Фантастика : Космическая фантастика : Глава четырнадцатая : Андрей Лазарчук

на главную страницу  Контакты  Разм.статью


страницы книги:
 0  1  2  3  4  5  6  7  8  9  10  11  12  13  14  15  16  17  18  19  20  21  22  23  24  25

вы читаете книгу




Глава четырнадцатая

Герцогство Кретчтел, Сайя, планета Тирон. Год 468 династии Сайя, 11 день лета

Позицией полковник остался в основном доволен; ребята, готовившие её, проявили и редкое старание, и приличную выучку. Три ряда траншей, грамотно расположенные ходы сообщения. Проволочное заграждение на низких колышках, там же что-то вроде спиралей Бруно. Проволока непривычная, чертовски упругая, раза в полтора тоньше, и шипы другие по конструкции – не прикручены, а приварены; но функцию свою заграждение выполнит, это ясно.

Он приказал только переоборудовать пулемётные гнёзда – с тем, чтобы огонь вёлся преимущественно не фронтальный, а фланкирующий, – и кое-где усилить брустверы окопов – благо, камней для этого хватало. Его собственный командно-наблюдательный пункт оборудовали метрах в тридцати ниже гребня высотки и вдали от сколько-нибудь заметных ориентиров.

Отряд, отданный под его команду, насчитывал пятьсот семь пехотинцев, в основном землян-легионеров из разных частей, в разное время угодивших в плен. Он не был уверен, правильно ли поступил, сформировав роты по принципу землячеств – просто так оказалось проще назначить командиров. Половина личного состава понимала русский язык, половина другой половины – английский. С этими проблем не было. Удалось сформировать немецко-французскую роту, лейтенант-силезец Марейе говорил свободно и с теми, и с другими. Но набиралось ещё сорок два человека, с которыми трудно было найти общий язык кому бы то ни было: шведы, финны, литовцы, датчане, португальцы, румыны, греки, венгры, албанцы – и даже один боснийский цыган. Присоединив этот чудовищный «вавилонский ковчег» к алемано-франкам, Стриженов поставил командовать взводом сержанта Гофгаймера, маленького очкастого немца, владеющего шестью языками и попавшего в Легион совсем недавно…

Таким образом, первая и вторая роты были «русскими», третья – «английской», четвёртая – «эх-сперанто». И был ещё разведвзвод из шести человек и мотоцикла.

Кроме пехоты, у Стриженова имелась мортирная шестиорудийная батарея с приличным запасом осколочных бомб, и три лёгкие полевые скорострельные пушки, могущие настильно лупить картечью; картечных патронов тоже вроде бы хватало, равно как и гранат – но на гранаты, впрочем, он особо не полагался из-за слабенького заряда взрывчатки. Прислугой орудий были сплошь чапы, а вот командовали ими основательные пожилые поляки. Полковник потолковал с артиллеристами, понаблюдал за пристрелкой целей – и решил для себя, что за этих можно быть спокойным.

Хуже обстояли дела со станковыми пулемётами, на которые, скорее всего, и ляжет самая большая нагрузка. То есть их было достаточно, одиннадцать штук, но все разные – не просто разных систем, но ещё и под разные патроны, в том числе и уникальные, восьмимиллиметровые системы Краг-Йоргенсена, которые вообще больше ни к чему не подходили. В горячке боя могли возникнуть трудности со снабжением. Впрочем, командиры расчётов заверяли его, что всё будет в порядке; оснований не верить им вроде бы не было, а тревога оставалась.

