…

— Флейж, не отвлекайся, — негромко заметил до сих пор молчавший обладатель скромной серебряной короны с единственным украшением в виде черных глазков из сверкающих камушков.

— Да, действительно, — проговорил тот, что был без короны — похоже, их предводитель, — мы не выяснили главного. Ты путешествуешь, как мы видели, в одиночку. Хорошо ли ты знаешь здешние дороги?

Харр пожал плечами — скорее в ответ на собственные мысли, чем на этот вопрос. Похоже, врать не имело смысла.

— Да уж получше, чем кто бы то ни было.

— Готов ли ты служить нам проводником… в довольно опасное место?

— Вся жизнь — сплошная опасность. Сами видели. А куда?

— Это место называется Адом.

Харр только присвистнул. Издалека, видать, чужаки-то!

Но его поняли неправильно.

— Если не побоишься и приведешь нас к огненным горам, — продолжал светловолосый, — то наградой тебе будет мой меч.

Он вытащил из ножен золоченый клинок с магическим изображением анделиса возле самого эфеса, на вытянутых руках поднес к самому лицу Харра. Тот невольно зажмурился, так сильно было искушение наложить руку на украшенную эмалью рукоять.

— Ты наивен или не в меру неосторожен, чужеземец? — проговорил он, отступая на шаг. — На моем месте любой другой завел бы вас в гиблое ущелье, опоил подремником — и был таков вместе с булатом бесценным.

Предводитель чужеземцев одобрительно хмыкнул:

— Я осторожен и далеко не наивен. И еще я проницателен. Ну, гожусь я тебе в наниматели?

— Нет, — со вздохом ответствовал Харр. — Годиться-то ты годишься, да вот дороги в Ад сейчас нет. И долго не будет. Сейчас все Инеистые горы во власти ночи. И обитают там только души умерших. Не с ними ли вы хотите свидеться?

— Нет. Души нам как-то ни к чему.

— Тогда…

— Сам посуди, зачем я буду тебе обо всем рассказывать, если ты не соглашаешься нам помочь?

— Да как вам помочь? Вот загубить вас — это плевое дело. Да и не дошли бы вы до Инеистых гор, ноги-то у вас всех, не прими за обиду, жидкие, куцые…

Насмешник в рыже-травянистой короне весело заржал и задрал ногу в ладном, мастерски скроенном сапоге. Похоже, критика в адрес собственных конечностей была принята чуть ли не как комплимент.

— А мы пешком не ходим!

Харр покачал головой неодобрительно:

— Все равно пропадете. В ледяные камни вас ночь превратит!

— Ну это не твоя забота, — чуточку высокомерно обронил младший, которого весь этот разговор, похоже, больше раздражал, чем смешил.

Светловолосый вздохнул, и его солнечный меч скользнул обратно в ножны со скорбным, разочарованным звоном.

— Ну, хватит. Значит, не договорились. Поищем кого-нибудь другого. А ты вроде нам подходил. Сейчас бы и отправились, во имя Хатты и Гихатты.

— Так я-то согласный, — сказал Харр.

— А что тогда волынил?

— Так вас жалко…

II. Заклятые горы

Мона Сэниа сидела на плаще, обхватив колени сцепленными руками. Рядышком, уткнувшись друг в дружку, дремали маленький Юхани и белоснежный детеныш гуки-куки. Мамаша последнего, тоже беленькая, пристроилась тут же на траве, похожая на громадного короткоухого кролика. Временами она грациозным движением вытягивала шею и облизывала притомившихся малышей нежным лиловым языком.

Чуть поодаль Лронг со Стаменом молчаливо трудились над изготовлением громадного дальнобойного лука; перелечив всех стражников, охранявших лагерь пришельцев, лекарь с далекой Земли хотел было приняться за тех, кто получил ожоги на недавнем пожаре, но скоро выяснилось, что безнадежных отправили в анделахаллы, а ходячие перекочевали на восток, в новую столицу со смешным названием Куличик. Сидеть сложа руки, пока Юрг разыскивает проводника, Стамен был просто не в состоянии; но тут правитель Лронг, заслышав о том, что вернулись обитатели другого мира, спешно прибыл к пепелищу Пятилучья и, застав только принцессу со Стаменом, принялся сетовать на плохое вооружение своих ратников, опасаясь нападения соседей, прослышавших уже про грандиозное огневище, пожравшее город-дворец, но оставившее нетронутой башню с сокровищами. Сейчас мешки с жемчугом спешно грузили на вьючных единорогов и переправляли в Куличик под надежной охраной; оцепление стояло и вокруг нетленного зиккурата. Но если через пограничный лес прорвется орда на бешеных кабанах, да еще и с презираемыми здесь луками, стреляющими короткими стрелками, напитанными едким соком, утаиться от них будет непросто.

Стамен взялся помочь, хотя возня с оружием была ему органически противна.

А принцесса нянчилась с Юхани, изредка поднимая глаза к небу, окрашенному в предзакатные тона, словно ее Юрг, ее звездный эрл, мог появиться откуда-то сверху. В ней ничего не осталось от той бешеной, неукротимой воительницы, которая говорила: «Мы будем жечь города…». Сейчас она была только матерью, вернувшей своего сына, и женой, ожидающей мужа, которого она чуть было не потеряла навсегда. Вот только женщиной, соединившейся со своим возлюбленным, она не стала — с того момента, как они узнали об исчезновении Таиры, ни Юрг, ни Сэнни не позволили себе даже мысли о собственном счастье. Его просто не могло быть, пока они не отыщут и не вернут отцу угаснувшего Светлячка…

Мона Сэниа зажмурилась и еще крепче стиснула руки. Не думать. Не вспоминать. Сохранять то царственное спокойствие, которое всегда отличало принцессу в моменты невидимой постороннему глазу готовности к любым стремительным действиям. Бессильная боль воспоминаний может только затуманить рассудок. Но воспоминания возвращались, и даже не чередой всех нелепых, трагических событий, а ощущением собственной тогдашней отрешенности от любых человеческих чувств — теперь-то она сознавала, что стремление вернуть себе своего малыша было даже не горем женщины, а слепой яростью тигрицы, потерявшей детеныша. И она предчувствовала, что эта память о ледяной беспощадности, не знающей ни любви, ни сострадания, будет преследовать ее до конца дней…

Пальцы хрустнули, и она, вздрогнув, увидела, как побелели ее сведенные руки. Так нельзя. В любой момент может появиться Юрг, ее командор, и надо будет действовать. Она глубоко вздохнула и постаралась как можно дольше задержать дыхание. Серебряное и голубое, соединить серебряное и голубое. Тогда в этом сплаве родится цвет далеких звезд. Серебряное и голубое… Это маленькое нехитрое заклинание всегда помогало ей обрести душевное спокойствие. В глубине зажмуренных век задрожала, отдаваясь трепетом ресниц, рожденная в потемках холодная звезда. Мысли снова стали трезвыми, послушными, ограниченными лиловым островком плаща, на котором спал, посапывая, смуглый золотоволосый Ю-ю.

Она протянула руку, чтобы пригладить светлые теплые завитки, белая самочка гуки-куки тут же встрепенулась и подняла голову, уставившись на принцессу укоризненным оленьим глазом. «Не бойся, твоего не трону», шепнула мона Сэниа. Зверушка недоверчиво шевельнула ушами, но успокоилась. А не взять ли ее с собой на Джаспер? Когда Ю-ю начнет подрастать, ему станет одиноко. Никто из дружинников еще не обзавелся потомством, а семьи ее драгоценных братцев навсегда для нее закрыты. Остров большой, корма для двух гуки-куки будет предостаточно, только вот как перенесут тихрианские теплолюбивые звери неминучие осенние ураганы? Нет, в первый год нельзя, хорошо еще, если сами они с Юргом как-то приспособятся. Эрромиорг пришлет из замка сервов, над всей чашей кратера можно будет возвести прозрачный купол, до зимы еще далеко. А зимой… Сама она не боялась зимы — разлука с любимым ощущалась сейчас так мучительно, что целой вечности, казалось, не хватило бы, чтобы восполнить чудовищную разъединенность, на которую обрекли их окаянные крэги; но Юрг… Сколько выдержит он взаперти, пусть с любимой женой и тщательно оберегаемым малышом — но все-таки в постоянном бездействии, если честно оценивать по мужскому счету? Одиночество втроем, и так на долгие годы, и руки связаны нерушимым словом… О таком будущем было думать так же странно, как и о тихрианском прошлом. Значит — только настоящее. Вот ее загорелый малыш, вот тихрианин и землянин, до изумления просто нашедшие общий язык, вот три малых кораблика, спаянные воедино, — не такие уж и маленькие они, эти кораблики, без командорского шатрового корабля, оставленного на Джаспере. Каждый высотой в два человеческих роста, как раз для всадника с его крылатым конем. Но кони в этом походе ни к чему, зато один из кораблей доверху загружен какими-то неведомыми приспособлениями — как офиты, подарившие им всем утраченное от рождения зрение, дары щедрой родины ее командора. Юрг утверждал, что чуткие приборы, превосходящие любой амулет, волшебным образом отыщут даже крошечную мышь на вершине неприступной горы. Только откуда он об этом знает — мыши ведь на неприступные горы не взбираются…

Сэниа встряхнула головой, отбрасывая назад непослушные тяжелые волосы. Во время походов она туго перетягивала их сзади, чтобы не мешали прицелу — на войне как на войне, говаривал Юрг. Но сегодня ей хотелось, чтобы Юрг, вернувшись с дальних дорог в поисках проводника, увидел ее именно такой. Только увидит — и все. Она подавила невольный вздох — и вдруг поняла, что он стоит перед нею и смотрит, смотрит, словно пьет и не может напиться…

Появившийся рядом с ним Сорк тактично опустил глаза и отступил назад. В тот же миг чуть правее появилась еще троица — Флейж и Ких держали под руки статного красавца в изукрашенном блестками одеянии. Глаза его были крепко зажмурены.

— Открой глазки, что ли, — привычно-насмешливо бросил ему Флейж.

Но незнакомец, вместо того чтобы поднять веки, еще сильнее зажмурился и чутко повел носом, принюхиваясь.

— Горим!!! — заорал он на всю рощу хорошо поставленным голосом.

Эхо с удовольствием повторило крик, рогаты под стражниками взвились на дыбы. Мона Сэниа почему-то подумала, что в голосе недостает страха.

— Уже сгорели, — флегматично констатировал Сорк.

Незнакомец широко раскрыл глаза, зыркнул направо и налево, оценивая обстановку, и ринулся навстречу принцессе, завершая стремительный прыжок падением на колени:

— Позволь, о прекрасная дева, быть твоей опорой и защитником!

Самочка гуки-куки взвилась и прикрыла обоих малышей своим телом.

— Опоздал, братец, — сдержанно заметил Юрг. — Прекрасную деву уже защищают. В опорах тоже недостатка не наблюдается. — Все, кроме нежданного гостя, не могли оставить без внимания то, что своих отношений с принцессой командор не афишировал. — Кстати, пора и познакомиться: Мона Сэниа, позволь представить тебе…

Он сделал вопросительную паузу. Гость, не вставая с колен, развел руками и лбом коснулся краешка лилового плаща:

— О прекраснейшая из светлокожих, принесенная благостным ветром с отдаленной и неведомой мне дороги! Да пребуду вечно я в слугах покорных твоих, я, Харр по-Харрада надо…

— Вполне достаточно, — поднял руку Юрг. — Длинные имена — в трудном деле только помеха.

— Ну вот, — недовольно проворчал Харр, подымаясь и стряхивая пыль с колен, — а я только приноровился врать и дальше… В утеху прекрасной деве.

Мужчины, исключая Стамена, дружно заржали, мона Сэниа только головой покачала.

— Брехун и бабник, — вполголоса прокомментировал Флейж, впрочем, не без удовлетворения.

Мона Сэниа снова покачала головой, на этот раз укоризненно:

— Флейж!.. А ты, странник, назови свое истинное имя.

— О царственная мона, да не оскорблю я своим наипаскуднейшим именем твой нежный слух! Ибо назвали меня Поск… Может, Харр по-Харрада все-таки лучше?

— Мне тоже так больше нравится, — кивнула принцесса. — А каково твое ремесло?

— Ты угадала его — я странник, поющий разными голосами. Я исходил четыре дороги, я шел на четыре стороны — на вечное светило и против него, правой бровью к солнцу и левой… Если бы меня вопрошали стражники на рогатах, как видно, купленных у Оцмара Великодивного — непонятно только, на кой ляд? — то я показал бы им фирман краденый, или амулет поддельный, я наплел бы им, что продан на три преджизни в очередной раз тронувшимся Аннихитрой здешнему князю, который за приверженность к изящным искусствам…

— Что-что?.. — невольно вырвалось у Лронга, который до той поры молчаливо вслушивался в разговоры своих гостей.

— Правитель здешней дороги, Лилилиеро, прозванный Князем Нежных Небес, покровительствует…

— Должен тебя огорчить, — прервал его Флейж. — Это — Пятилучье, или, вернее — то, что от него осталось. И ты не у своего Лиля.

Харр, застыв с разинутым ртом, переводил взгляд с одного джасперянина на другого, и сквозь пепельную темь его лица начало пробиваться что-то вроде гневного румянца.

