Фантастика : Космическая фантастика : Сфера 17 : Ольга Онойко

на главную страницу  Контакты  ФоРуМ  Случайная книга


страницы книги:
 0  1  2

вы читаете книгу

Почти классическая космоопера. Мятежная колония на окраине обитаемого мира, революция и экономическая блокада, скользкие щупальца большой политики, шпиономания, расстрелы, гражданственность и нервный патриотизм. Во что вырождаются империи и чем оборачивается светлое будущее. И ещё немного о личном факторе.


Warning: однополые отношения.

Часть первая

ЦИАЛЕШ

«Моё детство прошло в отцовском поместье на берегу моря», — отличное начало для мемуаров.

Лучше даже так: «Детские годы я провёл…» Сущее заклинание. Взмахни волшебной палочкой, и замелькает перед глазами калейдоскоп: вышитые скатерти, соломенные шляпки, старинные эргономичные клавиатуры, выгнутые как ящерицы, перстни на холёных пальцах матери и сигарная комната отца — все эти кадры из дешёвых ситкомов, которые штампуют на Эрминии по десятку в одних и тех же интерьерах, разве что цвет обоев заменят.

Детские годы я провёл на берегу моря, и берег принадлежал отцу.

Только это было не поместье, а ферма. Одна из тех непомерно больших ферм, какие разбивают первопоселенцы, пьяные от свободы, забывшие о границах, соседях и дележах. По сути это не фермы, а охотхозяйства, и за ними почти не нужен уход. На границе цивилизации человек возвращается к истокам — вновь становится охотником и собирателем.

Тридцать лет назад мой дед-шахтёр уехал из Плутоний-Сити, навеки бросив прежнее дело. Промышленный город становился финансовой столицей планеты, шахты закрывались, а дед решил, что с него хватит радиоактивных руд. Он застолбил за собой отмели южного океана. Десятки километров отмелей, на которых во время отлива можно было руками собирать морских гадов.

Чем мы и занимались. В мемуарах стоило бы написать, что это делали наши работники. Работники у нас и правда были, но я хорошо помню, как болела по вечерам спина, и как тяжело было много недель подряд вставать затемно. Я пропускал первый школьный месяц, потом приходилось навёрстывать. Когда море поднимает свой плод, время становится на вес золота… По осени наш дом с подвала до крыши полнился резкими запахами рыбы, резины и мази-регенерата. На Циа моря слишком солёные. Состав солей благоприятный, можно даже производить косметику (соседи, Йоркисы, были мастера по этой части), но концентрация слишком велика. Наше море будет ласковым, если ему не надоедать… Два часа в сутки полезно, больше вредно. Но кто же станет блюсти эти часы, когда слияние лун, отлив и в серебристом песке копошатся гады.

Помню и детский азарт. Добычи полным-полно, ты ни с кем не делишь её, только рвёшься собрать больше, больше, больше всех — весь этот скользкий, извивающийся, жаждущий жить тварный мир собрать в мешок и утащить в пещеру. Первобытное счастье.

Потом гадов лущили, солили, сушили, коптили, жарили, вялили, мариновали, вязали в пучки, закатывали в банки и продавали посредникам, а те везли их в городские магазины. Иногда — в качестве редкого деликатеса в элитные рестораны других планет. Даже на Сердце Тысяч.

Дед, пока не умер, всё пытался изобрести автособиралку, но только погубил пару километров наших пастбищ. Гады не любили, когда их серебристый песок рыла машина, гады больше не приходили на такой пляж. Отец ругмя ругал деда, тот огрызался, с каждым годом всё тише, а потом замолчал совсем… Его машины так и ржавели с тех пор в сарае, отец их не трогал. Только приходил порой и смотрел на их сети и бороны, что-то невнятно бурча в усы.

Мне нравилось прятаться в том сарае. Там было странно и дико. Напряжённая, мятежная мысль деда всё ещё жила там. Я любил острые скалы Циа, его штормовой океан, серебряные пустыни и красные леса, где на тысячи километров вокруг нет ни души и даже спутниковая связь едва ловит. Во всём этом было грандиозное величие и поразительная красота, но не было главного — изменчивости, порыва, движения вперёд. Море и пустыня существовали миллионы лет и будут существовать, покуда на Циа людей не станет столько же, сколько на Сердце Тысяч, и бионебоскрёбы не пожрут всё под собой…

Меня тянуло куда-то. Я не знал, куда. Вдаль.

Отцу радостно было это видеть.

«Учись, Ник», — говорил он, и голос его дрожал.

Учись, и однажды ты сможешь уехать отсюда.

Уехать? Это была славная мысль, но я не понимал, что в ней необычного, почему отец так волнуется, говоря об этом. Я и правда собирался уехать, не сейчас, чуть позже. Глупо всю жизнь просидеть бирюком в полосе прибоя. Школьная программа давалась мне так легко, что я и не замечал. Я много читал и хотел учиться дальше. Учиться — значило изменяться и двигаться вперёд, в этом чувствовалось биение жизни. Учиться. Ехать в Красные Пески или в Устье. Может, даже в университет, в Лорану или Плутоний-Сити.

Поначалу отец только кивал и улыбался, но когда мне исполнилось шестнадцать, он решил поговорить со мной как мужчина с мужчиной.

Я и сейчас словно наяву вижу тот разговор. Отец пришёл в сарай, где я, угнездившись, читал какое-то исследование по социальной психологии. Он был бледен и совершенно трезв.

«Пап, я правда собираюсь уехать, — говорил я, пожимая плечами. — Все уезжают. Джелли уехал, Саманта Йоркис тоже. Что тут особенного?»

«Нет, — голос отца терял краски, таким голосом люди, привыкшие к крепкой ругани, говорят о святынях. — Не так, как они. Не так уехать, Ник. Улететь с Циалеша…»

Горло его перемкнуло, голос сорвался. Передо мною стоял фанатик и фаталист.

И я с изумлением понял, что отец считает Циа адом, красным адом, куда он попал по грехам своим. Моря Циа язвят его, облака Циа проливаются на него огнём, хищные звери Циа ночами подбираются к его дому. В его глазах я, невинное дитя, заслуживал лучшей судьбы.

Вот только я не хотел никуда улетать.

Я любил Циа.

Это непременно стоило бы сказать в мемуарах.

Правда в том, что я не собираюсь писать мемуары.

Никогда.


Николас зажмурился и надавил пальцами на веки. Потом вздохнул и откинулся на спинку кресла, бездумно глядя в окно. Стёкла-хамелеоны стали совершенно прозрачными и за ними открывался вид на ночной город — золотое шитьё по бархату, сплошная россыпь огней… Месяц назад Николас выбил из Этцингера нормальное электроснабжение для столицы и теперь каждую ночь любовался картиной. В сущности, Этцингер упирался только ради проформы. Что-что, а энергию они могли не экономить…

Фрайманн, молчаливый и равнодушный, ждал в кресле напротив. Николас подумал, что легендарный комбат похож на ожившую лучевую винтовку. Тому, кто назвал Эрвина Фрайманна Чёрным Кулаком, дешёвый пафос заменял и наблюдательность, и вкус… а кто это был? Какой-то лояльный журналистик, памфлетист, истеричный блоггер… Народ любит пафос…

— Итак, — зачем-то пробормотал Николас, вновь переводя взгляд на экран планшета. Под клавиатурой сбоку белел бланк приказа.

— Будут указания по поводу Кленце, товарищ начупр?

Николас закрыл глаза и открыл. Чёрный Кулак был солдат до мозга костей, у него даже голос модулировал по уставу, он воплощал собою казарму, а больше, чем казарму, Николас ненавидел только то, что ему сейчас предстояло сделать. То, из-за чего он предавался воспоминаниям, теребил губу и пялился в окна.

До революции Кленце был начальником полиции Плутоний-Сити. В «час Х» полиция перешла на сторону восставших, Кленце заверил товарища Кейнса в своей полной лояльности, был принят в ряды и некоторое время в самом деле безупречно бдел. Но Доктору он не нравился никогда. Доктор сказал, что товарищ Кленце опасен и вооружённых людей ему под начало лучше не давать. Николас был полностью с ним согласен. Кленце напоминал ему донельзя разжиревшую змею и к тому же брал взятки неудержимо, как промышленный пылесос. Кишка, подумал Николас, вот точно: кишка. Пару лет назад, поймав Кленце на очередной взятке, он снял его с должности и дал испытательный срок: перевёл делать мирное дело, управлять революционными детдомами. За время войны появилось много сирот…

Спустя некоторое время в Управление соцобеспечения начали поступать жалобы от граждан. Донесения людей из внутренней безопасности подтверждали их. А теперь сам Чёрный Кулак явился с доказательствами. Кто-то из его Отдельного батальона столкнулся с проблемой лицом к лицу.

Из старших детей Кленце начал сколачивать боевые бригады. Банды психически травмированных подростков держали в страхе целые районы столицы. Кленце прикрывался идеей военного обучения, воспитания смены, необходимого в такое трудное время, но выглядело это с каждой неделей всё менее убедительно. То ли Кленце не понял, что за ним наблюдают внимательнейшим образом? Стало быть, он либо враг, либо дурак, а такие дураки хуже врагов, поэтому разницы никакой. Вчера Шукалевич сказал, что пора бы его уже… А преемник Кленце раньше работал инспектором в Управлении юстиции, у Линна, вспомнил Николас. Дельный человек, всё изучил досконально. Линн когда-то требовал отдать Кленце под суд. Доказательной базы хватало на три расстрела. Но мы простили товарища Кленце, выдали ему кредит доверия, учтя его заслуги перед Революцией… Доктор куда-то сгинул, дёргать из-за Кленце самого товарища Кейнса Николас не мог, а значит, решать нужно было самому. Что же, подумал он, кредит не выплачен. Товарищ Линн со мной согласится…

Фрайманн ждал.

Николас внутренне поморщился.

— Товарищ комбат, — с трудом выговорил он, — по поводу Кленце…

— Слушаю.

— Расстрелять.

— Так точно, товарищ начупр.

Николас опустил взгляд на бланк приказа.

Его всегда тошнило, когда приходилось подписывать смертные приговоры, физически тошнило, хорошо, что недолго. Николас закусил губу и подмахнул листок.

Фрайманн встал — стремительно, красиво, чётко как автомат, — и принял листок из его рук.

— По закону военного времени, — блёкло присовокупил Николас. — За контрреволюционную деятельность.

— Так точно.

Сейчас он уйдёт, обнадёжил себя Николас. Под ложечкой затомило от нетерпения. Сейчас грозный комбат отбудет, передаст приказ своим людям, завтра начупр соцобеспечения товарищ Реннард подпишет приказ о чьём-то назначении на освободившуюся должность… На часах было два ночи. Кленце устранят до рассвета. Домой не поеду, решил Николас. Дежурный водитель наверняка спит в подсобке, есть ли смысл тревожить его, если всё равно нужно будет вернуться к семи… Взгляд его упал на узкий чёрный диван напротив окна. Николас не впервые ночевал на работе.

За дверью кабинета послышалось шуршание.

Николас озадаченно нахмурился. Фрайманн напрягся, скосив глаза набок: кажется, стриженые его волосы стали дыбом, как шерсть. Профессионал, подумал Николас.

Рукоятка двери сдвинулась. Фрайманн резко развернулся — точь-в-точь орудие в турели.

В кабинет бочком протискивался мальчик лет двадцати, судя по одежде — подсобный рабочий. Он не сразу увидел присутствовавших, а увидев — пошатнулся, ударился о косяк и попытался слиться со стеной.

— В чём дело? — сухо потребовал Николас.

— П-простите… — выдавил мальчишка. — Я п-потом зайду… — и попытался ускользнуть.

— Стой, — велел Николас.

Мальчишка послушно застыл, задрав подбородок в попытке стать смирно. В глазах его метался ужас.

— Ты что тут делаешь?

Он заморгал.

— Окно… — он набрал в грудь воздуха и выговорил яснее: — Товарищ начупр, так ведь ночь. Можно ремонтировать. Каэла сказала, у вас окно не открывается, я чинить пришёл, — и он загородился от Николаса деревянным чемонданчиком, очевидно, с рабочим инструментом. Николас едва скрыл улыбку.

Рядом резко выдохнул Фрайманн.

— Имя, — вдруг прогремел он, — звание.

Мальчишку точно подбросило. Он с грохотом уронил чемодан и стал смирно по-настоящему.

— Кайл Джонс, товарищ комбат! — отрапортовал он. — Младший сержант!

— Почему в штатском?

Сержант Джонс побелел.

— Я… чинить… форму поберечь…

— Передай своему командиру, — сурово сказал Фрайманн, — что я велел наложить на тебя взыскание за нарушение формы одежды. Кто тебя рекомендовал в хозкоманду?

Николас покачал головой. Он-то видел, что Фрайманн шутит, но паренёк всё воспринимал всерьёз и был, кажется, близок к обмороку. Как-никак, сам Чёрный Кулак революции им недоволен…

— Моя секретарша, — ответил он за бедного Джонса, — Каэла. Его сестра. Семья проверенная, товарищ Фрайманн. Я отпустил Каэлу четыре часа назад. Сержант не знал, что я ещё на работе.

Фрайманн кивнул.

— Всего хорошего, товарищ Фрайманн, — подчёркнуто штатским голосом сказал Николас. — Кайл, можешь приступать. Много это займёт времени?

Вид у сержанта был как у снятого с виселицы. Он сделал шаг вперёд, стараясь не встречаться глазами с Фрайманном, прерывисто втянул воздух в лёгкие и выговорил:

— Вроде нет, товарищ начупр… не должно.

Николас встал из-за стола, взял из ящика ключ от стенного шкафа. В шкафу была припрятана бутылка коньяку — лучшего, импортного, с Лайи. Теперь импорт — редкость… Тем временем сержант Джонс деловито осматривал задвижку окна. Подёргал её, постукал, затем поставил на подоконник свой чемоданчик. Николас решил, что Кайл с Каэлой близнецы. Они были чертовски похожи: одинаково тоненькие, аккуратные, похожие на зверьков. Младший сержант. Реннард был удивлён этим. Кто его в армию-то взял…

Младший сержант украдкой посмотрел через плечо на товарища начупра. Николас улыбнулся. Паренёк ему нравился. Напуган, но работает умело и споро; белокожий, с оленьими глазами и нежным девичьим ртом… Уши красивые. Даже армейская стрижка не уродует…

Николас отпёр шкаф — и вдруг осознал, что Фрайманн всё ещё здесь. Чёрный Кулак был совершенно неподвижен: кажется, даже не дышал. Он стоял посреди кабинета, но Николас, едва переключив внимание, сразу же перестал его видеть. Начупр мысленно выругался. С этими гвардейскими психотехниками не заметишь, как в расход пустят… Какого чёрта он ждёт? Шёл бы уже отсюда, железяка. Угощать Фрайманна лайским коньяком Николас совершенно не собирался, а кроме того, ему хотелось заговорить с Кайлом. Мальчик был забавный, славный мальчик… отдохновение души.