Ещё хуже было то, что на поддержку тяжёлой артиллерии, позиции которой отряд и прикрывал, рассчитывать не приходилось: из-за рельефа местности всё предполье левого фланга настильным огнём не простреливалось, а в навесном чапские пушкари были, мягко говоря, не слишком сильны. Поэтому двадцать четыре тяжёлых орудия за спиной особой уверенности не прибавляли…

Соседями справа был сводный отряд гвардейцев нескольких здешних герцогов, а слева – повстанческая бригада. Стриженов посетил тех и других, пришёл в уныние, но постарался этого не показать. Партизаны хотя бы хотели от него умных слов, он сказал всё, что следовало, и оставил офицера-советника; гвардейцы, к сожалению, знали всё лучше всех…

Но больше всего полковника тревожило отсутствие каких бы то ни было сведений о противнике. Он сталкивался с подобными ситуациями и раньше, когда одна за другой бесследно пропадали разведгруппы, но почему-то думал, что это беда одних только легионеров – чапы, чувствующие себя в лесу, как дома, казались ему прирождёнными разведчиками. Но вот поди ж ты, из семи разведгрупп – ни одного землянина, только здешние ребята, охотники – вернулись две, не встретившие противника; остальные пять канули бесследно.

Сегодня на подводах привезли самолёт, поначалу похожий на несколько больших вязанок хвороста. Голенастый лопоухий пилот и страшного вида – обгорелое лицо, обгорелый, сплошные рубцы, скальп – механик быстро превратили этот «хворост» во что-то осмысленное, и завтра с утра начнутся полёты. Если повезёт, армия обретёт хоть какие-то глаза…

Пришёл Дупак, принёс ужин: горячая лапша с густой мясо-овощной подливкой, то есть что-то вроде местного лагмана или спагетти, и чай с мёдом.

– Личный состав поел? – спросил полковник, хотя и знал, конечно, что уж без ужина-то легионеры не останутся ни при каких обстоятельствах.

– Так точно, – вяло ответил Дупак, глядя куда-то в сторону.

– В чём проблема?

– Да страшно, товарищ полковник, – сказал Дупак как-то обречённо. – Похоже, не выберемся отсюда, крандец подвалил. Ребята тоже такие грустные…

– Это вы зря, – сказал полковник. – Ладно, ты иди, я пока поем.

Дупак, зацепившись сапогами, развернулся и вышел. Полковник подсел к столу, намотал на длинную трёхзубую вилку моток лапши, отправил в рот. Недосолили, а со специями опять перебор…

Лапша кончилась, а он всё сидел над котелком, прихлёбывая чай. Плохо, что такие настроения у личного состава… Полковник допил чай, вытер запястьем лоб и вышел наружу.

Вернее, хотел выйти наружу. Почти вышел. Он так и не вспомнил потом, что именно заставило его насторожиться. Какой звук, или отсутствие звука, или движение, угаданное за старой плащ-палаткой, прикрывающей проём двери, или что-то ещё. Но факт: перед самой дверью он пригнулся и левой рукой вытянул из кармана револьвер, местного производства «смит-и-вессон» 42-й модели, снаряжённый патронами с разрывными пулями…

Дальше всё происходило мгновенно и в то же время очень медленно.

Он откинул занавеску. Свет упал на огромные сапоги – на стёсанные подошвы огромных сапог.

Сапоги лежали на дне хода сообщения каблуками к земле и носками в стороны.

Что-то шевельнулось в темноте, какая-то тёмная масса, и сапоги тут же дёрнулись и как будто бы втянулись в неё. Полковник шагнул вперёд, и тут же кто-то кинулся на него сверху, обхватив за шею и блокируя правую руку. Он ожидал этого. Выстрелил первый раз прямо перед собой, а потом, ткнув стволом мимо левого уха – дважды назад и вниз.

Казалось, после первого выстрела револьвер взорвался, как граната, второго он уже не услышал.

Потом Стриженов понял, что лежит. Кто-то тяжело и неподвижно придавил его сверху. Он попытался высвободиться, но не мог опереться.

Засверкали выстрелы.

Он снова напрягся, и вдруг то, что его держало, исчезло, он перевернулся через плечо и оказался на спине и опять без опоры, как черепашка. Казалось, что он барахтается то ли в воде, то ли в сухом глубоком песке.

Тёмный силуэт загораживал проём двери. Полковник лягнул ногой – и во что-то попал. Силуэт сложился комом и исчез внутри блиндажа.

