Фантастика : Космическая фантастика : Контрапункт Лючано Борготта по прозвищу Тарталья (почти сейчас) : Генри Олди

на главную страницу  Контакты  Разм.статью


страницы книги:
 0  1  2  3  4  5  6  7  8  9  10  11  12  13  14  15  16  17  18  19  20  21  22  23  24  25  26  27  28  29  30  31  32  33  34  35  36  37  38  39  40  41

вы читаете книгу




Контрапункт

Лючано Борготта по прозвищу Тарталья

(почти сейчас)

Почему трехлапая собака вызывает больше сочувствия, чем одноногий человек? Вид больной обезьяны терзает душу сильней, чем нищая старуха, ковыляющая в магазин за буханкой хлеба. И ведь нельзя сказать, что животных мы любим, а людей — не слишком. Себя-то уж наверняка любим больше всех собак и обезьян, сколько их ни есть. Ребенок смотрит сериал «Никки», рыдает, видя раненого дельфина, из последних сил рвущегося на свободу. Спустя полчаса этот же ребенок лупит своего сверстника — завалил на землю, уселся сверху и тычет кулачками в замурзанную физиономию побежденного.

Мы нервные, как бешеные голуби. Скандальные, как зайцы весной. Хрюкаем, ржем, рычим. Мы видим в зверях — людей, вот и сочувствуем. А в людях мы чаще всего людей не видим.

Разве что в зеркале.

Тир, Андаган, загородный дом сатрапа Пира Самангана

— Старший лейтенант Шенбелид!

Точно определить источник звука не получалось. Акустика помещения создавала впечатление, что в комнату кто-то вошел и расхаживает, не торопясь, из угла в угол. Старший лейтенант Шенбелид, для друзей и непосвященных — Гив-барабанщик, вскочил с тахты, вытянувшись по стойке «смирно».

— Ваш рапорт удовлетворен. Собирайтесь, машина ждет во дворе.

— Ты подал рапорт? — удивился гитарист Заль.

— Ага, — кивнул барабанщик.

Лицо его от плохо скрываемого возбуждения покрылось капельками пота. Гив не ожидал, что рапорт так быстро пройдет все инстанции.

— Ты не летишь на Михр?

— Нет.

— Устал? Нервный срыв?

— Я в порядке. Просто я не хочу в этом участвовать.

— Почему?

— Оставь его в покое, — прервал гитариста Бижан. Сегодня, с самого утра, он большей частью молчал. Даже когда Гив с Залем уселись играть в нарды, азартно вскрикивая в особо яркие моменты партий, Бижан следил за игрой, не проронив ни слова. Не насвистывал любимый мотивчик — «Дождь в Кохен-деже»; не бурчал, что хочет есть, а до обеда далеко.

Таким он обычно становился перед началом сложной операции.

— Нет, командир, пусть он скажет: почему? — гитарист категорически не желал угомониться. — Если на что-то намекает, пусть скажет прямо! А то взял моду: рапорты тайком подавать…

— Угомонись, Заль. А ты, Гив, иди. По возвращении я тебя найду.

Трубач почувствовал странную двусмысленность сказанного и добавил, снимая напряжение, повисшее в воздухе:

— Закажем ужин в «Розе ветров». Вино, цыплята, плов с чечевицей… Помянем наших, кто не долетел. Сейчас не получилось, так, чтоб по-человечески — значит, отквитаемся. Ты иди, тебя ждут…

— Ага, и партию доиграем! — могучий «йети» долго сердиться не умел. Он с сожалением посмотрел на доску, где, по мнению Заля, ему светила победа, а Гиву — разгром. — Нарды просто так бросать нельзя, на середине. Удача задом повернётся.

— Я не слишком суеверен, — улыбнулся барабанщик.

Он лукавил. Он был очень суеверен. И знал, что нарды — древний символ неба, где движутся фишки-звезды. Дюжина гнезд на каждой половине доски — двенадцать месяцев стандарт-года, деление доски на четыре части — четыре сезона… Гив мог перечислить до двух десятков таких вот символических зависимостей. Он впервые в жизни оставлял партию недоигранной, и нервничал.

Но выбора не оставалось: Гива ждала машина.