Младший сержант Джонс открыл чемоданчик.

Того, что случилось после, Николас в деталях не различил.

Он услышал грохот, настольная лампа мигнула и взорвалась, через кабинет метнулся чёрный призрак. Николаса продрала дрожь, он выронил ключ от шкафа. В полумраке брызнула тёмная тяжёлая кровь, залила чистые бланки на столе и планшетку. На пол упало мёртвое тело. С подоконника на мертвеца, рассыпая отвёртки и гвоздодёры, свалился ремонтный чемоданчик…

Фрайманн опустил руку с револьвером.

У Николаса закружилась голова. Он смотрел на планшетку — её голографический экран стал единственным в комнате источником света. Экран судорожно вздрагивал. Секунду спустя база планшетки заискрила, и он исчез.

— О Господи, — нелепо пробормотал Николас. — А я боялся её кофе залить… — и перевёл взгляд.

Он не увидел Джонса. Перед ним маячила, загораживая обзор, широкая спина Фрайманна, обтянутая чёрной кожей. Николас смотрел в эту спину и думал, что если бы сержант Джонс не промахнулся, пуля, несомненно, прошла бы сквозь тело Фрайманна… и Фрайманн не мог этого не понимать… более того, он вполне сознательно метнулся наперерез, заслонив собой товарища Реннарда, революционного начупра…

— Товарищ Фрайманн, — сказал Николас.

Тот обернулся.

Пол кабинета дрогнул и полетел Реннарду в лицо.


Николас пришёл в себя на том самом диванчике, где собирался скоротать ночь. Он лежал навзничь, касаясь макушкой твёрдого деревянного подлокотника. Верхний свет бил в глаза. Николас зажмурился, — и по векам скользнула тень.

Над ним стоял Эрвин Фрайманн.

У Реннарда всё ещё кружилась голова. Казалось, что Чёрный Кулак достаёт макушкой до люстры. Свет расплывался, Фрайманн казался бледным как мертвец, его окружали огни, вращавшиеся по строго сбалансированным орбитам…

— Что за чёрт, — выговорил Николас.

Фрайманн оставался спокойным как айсберг.

— Товарищ Реннард, вы переутомились. Не беспокойтесь, я уже принял меры.

Сражаясь с тошнотой, Реннард приподнялся и обвёл взглядом кабинет. Стол, обои и занавески — в крови… Бог мой, сколько крови… но труп уже унесли. Быстро же действует легендарный комбат; впрочем, ему положено.

— Спасибо, я о другом, — мрачно сказал Николас. Он попытался сесть, и у него получилось, хотя за подобающую позу пришлось расплатиться новым приступом тошноты.

Фрайманн склонил голову набок, словно удивлённая собака.

— Что вы имеете в виду?

Николас помолчал.

— Вы же в курсе, товарищ комбат, — сказал он, наконец.

Тот смотрел озадаченно и явно ждал разъяснений. Николас подавил вздох. Фрайманн был в курсе, но как истый солдат не терпел намёков, догадок и фигур умолчания. По крайней мере между теми, кому по должности полагалось знать военную тайну.

— Я начупр соцобеспечения, — негромко сказал Реннард. — Самый безобидный человек в правительстве. На меня не могли покушаться… в этом качестве.

Фрайманн помрачнел, хотя, казалось, более мрачным быть невозможно. Он сел рядом с Николасом и облокотился о собственные колени.

— Кто-то догадывается об истинном положении вещей, — продолжал тот. — И хочет меня устранить… Полагаю, это Стерлядь.

Фрайманн смотрел внимательно. Глаза у него были совершенно чёрные, без чёткой границы между радужкой и зрачком, и от неподвижного холодного взгляда становилось не по себе.

— Стерлядь, — повторил Фрайманн.

— Нужны доказательства.

— Я не сориентировался, — Чёрный Кулак досадливо покачал головой. — Надо было брать живым.

Николас вздохнул.

— Он не мог действовать в одиночку. Каэла. Её нужно арестовать и допросить. И немедленно.

Фрайманн молча кивнул и вытащил из нагрудного кармана гарнитуру. Он отдавал приказы, а Николас смотрел в окно на панораму ночного Плутоний-Сити, мало-помалу приходил в себя и думал, что импортная планшетка безнадёжно испорчена, а на Циа таких не делают и до конца изоляции придётся переходить на лэптоп. Если изоляция когда-нибудь закончится… Ещё он думал, что делу нельзя давать ход, а значит, от Каэлы придётся избавляться. С каждым днём на его совести всё больше и больше жизней, и это не прекратится. И ещё: он забыл поблагодарить товарища Фрайманна за спасение собственной.

— Я бы арестовал всех, кто сейчас на дежурстве, — сказал тот, сложив гарнитуру.

— Нет. Если мы будем слишком осторожны, Стерлядь тоже начнёт осторожничать. А нам это невыгодно.

Фрайманн неожиданно проявил эмоции: беззвучно сплюнул.

— Я не понимаю, чего мы ждём, — сказал он с искренней досадой. — Взять его да и к стенке.

— Нет. — Николас откинул голову на спинку дивана, уставился в потолок. Виски ныли. — Сейчас мы следим за каждым его движением. Практически всю его агентуру держим под колпаком. Мы можем взять их за пару часов. Но Манта не успокоится. Не будет этих, появятся другие, о которых мы ничего знать не будем. Придётся всё начинать сначала, а информация дорого нам стоила… Стерлядь должен чувствовать себя в безопасности.

Фрайманн опустил голову.

— Не понимаю я этого, — пробурчал он.

— Так решил товарищ Кейнс, — Николас применил абсолютный аргумент.

Фрайманн даже выпрямился при звуке этого имени.

— Ясно, товарищ Реннард.

Николас закрыл глаза. Спасибо тебе, железяка, но как же я не хочу тебя видеть…

— Я не стал бы доверять дежурному водителю, — сказал Чёрный Кулак. — Должен был быть запасной план покушения. Вы остались работать, но могли и поехать домой. Давайте я вас отвезу, товарищ начупр.

— Не стоит. Слишком поздно. Спасибо. Я посплю тут. — Николас потер лицо руками. — В шкафу подушка и одеяло…

Фрайманн встал и шагнул к шкафу.

— Погодите, — Николас потянулся за ним, но в глазах темнело, слишком трудно было встать. — Не надо, спасибо! Я сам…

— Меня не затруднит, — ответил Фрайманн, возвращаясь с мягкой охапкой. — Какие будут указания насчёт девушки?

— Сколько времени?

— Половина третьего.

— Нужно допросить её. Но нельзя, чтобы её успел допросить кто-то ещё. Она… не производила на меня впечатления железной женщины. Она может расколоться слишком быстро. А информация не должна уйти дальше нас с вами.

Фрайманн подумал.

— Я этим займусь. В Отдельном батальоне людей Стерляди нет. Разрешите заменить охрану в здании на моих, товарищ Реннард.

— Разрешаю, — у Николаса слипались глаза. — Через четыре часа я лично её допрошу. Сопровождайте меня, товарищ Фрайманн… если у вас нет срочных дел.

— Я вас разбужу, — ответил Чёрный Кулак.


Бедная Каэла, думал Николас, шагая по бетонным коридорам тюрьмы за Эрвином Фрайманном. Специзолятор наводил на него тоску. Зданию исполнилось уже лет сто. Стены его год за годом впитывали ненависть и злобу, боль и тоску, пока не переполнились ими и не начали излучать вовне, усиливать, как ретранслятор усиливает сигнал. Николас чувствовал себя подавленным. Вокруг лязгали решётки, с грохотом захлопывались железные двери. Тихо, тошнотно зудели дешёвые лампы. Охранники вытягивались по струнке при виде Фрайманна. В боковом коридоре мелькнули две надзирательницы — одутловатые, с лицами алкоголичек. Бедная Каэла…

Ему было искренне её жаль.

Доложили, что гражданка Джонс готова к допросу. В переводе на человеческий язык это значило, что она уже сломана. Ночной арест, солдаты Отдельного батальона, четыре часа в одиночной камере… ей хватило. Николас оказался прав, она не была настоящей заговорщицей. Просто дурочка, которую запугали или обманули. Он был бы бесконечно рад, если бы мог просто выслать её из столицы или хотя бы отправить на воспитательные работы — большего наказания она не заслуживала.

Но Стерлядь…

Если это действительно Стерлядь, только Кейнс может отдать приказ о его раскрытии. Он или Доктор.

Приказа не было.

Каэлу придётся убрать.

Нет другого выхода. Она не сумеет молчать. Она глупа и безвольна.

Николас подумал, что подписывает расстрельные приговоры главным образом для двух категорий граждан. И если враги безусловно заслуживают свинца, то дураков ему всегда отчаянно жаль. Они не виноваты в том, что родились дураками. Мрачная истина в том, что делу революции они зачастую способны нанести больше вреда, чем враги.

Ещё он подумал, что красавицу Каэлу Джонс устроили к нему на работу как статусную секретаршу. Члены Народного правительства много работают, им нужно расслабляться. Другой на его месте без стеснения использовал бы Каэлу для физического отдыха. В первые дни она откровенно ждала от Николаса домогательств и явно готова была откликнуться… возможно, тогда покушение произошло бы раньше и оказалось более успешным. Реннард скривил угол рта. Забавный мальчик Кайл, хороший мальчик… не окажись в кабинете Фрайманна — а кто ждал, что он явится с докладом среди ночи? — да, не будь там Чёрного Кулака, хоронили бы сейчас товарища Реннарда торжественно. Так сказать, под гром военных маршей.

Мрачный солдат в чёрной форме Отдельного батальона отпёр дверь камеры. Реннард шагнул внутрь.

Камера была чуть больше гроба — два на два метра, без окон. Было так холодно, что Николас мгновенно замёрз. На железной шконке сидела Каэла. Она едва повернула голову в сторону вошедших и не издала ни звука. Лицо её было всё в пунцовых и белых пятнах, веки распухли, из носа текло. Её трясло крупной дрожью — от страха и холода: она была совершенно обнажена. Николас вспомнил, что её, готовя к допросу, обыскали «с тщанием», то есть провели досмотр интимных мест.

Стерлядь, угрюмо подумал он, чувствуя острую жалость к девушке, это ты виноват, Стерлядь, ублюдок. Отравленную иглу Николас держал в правой руке, между безымянным и средним пальцем. По крайней мере, будет быстро и не больно, без страшных судов и расстрелов…

Фрайманн закрыл дверь и прислонился к ней спиной.

Секретарша смотрела мимо Николаса. Нижняя челюсть у неё тряслась, как у старухи, глаза были неподвижны и совершенно безумны. Николас тяжело вздохнул и снял китель. Кто-то тут недавно перестарался, подумалось ему. Он сел рядом с Каэлой и накинул китель ей на плечи.

— Всё, — сказал он. — Всё уже кончилось, глупая. Я с тобой.

И тогда она завыла.

Мороз подирал по коже от этого воя. Несчастная выла тонко, как животное, мерно ударяясь затылком о бетонную стену; лицо её страшно исказилось, губы разошлись так, что открылись дёсны, крупные слёзы бежали по щекам как бусины.

— Тшш, — шептал Николас, обнимая её за плечи. — Ну успокойся. Тише, девочка. Давай ты мне сейчас всё расскажешь, и поедем домой.

С последним словом её сотрясла судорога. Каэла зарыдала в голос. Николас погладил её по голове.

— Чем скорее расскажешь, — сказал он ласково, — тем скорее поедем. Расскажи мне про брата.

— А где он? — выдохнула Каэла сквозь слёзы.

— У нас, где же ещё. Вы с ним здорово ошиблись, Кэ. И это очень плохо. Ну о чём вы думали, скажи на милость?

— Мы… мы…

— Кто вас курировал? Кто выходил с вами на контакт?

— Питер… а… товарищ Реннард, что теперь будет? Я теперь… я не знала! — она вцепилась в его руки так, что на коже остались царапины; Николас осторожно отнял кисти. — Я не знала, что всё так!.. Я виновата, я всё расскажу… и Кайл… что теперь будет…

— Тшш. Я же сказал: ты всё расскажешь и поедем домой.

Фрайманн смотрел на них молча. Лицо его оставалось совершенно непроницаемым.


Признания не заняли много времени. К матери Каэлы, моложавой, в соку пятидесятилетней женщине, наведывался некий Питер Смит. Он открыто называл себя «сотрудником спецслужб», рассказывал пугающие истории о врагах революции и анархистах. Мать спала с ним и даже подумывала выйти замуж, потому что находила надёжным человеком. Похоже, он обладал неким особенным обаянием… или пользовался психотехниками того же рода, какими в совершенстве владел Фрайманн. Он получил полную власть над умами семейства, Джонсы верили каждому его слову. Однажды он предложил Кайлу стать сотрудником Управления внутренней безопасности. Кайл согласился, не размышляя. Он давно завидовал сестре, служившей на ответственной должности. Каэла радовалась за него. Семью не смутило, что из всего Управления на контакт с ними выходил один Питер, не смутило и отсутствие официального оформления — ведь всё было так секретно… Удостоверения Питера они тоже не видели.

Потом товарищ Смит решил, что Кайлу нужно прикрытие. Он должен поступить на работу в Управление соцобеспечения. Каэла очень хотела помочь брату сделать карьеру, она потянула за все свои ниточки и устроила его в хозкоманду. Вскоре товарищ Смит сказал Кайлу, что Николас Реннард изменник и шпион и готовит покушение на товарища Кейнса…

Договорив, Каэла разрыдалась. Николас долго молчал, обнимая её за плечи. Потом сказал:

— Ясно. Ты умница, что всё рассказала, — и потрепал Каэлу по волосам.

Она всхлипнула и потянулась к нему, как ребёнок.

— Товарищ Реннард, я… я так виновата… простите…

— Виновата, — согласился Николас. — Прощаю.

Фрайманн шагнул вперёд.

Каэла вздрогнула и прижалась к Николасу.

— Боишься товарища Фрайманна? — спросил тот со вздохом. — Не надо. Он тебе ничего плохого не сделает… — и вонзил ей в плечо иглу с ядом.

Смерть наступила мгновенно.

— Всё, — сказал Николас, снимая с плеч мёртвой свой китель. — Ясно.