В голове гудело, как в колоколе. Он попытался приподняться на локте, и тут ударила острая боль – из локтя через плечо в шею и мозг. Это было как молния. Он упал и, наверное, застонал.

Кто-то в чёрном возник из темноты, наступил ему на грудь, отпрыгнул, полез на стенку окопа. Чёрного настигла трассирующая очередь, выпущенная шагов с пяти. Нижняя часть тела сползла вниз и, дёргаясь, легла рядом с полковником, верхняя осталась наверху.

Потом был провал. Потом ему помогали встать и оттирали лицо, а кровь не оттиралась. Потом был Урванцев, полковник возражал, но док был непреклонен, взмахнул шприцем, и полковник мирно уплыл направо и вниз по зеленовато-голубой реке…


…Он очнулся, наверное, очень скоро, но уже на госпитальной койке, голый и с гипсом от шеи до кончиков пальцев. Закованная в гипс правая рука висела на какой-то сложной системе блоков и противовесов. Всё тело чертовски болело, будто из него долго и добросовестно выколачивали пыль.

– О, дьявол, – прохрипел полковник и попытался шевельнуться; подвес опасно зашатался. – Урванцев? Или кто-нибудь? Есть тут живые?

– Есть, товарищ полковник! – Полог качнулся, пропуская тощего фельдшера Хрекова. – Живых у нас ещё полно… Утку вам?

– Холодно зверски, дай ещё одеяло… Ну, и утку, чтоб два раза не ходить. А где док?

– Оперирует.

– Бой был?

– Да нет, не то чтобы бой… Разведку ихнюю медным тазом накрыли. Не ту, что вас обидеть пыталась, а другой отряд – человек двадцать, за нашими позициями маскировались. Явно в тыл нам боднуть хотели…

– Понятно. Потери большие?

– Убитых шестеро и раненых тяжело тоже шестеро, пятерых уже соперировали, последний остался… не, вон идёт наш доктор, так что уже все…

Вошёл усталый Урванцев.

– Ну, как дела, мон женераль? – пожалуй, он был единственным, кто не признал разжалования Стриженова и продолжал звать его по-прежнему. Это была даже не фронда, а так – неотъемлемое свойство характера.

– Это, док, лучше уж ты мне скажи. Наверняка будет точнее.

– Всё было бы просто класс, но ты ухитрился сломать в двух местах плечо. Ума не приложу, как это могло получиться. Кость я тебе кое-как сложил, но закрепить отломки нечем, так что тебе придётся соблюдать абсолютную неподвижность.

– Ни хрена себе… И как долго?

– Месяц минимум. Но скорее всего, что дольше. Ты уж извини, это не моя прихоть, а суровая реальность…

Полковник закрыл глаза. Плотно зажмурился. До бегающих светящихся клякс. Потом открыл глаза. По идее, должно было что-то измениться, а вернее – исправиться. Но всё осталось, как было.

– Урванцев, – сказал он. – Урванцев… Это нереально, понимаешь? Ты должен что-то придумать. Мне надо быть на ногах уже завтра.

– Бредишь, – сказал Урванцев.

Полковник неуступчиво промолчал.

– Даже если я тебя прооперирую, возьму кости на проволоку… я никогда этого не делал, но знаю как и могу попробовать… ты же всё равно потом неделю пролежишь в жару, потому что… И потом, тебе эту операцию ещё пережить надо, с твоим-то сердцем…

– Ты подави мозгом, Урванцев, – сказал полковник. – Заодно отдохнёшь. Через час доложишь решение. Задачу ты понял. Иди.