Спустя шесть минут, с сумкой на плече, он подходил к лифту. Неприятно чувствовать себя предателем. Особенно, если ты — самый молодой в группе майора Хезервана, больше известного как Бижан Трубач. Барабанщика откомандировали в группу после гибели предыдущего ударника. Для легенды требовался музыкант ритм-секции, а у Гива Шенбелида за плечами были восемь лет музыкальной школы по классу ударных.

И пять лет Эрдеширского высшего командного училища по специальности «командир подразделения особой разведки». Он до сих пор смеялся, вспоминая о вступительных экзаменах: вехд-ар (сочинение), унилингва и три дополнительных языка (на выбор сдающего), физкультура. Сочетание требований для будущего разведчика выглядело исключительно комичным.

Ага, вот и лифт.

Больше всего на свете он хотел бы остаться. Но миг, когда на «Нейраме» объявился лидер-антис Нейрам Саманган, усопший, оплаканный и прославленный — в облике слюнявого идиота, который хочет манной кашки… Что-то сломалось в душе Гива. Давно лишенный иллюзий, он вдруг понял: всему есть предел. Он один раз встретил живого покойника. Хватит.

Второго раза не будет.

Пусть умалишенного антиса ловят другие. Из благих побуждений? — допустим. Из соображений гуманности? государственной безопасности? — ладно. Лейтенант Шенбелид написал в рапорте: прошу предоставить мне краткосрочный отпуск для восстановления сил. А следовало бы написать: в связи с тем, что я не верю в ваши благие побуждения. Ни капельки не верю. Я помню слезы полковника Сагзи, когда он смотрел на воскресшего Нейрама. Это были слезы стыда. Значит, полковнику есть, чего стыдиться.

Значит, остальное — без меня.

— Доброго огня!

У входа ждали братья Хушенги. Они встречали группу Бижана в космопорте. Смуглые, скуластые, как большинство тирян, братья подчинялись лично сатрапу Пиру. Они даже приходились сатрапу какой-то дальней родней; впрочем, как и полковник Сагзи.

— Хочешь жвачку? — спросил младший, мерно двигая челюстями.

— Мятную?

— Абрикосовую.

— Хочу.

Старший вытряхнул из надорванной пачки себе на ладонь желтую горошину. Без замаха швырнул Гиву: тот поймал жвачку на лету и сунул в рот. Вкусно. С кислинкой. И освежает. Надо будет купить в городе, про запас.

— Пошли.

Снаружи стоял мобиль с открытыми дверцами. Гив бросил сумку в салон и, забираясь следом, почувствовал слабое головокружение. Это от жары, подумал он. Выйди из дома с кондиционерами прямо в летний зной — у кого хочешь голова закружится.

Он улыбнулся и умер.

Хушенг-старший, только что отравивший лейтенанта порцией фортоксина, сел за пульт управления мобилем. Хушенг-младший помог трупу опуститься на сиденье: так, что даже следящие камеры не зафиксировали бы признаков неестественности. Потом младший разместился бок-о-бок с покойным барабанщиком; жук сложил крылья, стал кашалотом — и ринулся прочь от дома.

Смерть есть зло. Жизнь — огонь и пламя, смерть — пепел и зола. Даже ближайшим родственникам покойного не рекомендуют прикасаться к «угасшему» мертвецу. Но братья Хушенги ставили долг службы превыше всего. Оба прошли спецкурс насасаларов — мойщиков трупов, приобретя соответствующие навыки, а вскоре и удостоверения членов Цеха могильщиков. Это плохо сказывалось на внутреннем огне, зато позволяло без помех справляться с деликатными поручениями начальства.

Долг требовал жертв, и получал их.

— Я записал партию, — сказал в глубинах здания гитарист Заль, выключая микро-планшет. «Йети» потянулся, хрустнув суставами, и откинулся на тахту. — Вернется Гив, доиграем.

Бижан кивнул, насвистывая «У моей девочки дурной характер».

Гитарист знал, что означает этот сигнал.

«Молчи и будь осторожен».

Террафима, космопорт Эскалоны, 36-й посадочный сектор, «Этна»

— Я здесь, мой консул, — сказал Тумидус.