— Это мне что, снова пробираться через два леса?! — завопил он, хлопая себя по бедрам, как петух, взлетевший на изгородь. — И мне снова крутить мозги всем странникам Оцмара, Аннихитры и Лила Нежного, пропади они пропадом!

— Со здешними странами мы как-нибудь разберемся, — сдержанно проговорил Лронг, бросая недоделанный лук и выпрямляясь во весь свой гигантский рост. Скажи мне, повелительница дороги Джаспера, тебе надобен этот балагур?

— По-видимому, лучшего проводника не нашлось, — осторожно заметила мона Сэниа.

Это замечание окончательно вывело бродячего певца из себя:

— Много ты понимаешь в дорожных стражах, ты, сиделый оружейник! И лук ты мастеришь дерьмовый, его никто и натянуть не сможет, так что годен он только на то, чтобы тетиву с него снять и таких, как ты, указчиков вон на той башне копченой…

— Знаешь что, Юрг, — негромко проговорил Стамен, — я пойду один.

И было это сказано так, что все кругом замолчали и посуровели. Только Харр переводил взгляд с одного великана, темнокожего как и все тихриане, на другого, светлолицего, как и эта женщина, ничего не понимая.

Лронг махнул рукой одному из верховых, крутившемуся поодаль, но не сводившему глаз со своего князя, и тот, почтительно склоняясь до самой гривы своего скакуна, приблизился и замер.

— Охранный фирман Харру по-Харраде на всю дорогу от восхода до заката, велел Лронг, и всадник, сорвавшись в галоп, умчался к грузившемуся жемчужному каравану.

Харр открыл было рот — и снова закрыл. Какой-то благодатный инстинкт подсказал ему, что следует воздержаться и не объяснять этому — не сказать чтобы миловидному, но на удивление величественному исполину, на какой предмет ему может понадобиться еще один поддельный фирман. Потому что настоящий можно было получить только из рук самого Оцмара.

Но тут вмешалась женщина, до сих пор сидевшая на лиловом плаще, хотя все мужчины кругом нее стояли — уж не новая ли пассия любвеобильного Оцмара?

— Твой фирман подождет до нашего возвращения, владетельный Лропогирэхихауд, — проговорила она своим чуть хрипловатым голосом, так не похожим на зазывную воркотню здешних дев. — Мы теряем время. Ких, принеси из моего корабля запасную хрустальную цепь да и мой походный скафандр. Всем надеть полное боевое снаряжение, чтобы не повторить печальную участь Гаррэля.

— Минуточку. — Юрг поднял левую руку, и Харр с удивлением отметил, что на ней не четыре пальца, коих вполне хватает нормальному человеку, а пять, и самый крайний — серебряный. — Транслейтор не помешает, скафандры мы захватили с Земли, и для аборигенов смастерили полдюжины, разных размеров и соотношений рук и ног. Ваше снаряжение выше всех похвал, но боюсь, что в нем вы все-таки замерзнете. А наше — с подогревом. Так что, Ких, пригласи гостя в корабль и подбери ему что-нибудь подходящее. Теперь ты, Сэнни. С нами ты не пойдешь.

— Но…

— Прости, дорогая, но скалолаз из тебя никудышный. Останешься здесь, под надежной охраной. Твой кораблик тоже не берем, если что непредвиденное перемещайся в него, задраивай люки и можешь пережидать хоть потоп. А мы быстро.

— Но…

— Никаких «но». Я объяснял тебе, что наши приборы позволят обнаружить бабочку под десятиметровой скалой.

— Но, Юрг…

— Я даже не прощаюсь. Сорк, Флейж, за мной. Стамен, поможешь им облачиться в наши доспехи — думаю, эта процедура будет самым сложным делом, с которым им придется столкнуться в этой экспедиции.

Вопреки командорской твердости голоса, взгляд, который он позволил себе бросить на жену, был жадным и немного растерянным.

— На этой планете так легко одерживать победы… — невольно вырвалось у моны Сэниа.

— Не сглазь, любовь моя!

* * *

— Ну точно, это здесь! — Харр по-Харрада удивительно легко расстался со страхом высоты и теперь сквозь нижнее смотровое оконце разглядывал снежные горы. Низкие облака, освещенные заревом неугасимого вулкана, отбрасывали алые блики на три конусообразные глыбы камня, покрытые льдом и инеем. Отсюда, из-под самых туч, где зависли спаянные воедино два джасперянских кораблика, высота этих гор как-то терялась, и Юрг мысленно чесал в затылке, припоминая то, что открылось ему, когда он вылез из кадьянова Гротуна.

— Но я точно помню, что была еще и четвертая гора, напротив этих трех, заявил он.

Четвертой горы, которая должна была своей вершиной уходить за эти облака, почему-то не наблюдалось.

— Туман… — неуверенно прошептал Ких.

— Какой, к чертям, туман — это была горища не меньше Эльбруса, да и весь хребет за ней как корова языком слизала. Что-то ты нас не туда завел, Сусанин!

Харр последнего не понял, но обиделся:

— Ну так ищи себе другого вожатого! А на горе, видать, заклятие, для Ада — дело обычное.

— Давайте только без сказок, — прошептал, как простонал Стамен.

Юрг положил ему руку на плечо и сквозь скользкий пластик скафандра почувствовал нервную дрожь.

— Сейчас спустимся и выясним. Сорк, ребята — вон туда, чуть правее черной выемочки…

Смотровое окошко словно задернули черной шторкой — кораблики стояли на каменистой почве.

— Так, — сказал командор. — Закрываем щитки… правильно, кнопка под левым нагрудным карманом. Меня слышно отчетливо? Прекрасно. Вторая кнопка на воротнике — дополнительная подача кислорода… Это на всякий случай, даже при выходе прибора из строя десять минут вам обеспечены, а за это время хозяева кораблей вернут нас в безопасное место… Только, пожалуй, не к Пятилучыо, не стоит тревожить тех, кто там остался. Итак, в случае вынужденного отступления — на берег оврага, где мы впервые увидели Харра. Место хорошо запомнилось? Ну и прекрасно. А теперь мы с Кихом отправляемся на разведку, остальные пока ждут и аппаратуру не выгружают. Ких, выпрыгивай быстренько, за бортом морозец…

Место все-таки было то — Харр по-Харрада не подкачал. За пару недель, ушедших на подготовку экспедиции, здесь, по-видимому, температура значительно понизилась, или на Юрга тоже напал нервный озноб. Он беспокойно пробежался пальцами по клавишам терморегулятора — кой черт, на базе этот скафандр проверяли десять раз.

— Ты не замерзаешь? — негромко спросил он Киха, который легко шагал за ним след в след. — Когда остановимся, держись на полшага сзади и, если я только крикну: Ких! — сразу выдергивай меня из этого Ада — и туда, в степь. Если не успею крикнуть — сам понимаешь… По обстановке. Но главное — рта не раскрывай. Говорить буду я один.

Ких чуть было не спросил: с кем? Но жесткая дисциплина дружинника не позволила ему раскрыть рот — приказ был отдан, выполнять следовало буквально и не раздумывая.

На краю выемки они остановились. Гигантский блин был снова на месте живая вода помогла, не иначе, — только теперь он был как бы сшит из разных лоскутков, точно деревенское одеяло. Темные, посветлее, полосатые, в крапинку, они чуть подрагивали, меняя свои границы. Дышали?..

— Зверь или человек? — вознесся нестройный гул десятков голосов.

— Человек, человек, — поспешил ответить Юрг. — Или не узнал?

Границы между отдельными участочками задрожали, послышалось нестройное хоровое хихиканье.

— Узнал, узнал… А скажи-ка, что есть белое среди черного?

— Ох и однообразен же ты, братец! Бельмо это на глазу Аннихитры Полуглавого.

— А мне что-то никто не сказывал, чтобы князь окривел…

— Так у тебя ж гости — редкий праздник. Или после меня кто-нибудь наведался?

— Да-а, — самодовольно протянул Скудоумный дэв. — Не забывают меня, навещают, советуются. А как же!

— Только вот ты сам собственных правил запомнить не можешь — опять проляпался!

— Это когда? — встрепенулся дэв, и по его поверхности побежали мурашки.

— Только что, вот и свидетель подтвердить может. Так что отвечай быстро и коротко: был у тебя Кадьян?

— Был.

— И с ним… он был не один? — зная, что Стамен слышит его по внутреннему фону, Юрг вдруг почувствовал, что язык не поворачивается произнести страшное слово «тело».

— А это уже второй вопрос! — взъелся дев.

— Слушай, тебя же как человека спрашивают! Я пришел не за твоей драгоценной водой, на один глоточек у меня еще хватит. Я ищу того, кто был с Кадьяном. Помоги мне, мудрый дэв!

— Я не ослышался? Ты меня просишь? Умоляешь? А ну-ка повтори погромче, а то у тебя в этот раз голос что-то чересчур тихонький!

Юрг почувствовал, что его охватывает холодное бешенство. Аж горло сдавило.

— Стамен, — негромко позвал он по внутреннему фону, — я с этой склочной сукой договариваться не в состоянии. Резануть его лазерным, что ли, для острастки? А?

Звенящая тишина.

— Стамен! Флейж! Отвечайте!

Теперь это был уже просто страх, естественное состояние в катастрофической обстановке. В небольшой дозе он только мобилизует. Но сейчас это был цепенящий ужас перед неведомой бедой, грозящей тем, кто остался в корабликах. Стамен, господи, Стамен, ни разу не покидавший Земли… Дышать стало окончательно нечем, и Юрг судорожным движением откинул щиток. Морозный, режущий горло воздух подействовал как глоток чистого спирта. Командор резко обернулся и увидел выпученные глаза Киха, судорожно пытающегося поймать разинутым ртом хотя бы каплю кислорода.

— Да говорил же я тебе… — Юрг ткнул пальцем в нагрудную кнопку его скафандра, чтобы включить аварийную подачу воздуха, а в следующий миг уже мчался к корабликам, не чуя под собой ног, и молился всем богам родной планеты, включая идолов с острова Пасхи, чтобы с остальными участниками экспедиции ничего не случилось.

Видимо, изнутри его заметили, потому что в тот момент, когда его руки коснулись упругой стенки кораблика, она расступилась, открывая люк, Юрг нырнул в теплый полумрак и скорее почувствовал, чем увидел, как следом запрыгнул Ких. Легкий толчок воздуха показал, что люк снова закрылся.

— Почему не отвечали? — гаркнул командор, не соизмерив мощности голосовых связок с теснотой помещения, где сейчас находилось сразу три джасперянина, два землянина и один тихрианин.

Впрочем, Стамена можно было смело считать за двоих.

— Мы тебя вызывали постоянно, — ответил он за всех — вопрос, собственно, адресовался именно ему. — Связь отключилась плавно, как и освещение.

Юрг только сейчас обратил внимание на то, что помещение освещено только мерцающим светом порхающего под потолком вечернего жука-фонарика.

— Полетели все системы жизнеобеспечения наших скафандров, — растерянно продолжал Стамен. — Но ведь так не бывает. ТАК НЕ БЫВАЕТ!

— Я тебя еще на Земле предупреждал, — устало проговорил командор. — «Не бывает» — это выражение не для чужих планет. Я-то еще на Джаспере адаптировался, а тебе нужно привыкать принимать все как есть. В первую очередь это относится к сказкам.

— Ты хочешь сказать, что здесь действительно имеет место заклятие?

Юргу невольно пришло на ум, что с таким редкостным сочетанием изумления и отвращения Стамен мог бы только произнести у себя в космодромном лазарете позабытое теперь за ненадобностью словосочетание «бледная спирохета». Но сейчас было не время и не место соленым космодромным шуточкам. А вот то, что он поддался на уговоры Стамена и взял его с собой на Тихри, все-таки было ошибкой… И если они найдут замерзшую Таиру. Ведь тогда надеяться можно будет только на магию. В которой он, честно говоря, и сам без сибиллы смыслил не больше, чем в узелковом письме.

— Я смотрю, ты тут всю аппаратуру разворошил, — заметил Юрг, кивая на биолокаторы, альтиметры, лазерные камнерезы и прочее альпинистское богатство, которое они с трудом втиснули во второй кораблик, служивший им складом.

— И зря, — мотнул головой Стамен. — Работает только ртутный термометр.

— А проверял я сам… Так. Сорк, ребята, быстро — в степь, к оврагу, как мы и договаривались. А там…

— Мы уже там. То есть тут, — доложил Флейж.

Сквозь полупрозрачные стенки в кораблик пробился солнечный свет.

— Так. Стамен, быстренько любой прибор, какой под руку попадет. И люк откройте.

Первым под руку попался биолокатор. Юрг пощелкал тумблерами, и экран отзывчиво вспыхнул мельтешащими звездочками и полосками.

— Трава, качается… Жуков полно, — прокомментировал Юрг. — А там что? Похоже, пригорок, но почему живой, муравейник, что ли? На нем гадюка.

— Так. Строфиониха на яйцах, — голосом командора и в точности копируя его интонации проговорил молчавший до сих пор Харр. — Погодите, сейчас она нам даст…

Юрг уставился на него в изумлении:

— Ты чего?

— Чего — чего?

— Меня передразниваешь!

— А, я и не заметил… Со мной бывает. От волнения. Ой, закрывайтесь!