— Она покончила с собой до того, как её успели допросить, — сказал Фрайманн.

— Да. Капсулу с ядом прятала в ноздре, поэтому её не нашли даже при тщательном досмотре. Зацепок нет, дело повисло и будет спущено на тормозах… С-стерлядь, — Николас застегнул последнюю пуговицу и сплюнул. — Выродок.

Обратно шли в молчании. Я опять убил человека, думал Николас, и я ничего не чувствую. Я сошёл с ума? Или наоборот? А почему я должен чувствовать, если я собираюсь действовать? Я найду Питера Смита. Это не его настоящее имя, но я всё равно его найду, это не так сложно… А ведь кое в чём он не врал: он на самом деле сотрудник спецслужб. Я не могу провалить Стерлядь, но я могу устранить одного из его людей — аккуратно и тихо, как будто случайно. Любой может допустить оплошность, и первая же оплошность «Питера» станет для него последней. Я нахожу, что он опасен. Слишком хорошо умеет втираться в доверие. Он сказал, что я готовлю покушение на товарища Кейнса?.. Чёрт их знает, может, именно этим Стерлядь и занимается. А начал с меня.

Выйдя за ворота тюрьмы, Николас остановился и запрокинул голову.

В белом небе кружили птицы. Цвет облаков над морем становился темнее, и Николас подумал, что днём будет шторм.

Его водитель торопливо докурил и бросил бычок в урну. Николас почувствовал на себе тёмный, давящий взгляд Фрайманна и заставил себя встретить его прямо.

— Джонс, — сказал он Чёрному Кулаку, — старшая. Она, должно быть, в ужасном состоянии. Её нужно отправить в госпиталь… закрытый госпиталь.

— Грей-Рок, — ответил Фрайманн. — Сегодня же вечером.

Вот и всё, подумал Николас. Жили в Плутоний-Сити добропорядочные граждане Джонсы, работали на почётной и ответственной работе, наверняка пользовались уважением соседей. Теперь дети мертвы, обезумевшая мать заперта в госпитале Грей-Рок — и нет больше Джонсов. А кто виноват? Стерлядь. И этого-то выродка мы бережём как зеницу ока, именно потому, что видим его насквозь. Как сказал товарищ Кейнс? «Раскрытый шпион — это подарок, а раскрытый руководитель сети — просто сокровище».

Чёрный Кулак шёл к машине. Глядя в его спину, широкую, обтянутую тусклой кожей плаща, Николас вспомнил, что так и не поблагодарил его.

— Товарищ Фрайманн, — окликнул он тихо.

Тот обернулся.

— Вчера вы спасли мне жизнь. Спасибо.

Фрайманн поднял подбородок.

— Охрана членов Народного правительства — первоочередная задача бойцов Отдельного батальона, — отчеканил он.

Николас позволил себе усмехнуться.

— Вы всегда отвечаете по уставу?

— Если нет других указаний.

— А если есть?

Фрайманн подумал. Николас поймал себя на том, что ему нравится видеть комбата озадаченным.

— Хорошо, что я был рядом, товарищ начупр, — сказал, наконец, тот. — Могло выйти хуже. И ещё одно. Джонсы должны были регулярно проходить медкомиссию. Куда смотрел психолог? Это по меньшей мере преступная халатность. Считаю, его нужно отстранить от должности и проверить.

Не такая уж ты железяка, каким прикидываешься, подумал Николас и ответил:

— Вы правы.

Машина поднялась над тюремной оградой, над чахлыми рощицами, которые отгораживали специзолятор от жилых кварталов, над выгнутым, как кошачья спина, мостом монорельса, и вдалеке, в просветах между небоскрёбами финансового центра Плутоний-Сити Николас увидел море.

Начинался шторм.


В месяц между августом и сентябрём…

В нашем году четыреста суток, поэтому в календарь добавлен тринадцатый месяц. Он так и называется — циа. Циа — месяц штормов. Океаны охватывает безумие. Они вздымаются клокочущими горами, пенными гривами, поднимают со дна концентрированную ядовитую соль и пытаются разъесть, поглотить сушу. То там, то здесь водная гладь проваливается водоворотами. Рыбаки сидят дома, чинят снасть и смотрят сериалы. День-деньской льёт дождь, порывы ветра выворачивают деревья с корнями, из-за постоянного грома на улице невозможно разговаривать, а молнии так часты, что бьют, не выбирая места.

Из Красных Песков в Лорану над заливом идёт монорельс. Ездить в нём в бурю — то ещё приключение. Это вопрос веры: либо ты веришь в надёжность вагона и путей и тогда едешь, либо не веришь — и тогда лучше выбрать другой путь, долгий и неудобный, потому что иначе тебе придётся пережить самые страшные часы в своей жизни. Внизу неистовствуют морские валы, вверху бесится и ярится небо, пронзённое смертоносным светом, ты чувствуешь, как вагон качается от ветра и видишь, как отклоняется в сторону сам монорельс. Всё это совершенно безопасно, дорогу окружает силовое поле, монорельс ходит так уже много лет, но глубинные человеческие инстинкты оказываются сильнее разума. Многих в пути начинает душить ужас. Компания-собственник не оплачивает страховку тем, кто получил психическую травму от такого путешествия. Есть другой, тихий путь по берегу. Все пассажиры предупреждены. Они сами решили отправиться в сердце бури.

Путь, на который мы ступили, очень похож на этот. Либо ты безусловно веришь в себя и тогда делаешь революцию, либо не веришь — и тогда тебе лучше быть где-нибудь в другом месте.

В месяц между августом и сентябрём я вновь встретил Джелли…

Хотя начать следовало бы не с него.

После смерти императора Двенадцать Тысяч перестали праздновать День Победы. Его заменили каким-то мутным "днём согласия", дату которого так никто и не запомнил и который никто, кроме либеральных журналистов, не праздновал. Но ещё несколько лет в школьных учебниках оставалась фотография, а на уроках показывали кинохронику: Роэн Тикуан принимает капитуляцию Манты. Я был слишком мал, что помнить Империю, но пока я рос и взрослел, всё вокруг дышало живой памятью о ней — медленно, медленно угасавшей… Для человечества память об эпохе Тикуана стала чем-то подобным фантомной боли: из сознания уже стёрлось, но тело всё ещё помнит, что это такое — быть единым целым.

А фотография, кажется, стала самым сильным художественным впечатлением в моей жизни.

Позже я узнал, что она несколько лет входила в сотню лучших фотографий в истории человечества. Так что дело не в моём дурном вкусе. Первое место принадлежало фотографии Земли из космоса: колыбель человечества, навеки потерянная нами, она возглавляла этот список, — бело-голубая планета в пелерине облаков, полуосвещённая тем первым, древним, нашим родным Солнцем.

На второй фотографии Роэн Тикуан принимал капитуляцию Манты.

Доктор как-то рассказывал, что все психи с бредом величия тогда называли себя Тикуанами. Роэн узурпировал власть, наголову разбил Манту и стал Императором Человечества, первым и единственным. Во всей истории не было ему равных.

Кажется, я разглядывал фотографию часами.

Мне не исполнилось ещё и десяти. У меня подводило живот, когда я заставлял себя смотреть на «этих», на врагов. Я испытывал свою храбрость, переводя взгляд с левой стороны фотографии на правую. Они были страшны и опасны даже двухмерными, даже отделённые от меня десятилетиями времени и миллиардами километров пространства, даже раздавленные кованым каблуком Тикуана.

А ещё они были уродливы. Старые, лысые, они стояли сгорбившись, а один наклонялся к самому столу, чтобы поставить подпись. Они все были почему-то в светлой одежде — белых рубашках, светлых штатских брюках. Мне-ребёнку это казалось странным. Враг должен был выглядеть страшнее. Свирепее. Но именно в мирном и безобидном виде этих людей крылся истинный, запредельный ужас.

Потому что людьми они не были.

Председатель Верховного Совета Манты, председатель Комитета коррекции, председатель ещё чего-то… стодвадцатилетние мантийские геронтократы. Я знал, что мантийцы отличаются от людей, ещё не знал, чем именно, но это различие вместе отталкивало и завораживало, как вид гигантского насекомого или кишечнополостного, — нечто омерзительное, но вызывающее жгучее любопытство.

А напротив стояли «наши» — молодые, красивые, подтянутые, с горделивой осанкой, император в чёрном мундире, адмирал космофлота Александр Гривко в тёмно-синем, генерал-лейтенант Стэнли Левин в тёмно-зелёном, и горели на тёмной ткани парадной формы золотые канты, золотые пуговицы, золотые погоны. Эти герои победили в тяжкой, кровопролитной войне. Они стояли перед побеждённым врагом и ожидали, когда враг подтвердит своё поражение. Они смотрели на врага с презрением, вздёрнув головы, из-под полуопущенных век. Сердце моё замирало и сладко ныло… и уже хотелось стоять в железном строю, вот так же гордо подняв подбородок, застыв по стойке «смирно». И чтобы вдоль строя шагал император, молодой и красивый.

Только в старших классах я понял, что означала, что символизировала эта фотография. Армия старого образца, армия дисциплины и приказа остановила победную поступь мантийских сверхчеловеков и сохранила наш мир таким, какой он был и есть. По идеологии Манты был нанесён страшный удар. Устаревшая общественная формация оказалась сильнее прогрессивной, а значит, в прогрессивной что-то было не так.

Но они не сдались. Они подписали капитуляцию и признали себя подданными императора — но не сдались.

В мире мантийца нет такого понятия — «сдаться».

Впрочем, я отвлёкся…

В месяц циа к нам в гости приехал Джелли Горан. Мне исполнилось четырнадцать, он был старше и год назад поступил в военное училище в Лоране. Его здорово подтянули там за этот год. Плечи Джелли уже развернулись так, как никогда не разворачиваются у штатского, скулы его стали резче, глаза — холоднее… Джелли был из семьи рыбаков, но терпеть не мог семейное дело. Как и мой отец, он ненавидел море и мечтал улететь с Циалеша. Мы вместе ездили в школу в Красных Песках. Мы не дружили, просто знали друг друга, как знаются все в наших краях.

Я увидел его в мундире. Это был первый человек в мундире, которого я увидел вблизи. Как гром среди ясного неба.

В тот день, как и весь напролёт месяц, небосвод затягивали тучи… Под утренним редким дождём от станции рейсовика чеканил шаг Джелли Горан, человек в погонах. Промокшая фуражка сидела на его стриженой голове как влитая, а по щекам стекали капли дождя. Я открыл ему стеклянную дверь веранды. Он бросил на пол сумку, глянул на меня немного заносчиво, но в целом доброжелательно и спросил: «Взрослые дома?» Ему было шестнадцать лет.

Он был моей первой любовью.

Первой, если не считать Роэна Тикуана.


Легерт опускал шторы на окнах — солнце било в глаза. Зелёные полотнища падали с лёгким «шшурх!» и в конференц-зале становилось всё темнее. Вид у начупра внешней безопасности был донельзя мирный, почти домашний. Симкин что-то рассказывал Морелли, наклонившись к самому его уху. Кейнс сидел, как всегда, унылый и сонный, и перекладывал по столу маркеры. Николас разглядывал голографический Циалеш, вращавшийся в дальнем углу зала, и думал, что было бы неплохо, если бы пришёл Доктор. Доктор положит ноги на стол и внесёт оживление в это сонное болото. Опять-таки скажет что-нибудь, успокоит всеобщую паранойю… Легерт слишком смирный сегодня, и руки у него дрожат… Николас уже знал, о чём пойдёт речь.

А по коридору за распахнутыми дверьми метался Улли Лауфер, Улли-Красавчик, самый молодой из революционных начупров — ему было двадцать восемь — мечта всех женщин столицы, а то и всего Циа. Николас ничего не мог с собой поделать: при виде Улли он всякий раз хоть на долю секунды, но впадал в тоскливое состояние «видит око, да зуб неймёт». Сладкий мальчик Улли на самом деле был мечтой женщин, потому что любил их искренне и горячо, причём исключительно их.

Улли был зол. Николас улыбнулся, расслышав, как он где-то в стороне отчитывает ведущего инженера. По закону подлости именно сейчас, перед правительственным совещанием, в ближнем космосе пошли какие-то помехи, станцию на орбите Тройки отрезало от Циалеша, Циалеш — от станции, а с нею от внешней сети. Собственно, потому Улли и бегал по коридору, ругаясь сквозь зубы. Инженер никак не мог отвечать за флуктуации плюс-поля, но уже видел себя в тюремной робе осуждённым за саботаж. Суров товарищ Лауфер, прекрасен и беспощаден как истый революционер…

Николасу вспомнилось, как в этом же зале настраивали голоконференцию для межпланетной связи, на двадцать точек, тяжеленную железную дуру, по стоимости сравнимую с годовым бюджетом Плутоний-Сити. Главный сисадмин Дома Правительства в ней запутался. Время текло, товарищ Кейнс смотрел всё мрачнее, сисадмин краснел, бледнел и дрожал как овечий хвост. В конце концов Лауфер выругался и, отпихнув его, сам прилип к аппарату. Зрелища более чувственного и возбуждающего, чем белокурый Улли, ползающий по ковру на четвереньках, Николас не видел ни в жизни, ни в порно. Голоконференция, видимо, тоже так считала, потому что уступила ровно через минуту… Сейчас и плюс-поле уступит. Техника любит товарища Лауфера, у техники хороший вкус.

На самом деле он добрый, думал Николас. Он следил за Улли немного пристальней, чем за остальными, потому что ему просто нравилось за ним следить. Припорхнут к нему стайкой референтки, — мур-мур-мур, фр-фр-фр, сладкий Улли, — и товарищ начупр подключает личный канал, тратит драгоценный мерцательный трафик на то, чтобы скачать им из внешней сети какое-нибудь модное шоу. Кажется, что ему делать здесь, синеглазому ангелочку, среди угрюмых вояк вроде Фрайманна, да ещё на такой должности?

А в том штука, что товарищ Лауфер гений и второго такого нет на планете.

Гений, думал Николас, и не так прост, как кажется, хотя он и с виду-то непрост. Как-то к Лауферу пришёл Шукалевич и стал ненавязчиво интересоваться состоянием умов во внутренней сети. Разговор был приватный, Николас заполучил эхограммы локального плюс-поля. На имеющихся мощностях расшифровка эхограмм шла неделю. Забавно, но чтобы получить дополнительные мощности, Николас должен был пойти на поклон к Лауферу же… кстати, тот бы отказал. Плюс-сервера на Циа не производили, а теперь их Циа и не продавали; оборудование изнашивалось, и на резерве Улли сидел как курица на яйцах.