Рамка, укрепленная на стене капитанской каюты, наполнилась млечностью опала. По матовой белизне шли разводы, легкая рябь. Помехи быстро исчезли, изображение стабилизировалось. В рамке, очень похож на собственный портрет, появился Тит Макций Руф: императорский наместник на Квинтилисе, в прошлом — второй консул Октуберана.

— Как здоровье, гард-легат? — спросил он.

— Спасибо, я вполне здоров, — Тумидус позволил себе легкую иронию. — За исключением одной мелочи: я больше не легат. Я в отставке.

Наместник пожал плечами.

— Так ведь и я давным-давно не консул. Время идет, мы меняемся. Линия защищена?

— Насколько это возможно. Я говорю с «Этны». Ремонт завершен, завтра галера покинет Террафиму.

— Куда собираешься лететь?

— Еще не решил. Я — вольная птица, в средствах не стеснен. Куда хочу, туда лечу. А что, вы надумали предложить мне парочку государственных тайн?

В молодости Титу Макцию Руфу говорили, что он хорош собой. Это было следствием не столько правильности черт лица и гордой осанки, сколько результатом природного обаяния. С возрастом наместник стал чуточку сутулиться, обзавелся брюшком, вторым подбородком, мешками под глазами. Кожа лица огрубела, покрылась морщинами. Но Руф-старший, в отличие от многих государственных деятелей, не соглашался лечь под лазер пласт-хирурга.

Обаяние — вот что не изменило ему с годами.

Стоило наместнику лукаво прищуриться, и любой попадал в его сети.

— Гай, мальчик мой, ты прав. Я не скажу ничего такого, чего не смог бы повторить на суде, под присягой.

Он заметил, что собеседник вздрогнул при одном упоминании о суде, и сменил тему.

— Мы не первый день знакомы. Когда ты был курсантом военно-космической школы на Китте, кому ты сдавал тактику орбитального боя? Легату Руфу. Когда ты, молодой обер-центурион, жег вехденские «каребы» в созвездии Дикого Жеребца, кто отдавал тебе приказы? Второй консул Руф. Когда ты получил триумф за высадку на Малой Туле, кто приветствовал тебя с трибуны? Наместник Руф. Мальчик мой, ты же понимаешь, что я дурного не предложу?

Тумидус кивнул.

— Да. Вы предложите мне вернуться на военную службу. В этом нет ничего дурного.

— Отлично. Значит, ты согласен?

— Нет.

Ответ совершенно не вязался с обстановкой каюты. Все имперские орлы, сколько их тут ни было, с осуждением смотрели на дезертира. Казалось, еще миг, и хищные птицы взмахнут крыльями, отпустят змей, которых держали в когтях, и сорвутся отовсюду: со стен, с потолка, со штандартов и резных дверей бара — заклевать, разорвать в клочья…

— Я понимаю, ты обижен. Тебя силой отправили в отставку. На твоем месте я бы тоже отказался вернуться. Наши особисты, не желая выносить сор из атриума, часто балансируют на грани паранойи. Я гарантирую, что при возвращении на службу тебе принесут все возможные извинения. Ну как?

— Дело не в обиде, мой консул.

Гай Октавиан Тумидус прошел к бару, налил себе бокал «Эпулано» и демонстративно пригубил, жестом показав, что пьет здоровье наместника. Руф-старший, человек умный, наверняка понял: этим собеседник хочет показать свою безусловную «штатскость».

— Дело во мне. Я больше не соглашусь на «десятину».

— Легат, — поправил Руф, — теряет всего три процента личной свободы.

— Ни одного. Полпроцента, сотая часть — нет.

Он ожидал взрыва эмоций. Глобального разноса. Рассуждений о том, что личное должно отступать, когда империя зовет. Он ждал, внутренне готов к сражению, и не дождался. Тит Макций Руф смешно наморщил нос, словно хотел чихнуть, и вдруг расхохотался.

— Гай, малыш, ты неподражаем. Думаешь, я не предполагал такого ответа заранее? Я знаю о тебе все. Даже то, чего ты сам не знаешь. Ты уже раскидал «ботву», хранящуюся в трюме твоей галеры? Мне докладывали, на рынке «Чвенгья» упали цены: слишком большая партия свежачка рухнула в тамошние соты.