Кто-то из джасперян догадался отдать люку мысленный приказ закрыться прежде, чем разгневанная строфиониха, стремительно набирая скорость, как ракета «земля-земля», достигла потенциального противника. Мощный удар потряс кораблик, не нанеся ему, впрочем, ни малейшего ущерба.

— Ну силища! — вырвалось у Флейжа, впервые столкнувшегося с представительницей тягловой силы на дороге князя Лилилиеро. — Это она клювиком или всем корпусом?

— Ногой, — пояснил Харр. — Так что в степи ей на пути не становись зашибет до смерти.

— Давайте не отвлекаться, — сказал Юрг.

— Да, да, — кивнул Статен. — Нужно вернуться на прежнее место. Даже если снова ничего не заработает, поговорить с этим монстром мы успеем. Только теперь разговаривать буду я.

— Отставить, — сказал Юрг. — Командор здесь не ты. Мы действительно возвращаемся, но не на прежнее место, а метров на двести дальше от вышеупомянутого монстра. Нужно руками пощупать, что там с пропавшей горой.

— Там что-то вроде пенистого тумана, — заметил Сорк, никогда не упускавший ни одной важной детали.

— Вот на самую кромочку этой мыльной пенки и приземлимся. Со мной по-прежнему Ких. Как, малыш, не страшно?

— Начну задыхаться — приоткрою щелочку.

— Все верно. Молодец. Когда я говорил с дэвом, вы меня отчетливо видели?

— Не то чтобы отчетливо, но силуэт просматривался неплохо.

— Этого достаточно. Когда я взмахну руками над головой — возвращаемся.

— Что, сюда, к птичке? — переспросил Флейж.

— Давайте на сто шагов ближе к лесу, чтобы эту птичью мамашу не тревожить. Ну, поехали!

Когда Юрг с Кихом спрыгнули на промерзший, гулко отзывавшийся на их шаги камень, туман не доходил им даже до щиколоток. За спиной продолжал лениво плевать прямо в небо неугомонный вулкан и неподвижная пелена снеговых туч отражала его сполохи, так что, стоя спиной к лежбищу Скудоумного дэва, можно было вообразить, что небо поганят мигающие неоновые рекламы.

— Держи меня за пояс, — сказал Юрг, полуобернувшись к Киху, чтобы до него долетели эти слова — фон, естественно, снова сдох. Двуглавый контур спаянных вместе корабликов был одет розоватым ореолом, издалека доносились глуховатые удары перманентного извержения. Надо было велеть кому-то приглядывать за дэвом, как бы тот не выполз из своего логова и не натворил тут чудес… Но возвращаться было нельзя: Юрг, как и все межпланетчики, был суеверен, хотя никогда в этом не признавался.

Что-то мешало ходьбе, словно теперь они передвигались по колено в воде. Туман едва стлался по земле, впереди вообще ничего — легкая дымка. И нарастающее покалыванье. Юрг споткнулся.

— Гляди под ноги! — велел он своему сопровождающему, хотя уже понимал, что указание бессмысленно — никакого камня, о который можно было зацепиться, внизу не было. На всякий случай он нагнулся, похлопывая перчаткой по заиндевелому грунту — при каждом прикосновении тысячи стеклянных заноз вонзались в руку, точно он гладил медузу-стрекишницу.

Булыжник обозначился сразу, как только Юрг его коснулся — выступил из белесой пенки, словно кто-то, прячущийся в неощутимой глубине, поднял лысую голову.

Командор отнял руку — камень исчез.

— Едем дальше, — пробормотал Юрг, увлекая за собой Киха.

С каждым шагом передвигаться становилось все тяжелее и тяжелее; хотя туман покрывал грунт всего вершка на два, у обоих разведчиков создавалось впечатление, что они бредут уже по пояс в воде — нет, даже не в воде, а в густом невидимом киселе. Эта замедленность движений спасла Юрга от малоприятных ощущений, когда он внезапно столкнулся с каменной стенкой, которая проявилась только тогда, когда он уперся в нее лбом. По лицу словно хлестнули крапивой.

— Гора! — радостно крикнул он. И ошибся.

Пока это была лишь увесистая глыба, скатившаяся откуда-то сверху. Но каменная осыпь, на которой он теперь спотыкался ежеминутно, и неуклонный подъем грунта показывали, что они находятся у самого подножия невидимого Эвереста. Теперь они брели уже по колено в тумане, по горло в невидимом киселе, вязком и покалывающем. Он обволакивал тело, словно скафандров и не существовало. Ко всему еще добавлялся нарастающий холод.

Вытянутые вперед руки снова ожгло, хотя на сей раз это не было такой неожиданностью.

— Ну если это опять не гора… — Юрг обернулся к Киху, чью твердую руку он теперь постоянно ощущал на своем поясе, и замер: полуметровой толщины туман разливался вдаль, но ни корабликов, ни плавучего вулкана, ни соплеменных гор просто не существовало. Розоватая мерцающая дымка, обманчивая в своей лживой полу прозрачности.

— Назад! — не своим голосом заорал Юрг.

Ких дернул его за пояс, отступая, и в тот же миг они были уже по пояс в степной траве. О черт, он же забыл, что в случае опасности уговор был возвращаться именно сюда, но ведь Флейж и Сорк не могли видеть его сигнала!

— Ких, ты можешь послать им приказ вернуться?

— Конечно. Флейж, мы уже в степи! Давайте сюда!

— Момент! — разнеслось над морем стелющейся травы.

Двуединый корабль завис над кронами деревьев — Флейж с Сорком выбирали место посадки, чтобы не появиться в той самой точке, где уже находились Ких с командором. В следующий миг двугорбое сооружение естественно вписалось в золотистость колосящегося поля.

— Вы что!.. — Стамен первым выпрыгнул из люка и теперь бежал, путаясь в траве, навстречу своему другу. — Вы ж пропали! Размылись, точно растворились в розовом киселе!

— Вы аналогично, — устало проговорил Юрг. — Дело дрянь. Техника не работает, нарастающая вязкость среды не позволяет двигаться без вспомогательных механизмов.

— Я бы добрался, если бы знал, где… — Стамен задохнулся, словно и без шлема ему не хватало воздуха. — Ты можешь оценить, какой примерно высоты была эта гора?

— Не меньше двух с половиной. Массив будь здоров. И нет никакой гарантии, что именно на ней… То есть я хочу сказать, что Кадьян с дэвом вполне могли договориться и учинить что-то вроде ложной приманки. Естественно, мы будем бодать эту невидимую гору, а тем временем…

Они оба каждый раз не договаривали, боясь произнести слова, страшные для них обоих.

— Ты уверен, что дэв знает? — спросил Стамен.

— Уверен. Он с Кадьяном — два сапога пара.

— Тогда ты не можешь, не имеешь права помешать мне говорить с дэвом!!!

Командор шумно вздохнул:

— Да. Не могу и права не имею. Но ни секунды не упускай из вида, что эту тварь вполне заслуженно называют Скудоумным.

— Даю слово! А теперь отпусти меня, мне не нужен даже твой летательный аппарат. Впрочем, и ты лучше останься. Я поговорю с ним с глазу на глаз.

Юрг почувствовал, что здесь запахло какой-то изощренной формой самопожертвования. Нет, все-таки Стамен не в состоянии был представить себе мелочную и подлую душонку этого отрицательного героя варварского фольклора. Самопожертвование годится в том случае, когда в противнике теплится хотя бы капля благородства. Скудоумный дэв был лишен его изначально.

— И не думай, — проговорил он твердо. — Все земное барахло нам ни к чему, так что берем один кораблик, другой пока бросаем здесь под охраной Сорка; тебя страхует Ких как наиболее освоившийся, меня — Флейж. На другой вариант я не соглашусь.

— Тогда скорее!

Ад встретил их столбом огня, протаранившим кристаллическую черноту неба и рассыпавшимся мириадами искр. Какой-то залетный камешек, не утративший тусклой желтизны подземного накала, шлепнулся точно в середину пестрорисунчатого блина; все пятна и полоски незамедлительно пришли в движение и бросились к точке его падения, как пираньи на каплю крови. По поверхности заходили концентрические волны, словно в глубине кто-то смачно пережевывал съестное.

— Уф-ф-ф… — удовлетворенно выдохнул дэв. — Горяченькое…

Четверка людей замерла на краю выемки.

— Я сыт и благодушен, потому и не убиваю тебя сразу, — пророкотал дэв.

— А с какой это стати? — возразил Юрг. — Я ж ответил на твой вопрос. Не имеешь права.

— Ты привел с собой чужака. Я с тобой еще не посчитался за прежнее, а тут еще…

— Минуточку, минуточку! — прервал Юрг рокочущее многоголосие. — Если я в чем-то перед тобой виноват, то готов немедленно извиниться. Только вот ума не приложу, в чем именно.

— А твой дурацкий совет — разорваться пополам? — склочным бабьим голоском выкрикнул дэв. — Я разъял себя на восемь кусков, и они теперь лаются без устали друг с дружкой…

Если бы не присутствие Стамена, Юрг позволил бы себе не вполне лестные комментарии по этому поводу. Но сейчас пришлось ограничиться конструктивным предложением:

— Но ты же у нас самый мудрый из всех дэвов — возьми и воссоединись!

— Не могу! — теперь голос был низким, как орган на басовом регистре, и в нем слышалось неподдельное страдание. — Я уже привык, не вынесу одиночества!

— Ладно, — сказал Юрг, — обещаю, что мы по очереди будем навещать тебя и рассказывать свежие анекдоты… несвежие, впрочем, тоже сойдут. Конечно, если ты не откажешь нам в одной пустяковой просьбе.

И тут Стамен не выдержал:

— Прости меня, о могучий дэв…

— А тебе еще негоже в разговор встревать, чужак неучтивый! — взревел трубными голосами в очередной раз взъярившийся монстр. — Я тебе еще заветного вопроса не задавал! Скажи-ка, что есть белое среди белейшего?

Юрг похолодел: он совершенно забыл о том, что нужно проинструктировать Стамена по поводу сфинксова комплекса этого слабоумного. Нужно было отвлечь его любой ценой…

— Ну, как мужчина мужчине, могу сказать тебе, — затараторил он с гаденькой улыбкой, выступая вперед и заслоняя собой Стамена, — если на свеженьком снежку да начать раздевать…

Тяжелая лапища Стамена, обхватив его вокруг шеи, заткнула рот, а потом мощным толчком отбросила в сторону — космодромный эскулап недаром славился тем, что мог легко поднять на руки любого из своих пациентов.

— Прости меня, чудо невиданное, — проговорил он, опускаясь на колени перед дэвом, — но это была моя дочь, моя девочка…

Блеклые пятна, начавшие собираться у самого края, внезапно суетливо перестроились и образовали один широко раскрытый глаз, который в немом изумлении уставился на коленопреклоненного гиганта. Где-то по диаметру наметился медленно растущий гребень, лоснящийся жирными огненными отсветами. Юрг, потирая ушибленное плечо и переворачиваясь на живот, чтобы иметь возможность одним толчком вскочить на ноги, с ужасом увидел, что Флейж, как зачарованный, уставился на дэва и его рука больше не касается землянина, который продолжал говорить негромко, почти безнадежно:

— У меня нет сил играть с тобой в загадки…

— НЕТ?! — проревел дэв, взметываясь на дыбы, точно невероятных размеров бронзовая монета, поставленная на ребро.

То, что было глазом, вдруг выпятилось ледяным жерлом, откуда с пронзительным свистом выметнулся, как из брандспойта, тугой ураганный поток снежной пыли, сметающий все на своем пути. Реакция землян была мгновенной и скорее автоматической, чем обдуманной: они включили вакуумные присоски, что позволило им удержаться на месте; джасперян понесло прочь точно перекати-поле.

— Стамен, беги! — крикнул Юрг, стараясь перекрыть оглушительный разбойничий свист; он видел, что верхняя кромка циклопического диска начала вибрировать, набирая размах, потом разъяренный монстр изогнулся, точно лосось над речным перекатом, и вся верхняя половина многотонного блина неудержимо понеслась на людей, в неправдоподобной своей стремительности отметая напрочь сопротивление воздуха и прочие условности земной физики. «Ну все. В лепешку…» — мелькнуло у Юрга в голове, и наступила темнота.

III. Игуана, остров изгнания

Земля ухнула и ударила его снизу, совсем как три года назад, когда на летное поле обрушился беспилотный грузовик. Однако сверху он не ощутил никакого прикосновения — его словно прикрыли невесомым одеялом. Но не прошло и двух секунд, как это одеяло взметнулось ввысь и заплясало, постанывая:

— О! О! О!

Левый край подпрыгивающего диска, как раз там, где удар должен был прийтись по Юргу, свисал бессильными лохмотьями. Командор сел, озадаченно глядя на дэва — тот уж очень напоминал недотепу, ударившего по булыжнику вместо футбольного мяча.

— Подымайся, Стамен, — устало проговорил он. — Больше нас не тронут. Не знаю, каким чудом, но похоже, что маэстро фокусник саданул сам себя по… Стамен?!

Вулкан услужливо полыхнул, и в отраженном тучами блике Юрг увидел темные пятна, забрызгавшие изнутри щиток шлема.

— Флейж! Ких! Где вы, черт вас подери?

Они появились почти мгновенно — слава богу, оба целые и невредимые. Ох как кстати, что он не объяснил им про вакуумное закрепление! Лежали бы тут рядком…

Темный пузырь на губах Стамена вспух, лопнул, на щитке появилось новое пятно — значит, Стамен дышал.