Шукалевич тоже начал с того, что посягнул на резервные мощности. Выслушав отказ, начал втираться глубже. Я, — сказал, — как начупр внутренней безопасности интересуюсь, что вы думаете о происходящем. Возможно, товарища Лауфера что-нибудь беспокоит?

Улли посмотрел на него ясными глазами и ответил, что его, товарища Лауфера, беспокоит то, что население со страшной силой жрёт мерцательный трафик, подрубаясь в обход всех законов к университетским точкам доступа. И ещё его беспокоит новый билд Эмералда, потому что товарищ Лауфер нашёл в нём странные уязвимости, а поскольку Артифишл Интеллидженс Эмералд Софт является подразделением Неккена, то он, товарищ Лауфер, подозревает, что уязвимости заложены нарочно, чтобы держать под контролем всех клиентов монополиста. И что если Управлению внутренних контактов дадут денег, он, товарищ Лауфер, потратит их на разработку собственной операционной системы, решив попутно проблему несанкционированных подключений.

Шукалевич ушёл от него почти в ужасе, потому что не мог понять — то ли Улли гик, который ничего за пределами монитора не видит, то ли наоборот, гик, который всех видит насквозь. Это было исключительно забавно: некто явился прощупать почву и осознал, что с той стороны почву не только уже прощупали, но даже успели окопаться и протянуть колючую проволоку. Николас только что не рыдал от смеха и умиления. Он тоже не знал ответа, но его это не волновало. Достаточно было уверенности в том, что Улли на их стороне.


И тут плюс-поле уступило обаянию товарища Лауфера: связь восстановилась. Голограмма-заставка в углу исчезла, воздух в зале вспыхнул, плотное свечение собралось в бешеный пламень звезды, растеклось по орбитам, спаялось в планеты… Теперь по залу плыла, мягко просачиваясь сквозь головы Народного правительства, голографическая модель системы. Условная, конечно, модель; реальное расстояние между небесными телами было куда больше, а корабли — куда меньше… На миг Николас почувствовал себя на уроке в школе. Вот они, три планеты, Циалеш — внутренняя, защищённая от метеоритов двумя лунами, следующие незамысловато называются Двойка и Тройка. Двойка — голый камень, на котором копают гелий-3, последнее время его копают почти исключительно осуждённые… Тройка — газовый гигант, вокруг которого крутятся десять ледышек-спутников и станция внешней связи, с начала изоляции — единственное их окно в мир… в Двенадцать Тысяч миров.

А за Тройкой, медленно приближаясь к лысине товарища Кейнса, плыло нечто ещё.

Этцингер потрясённо выругался.

Остальные молчали.

Улли закрыл дверь зала и понуро прошагал к своему месту. А Шукалевича нет, отметил Николас, начупра внутренней безопасности не пригласили. Сейчас Легерт доложит об инциденте, и мы будем разговаривать серьёзно… Спектакли, которые им порой приходилось разыгрывать перед Стерлядью, доводили Реннарда до исступления.

Кейнс откинулся на спинку кресла. У него так болела голова, что это было видно.

— Арни, — велел он, — рассказывай.

Легерт выпрямился.

— Двадцать пятого циа в ноль часов тринадцать минут по местному времени станция при сканировании обнаружила неизвестный движущийся объект. Объект был распознан как корабль био-типа вида «скат» подвида «бабочка». На стандартные позывные корабль не отвечал, требование сменить курс не выполнил, продолжал продвигаться к Циалешу. Когда он приблизился к орбите Двойки, дежурный командир согласно уставу приступил к выполнению плана «Коса». На перехват вышло звено…

— И что? — полушёпотом спросил Морелли.

— Поскольку «бабочка» не выходила на связь, командир звена дал упреждающий залп. Согласно уставу, — повторил Легерт. — В ответ мантиец атаковал. Но ввиду наших превосходящих сил был вынужден сменить курс и отступить. — Арни замолчал и нервно облизнул губы.

— Ты скажи, что потом было, — хрипло велел Кейнс.

— Командир звена принял решение преследовать противника. Выйдя из оортова облака, мантиец прыгнул в плюс-пространство, что сделало дальнейшее преследование невозможным.

Повисло молчание.

Вот те раз, думал Николас. Про погоню он не знал, только про бой.

— На списанных истребителях ещё того Союза в оортовом облаке за «бабочками» гоняться, — озвучил его мысли Морелли. — Арни, твоим парням жить не нравится?

Легерт передёрнул плечами.

— Они летают на списанных машинах, Джанкин. Они все безумны.

Не в этом дело, думал Николас. Военные пилоты вообще безумны, нормальные люди не бывают настолько храбрыми, даже Фрайманн не любит космос. Не в этом дело.

— Что-то «бабочки» разлетались, — сказал Кейнс. — К дождю…

— Вторая за год, — откликнулся Симкин. — Что они здесь делают?

Это был вопрос Николасу. Николас беззвучно вздохнул: он не любил говорить в собрании, тем более когда не было Доктора. Зачем Доктор только ввязался в эти игры с подпольем, ему здесь место, он тут в тысячу раз нужней, хотя бы потому, что ни одного другого психиатра товарищ Кейнс не подпустит к своей лысой башке…

— Выходят на связь с резидентами, — ответил Николас ровно. — Либо у них какие-то проблемы, либо они собираются форсировать инфильтрацию. Я склоняюсь к первому варианту.

— Это почему? — Кейнс открыл глаза, и Реннард снова остро пожалел, что здесь нет Доктора.

— Схемы инфильтрации известны. Мантийцы внедряются в образование, промышленность и контрразведку. Наши научные круги чисты, рабочее движение всецело на стороне революции, а контрразведкой руководит Стерлядь.

— И что?

— Мантийцы — не идиоты. Рано или поздно они должны были заподозрить, что мы их… водим за нос. Последнее время Стерлядь преследуют неудачи.

— Говорят, на тебя покушались, — Кейнс опустил веки.

— Да. Люди Стерляди. По счастью, товарищ Фрайманн был рядом.

— Очередная неудача…

Николас промолчал.

— Товарищи, нас припёрли к стенке, — сообщил Кейнс, озирая их красными от недосыпа глазами. — Либо мы берём Стерлядь, либо сдаём ему что-то очень важное. И оба хуже.

Нужно посоветоваться с Доктором, чуть не сказал Николас; говорить этого было ни в коем случае нельзя, этим он расписался бы в профнепригодности. И он сказал:

— Стерлядь должен отчитаться хозяевам об успехах. Успехи могут быть разные. Не только взять под контроль стратегически важную сферу, но и завербовать нужного человека. Я готов.

— Рискуешь.

— Рискую, товарищ Кейнс.

— Вот так и должен поступать настоящий слуга народа, — философски сказал тот, не открывая глаз, — в опасный час вызывать огонь на себя… Одобряю.


По улице, чеканя шаг, маршировали части Народной Армии. Шли красиво, горланили песню — что-то про тяжёлые ботинки и не жди, девчонка… Господи, на что я подписался, думал Николас, я свихнусь. Мало мне того, что уже есть. Всё слишком запутано. Начальник Управления внутренней безопасности Лев Шукалевич — шпион. Один из лидеров подполья, либеральный демократ Макс Зондер — Доктор, первый заместитель товарища Кейнса и его лучший друг. Начальник Управления соцобеспечения Николас Реннард — настоящий руководитель контрразведки. Эрвин Фрайманн, Чёрный Кулак революции…

Фрайманн окинул народоармейцев критическим взглядом и явно остался доволен: не Отдельный батальон, конечно, но тоже неплохо.

Пять лет прошло, подумал Николас, солдаты, настоящие солдаты, а пять лет назад были работяги и фермеры, дикая отчаявшаяся толпа, орда орущих, пьяных от агрессии, потерявших человеческий облик… В древности, на Земле, бунтовали из-за голода. Это давно забыто. Те, кто пять лет назад вышел на улицы Плутоний-Сити, знали, что на их век хватит и хлеба, и электричества. Хватит ровно настолько, чтобы весь век проработать, не поднимая глаз, выплачивать и выплачивать неподъёмный долг, а ложась в могилу, передать его по наследству детям и внукам. Морелли сказал, ни у одного мира, угодившего к Неккену в долговую кабалу, нет ни малейшей надежды расплатиться. Приходят улыбчивые, ласковые люди в дорогих костюмах, манят хорошей жизнью и аккуратно, в полном соответствии с законом превращают свободных в рабов.

Но те, кто были по-настоящему свободны — не стерпели.

Николас прикрыл глаза. Под веками, во тьме, мелькнуло: высокое крыльцо заводоуправления, толпа на площади перед ним — дикие, выкаченные глаза людей — и директор завода, Эшли Кейнс, говорит негромко и внятно, так, что его слышат даже дальние ряды: товарищи, нас продали. Товарищи, отстоим свободу.

И ещё голоконференция в Доме Правительства: зал совещаний становится вдесятеро больше, чем есть, и в окно отбойным молотком лупит чужой свет, и само это окно — не привычное в пластиковой раме с зелёными шторами окно на площадь, а сплошное броневое стекло. А за стеклом — непомерно яркая звезда Сердца Тысяч. А перед стеклом — три человека, три директора Трансгалактической Корпорации «Неккен» («Неккен: космос доступен!»), и на товарища Кейнса в упор смотрит Акена Тикуан, гендиректор, самый могущественный человек в Сверхскоплении.

У Неккена — директора, подумал Николас, у Манты — председатели, а у нас, стало быть — начальники управлений… Неккен воюет с Мантой, много десятилетий воюет, это Великая Холодная война. Мы как мыши-полёвки, попавшие под орбитальный обстрел. Куда ж нам податься между молотом и наковальней… Нельзя было так думать, тем более ему, революционному начупру; это были вредные мысли, пораженческие мысли, вызванные застарелой усталостью, и Николас их прогнал.

Но теперь Циалеш в изоляции. Импортная техника изнашивается, импортные лекарства заканчиваются, и хотя всем хватит хлеба и электричества, хорошей жизни не хватит никому.

— Товарищ Реннард, — сказал Фрайманн.

— Слушаю.

— Значит, отрабатываем вариант инсценировки?

— Да. Я прошу Стерлядь расследовать покушение и найти заговорщиков. Вы в обстановке большой секретности докладываете ему, что подозреваете инсценировку покушения с моей стороны. Все подозревают всех, революционные силы раздроблены, Стерлядь отчитывается об успехах.

Взгляд Фрайманна то и дело устремлялся на стол Николаса; проследив за ним, тот определил, что смотрит Чёрный Кулак на пустую пепельницу, и сказал:

— Можете закурить.

На лице Фрайманна выразилось облегчение, он полез за сигаретами.

— Разрешите вопрос, — сказал он, сделав первую жадную затяжку.

— Послушайте… — Николас опустил глаза и усмехнулся, — считайте, что у вас есть особые указания. Не надо обращаться по уставу, мы только время теряем так. И… — добавил он неожиданно для самого себя, — называйте меня Николас.

Фрайманн недоумённо склонил голову к плечу. Он ответил не сразу, и вид у него был почти забавный, — если вообще может выглядеть забавно легендарный комбат, — почти смущённый вид, когда он сказал:

— Эрвин. А что потом, това… Николас?

— Мы выигрываем немного времени… Мы будем тянуть время до тех пор, пока это возможно. Потом возьмём Стерлядь и поставим его к стенке. После этого мантийцы форсируют инфильтрацию, и нам придётся бороться с ней всерьёз.

— Значит, конца не будет?

Николас тяжело вздохнул. Даже ты, железяка, задаёшься этим вопросом… Но тебе хотя бы можно надеяться, ты не начупр, ты солдат. Нет, я опять думаю неправильно. Ты должен верить, железяка. Солдат должен верить в победу.

— Конец будет, если мы сдадимся, Эрвин, — сказал он. — Полагаю, вы хотели спросить, когда мы отпразднуем победу.

— Так точно, — вид у Фрайманна был виноватый.

— Мы думаем… — Николас помедлил, вспоминая выкладки Доктора, — о создании Союза независимых миров внешних сфер. Как альтернативы Союзу Двенадцати Тысяч. Двенадцать Тысяч насквозь прогнили, всё принадлежит Неккену, а всё остальное — Манте. У людей нет выбора. Мы сражаемся за то, чтобы он был. Союз независимых миров сможет укротить аппетиты корпорации и одновременно противостоять Манте. Но пока Циа держится в одиночестве. Это не может быть легко.

— Я понял, — ответил Фрайманн.

— На вас лежит ответственная задача… — начал Николас и оборвал себя: он уже достаточно ретранслировал пропаганды. На Фрайманне действительно лежит ответственная задача, Николас должен доверять ему как самому себе и даже больше. Стоило бы получше узнать, что он за человек и на чём зиждется его безусловная преданность… так ли уж она безусловна. Нам предстоит вместе водить за нос Стерлядь, подумал Николас, если я всерьёз начну подозревать ещё и Эрвина, я точно свихнусь. Товарищ Кейнс вон уже свихнулся… хотя Доктор говорит, что он нормальный параноик, то есть в медицинском смысле параноик… нечего, нечего об этом думать. Нужно подумать о Фрайманне. Я слежу за всеми в правительстве, даже за Доктором, а о командире Отдельного батальона знаю слишком мало. Есть ли у него уязвимые места? Нужно узнать и прикрыть. В конце концов, подумал Николас, я был кадровым менеджером, в этом есть свои плюсы. Я умею подбирать кадры. Хотя и ошибки допускаю… как допустил с Каэлой. Человеку свойственно ошибаться…

Фрайманн смотрел молча. Железяка железякой: у таких-то и бывают где-нибудь в глубине сердца особенно больные места. Наверняка невротик, хотя не заметно.

Николас улыбнулся.

— Через неделю праздник, — сказал он, — пятилетняя годовщина Революции… Вы будете со своим батальоном?

— Нет. Я выдал им увольнения, всем, кроме тех, кто на боевом дежурстве. Я думаю, это лучший подарок к празднику.

Вот те раз, подумал Николас. В принципе, чего-то подобного стоило ожидать от человека вроде Чёрного Кулака. Чего-то вроде проявления человечности — доброй, лучшей природы.

— А вы? — спросил он.

— Я останусь с дежурными.

— Знаете что? — Николаса вдруг осенило, — приходите к нам. В Управление соцобеспечения. У нас весело. Девушек много, будут танцы.

При этих словах Фрайманн как-то странно и чрезмерно смутился, и Николас мысленно поставил галочку: разузнать о личной жизни товарища Чёрного Кулака. Тот её, мягко говоря, не афишировал. Может, здесь и укоренилась колючка невроза, ахиллесова пята железного великана… Фрайманн был одного роста с Николасом, но тому всегда казалось, что он выше.