— Я ремонтировал галеру, мой консул. А потом лежал в госпитале.

— Ну да, конечно. Ты был на виду. А трудяга Марк Славий через «Грузовые перевозки Катилины» перебрасывал нелегальную «ботву» к Сигме Змеи, на Оуангу. Гай, я зубы съел на этих играх. Иначе ни за что не разрешил бы своей дочери примкнуть к твоей вольнице. Ладно, оставим пустую болтовню. Что ты скажешь о восстановлении в чине легата при полном сохранении личной свободы?

— Так не бывает.

— Ошибаешься. Что ты слышал о ситуации на Михре?

Было трудно сохранять спокойствие. Наместник лавировал, стремительно меняя курс беседы, как гонщик-слаломист в поясе астероидов. Тумидус сосредоточился, вспоминая, что говорили в новостях про михрянскую заварушку.

— Мятеж сепаратистов, — начал он, тщательно подбирая слова. — Власть в ряде ключевых областей захвачена силой. Заявлено о создании независимой Михрянской республики. Миротворческим силам Лиги выражено недоверие.

— Молодец! Я чувствую, в госпитале тебе подключили не капельницу, а внешний коммуникатор. Что еще?

— Республиканцы обратились в наш сенат. Полагаю, это еще один камень, брошенный в сторону кея Ростема I.

— А зачем им понадобился наш сенат?

— Они хотят ввести вместо «лигачей» ограниченный контингент наших войск.

— Вот! Для защиты завоеваний свободы и демократии. 2-я и 3-я эскадры Первого Квинтилианского галерного флота, усиленные легионом штурмовиков, через несколько дней выйдут на дальнюю орбиту Михра. Наши корабли в сердце державы вехденов! Тебе объяснить, что это значит?

Нет, легат не нуждался в объяснениях. Боевой офицер, он мог по достоинству оценить дар политической судьбы — марионеточную республику в системе Йездана-Дасты.

— Вы хотите, чтобы я принял командование над штурмовиками?

— Не хочу. Штурмовой легат при любом раскладе жертвует частью личной свободы. А ты категорически против такой жертвы.

— Над одной из эскадр?

— Мимо. Ты стал медленно думать. Это плохо.

— Над всем контингентом?!

— Для этого надо быть военным трибуном. Надеюсь, однажды ты получишь трибунский жезл, но не сейчас. Мальчик мой, миротворческий контингент обойдется без легата Тумидуса. Уж извини старика за прямоту. Мне нужен свой человек на Михре.

Тумидус терялся в догадках. Наместнику понадобился разведчик? Шпион? Тогда он обратился не по адресу. Доверенное лицо? Вряд ли. Для политических игр скорее подойдет хитрый и изворотливый дипломат.

— О чем идет речь?

— Республиканцы просят выслать к ним военного советника. Исходя из дружественных отношений, руководствуясь взаимным стремлением, в целях укрепления обороноспособности. Ты был первым, о ком я вспомнил. Итак, возвращаемся к началу разговора. Я предлагаю тебе восстановление в чине легата, полную свободу личности и должность военного советника на Михре. Ты же обеспечишь строительство нашей наземной базы в указанном районе. Посадочно-стартовый комплекс, командный пункт, казармы, бараки для рабов, технические службы… Заодно начнешь мелькать в новостях, заверяя всю Галактику сверху донизу в нашем исконном миролюбии. Сумеешь?

— Базу — да, — ответил Тумидус. — Миролюбие — вряд ли.

Наместник подмигнул ему:

— Ясное дело. Ты и миролюбие — антагонисты. Мне и нужно, чтобы наш военный советник всем видом противоречил собственным словам. Не спрашивай, зачем — это нюансы большой политики. Гай, нас ждут великие дела. Ты согласен?

Орлы каюты напряглись в ожидании.

— Да, — не подвел птиц легат Тумидус. — Согласен.

Тамир, администрация поселка рудокопов

— Вы хотите лично возглавить поисковую миссию?

— Да, Антоний.

Все, как в прошлый раз. Кабинет покойника-альгвасила, решетка на окне, Юлия Руф — и мужчина напротив. Только вместо мужиковатого тамирца в кресле сидел Антоний Дец, хмурый и сосредоточенный, будто хирург перед сложной операцией. В свое время отец Юлии, тогда еще — второй консул Октуберана, приставил его к дочери, потому что доверял.