— Ребята, тихонечко его подымаем, в кораблик, и — на Землю. Не ошибетесь?

Это было лишнее.

Прежде чем люк за ними закрылся, он обернулся к постанывающему дэву и голосом, не предвещавшим радужных перспектив, пообещал:

— Я вернусь.

* * *

Люк, которому мона Сэниа велела раскрыться узкой щелью высотой точно по ее росту, позволял ей стоять боком, опираясь плечами на упругую кромочку и изредка поглядывая в глубину кораблика, где возился на полу Ю-ю, перекатывая крупные (чтобы нельзя было запихнуть в рот) гладкие орехи. Это занятие пока удовлетворяло его полностью, тем не менее разговор, которым князь Лроиогирэхихауд пытался развлечь свою гостью, то и дело затухал.

— Да?.. — проговорила принцесса, отрываясь от своего бездумного ожидания. — Прости, Лронг, о чем мы говорили?

— О том, что ты всегда сможешь найти меня, где бы я ни был на своей дороге, по княжескому знамени. Оно разделено на четыре части, ибо четыре священное число на Тихри.

— А почему? — спросила она, стараясь придать своему голосу оттенок подлинной заинтересованности.

— Потому что у любого тихрианина есть четыре основных пути: на солнце, против него, левой бровью к нему и правой. В зависимости от того, какой путь он выбирает, изменяется и его судьба.

— Понятно. А цвета?

— Белый — дневной свет, черный — темнота бессолнечности, желтый — тепло, откуда бы оно ни исходило, и красный — кровь всего живого.

— Это прекрасно, что вы не отделяете человека от всех других тварей… Но знамя, даже развевающееся на ветру, трудно разглядеть сверху.

Бывший лекарь раздумывал не долее двух секунд.

— Я велю сделать его таким, чтобы каждая часть была не менее восьми раз по восемь шагов, и расстилать полотнище на земле возле каждой своей стоянки.

Мона Сэниа горестно покачала головой, глядя на сидящего на пне чернолицего великана, руки которого привычно плели травяную косицу.

— Я не перестаю удивляться проницательности этой девочки, выбравшей именно тебя…

— А я не перестаю думать о том, все ли я сделал из того, что могла бы совершить она. И прежде всего я вспомнил о Чернавке.

— Нашли ее?

— Да, и вовремя. Сейчас она в моей новой столице, под надежной охраной.

Мона Сэниа поняла, что чего-то он недоговаривает — вероятно, не хочет занимать ее мысли своими заботами.

— Если я в чем могу помочь — скажи, Лронг! И почему ей потребовалась охрана? Разве недостает твоего княжеского повеления?

Он пожевал губами и взялся за новый плетышок. Сейчас, когда гостья неведомого мира вернулась сюда, освобожденная от черной тени проклятия и исполненная величавой женской красоты, он не смел поднять на нее глаза и только дивился тому, как спокоен и бесцветен его собственный голос. Нет, не ту женщину ждал несчастный Оцмар, не ту… И если бы ему, Лронгу, был дан мучительный дар предвидения, он рисовал бы вот этот светлый лик, изображая его рядом с солнцем. Равносветящая… Сестра Негасимого Светила…

— Лро-онг! Теперь ты задумался?

— Прости, — пробормотал он, теряясь, как мальчик. — Это было не по-рыцарски — забыть о своей даме…

Забыть! И она поверила…

— Но ты же думал о Чернавке — это естественно. Так почему ее нужно охранять? От кого?

— От моих солнцезаконников. Они требуют ее казни, — он отвечал только потому, что не в силах был ни солгать, ни промолчать, когда та, что с первого взгляда стала повелительницей его дум и сердца, требовала ответа.

— Но ведь это ты приказал спасти ее!

— Да. И на то была моя княжеская власть и воля. Но она была Чернавкой, принявшей пожизненный обет, и ее долг — умереть, но не позволить увезти себя из Анделисовой пустыни.

— Это кто так сказал?

— Закон, моя госпожа, который выше княжеской воли.

— Ну так стань князем, который выше закона, разгони своих дармоедов, издай указ, чтобы последний караван забирал каждую Чернавку, отслужившую свой срок…

— Но кто тогда будет блюсти законы, разрешать тяжбы, отпускать содержание стражникам и воинам, возжигать Невозможные Огни? Кто будет разводить и обучать молвь-стрелы… Прости, о увенчанная короной морозного утра, но меня, по-видимому, ожидает неотложное дело.

Принцесса вытянула шею и скосила глаза вправо, следуя за досадливым взглядом Лронга, — там, преклонив колени на красную подушку, терпеливо замер обладатель алого балахона. Что-то уж очень бесшумно он подобрался всего на каких-нибудь пятнадцать шагов. Если у него тонкий слух, то сколько из того, что было сказано совсем не для посторонних ушей, вынесет он из подслушанной беседы?

Как не кстати оказалось решение оставить Гуен на Джаспере! Но в поспешных сборах было решено, что и белой стражнице, и верному Кукушонку, и натерпевшемуся всяких бед крошечному Шоео нечего делать в ледяном Аду. Да и задерживаться здесь надолго они никак не собирались. Юрг обещал, что все возможные осложнения растянут экспедицию от силы на два-три дня — ведь на Тихри так легко одерживать победы! Но сейчас с каждой минутой тревога моны Сэниа росла, и даже появление смиренно потупившегося солнцезаконника, всем своим видом говорившего, что он готов простоять в привычной, по-видимому, позе хоть до самого Невозможного Огня, вызывало у нее недобрые предчувствия.

Лронг размашистым шагом подошел к солнечному жрецу и молча протянул руку — это был царственный жест, и мона Сэниа подивилась, как немного времени нужно, чтобы вот такие повелительные движения стали естественными. Замелькало красное — оказывается, балахон был многослойным, как кочешок капусты; наконец появилось искомое: плетеная клетка-корзинка. Так же, не проронив ни слова, Лронг взмахом руки отослал гонца прочь, и принцесса вдруг подумала, что на его месте она постаралась бы ограничить контакты этого красноризца — где-то неподалеку, говорят, имеются вполне комфортабельные подземные отели с номерами на одного, правда, лишенные естественного освещения и туалетов.

Лронг подошел, прижимая корзиночку к груди — в его громадных лапах она была почти не видна.

— Прости меня, госпожа моя, но я полон смутных предощущений — мне чудится, что весть, принесенная княжеской молвью, касается тебя, а не меня. Открывать ли?..

— Если это действительно касается меня — открывай, добрый Лронг. Ты ведь рядом.

Он покачал головой, польщенный, но не успокоенный ее словами. Неуклюжие на вид пальцы нажали какой-то неприметный замочек, и крышка корзинки поднялась, позванивая бубенчиком, прикрепленным к ней изнутри. Цыплячьего цвета птичка с розовым воротничком, который она тут же кокетливо нахохлила, вскочила на краешек корзины и, наклонив головку, подождала, пока утихнет серебряный перезвон. Затем она прощебетала, почти не отделяя одно слово от другого:

— Один амулет — беда одна, два амулета — две тысячи бед; на Тихри задача тебе задана, но в мире каком ты найдешь ответ?

Мона Сэниа подняла изумленные глаза на Лронга:

— Ты что-нибудь понял, благородный рыцарь?

— Пока только то, что эта весть предназначена не для моих ушей. Она обращена к тому, кто способен смотреть на Тихри как на один из многих других миров.

Да, девочка выбрала мудрого правителя, но повторять это в очередной раз было бы банальностью, и потому мона Сэниа только сказала:

— Значит, к кому-то из нас… Но для моей дружины загадка только одна: где… Светлячок? — она нарочно назвала Таиру именно этим милым прозвищем, данным ей на Тихри, чтобы подчеркнуть, насколько равновелика была эта утрата как для нее, так и для Лронга. — Хотя нет, вот и другая: кто послал эту весть?

— Не знаю, — медленно проговорил повелитель этой земли, — и, что хуже того, у меня нет способа это проверить. Ни одно пернатое создание не летит так быстро, как княжий посланец, но они не приучены следить друг за другом. Если бы ты взяла с собой одну из твоих диковинных птиц…

— Еще не поздно… — начала мона Сэниа, но договорить она не успела: красногрудая вестница чирикнула: «один-амулет-один-амулет!» — и, взвившись над головами растерянных слушателей, исчезла в зеленой кроне орехового дерева, раскидистого, как баобаб.

— Может быть, сибилло? — предположил Лронг. — Он умеет так же ладно сопрягать слова в соразмерные строки.

— А где он сейчас?

— В Куличике, где же еще. Нежит старые кости.

Принцесса нервно хрустнула пальцами. Нет, от сибиллы непрошенной помощи не дождешься. Он бы сперва поторговался и лишь потом соблаговолил изречь подобное предсказание. Какой-то другой мир… А не проделка ли это порфироносных, пытающихся избавиться от непрошенных гостей, каждый раз оказывающихся в опасной для них близости к княжескому трону?

Нет, не похоже — никто из солнечных жрецов не знает об амулете, дарующем невидимость. Он — из мира Шоео, и если не с его планеты, то во всяком случае с того созвездия, где побывал предыдущий экипаж джасперянского корабля. Тем более они и понятия не должны были иметь о каком-то втором магическом талисмане, который обещал две тысячи несчастий.

Она поглядела на Лронга и увидела, что тот, в свою очередь, вопросительно смотрит на нее.

— Нет, — покачала она головой, — по-видимому, вдвоем нам ни одной тайны не открыть. Подождем возвращения наших кораблей.

Она проговорила это с подчеркнутым спокойствием, но в ее голосе отчетливо читалось: «возвращения ни с чем». Печальное предчувствие коснулось ее, и в нем не было ничего магического: это была лишь естественная чуткость любящей женщины.

Где-то вдали прозвучал дисгармоничный всхрип сигнального рога: видимо, подходила смена стражи.

— Я отвлекаю тебя от дел правления, — встрепенулась принцесса. — Боюсь, что мое ожидание затянется. Ты можешь…

Он поднял руку, останавливая ее на полуслове:

— Нет у меня дел важнее, чем находиться ежеминутно в твоем распоряжении. Не надобно ли тебе еды или питья?

— Спасибо, добрый Лронг. Так о чем мы говорили перед тем, как нам доставили молвь-стрелу? О Чернавке? Если опасность для нее так велика, хочешь, я возьму ее с собой на Джаспер? Преданная нянька мне не помешает…

Травяной рыцарь не успел ответить — сильный порыв ветра смел в сторону все сплетенные им перевязки, и под орешниковыми ветвями вырос еще один нездешний корабль.

— Слава древним богам! — невольно вырвалось у моны Сэниа. — Юрг… Юрг?

Но она уже видела, что это не он. Сорк выпрыгнул из незакрытого люка и теперь озирался, явно отыскивая глазами командора.

«Беда! — застучало у нее в висках. — Беда! А я не с ним…»

— Где?..

— Не знаю. Корабли действовали раздельно, — четко доложил Сорк; мы находились в степи, когда получили приказ вернуться сюда.

— Чей приказ?

— Приказ командора. Но его передал Флейж.

— Понятно, — голос совершенно спокоен, как всегда перед решительными действиями. Один миг на то, чтобы прикрыть глаза и представить себе теплый полумрак командорского кораблика.

— Юрг! — позвала она. — Юрг, ты слышишь меня?

Тишина. Либо там, в неведомом Аду, произошло что-то непоправимое, либо кораблик попросту пуст.

— Сорк! Быстро сюда! Ты видел, где они, ты перенесешь нас…

— Ты хочешь взять принца в ледяную ночь?

«О, древние боги, как же теперь им жить, как научиться не расставаться ни на миг, не подвергая опасности малыша? С собой его брать недопустимо, по невозможно и оставить, даже на такого человека, как Лронг. Значит, снова ждать?»

Из люка неуклюже выбрался Харр; очутившись там, где, по его твердому убеждению, могли обитать только мертвые, он начисто забыл обо всем на свете, кроме героических усилий, с которыми он преодолевал собственный ужас — и небезуспешно. Но теперь, очутившись снова под солнечными лучами, пробивающимися сквозь еще не тронутую осенней ржавчиной листву, он сразу же почувствовал себя крайне неловко в чужом облегающем костюме, словно его выставили напоказ в шутовском наряде или, того хуже, в бабьей юбке.

Видя, как он мнется, Сорк подошел и снял с него шлем.

— Собственно говоря, наш помощник свое дело сделал, — резюмировал дружинник. — С ним следует расплатиться и отпустить.

Мону Сэниа слегка покоробило это сухое замечание; разумеется, сейчас, в ожидании неведомой беды, Сорку было не до первого встречного тихрианина, но она почувствовала, что, если сейчас она одарит странствующего певца пригорошней перлов, одолженных у Лронга, она попросту оскорбит его.

Она подошла к тихрианину, чьи непомерно длинные ноги и куцые руки делали его похожим на какую-то замороженную тушку громадной птицы, втиснутую в серебристо-белый скафандр, и каким-то чисто женским краешком летучей мысли поблагодарила здешнюю моду за бесформенность и мешковатость одежд, скрывающих нелепость пропорций этих кочевых аборигенов, для которых, естественно, главным достоинством были именно такие неутомимые ходули. Если бы не смятение, в котором она пребывала, ей сейчас доставило бы большого труда скрыть улыбку. Но Сэниа положила ладонь на скрипучий синтериклон и проговорила с неожиданной даже для нее самой теплотой:

— Останься с нами подальше, Харр по-Харрада, и вовсе не потому, что ты нам нужен, а… да просто нелепо потерять друга, которого только что нашел!