— Хорошо, — ответил Эрвин вполголоса. Глядел он куда-то в сторону. — Спасибо… Николас.


Планета Циалеш. «Земного» типа, не терраформировалась, открыта четыреста лет назад.

Мы живём в семнадцатой сфере обитаемого мира. На границе цивилизации. Дальше — внешние пространства, редкие колонии с населением в пару тысяч человек. Кое-где изношенная техника отказала лет сто назад, связь утрачена, население одичало и вымирает либо вымерло совсем; вольный разведчик в поисках миров, пригодных для жизни, всегда может наткнуться на такой могильник. Сувениры с мёртвых колоний хорошо берут антиквары.

Что значит, собственно, «циалеш», никто не знает. Выдвигаются предположения, что первооткрыватель был какой-то редкой национальности и слово принадлежит забытому балканскому диалекту, от которого не осталось даже словарей. Но это маловероятно. Ещё допускают, что это анаграмма или аббревиатура (расшифровки есть самые разные, в том числе неприличные). В народе думают, что первооткрыватель был на радостях пьян в сосиску и, занося планету в реестр, то ли опечатался, то ли вбил первую попавшуюся комбинацию клавиш и хорошо ещё, что не вбил чего похуже.

Там, где вероятность найти старую колонию становится нулевой, начинается Белая Вселенная.

Поговаривают, что туда систематически летают мантийцы, зачем — неизвестно. Мантийцев не интересуют необитаемые планеты, даже пригодные для жизни. Им нужно человечество, а не пространство для расселения. Точно дьяволу, им нужны наши души…

Мантийцы пришли на Циа одновременно с Неккеном. Сначала их никто не замечал. Их никто никогда не замечает. Заметил их Доктор. Я помню, как он злился. Это было ещё до того, как прежнее правительство влезло в долги к Неккену. До революции оставался год.

Тогда-то я с ним и познакомился. Вернее, тогда он меня заметил.

В заводоуправлении устроили маленький фуршет по случаю дня рождения директора. Директором был товарищ Кейнс, а я работал в отделе кадров. Все наклюкались и говорили о политике. Доктора я сначала принял за какого-то вояку не в чинах: он явился в солдатской полевой форме, стриженый под ноль. Директор был страшно рад его видеть. Обычно невозмутимо-унылый и какой-то тяжёлый, будто отлитый из свинца, при виде Зондера он начинал суетиться, улыбаться и задирать брови так, что вся лысина шла складками.

Я сидел в дальнем конце стола и улавливал отдельные реплики. Шум стоял знатный, но это было несложно, потому что Зондер периодически начинал орать.

Я не буду пить таблетки, говорил директор.

Ты не будешь пить таблетки, соглашался Зондер.

И никакого гипноза.

Я этой дрянью вообще не занимаюсь. Эш, не дури, хуже будет. Знаю я, что ты боишься таблеток, я тебе достану таблетки с Сердца Тысяч, безо всяких побочных эффектов, их топ-менеджеры Неккена пьют…

Иди к чертям, я не буду пить таблетки.

Ну хорошо. Тогда я с тобой поговорю.

Сразу бы так.

Не сейчас, потом.

Потом.

А Морелли в это время рассказывал, как он летал на Лайю. Его слушали.

Вот ещё про Морелли… До революции начупр финансов, пожалуй, был успешней нас всех. У него был собственный космический флот. Три грузовика и маленький круизный лайнер. Картина останется неполной, если умолчать о том, что все эти корабли лет десять назад списали в утиль где-то во внутренних сферах и летали они на честном слове… Морелли возил с Лайи на Циа коньяк и сигары, возил с Циа на Сердце Тысяч сельхозпродукцию и был в курсе того, что творится в большом мире.

— Лайя в полном дерьме, — говорил он. — Каждый лайец, от новорожденного до свежего покойника, должен Неккену двести двадцать тысяч единиц. Одно неверное движение, и экономика Лайи в прахе. А схема одна: Неккен приходит на планету и строит плюсзаводы. Поначалу все прекрасно, производство расширяется, штат растет. Потом внешнее правление начинает закручивать гайки: снижать зарплаты, штрафовать за брак, отменять соцпакеты. Люди возмущаются, начинаются забастовки. В определенный момент Неккен предлагает выкупить заводы, заявляя, что им нужна только продукция, а дела пусть улаживает кто-то другой. Но у планеты нет нужной суммы, правительство берет кредит. А штука в том, что абсолютно все транспланетные банки принадлежат Неккену. И заводов у Неккена много. И выдав кредит, Неккен прекращает закупки под предлогом низкого качества. Валюты нет, экспорта нет, долг возвращать нечем, сумма растет и в определенный момент все, что есть на планете, включая пломбы в зубах народонаселения, принадлежит Неккену… Они делают это уже в двадцать третий раз. Связи между мирами внешних сфер настолько слабые, что одна и та же схема прокатывала двадцать два раза.

— Слава тому, кто придумал возить бухло звездолётами, — пробурчал Зондер. — Бухло объединяет. А что думает по этому поводу население?

— Неккен платит правительствам и содержит армии, — сказал Морелли. — Это очень небольшие расходы по сравнению с прибылями корпорации. Население тянет лямку.

— У меня плохая новость, — вдруг сказал молчавший до сих пор Кейнс. — Наши идиоты уже берут этот кредит.

— Что? — Морелли заморгал.

— Неккен уже предложил выкупить заводы, — директор коротко повёл рукой вокруг себя. — В министерстве уже обсуждают условия кредита.

Все затихли.

— Это же… — Морелли привстал. — Эш, нас продают в рабство! Это… это нужно…

— Остановить? Как же. Все куплены.

— Неккен торопится, — неожиданно сказал Зондер. — Не успеют они — успеет Манта.

— Манта?!

— Мантийцы приступили ко второму этапу инфильтрации. Начали пропаганду своей системы воспитания.

— А первый когда же начался? — оторопело спросил Морелли.

Зондер покачал головой.

— Первого не замечал ещё никто и никогда.

— Что значит второй этап?! — пискнул кто-то.

— После того, как Тикуан их вздрючил, они действуют скрытно, — сквозь зубы проговорил Зондер. — Сначала внедряют своих людей на ключевые посты, потом вводят в моду особые методики воспитания детей. Лет через десять детям начинают делать операции. Через двадцать лет планета становится клоном Манты. Теперь догадайся, почему Манта называет свой Верховный Совет Мировым правительством… Я в курсе того, что происходит в моей области знания. И некоторых смежных.

Зондер покопался за пазухой и швырнул на стол журнал — отпечатанный на глянцевой бумаге, красивый и яркий. На обложке были изображены идиллические мать и младенец.

— К этой гнили, — сплюнул он, — приложил руку мантиец. Она рассчитана не на человеческих детей.

Над праздничным столом повисло молчание.

— Мы, господа, тоже в полном дерьме, — тихо заключил Кейнс.

…Оставался год. Через год Неккен прекратит закупки, зарплаты в валюте исчезнут как класс и людям, набравшим в кредит импортных товаров — машин, планшеток, био-домов — станет нечем платить. Начнутся волнения. В системе появятся корабли Манты, во внутренней сети Циалеша — мантийские агитаторы, на улицах городов — правительственные войска.

Морелли спросит, что мы будем делать, и Эшли Кейнс — товарищ Кейнс — ответит: надо делать революцию. Революция всё спишет.


— Лев, — сказал Николас, — что вы знаете о личной жизни Эрвина Фрайманна?

Шукалевич поднял глаза от экрана монитора.

— Всё, — ответил он, — абсолютно всё. А почему вас это интересует?

Николас помедлил. Начупр внутренней безопасности смотрел на него с благожелательным, немного ироничным интересом.

— Он производит странное впечатление, — наконец, сказал Реннард. — Он мне подозрителен.

— Вот как? — Шукалевич встал, прошёлся по тесному пятачку между окном и собственным креслом. — Подозрительные люди — это по части моего ведомства, Николас, вы пришли по адресу.

Николас понимающе усмехнулся в ответ.

— Я готов ответить на ваши вопросы, — продолжал Шукалевич. — Но мне, как профессионалу, перед этим было бы интересно узнать о ваших… личных впечатлениях. Или у вас есть вещественные доказательства?

— Нет, — сказал Николас, — никаких вещественных доказательств. Если бы они были, я бы вас не побеспокоил.

Шукалевич потёр пальцами щёки. Его лицо казалось явственно несимметричным: модную короткую бороду с левой стороны пробороздил шрам. Шукалевич им гордился: это было почти боевое ранение. Во время Гражданской правительственным войскам удалось подбить машину одного из вождей революции… И отшлифовать не хочет, подумал Николас, и бороду отрастил, чтоб заметнее было… Стерлядь, холёный ублюдок…

Шукалевич улыбнулся. Реннарда охватил холод. Прекратить эти мысли! Они же читаются по глазам!..

— Что вас тревожит? — мягко спросил Шукалевич.

Николас помолчал, опустив взгляд.

— Товарищ Фрайманн производит впечатление надёжного человека, всецело преданного нашему делу, — медленно, раздумчиво проговорил он. — Очень надёжного. Очень преданного. Настолько, что это кажется странным. Он как будто… кем-то придуман таким. Чёрный Кулак революции, легенда, человек, напрочь лишённый слабостей. Так не бывает.

Шукалевич сел и обхватил подбородок ладонью. Он слушал с большим интересом.

Я говорю правду, подумал Николас, иначе никак: людям из внутренней безопасности можно говорить только правду, лжи они не поверят. Но правду тоже можно подобрать умело. Я действительно хочу знать всё об Эрвине Фрайманне. Мне очень, очень интересно, что о нём знает внутренняя безопасность. Посмотри мне в глаза, Лев, — я искренен, я чист. Я даже верю в то, что ты Лев, а не Стерлядь. По крайней мере, пока сижу у тебя в кабинете.

— Я надеюсь, мои подозрения беспочвенны, — сказал он, и это тоже были совершенно искренние слова. — Но я хочу доказательств. Мне часто приходится иметь дело с товарищем Фрайманном. Мы должны доверять друг другу.

— Да, — подхватил Шукалевич, — все мы должны доверять друг другу. Это главное. Без этого не будет спайки, не будет согласия, дело революции окажется под угрозой…

Николас кивал и ждал.

Краем глаза он успел оглядеть кабинет Шукалевича и отметить, что начупр внутренней безопасности неравнодушен к роскоши и чувству стиля. Роскошь старательно выдерживалась в стиле «независимый Циалеш легко обойдётся без импортных товаров». Всё было отечественного производства — начиная со слабосильного, морально устаревшего лэптопа и заканчивая шторами. В других Управлениях так и висел дореволюционный импорт — пылеотталкивающая ткань-хамелеон, по желанию менявшая прозрачность и цвет. Никто просто не озаботился тем, чтобы её менять, служила она долго. Шукалевич озаботился.

Стенные панели — не композитные импортные, а из местного дерева. Да и картины на них — кисти своих художников… А картины-то новые, подумал Николас, пожалуй, что и краски отечественные. Ты отвечаешь за пропаганду, Стерлядь, тебе нужно как-то имитировать работу в этой области. Истерическое воспевание всего нашего — приём грубый, но бросающийся в глаза. Мы пока тебя терпим, Стерлядь, и халтуру твою тоже терпим.

— Кстати, — полюбопытствовал Шукалевич, — как обстоят дела в вашем Управлении? Возможно, комбат не единственный, кто вызывает у вас подозрения?

Николас сплёл пальцы в замок и мрачно скривил губы.

— Об этом я тоже хотел поговорить с вами. Вопрос весьма серьёзный.

— Вы начали с менее важного?

— Чтобы потом о нём не забыть… Лев, вы знаете, что на меня покушались?

— Да, разумеется. — Шукалевич покивал, лицо его стало озабоченным и тревожным. — Мне также известно, что все замешанные в этом деле мертвы, а живые подозреваемые как на подбор оказались невиновны.

Николас безнадёжно развёл руками.

— Моя служба безопасности занимается бандитскими притонами и сходками анархистов. Собственно, по этой линии я и сотрудничаю с товарищем Фрайманном… Организованные контрреволюционные заговоры нам не по зубам. Это ваше дело.

— Я им уже занимаюсь, — уверил Шукалевич. — О результатах говорить рано, поэтому я о них не говорю. Но взялись мы плотно. Судя по всему, — и он наклонился к Реннарду через стол, сузив глаза, — это очень серьёзно. Разветвлённая организация. Штат боевиков…

А ведь он говорит правду, подумал Николас, с уместной тревогой глядя в ясно-серые глаза Стерляди, сущую правду. Прямо как я. Мы отзеркаливаем друг друга. Да, у Стерляди весьма разветвлённая организация: на него работает половина Управления внутренней безопасности… зато вторая половина работает на меня.

— …далеко идущие планы, — закончил Стерлядь. — Но мы прижмём их, Николас. В самое ближайшее время прижмём.

Реннард выпрямился в кресле, демонстрируя хорошо скрытое потрясение и явное благоговение перед мощью внутренней безопасности. Шукалевич добродушно сощурился и сложил губы в куриную гузку.

— Я вам полностью доверяю, — серьёзно сказал Николас, — товарищ. Этим должен заниматься профессионал.


— Будьте осторожны, — посоветовал он напоследок, пожимая Николасу руку, — будьте очень осторожны, товарищ.

Управление внутренней безопасности располагалось на самой набережной. Сейчас был высокий прилив, слияние лун: штормило, волны ударяли в массивное ограждение, порой перехлёстывая его. Пока Николас шёл к машине, его дважды обдало снопом брызг.

Он вырос на берегу и распознавал настроение моря по запаху, как зверь. Возле фермы море жило своей жизнью: немногочисленные людские селения не тревожили его, настроение его менялось вольно, подчиняясь только циклам двух естественных спутников. Море, омывавшее Плутоний-Сити, было испуганным и недобрым, настороженным и печальным.

Сев в машину, Николас попросил водителя сделать круг над городом. Тот понимающе уточнил, не сесть ли где-нибудь в парке, и Николас ответил — нет, нет… Едва ощутимая вибрация движущейся машины успокаивала его, и кроме того, в парке он бы не смог отделаться от мысли, что теряет драгоценное время зря. Пока машина шла, можно было не торопиться…

Что думает Шукалевич о неудавшемся покушении? Разумеется, он ничем не выдал себя и выводы делать не из чего. Но что он мог бы думать? Что думал бы на его месте я?