Оставшись один, он задремал. Под двумя одеялами было тепло. Ему приснилась Мыша. Мыша возилась с какими-то странными кошками, которые выглядели, как кошки, но вели себя вполне по-человечески – например, лезли целоваться и подставляли пузики, чтобы их пощекотали. Потом она подняла на плечо тяжёлую сумку и пошла вдоль бесконечной стены, расставляя по полкам толстых котов, сделанных из колбасы. «Вы от кого котиков распространяете?» – спрашивали её. «От Морского флота», – отвечала Мыша. Потом прилетел космический корабль и Мышу забрал. Там были какие-то совершенно карикатурные зелёные человечки – маленькие, чуть выше колена. Они Мышу поносили всяческими словами, а она виртуозно отругивалась: «Да нет мне до вас никакого дела, до вашего Космофлота, и вообще – отвезите меня домой, в родную Палестину», – и Стриженов вдруг понял, что Мыша – это Иисус…

Он проснулся в ужасе и в то же время в какой-то сладкой истоме. Рядом на табуретке сидел Урванцев.

– Есть только один выход, – сказал он.

– Что-то произошло? – спросил полковник.

– Пленный дал показания.

– О. У нас ещё и пленный есть?

– Ты же его сам… Не помнишь, что ли?

– Не помню. Ладно, не важно. Так что?

– Их только в первом эшелоне пятнадцать тысяч.

– Ой-ё… И какой выход предлагает современная медицина? Отнять руку?

Урванцев, вздыбив желваки, посмотрел ему в глаза. Потом кивнул.

– Ну, давай. Раньше сядем…

– Руку я попробую сохранить, потом пришьём обратно…

– Для этого нужно будет выжить.

– Да. Как минимум.

– Хлебнуть для храбрости дашь?

– Дам. Но не очень много.

– А мне сейчас и нужно-то всего… понюхать пробку да издали посмотреть на ананас… – полковник длинно вздохнул. – Ну, поехали?

– Чуть позже, – сказал Урванцев. – Операционную моют… – Он вытащил из кармана флягу. – Местный бурбон. Как говорится, всё, что могу…

– Долго будешь возиться? – полковник показал глазами на обречённую руку.

– Нет. Минуты три. Ну, пять. Дурацкое дело не хитрое…

Бурбон по вкусу напоминал густую настойку еловых опилок. Он страшно драл горло, а в желудок стекал буквально жидким свинцом. И тут же превращался в мягкую горячую тяжесть…

– Вот и мне нравится, – глядя на него, усмехнулся Урванцев. – А главное, сон снимает на счёт «раз». И голова потом свежая.

– Отлично, – кивнул полковник. – Возьму на вооружение.

Появился Хреков, с ним ещё один незнакомый санитар. Втроём они медленно подняли Стриженова – то есть Урванцев поднимал собственно его, а двое помощников – закованную в гипс руку. И всё равно это было жутко больно, полковник чувствовал, что бледнеет, а лоб и шея его становятся гнусно мокрыми. Со всеми предосторожностями его довели до палатки-операционной – там стоял какой-то кроваво-парикмахерский запах – и уложили на холодный железный стол.

Широкий ремень вокруг груди, другой – вокруг колен. Мягкая петля на здоровое запястье. Холодные ножницы, с хрустом разрезающие прогипсованный бинт… и когда шина оторвалась от кожи, Стриженов на миг провалился куда-то, чёрные волны сомкнулись над лицом, а потом снова разошлись.

Он вдохнул, выдохнул, вдохнул. Продышавшись, прикрыл глаза. Всё равно сейчас долго будут готовиться…


Вьются тучи, как знамёна,
Небо – цвета кумача.
Мчится конная колонна…

Шевельнулись сломанные кости, и показалось, что стол качнулся.


…Бить Емельку Пугача.
А Емелька, царь Емелька,
Страхолюдина-бандит,
Бородатый, пьяный в стельку
В чистой горнице сидит.

Прикосновение огромного квача с йодом, этот йодный запах, потом Хреков перекинул салфетку через поручень, и стало не видно, чем они там занимаются. Укол, ещё укол, потом стало казаться, что в руку безболезненно впихивают что-то тупое. Потом ему перемотали плечо жгутом, защемив кожу, и это была довольно сильная боль, которую почему-то хотелось чувствовать…


Говорит: «У всех достану
Требушину из пупа.
Одного губить не стану
Православного попа.
Ну-ка, батя, сядь-ка в хате,
Кружку браги раздави.
И мои степные рати
В правый бой благослови!..»