Лронг вдруг почувствовал, как тоненькая иголочка прошла у него между ребер — в голосе принцессы не было ничего от ее прежних королевских интонаций.

— Назови обещанную тебе плату, храбрый менестрель, — невольно вырвалось у него, — и я ее удвою!

А вот это прозвучало уже по-княжески.

— Ты что-то раскомандовался, оружейник, — небрежно бросил певец тихрианских дорог, — то фирман тебе подавай, то перлы сулишь… Тот, кто меня нанял, обещал в уплату свой меч. Его не удвоишь.

Мона Сэниа тихонько опустила голову и слегка приподняла брови. Ну и ну. Нашли время. Нет, все мужчины одинаковы, какой мир ни возьми. А жаль, что этого Харра нельзя пригласить в свою дружину — неспособный перемещаться в пространстве, как это умеют одни лишь джасперяне, он будет только обузой.

— Ты получишь свой меч, как только вернется мой супруг, — сказала она примирительно. — Но если ты торопишься, я попрошу Эрромиорга, сенешаля моих ленных владений, переслать мне сюда самый драгоценный клинок, какой только найдется в оружейной палате моего замка.

Он отступил на шаг и, уперев руки в бока, оглядел ее с ног до головы.

— Слушай, и что вы все передо мной выпендриваетесь — и ленные, понимаешь, владения, и замки-хоромки, и только что голубого золота под ноги не мечете! А ты, я смотрю, баба нездешняя, но зело смазливая с лица, даром что ноги только подкачали — куцые, что у ежихи; да простит меня свет вешний, безгрешный, что таким, как ты, врать не обучен… Вот и пригласила бы меня на свою дорогу, а то я до нее, может, и в жисть не доберусь — и попировали бы, и песен, ко столу пристойных, сердце тешащих, наслушались, а то уж больно ты неулыбчива, а потом…

К счастью, и для растерявшейся впервые в жизни принцессы, и для схватившегося за голову Сорка, и для грозно выпрямившегося князя Лроногирэхихауда это «потом» повисло в воздухе, потому что между кораблями пронеслась невидимая вибрирующая волна, предшествующая появлению голоса, и раздался звучный, хорошо знакомый баритон:

— Принцесса Сэниа! Ты слышишь меня?

Но это не был голос Юрга — всего лишь Флейжа.

— Мы на Земле, принцесса. Так получилось. Если слышишь, ответь, и тогда я перешлю тебе голос командора Юрга.

Земля — это берег озера, и яркий желтый квадрат среди зеленой травы, и чистая раковина бассейна со светящимся дном…

— Я слышу тебя, Флейж! Говори!

— Сэнни! С тобой… с вами все в порядке? — а это уже был ее Юрг, ее звездный эрл.

— Да, да! Мы под крылом у Лронга, за нас не беспокойся. Но почему вы на твоей Земле?

— Полный провал, Сэнни, — голос то усиливался, то затухал, как всегда бывает, когда его пересылает кто-то другой; но слова долетали отчетливо. Стамена покалечило, я не связывался с тобой, пока не прилетели врачи и не сказали, что жить он будет. Ребра переломаны, левую руку раздробило. Точно под танком побывал. Хорошо, шлем выдержал…

— Крэги?

— Нет. Дэв взбесился.

— А… ты?

— Ни царапинки. Непостижимо! И еще невероятнее то, что все наши приборы прекрасно работают в степи, у строфионов, но в Аду, черт бы его побрал, мертвы, как сосульки. Спроси у сибиллы… О, меня зовут. Лечу со Стаменом, пока он не очухается. Ты пойми меня, любимая, я иначе не могу. Оставайся на Тихри сколько хочешь…

— Нет. Я — домой.

— Тогда усиль охрану. Флейжа отсылаю. Ких на нашей озерной площадке, что на Барсучьем, буду держать с ним связь по радио… Бегу, бегу! Ну все. Будь!

Мона Сэниа вздохнула. Вздох получился таким протяжным, словно она вбирала в себя весь воздух, прилетевший с Земли вместе с голосом.

— Вот так, — обернулась она к Лронгу, детским беспомощным жестом поднимая кверху раскрытые ладони. — Я опять одна…

Ну и Харр по-Харрада, естественно, не выдержал:

— То есть как это — одна? А я?


Флейж, уже успевший вернуться под родные джасперианские небеса, почтительно подал руку принцессе, выходившей из только что появившегося кораблика. Кукушонок, истосковавшийся в этой пустынной каменной чаше, где только изредка возникал Эрромиорг, заботливо переправлявший из замка все необходимое, ринулся навстречу и, опустившись на подставленный локоть, от счастья засвистел по-птичьи, подняв изящный серый клюв к вечереющему небу. Гуен, восседавшая на куполе большого корабля, ставшего по совместительству здешним замком, напротив, только захлопала крыльями, приподнимаясь, но не взлетая; взгляд ее немигающих глаз был устремлен на отверстие люка. Когда в нем показалась голова Харра, птица резко взмыла в воздух и заложила крутой вираж, готовая в любой момент сорваться в смертельно опасное пике.

— Гуен, охранять! — успела крикнуть принцесса, подымая правую руку. — Это свой.

Что-то в незваном госте, уже облачившемся в свое привычное одеяние, не удовлетворило придирчивую стражницу; она пронеслась над самой его головой и увесистой известковой каплей осквернила щегольской кафтан.

— Ах ты, кура безмозглая! — завопил Харр своим прекрасно поставленным голосом. — Яйца несет?

— Нет, — пробормотал Флейж, давясь от хохота, но еще не зная, как отреагирует принцесса на оскорбление, нанесенное ее гостю.

— Тогда — на вертел ее, сволочугу!

— Достойный странник, — сурово проговорил Сорк, появившийся из второго вновь прибывшего корабля, — негоже сотрясать здешний воздух словесами, уместными в придорожных кабаках, ибо тебя слышит юный принц.

— А ты не волнуйся, служивый, принцы таковым словам в первую очередь научаются — и от стражников, и от мамок. Дело житейское. Но при даме воздержусь и извинения приношу наинижайшие.

Повернувшись к даме задом, он принялся стаскивать с себя единственное свое одеяние, обнажив при этом спину, густо курчавившуюся черным лоснящимся волосом.

— Эрромиорг! — торопливо крикнула принцесса, посылая свой голос одновременно по всем покоям просторного замка Асмура. — Я вернулась на Джаспер. Благодарю тебя за все, что ты тут для меня приготовил, но вот весьма спешная просьба: разыщи в гардеробе покойного лорда несколько камзолов и плащей, пошире в плечах и подлиннее. И что-нибудь совсем уж до пят, халат, что ли…

— Это отнимет всего несколько минут, моя принцесса, — донесся ответ.

— Ну вот, дело улажено, — бросила мона Сэниа через плечо, чтобы нечаянным взглядом не смутить гостя.

Но что-то не похоже было, чтобы Харр по-Харрада вообще был способен смущаться. Он нагнулся, набрал полные пригоршни голубых колокольчиков, уже наполненных вечерней росой, и принялся этой цветочной кашей умащивать свой ворсистый, как кошма, торс. В воздухе поплыл земляничный аромат, смешанный с запахом мужского пота.

— А может, я его окуну, — неуверенно предложил Флейж, — море совсем рядом, только через стенку перелететь…

— Опасно, — покачала головой мона Сэниа. — Хотя наши птицы не замечали никого постороннего. Нет, рисковать гостем не стоит.

Только сейчас она всей кожей почувствовала, как сама истосковалась по прозрачной, вольной воде — не в ванне, не в бассейне, а хотя бы в озере. А тут — море… — Нет, — сказала она скорее себе, чем Флейжу.

И тут возле группы кораблей, которые, переставленные Эрромиоргом, образовывали в центре каменной чаши что-то вроде крошечного, почти игрушечного замка с одним шатровым залом и четырьмя башнями по бокам начали с шелестом появляться темные, изредка поблескивающие драгоценными камнями, свертки. Да, эрл Асмур не любил пестроты, и если богатство тканей и изысканный подбор черных и серых камней без слов говорили любому джасперянину о несомненной роскоши такого наряда, то бродячему менестрелю с варварской планеты такие одежды могли бы показаться едва ли не убогими.

Не дожидаясь приглашения, Харр по-Харрада с радостным криком: «Ага! Посмотрим, посмотрим!» — устремился к вороху одежды, потирая ладони.

И мона Сэниа вдруг подумала, что в его голосе не сквозит ни тени жадности — скорее восторг ребенка, слишком редко получающего подарки.

— Флейж, займись, — велела она, снова ныряя в свой кораблик, чтобы достать оттуда засопевшего после долгого сна Ю-ю. Заснуть на одной планете, проснуться на другой… И вдруг впервые в жизни ее охватил страх: а сможет ли ее сын совершать эти перелеты, как все джасперяне? Унаследует ли он этот природный дар от матери или таинственное НИЧТО будет закрыто для него, как и для всех остальных обитателей Вселенной?

Она стерла со лба мгновенно выступившую испарину. Не думать об этом, приказала она себе. Не думать четыре года — до того возраста, когда ребенка впервые сажают на крылатого коня, дают в руки легкий меч и объясняют, что такое мгновенный полет. Сейчас гадать бессмысленно.

Она быстро прошла в шатровый корабль через единственный люк, открытый в промежутке между малыми корабликами-башенками. Да, и здесь Эрм был на высоте: четыре приоткрытые двери в боковые помещения, а между ними богатые диваны, крытые коврами, и столики с висящими над ними светильниками. Место для сбора всей дружины. Слева и справа от входа — обставленные без лишней роскоши, по вполне удобные комнаты для тех, кто будет делить с принцессой дни — или годы — ее изгнания, нечто среднее между кордегардией и покоями для гостей. Оружие, оружие, оружие. Эрм рассчитывал на худшее.

Мона Сэниа в который уже раз мысленно поблагодарила своего сенешаля и прошла через весь шатер к двум отдаленным, только чуть приоткрытым люкам. О, вот здесь, наоборот, все наводило на мысли о счастливых временах. Левый дальний кораблик, превращенный в гнездышко для влюбленных, словно говорил о том, что это — изысканная форма поклонения ей как прекраснейшей из женщин: сдержанный в своих поступках и воспитанный в беззаветном почитании королевской семьи, Эрромиорг никогда не позволял себе ничего большего, чем почтительное повиновение; но эта комната была убрана так, как если бы он сам мог провести в ней остаток жизни вместе с той, которая была мечтой всех настоящих мужчин Джаспера.

Мона Сэниа это поняла.

А правый кораблик, стоящий вплотную к левому, был чистенькой, но без фантазии убранной детской. Отделанная перламутром колыбель — дар деда-короля; насест для Кукушонка. Удобное, но простое кресло для нее.

Она перекрыла отверстие, ведущее в общий шатер, и наложила на него нерасторжимое заклятие. Теперь в детскую можно было пройти только через ее собственную комнату. Она тихонечко вздохнула и покачала головой: если все время вот так прятать сына, то ведь можно воспитать из него труса… Нет. Вернется Юрг, они вместе что-нибудь придумают. И хватит тревог и сомнений: недаром говорят, что они передаются младенцу с молоком матери. Чудо еще, что он так спокоен и солнечно-приветлив… Она покормила малыша, уложила в колыбель и кликнула Кукушонка. Вместе с легкокрылой птицей в шатер влетел голос: «Владетельная принцесса! Твой супруг, командор Юрг только что передал мне через магический амулет весть для тебя: „все самое страшное позади, остаюсь при Стамене на эту ночь — возможно, потребуется моя кровь“. Это все, принцесса». — «Как это понять — потребуется кровь? Что, вся?» — «Не знаю, но могу через мой амулет переслать командору твои слова…» — «Нет, нет, Кродрих, не стоит — мы можем помешать ему. Благодарю».

Она впервые назвала его полным именем, и это вырвалось у нее совершенно естественно: ведь они больше не были в походе. В этом тесном, так далеком от королевской роскоши жилище мона Сэниа была наконец дома.

Она скинула тесную походную одежду и выбрала скромное, просторное платье. Оно скорее подошло бы пожилой домоправительнице, чем молодой и счастливой женщине. А ведь совсем недавно ее все называли «юная принцесса»… Наверное, чтобы вернуться к этому ощущению юности, надо прежде всего снова почувствовать себя любимой. А это опять отодвигалось еще на один день. Сэниа досадливо тряхнула головой, и черные волосы рассыпались по плечам, сдерживаемые только драгоценным аметистовым обручем. Какая бы она ни была, а прежде всего она хозяйка дома. Легко и стремительно, как прежде, она покинула свой шатер. Под ногами захрупали стебли по-вечернему полиловевших соцветий; солнце уже коснулось кромки каменных стен, окружавших пологую чашу их маленькой уютной долины.

— Стены растут! — вдруг заорал диким голосом Харр по-Харрада. Спасайтесь, пока они не закрыли все солнце!