Фрайманн уже доложил Шукалевичу, что подозревает в покушении инсценировку, вспомнил Николас. Итак, сначала пришёл Эрвин, подозревавший меня, потом я, подозревающий Эрвина… Стерлядь выглядел довольным. Пожалуй, он в самом деле доволен, всё обернулось удачнее, чем он мог ожидать.

Далеко идущие планы, надо же… Любопытно, чем Стерлядь занят сейчас. Вероятно, размышляет, как лучше ко мне подобраться. Это было бы очень неплохо, решил Николас, потому что, во-первых, лучше я, чем товарищ Кейнс, а во-вторых, подбираться ко мне он будет очень долго. Товарищ Реннард станет осторожничать, ломаться, просить время подумать и строить из себя оскорбленную невинность… а потом отправит гражданина Шукалевича на расстрел. Вот уж точно — недрогнувшей рукой.

И Эрвин Фрайманн его расстреляет.

Фрайманн…

Машина шла ровно, как по натянутой нити. По нити, протянутой над бездной… Внизу проносились жилые кварталы: одинаковые крыши-парковки, бесконечные прогулочные аллеи, по которым так хорошо побегать на заре или покататься на велосипеде… густые тёмно-алые кроны местных растений, среди которых изредка, точно изумруды среди рубинов, вспыхивали зелёные земные деревья. Николас прислонился виском к стеклу. Машина у него тоже была импортная, с коррекционным силовым полем. Багряное море листвы под днищем бушевало так же, как лиловый океан на востоке: ветер дул страшной силы. Таратайку отечественного производства сейчас трясло бы немилосердно и сносило с курса. Недаром вон они, отечественные, все стоят на парковках… Взяться бы за Этцингера, подумал Николас, он начупр промышленности или мышь полевая? Но я же знаю, сколько у него работы, он ночами не спит, как я… вот станет поспокойней чуть-чуть, пройдёт лет пять тихой жизни, и будем строить благополучие…

Станет спокойней? Тихая жизнь?

В это должен верить гражданин. За это должен драться солдат. А я революционный начупр, я сижу наверху, и с одной стороны от меня Неккен, а с другой — Манта: два великих зла, готовых сцепиться… Да и сам я, в общем-то, зло. Только мелкое — наступят, и хрустну под каблуком… Кого мне держаться? Во что верить?

— Подлетаем к Управлению, товарищ начупр, — не оборачиваясь, аккуратно предупредил водитель.

Николас вздрогнул и очнулся.

Он понял, что заснул, привалившись к стеклу, и от этого почувствовал некоторое облегчение: бредовые, идиотские по сути своей и крайне вредные мысли, навязчиво крутившиеся у него в голове, оказались всего лишь родом дурного сна. Следить за режимом, приказал он себе, в Управлении больше не ночевать. В ближайшее время выделить часов двенадцать, отключить связь и исправно проспать их. А сейчас подумать о чём-нибудь хорошем.

Итак, товарищ Реннард отправит Стерлядь на расстрел, а товарищ Фрайманн его расстреляет.

— …О личной жизни товарища Фрайманна, — сказал Стерлядь, — я знаю абсолютно всё. У товарища Фрайманна нет личной жизни.

— Что вы имеете в виду, — удивился Николас.

— То, что имеете в виду вы, — ласково пояснил Шукалевич, — вы же представляете себе некое нежное ангелоподобное существо, ждущее комбата со службы. Или демонически притягательное существо, это не есть важно.

Николас поморщился и фыркнул. Он не смог мгновенно решить, нужно ли осадить Стерлядь или лучше пропустить его насмешку мимо ушей, поэтому сохранил нейтральный вид. Шукалевич так и сказал — «существо», не «женщина»; он, конечно, был в курсе николасовой сексуальной ориентации, потому и выбрал в убийцы хорошенького мальчика… Такого существа нет, продолжал Шукалевич, и более того: в том временном промежутке, который мы можем отследить, никаких особо ценных для товарища Фрайманна существ не найдено. Но если говорить серьёзно, Николас, то я бы обратил ваше внимание на другое.

— Лев, я вас прошу, говорите серьёзно сразу. У меня нет времени на шутки.

— Хорошо, хорошо. Товарищ Фрайманн живёт работой, а если точнее — живёт своими людьми. Простите мне романтическое сравнение, но он действительно волк-вожак стаи. Солдаты его обожают, а он бережёт их так, как только можно беречь солдат. Он помнит в лицо едва ли не весь батальон, знакомится с каждым новобранцем, лично тренирует бойцов. У него есть квартира в городе, но он не бывает там месяцами, живёт в казарме. Признаться, поначалу мне это тоже показалось подозрительным, Николас. Я знаю, что вы недавно убрали Кленце, который слишком усердно занимался воспитанием революционной молодёжи…

— Кленце расстрелян, — непринуждённо ответил Николас.

Шукалевич состроил печальную гримаску: жаль, жаль, оступился человек, а мог бы принести пользу.

— Так вот о нашем Чёрном Кулаке: сначала я подумал, что он добивается абсолютной преданности личного состава с неизвестными пока целями. Ну, вы понимаете, это профессиональное, всегда подозревать худшее. Но тут я, к счастью, ошибся. У него нет никаких целей. Он делает это по велению души, это просто его способ быть. Я ответил на ваш вопрос?

— Да, — сказал Николас, — да, спасибо большое, Лев. Полагаю, товарищ Фрайманн останется лоялен власти, пока власть лояльна к его людям.

— Именно, — с удовольствием подтвердил Шукалевич, — именно. Как бишь говорят в армии? Честь твоей части — это часть твоей чести.

И он засмеялся дробным неприятным смехом. Николас кивал, вежливо улыбаясь, потом распрощался.

…У здания Управления соцобеспечения, как почти у всех административных заданий, парковка была внизу, на земле, а не на крыше; крышу украшал купол с башенками. Одиночка, думал Николас, поднимаясь по гранитной лестнице крыльца. Эрвин совершенно одинок, ему некуда возвращаться, его никто не ждёт. Если так, он действительно должен быть невротиком. Его отвага, вошедшая в легенды — не здесь ли её корни?..

Лифт возносил товарища Реннарда наверх, к кабинету и новому рабочему дню. Управление уже проснулось, но мелкие чиновники в холле вовремя притормозили и рассеялись — в лифте Николас ехал один. Бойцы Отдельного батальона, думал он, верная стая. За своего командира они растерзают любого, но лучший подарок для них всё-таки увольнение домой. Это нормально. Может ли быть иначе? И вот человек, которому нечего терять, становится до безумия смелым…

Даже если и так, неважно, заключил он. Чёрный Кулак — один из лучших мифов нашей Революции. Лучше, чем всё, что можно придумать для пропаганды. Такой миф надо беречь. Залакировать все неровности и прикрыть слабые места. И я этим займусь.

Он поздоровался с новой секретаршей, к которой никак не мог привыкнуть, и вошёл в кабинет. На столе стоял дрянной отечественный лэптоп: с планшеткой пришлось попрощаться, на всей планете не нашлось для неё запчастей… По крайней мере лайский коньяк остался, философски подумал Николас, всё-таки на свете ещё много хорошего. Как удачно вышло, что я пригласил Эрвина к нам на праздник. И как славно, что он согласился…


Метеослужбам Плутоний-Сити понадобились целые сутки, чтобы наверняка сменить погоду над городом. В месяце циа обеспечить солнце и штиль — непростая задача. Но это было важно, очень важно: среди недель промозглой сырости, серого неба и сбивающего с ног ветра подарить людям день света и тишины. Пять лет назад эти люди силой оружия взяли право на праздник, вступили в сердце бури — и покорили её.

Годовщина Революции… Утром был парад на Центральной набережной. Отборные части Народной Армии промаршировали, красуясь собой, от спортивного парка до Дома Правительства. Над усмирённой океанской гладью голопроекторы во всё небо развернули Боевое Знамя. Оно билось на несуществующем ветру полчаса, а потом голограмма менялась раз в пять минут: цветы и медали, звёзды и орденские ленты — всё, что обычно рисуют на открытках. У Дома Правительства возвели временные трибуны. Товарищ Кейнс говорил речь. Это тоже было важно, очень важно: прийти к народу, доверившему тебе власть, и говорить с ним вживую, в реальном времени… Глава Народного правительства выглядел отдохнувшим и оптимистичным. Это потому, что приезжал Доктор, думал Николас. Зондер приехал ночью к Кейнсу на дачу, поговорил с ним по-своему и уехал, оставив друга впервые за много недель спящим спокойно. А сейчас, небось, пишет яростную статью про тоталитаризм и клеймит военную хунту. Доктор — это что-то…

Во второй половине дня начались торжества.

Они охватили город точно пожар, с четырёх сторон: начавшись благопристойно, на стадионах и в концертных залах, к вечеру перетекли в рестораны и клубы, к ночи — на улицы. Как только стемнело, небо от края до края озарилось голофейерверками. В жилых районах там и здесь начали пускать древнего устройства ракеты, которые вспыхивали невысоко и бедно, зато производили самый праздничный шум.

В Управлении соцобеспечения царила суматоха. Экономить на годовщине Революции — дело последнее, и почти все идеи подчинённых Николас постановил воплотить в жизнь, не стал только занимать для празднования внешний зал. Большой зал в Управлении роскошью и величиной не уступал городским. К тому же нехорошо сотрудникам Управления шляться по улицам пьяными и в неподобном виде — а в том, что они отпразднуют с душой, Николас не сомневался.

Теперь он сидел за столиком в дальнем углу. Гостей было много, почти все — солдаты и офицеры… в Управлении хватало девушек на выданье. На эстраде играла глазами и бёдрами певица; хрипловатый, джазовый её голос отдавался эхом, которое вздымалось и опадало над залом океанской волной. Разряженных женщин было не узнать, подтянутые мужчины казались, как на подбор, красавцами. Дискотечные голопроекторы выдавали безумные программы, которых Николас никогда прежде не видел — танцующие превращались в цветы, в языки пламени, в сильфид и драконов… из ниоткуда возникали прекрасные незнакомцы и незнакомки и разбивали настоящие пары, чтобы исчезнуть через минуту. Фантастические пейзажи и интерьеры сменялись один за другим. Бутылка лайского коньяка перед начупром понемногу мелела, порой у Николаса начинало плыть в глазах, и зал представал яркой наркотической галлюцинацией.

Прекрати, сказал он себе, наливая очередную рюмку, тебе нельзя напиваться. Во-первых, потому что просто нельзя, а во-вторых, у тебя дела.

Фрайманн стоял у стены чуть в стороне.

Он был в чёрной парадной форме, только аксельбант на груди белел. В захват голопроекторов Эрвин не попадал, не видоизменялся и совершенно терялся в тени. С начала вечера он не выпил ни бокала. Николасу пришло в голову, что на их праздник он смотрит как сторожевой пёс на гулянку хозяев: им — беспечные песни и танцы, ему — грозные шорохи в ледяном мраке, и в этом его доля и счастье.

И что с тобой делать, железяка, гадал он. Что тебе нужно для спокойствия сердца? Как тебя вытащить из конуры… из кобуры… как к тебе подойти… Я и сам не умелец развлекаться — сижу вот, смотрю… А, идёт Лора! Она нам поможет.

Из боковых дверей показалась Лора Лайам, заместитель Реннарда по культуре. Бывшая балерина, она двигалась с изумительной грацией, по-имперски пышное вечернее платье необыкновенно ей шло. Создание демонической прелести, вспомнил Николас, так, кажется, сказал товарищ Внутренняя Безопасность… вот оно, это создание…

На плечах товарища Лайам лежали нелёгкие обязанности по подготовке празднования, но празднование давно уже шло само, организаторы не требовались и Лора отдыхала.

Реннард поймал её взгляд и указал глазами в сторону Фрайманна. Лора поняла сразу. Едва заметно кивнув, она улыбнулась и направилась к музыкантам.

Минуту спустя объявили белый танец.

Николас едва не рассмеялся. Он смотрел на Эрвина. Услышав новость, суровый комбат огляделся с опаской, нахмурился и направился к столу.

Лора перехватила его на полпути.

— Товарищ Фрайманн? Эрвин Фрайманн? Для нас большая честь принимать вас.

— Товарищ Лайам… — пробурчал тот, пытаясь обогнуть её.

— Лора, — танцевальным движением она переступила, загородив ему дорогу. Бедняга, подумал Николас с улыбкой.

— Лора… — повторил Эрвин растерянно.

Нельзя так жестоко загонять человека в угол, беззвучно смеялся Николас, даже если он Чёрный Кулак. Ах, Лора!..

— Знаете, — сказала она, светски глядя на Фрайманна из-под ресниц, — сегодня я была в школе для одарённых детей, в театральной студии. Там ставили пьесу о днях Революции. Вас играл мальчик лет двенадцати. Очень похоже, совершенно один в один.

Фрайманн недоумённо склонил голову набок. Реннард не выдержал и фыркнул в салфетку: комбат не понял лориной иронии. Лора намекала, что он стеснителен как подросток, а Эрвин, кажется, подумал о внебрачных детях… Немедля забыв о минутной неловкости, она пригласила его на танец. Вот напористая женщина… Николас был уверен, что он откажется, но неожиданно — кажется, и для самой Лоры неожиданно, — Чёрный Кулак подал ей руку.

Невероятно, подумал Николас, он танцует.

Больше он ничего не думал.

Голопроектор сменил программу, стены зала вспыхнули золочёной лепниной и мрамором, по ним зазмеились причудливые узоры рококо. В простенках темнели зеркала, отражавшие только звёзды, и окна, в каждом из которых открывались виды новой планеты. Эрвин уверенно вёл Лору в танце. Мелькнуло её лицо, озарённое искренним восторгом… Окружающие расступились, высвобождая место — было на что посмотреть.

Николас улыбался. Как они красивы, мастер танца и мастер боя… Платье Лоры шуршало и переливалось бликами, подбородок был гордо поднят, стан доверчиво изгибался в руках офицера, а офицер был на диво хорош и статен… Идеальная выправка, могучий разворот плеч, резкий, как из гранита вырубленный профиль: Эрвин Фрайманн, человек-легенда, при жизни монумент самому себе. Наверное, нелегко это, быть монументом… Певица, закрыв глаза, мурлыкала какую-то наивную старенькую мелодию, и все рифмы-то были по-детски наивны: на границе гелиосферы, там, где звёздный ветер поёт, ощущенье любви безмерной затопило сердце моё… Голопроекция дворцового зала медленно перетекала в проекцию старинного клуба с простенькой светомузыкой. Освещение и краски менялись, сгущался сумрак, затихал голос…

Танец кончился.