Немногие удостаивались доверия Тита Макция Руфа. Менее десяти человек догадывались об этом, делая выводы из слов и действий патрона. Антоний был единственным, кому Руф-старший сказал прямо:

— Тебе я доверяю.

С тех пор в шефе личной охраны Юлии то и дело просыпалась нянька. В такие минуты он становился невыносим. Убедить его, приведя серьезные аргументы, было еще можно, но заставить силой — нет. На людях — преданный телохранитель дочери, Антоний формально, по документам, оставался человеком отца. Он хорошо знал, что властная, энергичная, вполне совершеннолетняя помпилианка в связи с расстройством психики — итогом неудачной антизации — до сих пор не смогла юридически оформить эмансипацию: уход из-под отцовской опеки.

Это случилось сразу после развода. Муж оставил Юлию, заявив, что женщина, давшая согласие на безнравственный и противоестественный эксперимент — выродок, и хорошо, что у них нет детей. Он даже собрался сделать заявление для прессы, но с ним побеседовали с глазу на глаз, и бывший муж передумал. Брачный контракт расторгли без лишней огласки.

А наместник повторно взял обезрабленную дочь под опеку.

Да, Руф-старший имел над дочерью власть. Хотя и не злоупотреблял опекой без нужды. Частицу этой власти он передал Антонию Децу. Иногда, оставшись с Антонием наедине, Юлия со злой иронией шутила: хотела, мол, стать исполином, а стала — «десятинщицей». Шутку Антоний не принимал, отмалчивался и старался подчеркнуть свой скромный статус охранника.

— Это опасно, госпожа.

— Почему? Я хочу найти Лючано Борготту, не более.

— Перед отлетом с Террафимы я имел разговор с легатом Тумидусом. Кстати, он теперь — военный советник на Михре. Из беседы я вынес одно: с Лючано Борготтой лучше находиться в разных концах Галактики.

— И это ты говоришь, получив от него мои координаты?

— Именно поэтому. Сами видите: я был на Террафиме, вы — на Тамире, а Борготта, судя по коду сообщения — на Тире. И все завершилось благополучно. Я здесь, вы свободны, Борготта — далеко. Находись он рядом, на нас свалилась бы масса проблем. Вплоть до взрыва сверхновой.

Юлия принялась нервно ходить из угла в угол.

— Ты ничего не понимаешь, Антоний. Это мой единственный шанс. Я уже говорила тебе: на «Нейраме», когда он пытался расшевелить роботизированного антиса… — женщина побледнела: воспоминания, даже ослабленные временем, действовали ей на нервы. — Борготта умудрился вовлечь в процесс всех, кто оказался рядом. В частности, он снял мне шелуху.

— Вы говорили, — подтвердил Антоний, спокойный, как статуя. — Извините, я не верю. В отличие от других энергетов, теряющих шелуху во время реализации своих расовых энерго-свойств, мы, помпилианцы, контактируем с рабами без дополнительного расширения сознания. Что, на мой взгляд, говорит в нашу пользу. Мы теряем шелуху редко, взаимодействуя с равным, с обладателем «клейма» — в частности, на дуэлях.

Это было правдой. Имея докторскую степень в области социостратегии, Юлия разбиралась в расовых особенностях энергетов. То, что на жаргоне звалось шелухой, в научном мире именовалось по-разному: расширением сознания, галлюцинативным комплексом, вторичным эффектом Вейса… В любом случае, суть предмета не менялась. Вехдены, работая с «внутренним огнем», брамайны, реализуя накопленный аскезой жар, вудуны, используя возможности Лоа живой и неживой материи — все энергеты в такие моменты помимо реальности, данной в ощущениях, воспринимали еще и псевдо-реальность.

Не всякий раз: по статистике, в трех случаях из пяти.

Звездолет становился весельной галерой. Мегаполис — древним городищем. Космос — степью, где скакали всадники в косматых шапках. Кабина мобиля — алтарем храма. Курортный санаторий — джунглями, и темнокожие дикари плясали вокруг идола, вымазанного кровью.