Полковник видел только две головы, две пары глаз в прорезях масок. Над головами сияли лампы в жестяных тарелках-отражателях. За лампами был брезентовый потолок, но почему-то мерещилось, что там переплетённые лапы деревьев.

Так было в Слюдянке, возле гостиницы: чёрное небо, переплетённые ветви старых сосен, а под ними качалась даже в безветрие жестяная тарелка фонаря. А рядом, буквально через два дома, был книжный магазин, совершенно феноменальный: в нём были книги! И он набрал тогда полрюкзака тоненьких и толстеньких книжек поэтов, известных и неизвестных, хороших и так себе… с тех пор из этого мало что осталось, но вот томик Самойлова уцелел, хотя и лишился переплёта…

Впрочем, почти всё Стриженов уже знал наизусть.


Поп ему: «Послушай, сыне!
По степям копытный звон.
Слушай, сыне, ты отныне
На погибель обречён…»

Несколько раз полковник чувствовал, как скрежещут обломки костей, но это было уже совсем не больно и не страшно.


Как поднялся царь Емеля:
«Гей вы, бражники-друзья!
Или силой оскудели
Мои князи и графья?»
Как он гаркнул: «Где вы, князи?!»
Как ударил кулаком,
Конь всхрапнул у коновязи
Под ковровым чепраком…

Потом он увидел, как маску Урванцева пересекла очередь маленьких капелек крови, зацепила глаз. Тот встряхнул головой, заморгал, но продолжал сосредоточенно работать.

– Как ты, Игорь? – голос Урванцева будто проходил сквозь стену тумана, а из-за того, что не было видно губ, вообще казался не его голосом.

– Нормально, – сказал полковник и удивился, что губы деревянные.

– Сейчас самое неприятное, терпи. Джильи сюда, – скомандовал он Хрекову. Тот кивнул.


Как прощался он с Устиньей,
Как коснулся алых губ.
Разорвал он ворот синий
И заплакал, душегуб.

Звук был самый что ни есть слесарный: пила по чему-то твёрдому. Вибрация отдавалась по всему телу, в затылке и пятках забегали мурашки.

– Ещё немножко… Дай-ка рашпиль, Хреков.

Шкряб… шкряб… шкряб…


«Ты зови меня Емелькой,
Не зови меня Петром.
Был, мужик, я птахой мелкой,
Возмечтал парить орлом!
Предадут меня сегодня,
Слава Богу – предадут!
Быть, на это власть Господня,
Государем не дадут…»

– Шьём. Давай сюда кетгут… так, это срежь… ещё кетгут… хватит. Шёлк – и понеслась…


Как его бояре встали
От тесового стола.
«Ну, вяжи его, – сказали, –
Снова наша не взяла».

– Жгут снимаем… отлично! Всё, Дима, рыхлую с полуспиртом – бинтуй…

Урванцев исчез справа и тут же возник рядом, сдирая маску и перчатки.

– Готово, Игорь. До утра спи. Я тут пока клешню твою замариную, а потом, если повезёт… Впрочем, я это уже говорил.

– Говорил. Спасибо тебе, старик…

– Да ладно… Прости, что так вышло.

– Не болтай глупостей.

– Проще сдохнуть. Ладно, ты иди спи, пока дают… мон женераль. Ребята, ведите командира.

Полковник сдержанно покосился направо. Культя была толстая и довольно длинная – а может, просто санитар Дима не пожалел перевязочного материала. Он сел – чувствуя себя необыкновенно, как утром после громадной усталости. Поднялся; ребята подхватили, боялись, что упадёт. Но он никуда не упал, потому что стал очень лёгким.


Когда он проснулся снова, почти рассвело, и всё, что было ночью, имело смысл хотя бы отчасти считать дурным сном. Рядом, скрючившись на стуле, сопел санитар Дима. Как только полковник шевельнулся, санитар вскочил. Стул с грохотом отлетел.