Лора отпустила Эрвина, сердечно его поблагодарив. Тот коротко склонил голову перед дамой и отправился обратно в тень, на свой пост.

Николас внимательно следил за ним.

На лице Фрайманна явственно выражалось, что он исполнил сложную и тягостную обязанность и теперь нуждается в отдыхе. Вот тебе и железяка, подумал Николас: ему было смешно. Мальчик лет двенадцати, сказала Лора… Чертовски наблюдательная женщина. И хозяйственная. Было время, когда всех новорожденных девочек называли «Лора» и «Дина», в честь императрицы и её дочери-принцессы. Товарищ Лайам — одна из немногих, кто не зря носит имя супруги Роэна Тикуана… Как мы знаем, в отслеженном временном промежутке не нашлось существ, особо ценных для товарища Фрайманна, подумал Реннард. Надо было спросить Шукалевича о его семье, спохватился он, о родителях, я забыл, а ведь разгадка, скорей всего, кроется там. Придётся запрашивать личное дело, но Шукалевич наверняка знает больше… Стерлядь хитёр, чёрт его дери. Подшутил надо мной, вынудил переключить внимание и потерять важную деталь. Я допустил эмоциональную реакцию. Нужно запомнить, что за мной водится такой грешок. И ещё склонность забывать важные вещи.

Уязвимость, сам себе заметил Николас, меня беспокоят уязвимые места товарища Фрайманна, но я не всегда помню о собственных. Неразумно, учитывая, что товарищ Фрайманн — Чёрный Кулак, а я нет.

Интересно, допускает ли товарищ Фрайманн эмоциональные реакции…

Комбат сел неподалёку и открыл бутылку минеральной воды. Он выглядел усталым. И, пожалуй, немного раздосадованным, отметил Николас, он определённо не любит шумных праздников: поставим тут галочку и закончим с попытками его развлечь таким образом. Николас помедлил немного, взял бутылку с лайскими ярлыками и подошёл к нему.

— Вы не пьёте, Эрвин?

Фрайманн поднял непроглядно-чёрные глаза.

— Нет, — отказ прозвучал резко, и он напрягся, ища слова вежливей. — Но. Если. Возможно.

Николас улыбнулся.

— Я знаю, что вы курите. Давайте поднимемся ко мне в кабинет. Я угощу вас лайской сигарой. К тому же там звукоизоляция. Я вижу, что вас это всё утомляет, — он повёл ладонью в сторону зала. — Мне хотелось бы, чтобы у вас остались приятные воспоминания.

Фрайманн встал — стремительно, точно при появлении старшего по званию.

— Николас… я вам благодарен. Я не утомлён. Сегодня прекрасный день. Я рад быть на празднике.

Кто-то где-то выучил его танцевать, подумал Реннард, но искусство светских бесед комбату не поддалось. Эрвин с трудом подбирал слова, понимал, что они звучат вымученно и оттого напрягался ещё больше. Николас улыбнулся: тут он, по крайней мере, знал, как помочь делу.

Хорошо играть на собственном поле…


В кабинете было светло от фейерверков, но совершенно тихо. Николас приоткрыл окно. Донёсся холодный, пахнущий морем ветер и с ним эхо воплей и песен.

— Душно, — объяснил Реннард, деловито отпирая шкаф, — кондиционеры старые… Лучше закрыть?

— Нет. Не стоит, оставьте так.

Фрайманн сел в кресло для посетителей, положил ногу на ногу, но голову держал прямо. Роясь в шкафу, Николас спиной чувствовал его взгляд, — не то что бы тяжёлый или неприязненный, но как-то физически ощутимый. Странно, думал он. Есть люди, чей взгляд чувствуешь как прикосновение. У товарища Кейнса такой, у Доктора… да таких немало. Но к этому рано или поздно привыкаешь, как привыкаешь ко всему. На Эрвина я почему-то постоянно обращаю внимание…

Он обернулся с улыбкой, в одной руке держа коробку сигар, в другой — бутылку.

— Я не курю, — сказал Николас шутливо, — пепельницу держу для гостей. Зато пью. Предадимся же каждый своему пороку.

Фрайманн улыбнулся в ответ — едва заметно, одним углом рта, но улыбка достигла глаз, и Николас почувствовал удовлетворение. Эрвин подался вперёд, аккуратно взял сигару из протянутой коробки.

— Нужен нож, — пояснил Николас, — обрубить кончик. Дайте-ка… Это из последних партий импорта, со складов товарища Морелли. Лайя похожа на Землю, земные растения там ближе к оригиналу. Для них важно электромагнитное поле, какие-то свойства солнечного света… Я толком не помню. Виноград, табак, чай, кофе — лучшие сорта растят на Лайе. На Циа хорошо только пиво, зато уж оно-то у нас отменное.

Эрвин слушал его, неглубоко затягиваясь. В полумраке, озаряемом призрачными сполохами голограмм, кончик сигары алел уверенно и уютно.

Николас налил себе коньяку, поиграл им в бокале.

— Я не слишком хорошо разбираюсь в табаке, — продолжал он. — Чисто теоретически. Это урожай из Алемских низин, с нотами вишни и шоколада. Вишню я чувствую, а насчёт шоколада не соврали?

Фрайманн выдохнул дым. Теперь он улыбался открыто, но смотрел в пол.

— Не соврали, — ответил он, наконец. — Действительно, шоколад.

Николас отпил из бокала.

— А у меня земляника и травы, — весело сказал он. — Считается редким сортом, но на Циа единственный. Последняя закупка перед изоляцией. Эрвин, а почему вы не пьёте?

— Не пьянею. Зато похмельем страдаю.

— И впрямь не стоит… Знаете что? Вам нравится сигара? Забирайте коробку. Считайте моим подарком.

Фрайманн недоумённо моргнул, наклонил голову к плечу.

— Спасибо.

Николас улыбнулся.

С сигары пора было стряхнуть пепел. Эрвин приподнялся, вытянул руку… Николас вдруг осознал, что сидит перед ним на краю стола, в позе, которую обычно называют легкомысленной. Пепельница стояла у него под боком; наклонившись вперёд, Эрвин едва не задел его рукавом. Пепел слетел не сразу. На несколько мгновений Фрайманн застыл в неудобном положении, — напряжённый, совсем рядом с Николасом, настолько близко, что нашивки на рукавах их кителей зацепились друг за друга.

Мурашки пробежали по спине. Николас опомнился и быстро сдвинулся в сторону. Сердце бухало где-то на уровне галстучного узла.

Я сошёл с ума, мелькнуло у Реннарда в голове, я заигрываю с Чёрным Кулаком.

Я пьян.

Надо сменить тему, велел он себе, немедленно заговорить о чём-то серьёзном… Хорошо, что я открыл окно. Ветер холодный, сейчас всё пройдёт… Он выпрямился. От греха подальше стоило бы обогнуть стол и сесть в своё кресло, но он пригласил Эрвина не для того, чтобы обсуждать дела, а для дружеской беседы. Я слишком сильно сократил расстояние, подумал Николас, это было очень глупо, но резко увеличивать его теперь нельзя… Фрайманну плевать на этикет, но это не этикет, это инстинкты. Он сочтёт моё бегство за проявление неприязни.

Найти серьёзную тему, со злостью подумал он, вот чёрт! Серьёзную тему для дружеской беседы. Я сам себя загнал в угол. Проклятые инстинкты. И проклятый коньяк. Слишком уж легко пьётся.

Фрайманн смотрел на него внимательно. Или так просто казалось из-за его неестественно чёрных глаз… На Циалеше мало темноглазых, причиной тому какая-то специфика микроэлементного состава пищи. Почти у всех глаза голубые или серые…

Инстинкты.

Инстинкты выгибают тело, расширяют зрачки, заставляют сердце быстрее гнать кровь по жилам. За стеклом и сталью сознания шевелится, ворочается древнее, ночное… примитивное, неразумное желание, первобытный зов…

Это проблема, постановил Николас, и её тоже нужно решить. Нельзя пренебрегать собственным организмом, он за такое мстит. Я мог погибнуть оттого, что загляделся на шейку Кайла Джонса, а сегодня чуть было не начал флиртовать с Фрайманном. Завтра же подумать об этом, чтобы больше не повторялось.

Николас перевёл дыхание, постоял немного, глядя в окно, а потом уселся на диван. Фрайманн развернул кресло к нему.

— Пять лет прошло, — негромко проговорил Реннард. Голос его чуть дрожал, но это можно было списать на ностальгию. — Пять лет назад всё изменилось. Никто не мог предсказать, к чему мы придём. Я помню то чувство… Вчера мы были восставшим народом и сражались с правительственными войсками. А назавтра мы стали правительственными войсками и преследовали отступающие силы интервентов. В этом было что-то безумное и… и сказочное. Мир стал с ног на голову. Реальность фантастичнее вымысла. Эрвин, вы помните те дни?

Фрайманн поразмыслил, смакуя сигару, и ответил:

— Как сейчас.

— Что вам запомнилось больше всего?

Я несу бред, подумал Николас с досадой, но уж лучше так. Сейчас я приду в себя, и всё устроится.

Фрайманн думал. Снова стряхнул пепел, принюхался к тонкому аромату дорогого табака.

— Мы брали президентский дворец, — сказал он. — Пять лет назад в это самое время. Я помню, как глупо была организована оборона. Мы готовились к штурму крепости, а там… — Он махнул рукой, усмехаясь. — У нас — двое легкораненых и ни одного убитого. Их потери — двести двадцать человек, не считая пленных.

— В правительственных войсках служили профессионалы, — заметил Николас. — Странно.

— Да, — Фрайманн кивнул. — Наёмники. Многие — экспаты из внутренних сфер. Они никогда не шли на риск. В правительстве ждали, что на Циа пошлют миротворческий контингент, но Совет Двенадцати Тысяч им отказал. Ко времени штурма это уже стало известно. Правительство готовилось к эвакуации. Но приказа отступать по войскам не было. Никто ничего не понимал. Шум, неразбериха, младшие командиры в панике, старшие уже сбежали. Мы шли как нож сквозь масло.

— А президент?

Фрайманн помолчал. Николас воспользовался паузой, чтобы поставить свой бокал на стол: он зарёкся пить.

— Я думаю, его убили свои, — сказал Фрайманн. — От товарища Кейнса поступил чёткий приказ брать живым. Никто из моих бойцов его бы не нарушил. Была малая вероятность, что его убьют при попытке сопротивления. Но он не сопротивлялся. Я осмотрел кабинет. У президента был револьвер, но он не брал его в руки. Он сидел за столом, застреленный в затылок. Это наёмники. Мои бойцы так не убивают.

Николас покачал головой.

— Николас, — сказал Эрвин с долей удивления, — зачем им это понадобилось?

— Чтобы выставить нас преступниками и дикарями, — ответил Реннард устало. — Мы собирались судить президента и правительство за измену Родине. Это было бы слишком цивилизованно для военной хунты… с точки зрения Совета. Кстати, поэтому они и не стали присылать войска. Миротворцы Совета не могут подавлять народные выступления.

Эрвин кивнул.

И вдруг изменился в лице. Мрачные глаза расширились, густые брови сошлись к переносице. Он меня понял, подумал Николас, он понял.

— Миротворцы могут свергнуть диктатора, — тихо, утвердительно сказал Фрайманн.

— Да, — просто ответил Реннард.

Фрайманн резко выдохнул дым.

— Тогда чего они ждут? — сквозь зубы спросил он. — Прошло пять лет.

Николас закрыл глаза.

— Они ждут, когда люди устанут от изоляции, — медленно сказал он. — Когда окончательно выйдет из строя вся импортная техника. Когда недовольных станет больше, чем верных. Когда нас можно будет объявить военными преступниками и все согласятся… Но на самом деле они ничего не ждут, Эрвин. Они о нас забыли.

— Что?.. — изумлённо переспросил Фрайманн.

— У Совета Двенадцати Тысяч хватает проблем, — объяснил Николас. — А Циалеш даже не имеет представительства на Сердце Тысяч. Мы находимся в семнадцатой сфере мира, на краю ойкумены, и Совету на нас плевать. Нами интересуется Неккен, потому что Неккен вложил в нас деньги и потерял их. Нами интересуется Манта, потому что Манта интересуется всеми вообще. Но не Совет.

Фрайманн медленными движениями затушил сигару и откинулся на спинку кресла.

— Значит, Совет опасности не представляет.

— Нет. Больше того, у нас есть план. Доктор его разработал. Через несколько лет мы установим дипломатические отношения с Советом, Сердце Тысяч признает легитимность Народного правительства Циалеша. Здесь тревожиться не о чем.

— Да, — с уважением сказал Фрайманн. — Доктор.

…великий человек, мысленно докончил Николас и улыбнулся. Циалешу повезло, что на нём родился такой человек, и вдвойне повезло, что он в дружбе с товарищем Кейнсом. Если бы Доктор на самом деле выступал против нас, думал Николас, мы давно сидели бы по тюрьмам. Или вообще сидели тихо на прежних местах, работали на Неккен, не помышляя ни о какой революции.

— На Доктора можно положиться, — кивнул Реннард.

У него мелькнула мысль, что Зондеру о них обо всех известно не меньше, чем Шукалевичу. Зондер — специалист… Его всегда заботило то, что заботит меня сейчас, подумал Николас, — наши уязвимые места. И он прикрывает нас, по-своему. Когда он явится в следующий раз… если у него будет минута, я спрошу у него об Эрвине. За моими плечами только университетский курс психологии и опыт управленческой работы, а Доктор — он доктор. О неврозах он знает всё…

Фрайманн молчал. За окном по-прежнему вспыхивали фейерверки, озаряя кабинет до самой двери. Вдалеке играла музыка, вне сомнения, живая. Певец фальшивил, голос его за день праздника сел, но в нём по-прежнему пылала страсть.

Николас заметил, что плечи Эрвина расслабились. Из позы его ушло напряжение, чёрные глаза словно подёрнулись дымкой. Он откинул голову на подголовник кресла и смотрел куда-то сквозь стену, взглядом суровым, но умиротворённым. Кажется, у меня получилось, подумал Николас, ты успокоился, железяка… у меня всё-таки получилось.

От этой мысли он испытал невыразимое облегчение и успокоился, наконец, сам.

Я собирался запрашивать личное дело Эрвина, вдруг вспомнил Реннард, даже у Шукалевича хотел поинтересоваться семьёй товарища Фрайманна, а теперь собираюсь искать истину у Зондера. Это даже нелепо. Почему бы самого Эрвина не расспросить?

— Эрвин, — спросил он, — а откуда вы родом?