— Успокойся, гость мой, — стараясь скрыть усмешку, проговорила принцесса. — У нас солнце прячется каждый раз, когда мы собираемся отойти ко сну и…

Она осеклась и едва по-детски не прыснула: чернокожий певец выбрал-таки себе наряд по вкусу. Вероятно, этот малиновый халат с нежнейшей опушкой персикового цвета когда-то принадлежал Тарите-Мур, и сейчас он едва-едва сходился у тихрианина на пупе, оставляя обнаженной могучую грудь, на которой лишь изредка поблескивали бусинки хрустального транслейтора, прячась в угольно-черных завитках волос. Харр зябко ежился, стараясь стянуть отвороты не вполне уместного здесь пеньюара — розовый пух жалкими клочками выпархивал из-под пугливо подрагивающих пальцев.

— Снег! — снова заорал он. — Разводите костры, сейчас пойдет снег, если исчезнет солнце…

Он бросился к куче одежд и принялся судорожно разбрасывать камзолы и штаны, прежде чем нашел подходящий плащ; к чести его будет сказано, что прежде всего он вернулся к принцессе и бесцеремонно, даже несколько грубовато закутал ее с ног до головы — сделал это он подозрительно умело.

— Ступай в дом и сиди там, пока я огня не спроворю, — велел он безапелляционным топом. — Эй, где тут разжиться дровишками?

Флейж помирал от беззвучного хохота, благо дамский капот с торчащими из-под него громадными сапожищами очень к тому располагали; Сорк хмурился, но молчал, ибо первое слово принадлежало принцессе, которая была растрогана до такой степени, что не находила ни нужных слов, ни подходящего топа. С ней обращались как с девочкой…

— Слушай, ты, гусь, — не выдержал наконец Флейж, — умерь свой пыл. Снег тут выпадет не раньше чем через половину преджизни, если по-вашему. Так что угомонись, пока ты меня заикой не сделал.

Харр недоверчиво поглядел на него, потом на принцессу; все еще сомневаясь, он запрокинул голову, всматриваясь в быстро темнеющее небо. Первая вечерняя луна между тем всплыла над восточной стеной и теперь, положив свой голубоватый округлый подбородок на каменную кромку, заглядывала в долину, словно дивясь нежданным гостям.

Лицо Харра побледнело — то ли от лунного отсвета, то ли от смертельного ужаса. Он вскинул руки, заслоняя собой принцессу от лунного света.

— Призрак солнца… — прошептал он, и этот шепот был страшнее давешнего крика. — Если его мертвый взор упадет на тебя, то все тепло твоей души…

— Милый Харр, — сказала мона Сэниа, легким прикосновением опуская его воздетые руки. — Это всего лишь первая луна, и мы видим ее ежевечерне. Не сомневаюсь, что твои сказания о призраках солнца весьма поэтичны, но сейчас настало время вечерней трапезы.

— Милостивая моя госпожа, — живо откликнулся Флейж, — пока мы не обзавелись тут кухонными сервами и всеми причиндалами для стряпни, не позволишь ли обратиться к Эрму, чтобы он прислал чего-нибудь, что сыщется в замковой поварне?

— Позволю, позволю. Мог бы и сам догадаться.

Флейж исчез с быстротой падающей молнии, и через секунду его голос уже доносился из шатрового корабля. Да, кстати о молниях, подумала мона Сэниа.

— Гуен! — крикнула она. — Ты тоже можешь позаботиться об ужине.

Громадная сова беззвучно сорвалась с места, которое она выбрала себе в качестве сторожевого поста, и умчалась вдогонку за солнцем. Харр было шарахнулся от нее, но потом оглядел с ног до головы Сорка, задумчиво почесал в затылке и с невыразимым сожалением скинул свой неподражаемый капот. Порывшись в груде одежды, он отыскал светло-серый камзол, весьма похожий на тот, что был надет на Сорке; натянул со вздохом.

— На столы подано! — донесся из корабля голос, воодушевление которого свидетельствовало о том, что подано обильно.

— Идем, Харр, — просто сказала принцесса. — Тебе как путешественнику будет любопытно.

Они ступили в шатер, освещенный всеми лампами и фонариками, которые нашлись на корабле. Харр по-Харрада застыл на пороге, и лицо его против воли приняло неодобрительное выражение.

— Что-нибудь не так? — любезно осведомилась мона Сэниа. — Ты — мой гость, так что скажи, что тебе не по нраву.

Гость замялся.

— Давай, телись! — подошедший Флейж легонечко хлопнул его по спине. — Еда стынет.

Гость еще раз окинул взором роскошное убранство помещения, золоченые — от сглаза — блюда, драгоценные кубки. Пошевелил валиками бровей:

— Я почитал тебя прекраснейшей и мудрейшей из женщин… во всяком случае, из оставшихся в живых. Но я никогда не заподозрил бы тебя в жадности…

— В жадности?! — воскликнули хором трое джасперян — так велико было их изумление.

— Ты несметно богата, — пояснил он, плавным движением разводя четырехпалые ладони, словно лаская ими колышащийся ворс бесценных ковров, несравнимо богаче любой стоялой караванницы. Так зачем же тебе понадобилось нанимать меня, отправлять своего супруга и преданных ему воинов на погибель в самый Ад — чтобы добыть еще один клад, не так ли?

Наступило неловкое молчание, прерванное печальным вздохом принцессы:

— Ах, вот оно что. Проследуй к столу, Харр по-Харрада. Ужин стоит того. А потом ты услышишь, может быть, самую грустную из всех историй, какие тебе приходилось узнавать… Прошу.

Все уселись. Однако гость не торопился приступать к еде — он внимательно и неоскорбительно всматривался в то, как едят джасперяне, затем по их примеру вооружился ножом и вилкой и принялся за сайгачий бифштекс с таким изяществом, словно с пеленок был приучен пользоваться столовыми приборами. Флейж округлил глаза, но, поймав предостерегающий взгляд принцессы, от шуточек воздержался.

Острые коготки царапнули локоть моны Сэниа — на скамье рядом с ней распластался Шоео. Она принялась кормить его спелым гранатом, мысленно отмечая, что фаза наиболее интенсивного поглощения пищи, пожалуй, уже миновала.

— А вот теперь, Флейж, ты без лишней торопливости можешь поведать нашему гостю, какая беда привела нас обратно на Тихри и заставила искать дорогу в ледяной Ад, — проговорила принцесса, слегка откидываясь назад и прикрывая ресницы, словно исключая себя из вечерней беседы.

Флейж, безмерно удивленный ее повелением, слегка оттопырил нижнюю губу: уж если рассказывать обо всем, что приключилось с ними на Тихри, то кому, как не ей самой было знать все подробности их далеко не добровольного пребывания на родине Харра? Или, на худой конец, она могла отдать этот мягкий, завуалированный приказ Сорку как старшему. Но она выбрала его. Не потому ли, что он был другом Скюза? Но тогда чего она от него хотела — чтобы легкомысленный, непостоянный Скюз, несравненный стрелок, впервые в жизни полюбивший по-настоящему, стал главным героем разыгравшейся трагедии? Но ведь Флейж-то не был свидетелем несчастья, постигшего его товарища. Там была только сама принцесса, а она почему-то не хочет открывать никому тайну гибели своего лучшего дружинника. Несомненно одно: имело место черное чародейство — и, возможно, заклятие молчания. Да, наверное, так и есть.

Он шумно вздохнул, как перед тяжелым препятствием, и начал рассказ. Повествование получалось суховатым и отнюдь не красочным — там, где не было места язвительным шуткам или откровенному скоморошеству, его красноречие являло миру позорную плешь.

Мона Сэниа слушала, отгородившись на редкость удавшейся ей маской усталой невозмутимости. Все так. Изуродованный с малолетства злополучный князь. Два сибиллы: выживающий из ума старый пень и расцветающий махровым цветом сукин сын. Огненнокудрая девочка, прозванная Светлячком. И ни разу — имя Скюза. Только — «один из нас, полюбивший ее и изведенный неведомой волшбой».

Флейж умолк, и в вечернем покое разлилась нестерпимая тишина. Мона Сэниа удивленно подняла глаза на Харра — за все это время он ни разу не прервал рассказчика, хотя явно принадлежал к тому типу певцов-самоучек, которые слушают других с небрежным, хотя и заинтересованным видом, как бы априорно отметая их как соперников, и время от времени отпускают глубокомысленные замечания. Но нет, с первых же слов печального повествования он, приоткрыв рот, замер в такой неестественной неподвижности, что, казалось, даже только что проглоченный кусок остановился у него в горле.

— Рот закрой, — сказал Флейж. — Я закончил.

Харр сделал глотательное движение и некуртуазно утерся ладонью.

— Хуже перечного ореха, — признался он, — до слез пробрало… Ну а как же ты, владетельная, до скончания дней прокукуешь на этом свином пятачке? Да тут и рогата не выпасешь!

— Я дала слово, — сухо бросила принцесса, досадуя на то, что он угадал ее тоску по просторам Равнины Паладинов.

— Игуана — остров большой, — поспешил вмешаться Сорк. — Эта гора — только западная его оконечность, а к востоку он протянулся настолько, что двух дней пути не хватит, чтобы проследовать на коне вдоль его станового хребта. Правда, лес весьма дремуч, на твоем рогате и не проедешь…

— А что это значит — Игуана? — певец был, несмотря на три полных кубка, трезв и дотошен.

— Это — нездешняя ящерица, — пояснил Флейж. — Когда мы выбирали себе пристанище, оглядывая Лютые острова сверху, из-под облаков, командор Юрг соизволил назвать его земным словом. Как-то приклеилось.

Мона Сэниа невесело улыбнулась — действительно, остров, неожиданно громадный среди мелких, тянущихся плавной дугой островков-бусинок, из поднебесья походил на заснувшего крокодила с головой, обращенной на закат. Замкнутое кольцо каменных стен венчало эту «голову», точно доисторическая корона. И вообще все на Игуане дышало странной смесью первозданной древности и юной свежести начала лета.

— Ну ладно, — по-хозяйски распорядился Харр, хлопнув черной ладонью по белоснежной салфетке. — Погоревали, и будет. Завтра с утречка собирай сибилл-колдунов, чтоб этот нанюханный островок превратить…

— Уймись, — оборвал его Флейж. — Ни сибилл, ни чародеев у нас на Джаспере не водится. В других мирах — да, попадались. Зело занятно было, хотя и не всегда безопасно. Но здесь уж мы как-нибудь… Без волшебства.

Без волшебства. Мона Сэниа вдруг поняла, что скупые звуки двух простеньких слов вмещают в себя всю ее будущую жизнь. Любовь — да. Материнство — да. И дружба. И преданность. И верность своему слову.

Но все это — без волшебства.

— Мне пора, — проговорила она, порывисто подымаясь и оставляя недопитым свой кубок. — Нет-нет, не расходитесь — наш гость наверняка захочет побольше услышать о новой для него земле. И позаботьтесь о его ночлеге.

Створки люка сошлись за ней, повинуясь мысленному приказу. Вечерние жуки-фонарики, кружа под потолком, наполняли уютное гнездышко мерцающим принудительным покоем. Тихонечко посапывал в соседней горенке спящий сын. Завтра здесь будет и Юрг, ее звездный эрл и желанный супруг.

А вот волшебства не будет.

IV. Слуга и повелитель

Камень под босыми ступнями, еще не отдавший ночи тепло летнего солнца, был оглажен ветрами, но достаточно шершав, чтобы подошвы не скользили. Мона Сэниа переступила с ноги на ногу, стараясь вобрать в себя свежесть перволунного часа, когда еще не потускнела на западе золотая подоблачная полоска неба, словно отсекая светилу путь обратно, в сегодняшний день. Однако прохлады, такой желанной после нестерпимой духоты ее одинокого затворничества, она не ощутила. Странно, но здесь, на вершине самой высокой горы не только этого острова, но и всех окрестных островков, и не просто на вершине — на кромке каменной стены, венчающей почти отвесную гору, — здесь не чувствовалось ни дуновения.

Она жадно глянула вниз, где море, облизывая прибрежные камни и причмокивая при этом, сонно похрапывало, как великан, которому снится что-то лакомое. Черный лесистый берег уходил вправо, точно собирался дотянуться до низко висящей лупы, которая своим серебряным лучом, небрежно брошенным на поверхность воды, отделяла море от суши, словно рыцарский меч, лежащий между возлюбленными, на которых наложено заклятие безбрачия.

«Только умоюсь, честное слово, только умоюсь!» — прошептала она самой себе и, приглядев внизу плоский камень, в который упирался лунный луч, прыгнула вниз. Она так любила ощущение бездумного свободного полета, что не могла отказать себе в этой крошечной радости. Просторное ночное одеяние распахнулось, отдавая тело встречному потоку терпкого, напитанного морской солью воздуха, — несколько секунд, начисто сметающих все тяготы этого бесконечного, сумасшедшего дня. Долгожданная свежесть…

Резкий порыв ветра отбросил ее влево, вдоль каменного обрыва, и она чуть было не закувыркалась в воздухе, как подстреленная птица, но многолетние тренировки и чуткая готовность к беде сделали свое дело. «Камень!» — приказ родился как бы сам собой, и в следующий миг, пройдя через спасительное НИЧТО, она уже лежала, вжимаясь в скользкую, пропахшую йодом поверхность небольшого утеса. Ветер и здесь был если не ураганным, то, во всяком случае, столь сильным, что пришлось некоторое время пролежать, не подымая головы и недоумевая, почему при таком шквале море осталось совершенно спокойным.