– Так точно, товарищ по!..

– Тихо-тихо-тихо… – пробормотал Стриженов. – Вообрази себе, что я с крутого бодуна…

– Так точно… – теперь уже прошептал санитар.

– Где Дупак?

– Так он же… товарищ полковник… Его ж убили. Я думал, вы знаете…

Полковник помолчал.

– Вот как… Нет, не знал.

Помолчал ещё.

– Ну что ж. Лёгкой дороги к дому… – произнёс он формулу прощания легионеров. – Лёгкой дороги…

Многие верили в это буквально: что после смерти легионеры возвращаются домой. Другие не хотели в этом признаваться, говорили, что это своего рода игра, род суеверия, но в конечном итоге – тоже верили. Наверное, были и такие, кто честно не верил. Одного из них полковник знал: это был он сам. Однако все – и верующие, и нет – над идеей посмертного возвращение подтрунивали. Всегда, за исключением истинных моментов недавней смерти.

– Товарищ полковник, ваша форма запасная где?

– В снарядном ящике.

– А то старую изрезать пришлось…

– Тихо было, пока я спал?

– Да какое тихо, товарищ полковник! Только-только замолчали, а до этого часа два такой перепалки было, любо-дорого! Подробностей не знаю, мне доктор велел глаз с вас не спускать…

– Понял. Ладно, солдат, помоги мне одеться. Побудешь пока при мне порученцем…

– Так точно.

– Зовут тебя Дима, а фамилия?

– Чигишев. Старший сержант Чигишев.

– Запомнил. С медициной у тебя всерьёз или так, случайная связь?

– Всерьёз, товарищ полковник. С четвёртого курса медицинского ушёл, завербовался, деньги нужны были фантастически…

– Тогда долго у себя не задержу… нет, этого не надо, просто тельник давай сюда и летний китель…

Отсутствующая рука болела тупо, как будто по ней недавно врезали доской. Болела вся, от шеи до кончиков пальцев. Он знал, что так и будет – и слышал от других, и читал. Но, как и в возвращения после смерти домой, – не верил. Теперь убедился. Если забыть, что руки нет, и не пытаться шевелить ею – все ощущения на месте. И боль от переломов – тоже…

Но эта хрень хотя бы не мешала двигаться. А когда заживут швы, всё будет просто прекрасно.


Содержание:
 0  Малой кровью : Андрей Лазарчук  1  Глава первая : Андрей Лазарчук
 2  Глава вторая : Андрей Лазарчук  3  Глава третья : Андрей Лазарчук
 4  Глава четвёртая : Андрей Лазарчук  5  Глава пятая : Андрей Лазарчук
 6  Глава шестая : Андрей Лазарчук  7  Глава седьмая : Андрей Лазарчук
 8  Глава восьмая : Андрей Лазарчук  9  Глава девятая : Андрей Лазарчук
 10  Глава десятая : Андрей Лазарчук  11  Глава одиннадцатая : Андрей Лазарчук
 12  Глава двенадцатая : Андрей Лазарчук  13  Глава тринадцатая : Андрей Лазарчук
 14  вы читаете: Глава четырнадцатая : Андрей Лазарчук  15  Глава пятнадцатая : Андрей Лазарчук
 16  Глава шестнадцатая : Андрей Лазарчук  17  Глава семнадцатая : Андрей Лазарчук
 18  Глава восемнадцатая : Андрей Лазарчук  19  Глава девятнадцатая : Андрей Лазарчук
 20  Глава двадцатая : Андрей Лазарчук  21  Глава двадцать первая : Андрей Лазарчук
 22  Глава двадцать вторая : Андрей Лазарчук  23  Глава двадцать третья : Андрей Лазарчук
 24  Глава двадцать четвёртая : Андрей Лазарчук  25  ЭПИЛОГ : Андрей Лазарчук



 




sitemap