— Мой мудрый, предусмотрительный страж, — мимоходом Юлия погладила шефа охраны по щеке. — Моя защита и опора. Хочешь, я скажу тебе то, чего ты не знаешь? Да, ты прав: мы, помпилианцы, редко теряем шелуху. Только при прямом контакте двух «клейм». Зато с нашими рабами это случается гораздо чаще. На «веслах» галеры, в аккумуляторной завода, везде, где они служат источником энергии… Вторичный эффект Вейса — участь рабов. А теперь скажи, мудрый Антоний: кто из нас — энергеты?

Она остановилась, наматывая на палец длинную прядь волос.

— Мы — или они?!

— Я не желаю участвовать в подобных диспутах, — Антоний насупился, став похож на обиженного ребенка. — Вы с детства отличались легкомысленностью и неуважением к святыням. Ваш досточтимый отец…

— Оставим моего отца в покое. Вернемся к главному. На «Нейраме» смешной невропаст чуть не разбудил антиса, которого я полагала роботизированным до конца его дней. Этот же невропаст снял мне шелуху. Ничуть не хуже, чем при контакте «клейм». Я, наверное, никогда этого не забуду: башня, костры-вехдены, рыболовные крючки на концах моих волос… Проклятье! Я чувствовала себя, как во время кризисного приступа!

Женщина с трудом удерживала себя в руках. Юлия походила на смертельно больную, которую обнадежили чудесным лекарством. И вот — врач уехал в командировку, никто не знает, где он спрятал лекарство, никто не верит, что оно вообще существовало, и за врачом бежать не пускают…

— Клянусь тебе, это фактически был приступ! Но без негативных последствий. Когда Борготта прекратил свои действия, я оставалась в норме. Хотя минуту назад чувствовала, что захватываю экипаж «Нейрама» в зону моего влияния. И еще: да, мы чуть не сгорели в огне пробуждающегося антиса. Мы стояли на грани гибели. Но сейчас, вспоминая те ощущения, я готова поклясться, что не испытывала в жизни ничего более прекрасного. Из меня не смогли сделать помпилианского антиса. Меня просто изуродовали. А тогда, в рубке искалеченного корабля, я на миг поверила, что я, Юлия Руф — настоящий, полноценный антис!

— Итак, вы утверждаете, — не торопясь, начал Антоний, — что невропаст Борготта почти ликвидировал у Нейрама Самангана последствия роботизации. Что он снял вам шелуху, а затем спровоцировал приступ, избежав негативных последствий. Знаете, я — человек приземленный. Чудеса меня раздражают. Мне легче поверить, что вы попросту влюблены в этого Борготту. Так влюблены, что готовы нестись за ним через всю Галактику. Я прав?

Час назад, когда «Герсилия» приземлилась на Тамире, а Антоний едва не довел помощника альгвасила до инфаркта, подробно объясняя, что сделает с детиной по суду и без, Юлия готова была расцеловать шефа охраны. Сейчас она скорее убила бы его за грубоватую прямолинейность.

Жизнь Антонию спас знакомый помощник альгвасила.

— Простите, госпожа Руф! Мне надо…

Запыхавшись от бега, он активировал сферу внешней коммуникации. Тыча в сенсоры, сбросил на визор данные камер, установленных на крошечном здешнем космодроме. От помпилианцев детина ничего прятать не стал. Похоже, режим секретности тяготил его ничуть не меньше, и он втайне обрадовался разрешению ситуации.

В сфере возникла толпа. Казалось, весь поселок собрался поглазеть на удивительный корабль. Похожие на сугробы, в лохматых шапках, шубах и тулупах, тамирцы окружили яхту, похожую на сегментарный куб. От возбуждения люди чуть ли не подпрыгивали на месте, громко обсуждая потрясающие достоинства «гостьи».

На гранях сегментов медленно гасли знаки и цифры, составляющие гематрицу «маневровой цепи». Для обратного пути яхту придется «форматировать» заново. Это, конечно, если торопливый богач-яхтсмен захочет и дальше рисковать своей головой.

— Кто бы это мог быть? — потрясен, ахнул детина.