Где-то в вышине тревожно закричала Гуен, снижаясь и переходя в штопор, и мона Сэниа, вскинув голову, увидела парус, черный на фоне пепельной луны, стремительно скользящий по тусклой дорожке.

— Гуен, жди команды! — успела крикнуть она, птица, белой тенью мелькнувшая у подножия утеса, помчалась навстречу лодке и, взмыв, уселась у нее на носу, намертво вцепившись когтями в мокрое дерево и готовая в любой момент раскинуть гигантские крылья, чтобы заслонить свою новую хозяйку.

Лодка ткнулась носом в камень, остановилась. Гуен отчаянно захлопала крыльями, стараясь удержаться на форштевне; ветер вдруг стих, словно по мановению волшебного жезла. На лодке с жестким шорохом упал парус, и мона Сэниа увидела силуэт человека, прислонившегося к мачте. Она поплотнее запахнула на себе тонкое ночное одеяние и выпрямилась во весь рост. Почему-то не возникло ни естественного страха, ни желания исчезнуть. Она была хозяйкой этого острова, и ей принадлежало право первого слова.

— Понимаешь ли ты мою речь, чужеземка? — раздался звучный, хотя и не молодой голос — вновь прибывший ее все-таки опередил.

— Да, — она постаралась, чтобы и ее голос был наполнен силой и царственным спокойствием. — Так же, как и ты меня.

— Почему вы пришли на этот остров?

Она выдержала паузу.

— Потому что такова моя воля.

Он умел выдерживать паузы не хуже нее.

— Но все эти острова принадлежат мне.

— Тогда назови себя!

— Я — Алэл, король Первозданных островов, слуга и повелитель пяти сущих стихий.

— Мы зовем эти острова Лютыми, — вполголоса и чуточку надменно обронила она, словно поправила нерадивого ученика.

— Тогда твоя воля разошлась с твоим разумом, — послышался насмешливый ответ.

Принцесса почувствовала, как вспыхнули ее щеки. Луна светила ей прямо в лицо, и собеседник, кем бы он ни был на самом деле, сейчас пристально разглядывал ее, сам оставаясь в тени.

— Если этот остров — твои владения, то назови цену, и я заплачу тебе по-королевски! — запальчиво крикнула она; и осеклась, потому что почувствовала, что в ответ сейчас прозвучит смех.

Но незнакомец не проронил ни звука. Молчание затягивалось.

— Чего же ты хочешь? — не выдержала все-таки принцесса. — Войны? Если только так, то я завоюю этот клочок земли. Не сомневайся.

Вот тут-то он и засмеялся:

— А я и не сомневаюсь. Ты бросишься в драку со сжатыми кулачками. Потому что ты просто упрямое, капризное дитя.

В его словах было столько отстраненной, замкнутой только в нем самом грусти, что мона Сэниа сдержала резкий ответ. Снова наступила тишина, и вдруг она поняла, что он вовсе не нагнетает ощущение величия, а пристально высматривает в ней что-то необходимое.

— Ты приплыл сюда в ночной темноте не для того, чтобы потешаться над безоружной женщиной. Спрашивай. Я отвечу.

Он сделал было шаг вперед, но потом откачнулся и снова прислонился к мачте. Еще некоторое время помедлил.

— Ты говоришь со мною как равная с равным, — проговорил он задумчиво, адресуя слова скорее себе самому, чем стоящей перед ним незнакомке. — Ты понимаешь нашу речь, по на твоих плечах нет пернатого отродья, которого наши прапрадеды именовали кэррирегом. И ты не исчезла при моем появлении, как сделала бы любая женщина, рожденная на Величайшем-Из-Островов.

— Почему ты не решаешься просто спросить меня, кто я такая, король Алэл? Я дочь повелителя Джаспера, принцесса Сэниа.

Казалось, иного ответа он и не ожидал. Его поклон был сдержанным, ответ почти равнодушным:

— Я приветствую тебя, дочь владыки Величайшего-Из-Островов.

Ах, вот оно что. Ему нужно было подчеркнуть, что островной народ не признает ее отца своим королем.

— И, как равная мне по крови, но младшая по годам и опыту, — продолжал Алэл, — ответь мне, какая… дорога привела тебя сюда?

Ну конечно, по его интонациям чувствовалось, что вместо элегантного «дорога» он чуть было не употребил отнюдь не дипломатический термин «придурь». Островного королька следовало поставить на место.

— Мне просто некуда было лететь… Я изгнана из родной земли, — ответила она с обезоруживающей доверчивостью, неожиданной для нее самой.

— Летать, стало быть, ты умеешь… — пробормотал он и сразу же спохватился: — Какая из подвластных мне стихий может помочь тебе вернуться на родину?

— Благодарю тебя, добрый король. Но преградой мне служит не сила, а данное мною слово.

— В чем же была твоя вина? — он снова спрашивал, как старший по возрасту.

— Я… нет, не я — мой супруг, звездный эрл Юрген из рода Брагинов, нашел способ освободить джасперян от власти тех, кого ты назвал пернатым отродьем, а мы именуем крэгами. Тогда они похитили моего новорожденного сына…

— Сына? — вырвалось у Алэла.

— Да. Мое изгнание — плата за его освобождение. Изгнание и отказ от дальнейшей борьбы.

— Тогда тебе предстоит долгая и безоблачная жизнь, принцесса Сэниа! Вернись же к тому, кто сделал тебя счастливейшей из жен, и скажи ему, что я… м-м-м… подарить тебе этот остров я не могу, это противно нашим законам; но я отдаю его тебе в ленное владение на любой срок, какой ты только пожелаешь.

— Ты безмерно щедр, король благословенных островов! Я благодарю тебя от всей души, а завтра, как только мой супруг прилетит сюда, он присоединится ко мне в глубочайшей признательности…

— Значит, он тоже способен летать? — пренебрегая учтивостью, перебил ее Алэл.

— Может быть, я делаю ошибку, поверяя тебе все тайны моей семьи, но мне, принцессе, претит лгать тебе, приютившему меня королю. Нет, мой супруг не обладает этим даром. Он рожден в чужедальнем мире, где я повстречала его и где даже для краткого полета требуется особое волшебство. Его доставят на этот остров воины из моей дружины.

— Значит, ты будешь не беззащитна…

Странные интонации Алэла навели ее на мысль, что он сказал не то, что думал, — и уж не пожалел ли он о своем преждевременном и скоропалительном даре?

— Кроме моей семьи, со мной будут семеро верных — вернее не бывает! дружинников и один гость… совсем издалека.

На некоторое время король Алэл замолчал, раздумывая.

— Можешь ли ты дать слово, принцесса Сэниа, — медленно и внушительно проговорил он, — что никто, кроме перечисленных тобою людей, не узнает о том, что целый народ живет на Первозданных островах? Вы ведь до сих пор считали их необитаемыми.

— Да, — ответ был тверд и однозначен. — Я даю слово за себя и за своих людей. И это слово будет нерушимо. Чем еще я могу оплатить тебе ленное владение этим островом?

Ей показалось, что он как-то еще глубже ушел в тень.

— Я возьму это сам, — проговорил он негромко. — Но не пугайся — я возьму то, что от тебя не отнимется. То, о чем ты не пожалеешь. И то, о чем ты не узнаешь.

Эта речь как-то не прибавила спокойствия ее душе.

— Но…

— Возвращайся в свой дом, счастливая принцесса. Сегодня я властвую над стихией воздуха, и мою лодку понесет ураган.

— Но как я снова найду тебя, король Алэл?

— Ты же видела мою лодку.

Он сделал какое-то движение, и парус со скрипом выметнулся вверх, как язык черного пламени. Гуен, молча восседавшая на носу лодки, как живой щит между принцессой и Алэлом, тревожно взмыла в воздух. И тогда мона Сэниа увидела, за что держались цепкие птичьи когти: форштевень заканчивался маленькой резной фигуркой насекомоподобного существа с выпуклыми многогранными глазами.

И она почувствовала, что в глубинах ее памяти шевелится какое-то воспоминание — те же изображения, но не деревянные…

Парус хлопнул, расправляясь, и струя ветра, рождающегося, как ей показалось, прямо из многометрового обрыва, едва не сбил ее с ног. Лодка полетела прочь, едва касаясь воды.

И ни слова прощания от короля, лица которого она так и не увидала.

* * *

На остров сыпались сервы — оружейники, кухонники, скотопасы.

— Довольно, Эрромиорг, довольно! — крикнула мона Сэниа. — Все цветы перемнут!

Она суетилась, стараясь к прилету Юрга придать небольшой долине обжитой вид. Но домашний уют никогда не был ее стихией, и она гоняла сервов от одной каменной стены к другой, тщетно пытаясь совместить девственность голубой лужайки со всеми аксессуарами джасперянской цивилизации, дополняющими их крошечный замок, слепленный из пяти кораблей.

В довершение всей этой неописуемой суеты под ногами джасперян постоянно путался Харр по-Харрада, который, естественно, лучше всех знал, что, как, куда и какого черта. Флейжа, уже ознакомленного в общих чертах с анналами тихрианской мифологии, все время подмывало спросить, кого он имеет в виду ведь чертей ни на Тихри, ни на Джаспере отродясь не водилось, и это крылатое выражение ввел в обиход звездный эрл — вероятно, на его Земле эти алчные, все и вся подбирающие существа встречались на каждом шагу; он решил обязательно узнать у Киха, когда он вернется вместе с командором, как выглядят эти земные сервы-ассенизаторы. Задавать какие-либо вопросы тихрианскому гостю он уже заклялся — в ответ приходилось выслушивать затейливую и не всегда пристойную легенду, коих странствующий менестрель знал невероятное количество, благо профессия обязывала к тому.

Пристроить Харра к делу сумел рассудительный Сорк: он связался со всеми дружинниками принцессы, пребывающими сейчас в отчих домах на Равнине Паладинов, и нашел-таки у одного из них серва-наставника, запрограммированного на обучение мальчиков ратному ремеслу. Юркий коротышка, вооруженный тупым мечом, на недолгое время стал ангелом-спасителем Игуаны; по голоса дружинников, звеневшие, как натянутая тетива, неуемной тревогой за свою принцессу, поминутно долетали сюда в испрошенной заботе и заставили в конце концов Мону Сэниа пригласить всех на вечернее застолье. Она понимала, что досадная и прямо-таки катастрофическая неудача в Адских Горах сулит им еще не один поход — и, возможно, не только на Тихри; но тем не менее сегодня она, как никогда, хотела бы встретить своего звездного эрла в одиночестве. Лесная тропинка, стремительно сжимающая мир до зеленой коробочки, устланной пушистыми мхами и прикрытой сверху колючими хвойными лапами; голос Юрга, шепчущий бессвязные слова о поспевшей землянике и заповедной поляне… Какой же злобной, неистовой силой было проклятие крэгов, толкнувшее ее прочь из того знойного полуденного, лесного рая? Она невольно оглянулась на щербатую стену, за которой по всему хребту этого протяженного, ящеричного острова топорщился непроходимый седовато-зеленый лес. Не может быть, чтобы там не было ни единой поляны и… Она вскинула руки и ладонями прикрыла аметистовые завитки драгоценного офита, погружаясь в успокаивающую темноту. Только так она смогла сдержать крик, который чуть было не вырвался у нее против воли: «Завтра! Все, все, все — завтра: пиры, походы, битвы, победы и поражения… Но сегодняшний вечер — мой!»

Но она была принцессой королевского рода владык Джаспера, и она опустила руки, раскрываясь навстречу вечернему свету и насущным заботам. Верная дружина хотела быть рядом — что ж, пришлось позвать всех.

— Флейж, — скомандовала она, — пусть пришлют из замка лафетный десинтор помощнее, нужно пробить в стене проход, через который эрл Юрген мог бы беспрепятственно попадать прямо в лес. Затем мы проложим просеку для конных прогулок, возведем там конюшни, чтобы кони не топтали тут цветы, отгородим…

Флейж поклонился, глянув на нее как-то чересчур внимательно и понимающе принцесса отвернулась, покраснев: конечно, он догадался, что весь ее созидательный пыл — всего лишь жалкая попытка унять терпкий мед желания, растекающийся до самых кончиков пальцев.

— Ну, что еще? — в отчаянии крикнула она, чувствуя, что дружинник за ее спиной медлит в нерешительности.

— Но, владетельная принцесса, тогда вход в эту долину будет открыт для любого…

— О, древние боги! Во-первых, здесь никого, кроме нас, нет, а во-вторых, пробьем дыру точно по размеру малого корабля, и тот, на котором мы прилетели с Тихри, вдвинем в отверстие, чтобы он стал одновременно и воротами, и, если потребуется, сторожевой будкой.

За этим многотрудным занятием и застал их Юрг, свалившийся, как это бывает с долгожданными гостями, как снег на голову. Стукнувшись пятками о землю, он тут же завертелся волчком, отыскивая глазами жену, так что Ких, державший его за пояс, едва успел отдернуть руку. Но тут из темного жерла тоннеля, которого вроде бы раньше не было, донесся пронзительный чаячий вскрик, и тут же кольцо смуглых обнаженных рук замкнулось на воротнике его фирменного тренировочного костюма с эмблемой Лаясского космодрома.

— Ф-фу, что это на тебе? — принцесса, донельзя смущенная тем, что позволила себе при посторонних проявить чувства, приличествующие простым смертным, нашла предлог отступить на шаг и гадливо сморщить носик.

Костюм был изысканного цвета гусиного помета.

— Виноват, не при камзоле, — мгновенно сориентировался Юрг. — Но торчать всю ночь в больничном коридоре, потея в скафандре — это как-то неуместно для благородного эрла.

— Ну и?..

— Ну и все в порядке. В определенных рамках, разумеется. Понимаешь, когда этот придурковатый дэв нас прихлопнул… да не пугайся, дэв как дэв, и прихлопнуть нас ему не удалось — так вот, мы со Стаменом стояли на коленях, ситуация была такая, и сдуру закрепились вакуумными присосками. Автоматический рефлекс сработал. Если бы не крепления, нас попросту унесло бы ураганом, как наших мальчиков, и никаких заморочек. А тут мы повалились в разные стороны, ноги рядышком, их и не тронуло. Меня вообще не задело, то ли дэв этот сиволапый ожегся, то ли магия ему какая-то померещилась. Но Стамена он достал, и как раз там, где получалось дальше всего от меня — руки, плечи… Короче, ребра ему дэв стиснул так, что чуть не все треснули, руки размозжило — вот только голова уцелела, шлем оказался надежнее всего.

— И ты говоришь — все в порядке?

— Так его ж латали чуть ли не всю ночь! Косточки склеили, осколочек к осколочку, вот только два пальца на левой руке спасти не удалось ампутировали. Так что в горы ему теперь не ходить…

— А ты? — тихо проговорила она.

— А со мной тоже что-то неладное, только в другую сторону. Ну дэв меня не тронул, испугался — это его личное дело, потом я у него как-нибудь дознаюсь, что к чему. Но вот мою кровь переливали Стамену, так потом чуть ли не весь персонал больницы сбежался на меня посмотреть — у пациента, говорят, началось ураганное заживление ран. Впервые в медицине. Кровушки у меня на анализ выкачали полведра! Ничего не обнаружили, однако. Я обещал через пару дней снова наведаться, оздоровительную процедуру повторить. Только вот Стамену в глаза глядеть не могу…

Они стояли под вечерним, почти тихрианским солнцем и не могли наговориться. Обоим казалось, что сделай они хотя бы полшага друг от друга и снова разнесет их по разным планетам, чужим мирам.

— Ты же голоден! — спохватилась она.

— И не только…

— Переоденься, смотреть на тебя срамно. Как скоморох. Вон, возле кораблика — плащи, камзолы.

— На себя посмотри — вся в пыли. А еще принцесса! Ты что тут без меня, каменотесом заделалась?

Ответить она не успела — по отсыревшей траве зашлепали громадные сапоги, и Харр по-Харрада, вышагивая, как страус, приблизился к ним, сжимая обломанный меч в левой руке. В правой он, точно битую птицу, тащил за ноги многострадального серва. Тот, болтаясь вниз головой, издавал икающие звуки, что для безгласных сервов вообще было недопустимо.

— И меч дрянной, и истукан этот железный годится лишь на то, чтоб орехи им колоть, — заявил он безапелляционно.

— А ты откуда тут взялся, солнышко ты мое закопченное? — изумился благородный эрл.

— Ан-н-нгажировап на прогулочный тур! — с французским прононсом возвестил менестрель.

— Ну и насобачились же наши транслейторы — «ангажирован»! — буркнул себе под нос раздосадованный командор. — А больше ты никого на сегодняшний вечер не пригласила на маленький фуршет?

— Сейчас соберется вся дружина…

Юрг, постанывая, медленно наклонился к жене, подыскивая приличествующие выражения.

— Я их всех… оч-чень люблю, — процедил он, почти не разжимая губ; — я их всех очень, очень, очень…

— А вот и остальные! — радостно возопил Харр по-Харрада.

— Ну тогда я пошел сынулю целовать, — безнадежно проговорил Юрг. — В смуглое пузечко.

Спустя час хлопоты по накрытию праздничного стола еще продолжались, хотя и хрустящая скатерть была брошена прямо на лугу, и в достатке скопилось вдоль золотящейся закатным отсветом стенки по-дневному теплого кораблика всяких кувшинов, заиндевелых бутылей и тончайших графинов-недотрожек. Переносные жаровни с углями, раздутыми еще в асмуровском замке, отзывчиво попыхивали навстречу каждой капле оленьего жира, стекающего с вертела; дразнящие воображение ароматы витали над все прибывающими и прибывающими блюдами, как призраки всевозможных злаков, трав и живности, обращенных в яства. И совсем иным духом тянуло из непроглядной темени овального тоннеля, ведущего, если верить запаху, прямо в заросли смоляной хвои, чьи корни вспоены круто просоленным мелководным морем.

Юрг огляделся: ждали только Эрма. Все семеро дружинников вкупе с их чернокожим гостем хлопотали над сервировкой, так сказать, стола, причем усилия шестерых джасперян в основном были направлены на то, чтобы унять чрезмерную активность самозванного рыцаря с Тихри. Мона Сэниа удалилась в шатер — переодеться и покормить Ю-ю. Ненужные сейчас сервы замерли молчаливой шеренгой вдоль восточной стены, слева и справа от прохода, в глубине которого смутно угадывались контуры кораблика с широко распахнутыми сквозными люками.

И в этот миг оттуда, из почти непроницаемой глубины ночного леса, донесся тот же замирающий, птичий вскрик, которым встретила его жена — только он был тише, приглушеннее, ибо адресовался теперь ему одному. Ни секунды не колеблясь, Юрг ринулся на голос, благословляя всех здешних и земных богов за то, что Сэнни догадалась вылететь за пределы их чертовски многолюдной и уже до безобразия захламленной долины. Он проскочил через сторожевой кораблик с двойными воротами, утонул по щиколотку в податливом, оседающем под ногами мху и с размаху врезался лбом в первое же попавшее дерево.

— Сейчас соберется вся дружина… — прошелестело из глубины леса.

Он вскинул руки и двинулся дальше на ощупь, пробираясь меж чешуйчатых стволов, оставляющих на ладонях душистые смоляные подтеки. Чуть мерцающий силуэт высветлился ему навстречу, и следующий его шаг отозвался внизу слабым потрескиванием, словно взрывались крошечные петарды. Он невольно глянул под ноги — там, загораясь красными искорками, стремительно наливались пламенем и лопались огненные бутоны, и вот уже вся полянка — лесное гнездышко для двоих — была очерчена рдеющими цветами мифического папоротника. Стойкий дурман нереальности на какой-то миг остановил его, но мерцающее видение поплыло навстречу, словно не касаясь земли, замерло в полушаге, зябко кутаясь в какое-то призрачное покрывало; он медленно опустился на колени, неощутимо для себя пьянея от коричного запаха неземных мхов и недобрым словом поминая земных эскулапов, так некстати выкачавших из мужика чуть не бочку крови это после бессонной-то ночи! Не смея коснуться жены, тоже замершей в колдовском оцепенении, он тихонечко поднял ладони, предощущая невесомость ее ночных одежд… И в тот же миг она бросилась на него — не опустилась, не упала, а именно рванулась в гибком куньем прыжке, и цепкие пальцы хищно рванули космодромную куртку. «Фу, что это на тебе?» — донеслось словно издалека, но это уже отключался слух, и от всей обитаемой Вселенной оставалось только это застывшее, словно маска, смуглое любимое лицо, по которому скользили отсветы пылающих папоротниковых пентаграмм; и последнее, что осталось в его памяти, — немигающие глаза, в глубине которых застыл страх.

…Легкий, ускользающий шорох. Юрг по-собачьи встряхнулся — никого. Он похлопал рукой по земле, отыскивая одежду или то, что от нее осталось. Прокашлялся, освобождая легкие от приторного кондитерского благоухания, к которому примешивался душок подпаленной синтетики. Собрал силы и оттолкнулся от земли, выпрямляясь — ну, Сэнни, ну, девочка моя благонравная, не ожидал от тебя! Он и сам истосковался, но чтоб так… Он пошевелил губами и почувствовал, что они словно одеревенели. Ах, вот оно что — кажется, он попытался на прощание поделиться с ней своим восторгом, но она быстро приложила палец к его губам, и их ожгло прикосновением сухого льда. Вот до какой патологической обостренности ощущений доводит затяжное воздержание. А теперь неплохо бы сориентироваться, а то ведь славная дружина глотает слюнки у накрытого стола…

Врожденный инстинкт на пару со спецподготовкой космолетчика уверенно вывели его на опушку. Отсюда было видно, как за каменной стенкой, над теплой долиной, роится облачко мошкары, подсвеченное снизу пламенем то ли костра, то ли факелов. Гул голосов и… точно — лязг оружия.

Он бросился в овальный зев привратного кораблика и почувствовал, как за его спиной тут же замыкаются чуткие к мысленному приказу стенки. Добродушные возгласы дали ему попять, что ничего страшного не происходит, еще раньше чем он выбрался из тоннеля. Действительно, все собрались вокруг расстеленной на земле необъятной скатерти, и только долговязый Харр и приземистый широкоплечий Пы прыгали друг против друга, без малейшей осторожности размахивая боевыми мечами и тем потешая почтенную публику. На появившегося командора тактично не обратили внимания как на человека, на минуточку выходившего по малой нужде. И на том спасибо. Он нога за ногу доплелся до уже облачившейся в парадный узорчатый плащ принцессы и плюхнулся на траву, моля бога, чтобы как-то сдержать блаженную ухмылку на своем командорском лице. Он не дал бы голову на отсечение, что у него получилось. Между тем безнадежно ничейному поединку пора было кончаться, и далекий от истинно рыцарского духа Харр по-Харрада решил этот вопрос по-своему: неожиданным движением выбросил вперед свою громадную, как у страуса, ногу и могучим пинком в грудь отбросил закувыркавшегося противника прямо в объятия заулюлюкавших дружинников.

— Это ты где таким подлым приемчикам обучился? — завелся было Флейж, но принцесса остановила его одним царственным жестом:

— Завтра, доблестный Фрагорелейж, ты продолжишь обучение нашего гостя как боевым искусствам, так и рыцарским канонам. Вы вместе с Эрромиоргом покажете ему мой замок, в котором он волен оставаться столько времени, сколько пожелает. А затем он сможет вернуться на родину, если только никто из вас не захочет проявить гостеприимство, которым так славен зеленый Джаспер, и пригласить его в свои владения.

Дружеский хор однозначно дал понять удачливому страннику, что приглашения уже последовали.

— Но это — чуть погодя, — остановила их принцесса. — К сожалению, повод, по которому я вас собрала, далеко не так радостен. Мы потерпели неудачу, и пашей вины в том не было… Впрочем, об этом вы все уже друг от


Содержание:
 0  вы читаете: Евангелие от Крэга : Ольга Ларионова  1  I. Менестрель Аннихитры Полуглавого : Ольга Ларионова
 2  II. Заклятые горы : Ольга Ларионова  3  III. Игуана, остров изгнания : Ольга Ларионова
 4  IV. Слуга и повелитель : Ольга Ларионова  5  V. Мразь болотная : Ольга Ларионова
 6  VI. Фирюза : Ольга Ларионова  7  VII. Гарем по-тихриански : Ольга Ларионова
 8  VIII. А были легкими победы : Ольга Ларионова  9  IX. Единожды распятый : Ольга Ларионова
 10  X. Королевские сады : Ольга Ларионова  11  XI. Обретенная мумия : Ольга Ларионова
 12  XII. Сорочья свадьба : Ольга Ларионова  13  ЧАСТЬ ВТОРАЯ ЛИХИЕ ВРЕМЕНА : Ольга Ларионова
 14  II. Сам себе рыцарь : Ольга Ларионова  15  III. Судьба любой земли : Ольга Ларионова
 16  IV. Охота пуще неволи : Ольга Ларионова  17  V. Поле вспахано : Ольга Ларионова
 18  VI. Явление солнечного стража : Ольга Ларионова  19  VII. Долг паладина : Ольга Ларионова
 20  VIII. Не то лучник, не то ключник : Ольга Ларионова  21  IX. К истокам : Ольга Ларионова
 22  X. Всем-то неугодник : Ольга Ларионова  23  XI. Назад и выше : Ольга Ларионова
 24  XII. Осиянный : Ольга Ларионова  25  XIII. Так, да не так : Ольга Ларионова
 26  I. Лихолетец : Ольга Ларионова  27  II. Сам себе рыцарь : Ольга Ларионова
 28  III. Судьба любой земли : Ольга Ларионова  29  IV. Охота пуще неволи : Ольга Ларионова
 30  V. Поле вспахано : Ольга Ларионова  31  VI. Явление солнечного стража : Ольга Ларионова
 32  VII. Долг паладина : Ольга Ларионова  33  VIII. Не то лучник, не то ключник : Ольга Ларионова
 34  IX. К истокам : Ольга Ларионова  35  X. Всем-то неугодник : Ольга Ларионова
 36  XI. Назад и выше : Ольга Ларионова  37  XII. Осиянный : Ольга Ларионова
 38  XIII. Так, да не так : Ольга Ларионова    
 
Разделы
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 


электронная библиотека © rulibs.com




sitemap