Юлия не спешила отвечать. Она дождалась, пока трап-антиграв спустит на землю двоих: пожилого гематра, закутанного в соболя, и голема в летнем костюме. Голем шел первым, пританцовывая, не обращая внимания ни на толпу, ни на лютый холод. Он не делал ничего особенного, просто двигался балетным шагом, улыбаясь направо и налево. Но толпа рывками расступалась перед ним, словно микро-прикосновения голема отшвыривали тамирцев лучше, чем удар кулака.

В образовавшемся проходе без помех шествовал гематр.

— Идите встречайте, — велела Юлия детине. — Это Лука Шармаль, финансист.

Детина побагровел.

— З-зачем? Он-то зачем?!

— За внуками, — неприятно усмехнулась помпилианка. — Ладно, тут мы еще поборемся…


Содержание:
 0  Кукольных дел мастер : Генри Олди  1  Часть пятая Тир и Михр : Генри Олди
 2  Контрапункт Лючано Борготта по прозвищу Тарталья (недавно) : Генри Олди  3  Глава вторая Сатрап заказывает невропаста : Генри Олди
 4  Контрапункт Лючано Борготта по прозвищу Тарталья (почти сейчас) : Генри Олди  5  Глава третья Дань памяти : Генри Олди
 6  Контрапункт Лючано Борготта по прозвищу Тарталья (от совсем недавно до здесь и сейчас) : Генри Олди  7  Глава четвертая Кукольных дел мастер : Генри Олди
 8  Контрапункт Лючано Борготта по прозвищу Тарталья (здесь и сейчас) : Генри Олди  9  Глава пятая Гнев на привязи : Генри Олди
 10  Контрапункт Лючано Борготта по прозвищу Тарталья (знать бы, где и когда…) : Генри Олди  11  Глава первая Судьба любит пошутить : Генри Олди
 12  Контрапункт Лючано Борготта по прозвищу Тарталья (недавно) : Генри Олди  13  Глава вторая Сатрап заказывает невропаста : Генри Олди
 14  вы читаете: Контрапункт Лючано Борготта по прозвищу Тарталья (почти сейчас) : Генри Олди  15  Глава третья Дань памяти : Генри Олди
 16  Контрапункт Лючано Борготта по прозвищу Тарталья (от совсем недавно до здесь и сейчас) : Генри Олди  17  Глава четвертая Кукольных дел мастер : Генри Олди
 18  Контрапункт Лючано Борготта по прозвищу Тарталья (здесь и сейчас) : Генри Олди  19  Глава пятая Гнев на привязи : Генри Олди
 20  Контрапункт Лючано Борготта по прозвищу Тарталья (знать бы, где и когда…) : Генри Олди  21  Часть шестая Шеол : Генри Олди
 22  j22.html  23  Глава седьмая Чужой монастырь : Генри Олди
 24  Контрапункт Лючано Борготта по прозвищу Тарталья (в разное время, в разных местах) : Генри Олди  25  Глава восьмая День гнева : Генри Олди
 26  Контрапункт Лючано Борготта по прозвищу Тарталья (в разное время, в разных местах) : Генри Олди  27  Глава девятая Наперегонки с бомбой : Генри Олди
 28  Контрапункт Лючано Борготта по прозвищу Тарталья (здесь и сейчас) : Генри Олди  29  Глава десятая Её Величество Королева : Генри Олди
 30  Контрапункт Лючано Борготта по прозвищу Тарталья (от здесь до там) : Генри Олди  31  Глава шестая Добро пожаловать в Шеол! : Генри Олди
 32  j32.html  33  Глава седьмая Чужой монастырь : Генри Олди
 34  Контрапункт Лючано Борготта по прозвищу Тарталья (в разное время, в разных местах) : Генри Олди  35  Глава восьмая День гнева : Генри Олди
 36  Контрапункт Лючано Борготта по прозвищу Тарталья (в разное время, в разных местах) : Генри Олди  37  Глава девятая Наперегонки с бомбой : Генри Олди
 38  Контрапункт Лючано Борготта по прозвищу Тарталья (здесь и сейчас) : Генри Олди  39  Глава десятая Её Величество Королева : Генри Олди
 40  Контрапункт Лючано Борготта по прозвищу Тарталья (от здесь до там) : Генри Олди  41  Эпилог : Генри Олди



 




sitemap