На мгновение фейерверки померкли, возвратив ночи законный мрак, и Николасу показалось, что лицо Фрайманна помрачнело. Но ответ его прозвучал по-прежнему мирно:

— Издалека.

Николас улыбнулся.

— Мы все издалека в том или ином смысле. Циа — не Сердце Тысяч, тут хватает глухих углов. Я вырос в одном из таких. У него даже названия не было. На юге, в трёх сотнях километров от Лораны, есть городок Красные Пески. Он сам по себе захолустье, но там хотя бы есть школа и больница. Наша глушь ещё дальше. У моих родителей была ферма по добыче морепродуктов.

Он замолчал и смотрел на Эрвина с улыбкой, ожидая ответа.

Фрайманн отвёл глаза. Он нахмурился — едва заметно, но именно в этот момент его лицо ярко осветила заоконная голограмма, и Николас понял. Я был прав, подумал он, это здесь. Эрвин, прости меня. Ещё чуть-чуть, железяка, и я замолкну, я не буду трогать твои больные места. Я спрошу у Доктора. Он знает, что с этим делать.

— Я не знаю своих родителей, — сказал Фрайманн. — Мне про них ничего не говорили. Я жил в патронатной семье. В Аргентуме, это на севере.

Всё, мысленно сказал ему Николас, тема закрыта, Эрвин. Я сейчас же об этом забуду.

— Север? — переспросил он. — Там, где высаживали зелёные леса?

Фрайманн кивнул.

— Они плохо прижились. В низинах уже повсюду красный цвет. Но кое-где на холмах остались рощи зелёного. Говорят, лет пятьдесят назад весь Аргентум был в зелени. Думали, дальше она пойдёт сама. Начнут терраформирование, солёность морей снизят. Но ничего не сделали.

— Я, признаться, всегда считал, что Циа не нужно терраформирование, — сказал Николас. — Я люблю его таким, какой он есть. С ядовитой солью, тайфунами и пустынями. А вы когда-нибудь были на юге? Там красиво.

— Во время Гражданской. Нам было не до красот.

Николас понимающе склонил голову.

…Так оно всё и шло в тот день — вернее, в ту ночь, медленно приближавшуюся к утру. Фрайманн закурил ещё одну сигару. Реннард больше ни словом не обмолвился о чьей бы то ни было родне. Они говорили сначала о Гражданской войне, потом о жизни в провинциях. Основательный сельскохозяйственный Юг совершенно не боялся изоляции, но и на подъём был тяжёл, нервный промышленный Север всеми силами поддержал Революцию, но очень страдал от отсутствия импорта, не только из-за износа оборудования, но и чисто психологически. Николас рассказал, что товарищ Лауфер, всепланетный сисадмин, предпочитает не замечать воровство мерцательного трафика, потому что связь с внешней сетью успокаивает народ. Разговор перешёл на внутреннюю безопасность и Стерлядь лично. Они обсудили детали операции, Фрайманн снова высказался по-солдатски прямо — он не мог понять, чего ради Народное правительство пошло на операцию «Стерлядь». Николас терпеливо объяснял. Потом как-то вышло, что он начал рассказывать про Доктора. Фрайманн Зондера очень уважал и слушал с острым интересом.

А больше ничего не было.


Доктор.

Фигура странная, загадочная и почти пугающая — если смотреть на образ в целом, а не на детали, из которых он складывается. Когда прослеживаешь год за годом, шаг за шагом, всё становится просто и ясно: человек с такими задатками, выбравший такой путь, не мог стать никем иным. Максимилиан Отто-Фридрих Зондер — вроде бы даже фон Зондер… История начинается в Лоране, втором по величине городе Циалеша, пятьдесят лет назад. Первое десятилетие скрывает туман обыденности: родился, воспитывался, пошёл в школу… Воспитывался Макс в династии врачей-иммунологов. Едва не с зачатия его прочили в продолжатели семейного дела, но он выберет другую профессию, хотя тоже медицинскую… В событиях сорокалетней давности уже вырисовываются причины и предпосылки.

Лорана, Парковый район, начальная школа. Рыжий мальчик меньше и слабее сверстников, он должен был стать объектом травли, но не стал. В этом не было его заслуги. Или была? Двух верзил, вздумавших подшутить над «хлюпиком», отправил в травмпункт другой мальчик.

Эшли Кейнс.

Никто не смел посягать на собственность Эшли Кейнса, будь то канцелярский набор или рыжий недомерок. Но нужно было суметь каким-то образом стать его собственностью. Слабых много. Найти себе каменную стену, согласную укрывать, удаётся не всем.

Три года спустя Эшли что-то не поделил с местной шпаной — не школьной, давно уже ходившей перед ним по струнке, а теми полудетьми-полубандитами, которые наводят ужас на любой спальный район. Несомненно, шёл спор за территории, но об этом сведений не сохранилось. Факты скупы. Один из малолетних подонков зверски убил собаку Унылого Эша: подвесил в гараже за задние лапы и развёл под нею костёр.

Унылый Эш очень любил свою собаку. Почти так же, как Макса. Но дело было не в этом. Уничтожение его собственности являлось актом символическим, жестоким вызовом, проверкой на вшивость. Если Эш хотел доказать свою силу и сохранить авторитет, он должен был дать асимметричный ответ. И Эш готов был его дать. Он стал всерьёз готовиться к убийству соперника, зная, что за это заплатит высокую цену. Он был уверен в себе и в том, что в уголовном мире скоро займёт подобающее почётное место, но этот мир предоставлял человеку только один путь наверх. Всех остальных путей Эш лишался.

И тут за дело взялся Макс.

Макс не хотел, чтобы Эш отправлялся в колонию для несовершеннолетних.

О бандах малолеток знали все, это был факт реальности, с которым никто не думал бороться. Они шумели, воровали, угоняли машины и ломали всё, что могли сломать. Порой насиловали, но нечасто — серьёзные преступления влекли за собой облавы. Повзрослев, они отправлялись в тюрьмы, иные погибали от передоза или в драке, на их место приходили новые. Убитая собака не волновала никого, кроме её хозяина.

Макс разузнал всё о семье убийцы. У него обнаружился отец, владелец ремонтной мастерской, человек ужасающе жестокий и, по-видимому, не вполне нормальный психически.

Что было потом, неизвестно. Но парня, который убил собаку, в районе больше не видели. Он долго лежал в больнице со сложными переломами, а его отец, лишённый родительских прав, сидел в тюрьме. Потом сына отправили в патронатную семью, а из той вскоре — в психиатрическую лечебницу.

Именно тогда Макс окончательно выбрал специализацию. Но вряд ли им руководило желание исцелить разум убийцы и спасти в нём человека. Скорей, его соблазнило право выносить профессиональные заключения.

Они с Эшли неразлучны. На фотографиях они всегда стоят рядом, к окончанию школы узкоплечий Макс становится на голову выше приятеля, а Эш, кряжистый и приземистый как гном, начинает лысеть… Выбранные профессии разводят их в стороны: Кейнс идёт в промышленность, Зондер — в медицину. В институте Макс пользуется всеобщей любовью, дважды попадает в полицию за дебоши, соблазняет молодую преподавательницу и чуть не сводит с ума супервизора. Для студенческих работ он выбирает самые дерзкие, на грани фола, темы и в рассуждениях демонстрирует абсолютную аморальность. Много пишет в сетевые газеты, все статьи — откровенные провокации. Неистовой руганью в комментариях он управляет прямо-таки с аппетитом… Становится известным. За него берётся правительственное ведомство по делам молодёжи, но он с шумом уходит сначала к анархистам, потом — к крайне правым.

Потом что-то меняется.

Доктор замолкает.

Он уходит в себя — и в науку. Следующие десять лет он занимается лабораторными исследованиями, с тем же фанатизмом, с каким до этого исследовал человеческую натуру путём скандалов и манипуляций. Его публикуют журналы внутренних сфер и в конце концов — столицы. Ещё немного, и Центр Исследования Человека, спонсируемый Неккеном, пригласит его на работу. Улететь на Сердце Тысяч — мечта любого в Сверхскоплении, а ещё до отлёта получить там почётную высокооплачиваемую работу — почти фантастика…

Неизвестно точно, но говорят, что приглашение было.

В этот момент Зондер бросает фундаментальную науку. Он всё ещё ведёт аспирантов, но теперь основное его занятие — журналистика. Он остаётся на Циалеше, в семнадцатой сфере обитаемого мира, в глухой провинции, откуда люди так мечтают сбежать.

Почему?

Этого не знает никто, кроме самого Доктора и, может быть, Эшли Кейнса.


Доктор парадоксален.

Он говорит — сохраняйте трезвость мысли, товарищи начупры, только народу не проболтайтесь: наша с вами Революция есть банальный передел собственности. Только для Неккена и Манты вопрос заключается в том, хапнут они новый кусок в придачу к тем, что уже сожрали, или не хапнут, а у нас с вами кроме Циа ничего нет и не будет. Поэтому мы — меньшее зло.

И немедленно говорит — мы держимся на чистой идее, а этим уродам-«диссидентам» тупо платят, и Манта, между прочим, платит не хуже Неккена.

Удивительно, но и то, и другое — правда. Кстати, он главный диссидент Циалеша.

В этом он весь.

Доктор то и дело ставит на уши внутреннюю сеть, публикуя статьи, за которые по всем прикидкам положен расстрел. Он называет это «тряхнуть стариной» и «игра на упреждение». Внутренняя сеть планеты контактирует с внешней сетью Сверхскопления, за ситуацией на Циалеше следят. Кто-то должен обличать кровавый режим и кричать о правах человека, и это должен быть свой человек… Зондер, пожалуй, единственный среди нас, кто думает об отдалённом будущем. Он придумал Союз независимых миров внешних сфер. Он составил план, в соответствии с которым Совету Двенадцати Тысяч придётся признать Народное правительство Циалеша законным. Он наш кладезь идей и мозговой центр… всё бы хорошо, но он, к тому же, единственный человек, которому всецело и безусловно доверяет товарищ Кейнс, а это уже слишком. Если же учитывать тот факт, что товарищ Кейнс параноик, а товарищ Зондер — единственный психиатр, которому разрешён доступ к главной голове Циа, ситуация становится ещё сложнее. На Доктора слишком многое завязано в нашей системе. Это опасно.

Он сам этим недоволен.

«Незаменимые специалисты» — классическая ошибка менеджмента. В моё время о ней рассказывали на первом курсе. Но теория и реальность — не родня друг другу, и потому в реальности раз за разом повторяются классические ошибки… Нам уже довелось прочувствовать, насколько это опасно.

Однажды Доктора взяли.

Я помню, как среди ночи летел через город к Линну, начупру юстиции. Я был в панике и в ярости, водитель это чувствовал и помогал единственным, чем мог — превышал скорость. Если бы мы тогда врезались в какой-нибудь небоскрёб, нам бы пришёл конец… Мне казалось, что всё делается слишком медленно, ужасающе медленно. Мне пять минут пришлось препираться с ночной дежурной, требуя, чтобы она разбудила Рэя, потом сам Рэй, отупевший со сна, не мог понять, что от него хотят.

— Рэй, — кричал я в микрофон гарнитуры, — Доктора взяли!

— Кто взял? — огорошенно спрашивал Линн, — как взял? Кто ж его возьмёт-то?!

Действительно, кто мог взять Доктора… Чрезмерное усердие нижних чинов в сочетании с чрезмерно глубокой конспирацией привело к трагическим последствиям. Якобы опасаясь преследований, Доктор не появлялся ни в Плутоний-Сити, ни в Лоране. Он жил в другом полушарии, на островах Серебряных Скал, в Ситауне, большом портовом городе. Острова считались территориями оппозиции. Но полиция там была и агенты внутренней безопасности тоже… Стерлядь не имел отношения к этому инциденту, я проверил. Виной всему стали исключительно честность, верность и искренний пыл провинциального майора внутренней безопасности.

Майор знал, где живёт знаменитый либеральный журналист, главный идеологический противник Народного правительства. Как-то особенно громкий сетевой скандал совпал с повышением активности островных анархистов (на самом деле те просто получили крупную партию качественных наркотиков с материка). Майор заподозрил бунт, не стал тянуть резину и отдал приказ.

За гражданином Зондером приехали ночью: быстро взяли, быстро осудили, присвоили номер и куда-то отправили.

Я узнал об этом через двое суток.

Времени на то, чтобы отправлять запросы и поднимать документы, уже не было, кроме того, по закону Зондера действительно было за что сажать. Я не знал, как поступить. С одной стороны, провал миссии Доктора влёк за собой непредсказуемые и весьма мрачные последствия, с другой, потерять самого Доктора было бы ещё хуже. Минут десять, признаться, я метался по кабинету в приступе самой жалкой трусости. Доктора могли расстрелять, могли тихо убить на этапе или при допросе… многие честные люди его ненавидели. Узнав о смерти Макса Зондера, товарищ Кейнс… его реакцию было страшно даже воображать.

Каким-то запредельным усилием воли я сумел взять себя в руки… Я попросил Каэлу принести воды и вызвал Фрайманна. Я подписал приказ, дававший предъявителю исключительные полномочия. Имени предъявителя в приказе не было, зато имелись все печати и наноключи. Такой же приказ я затребовал у начупра юстиции.

Эрвина Фрайманна любой бы узнал в лицо, он не мог решить задачу лично, нужен был верный, опытный, но нигде до этого не засветившийся боец. Некий неизвестный в форме Отдельного батальона с жуткими бумагами с самых верхов, который бы явился за заключённым неведомо откуда и увёз его неведомо куда… Я сознаю, что план был идиотский, но ничего лучше я придумать не смог. Мой звонок решил бы проблему быстрее, но могли пойти слухи. Я знал, насколько важно для Доктора его дело. Прежде всего я должен был думать о том, чтобы дело не пострадало.

…Обратно Зондера привезли ночью же — бледного, исхудавшего вдвое, со сломанным носом и свернутой на сторону скулой. Он криво ухмылялся. Зубов во рту не хватало. Привез его Фрайманн на дачу к товарищу Кейнсу. Кейнсу доложили только после того, как благополучно сняли Доктора с рейса, перевозившего осуждённых на Двойку, поэтому грозы удалось избежать. Опираясь на плечо Фрайманна, Макс выбрался из машины, отстранил комбата и похромал к дому по песчаной дорожке. Эшли стоял на крыльце и смотрел на него, тяжело дыша. Пошёл навстречу, остановился перед Максом, заглянул ему в глаза снизу вверх и долго смотрел, вцепившись в рукава его арестантской робы. Потом обнял так крепко, что Макс пошатнулся и заорал: у него было повреждено ребро.

— Макс, — сказал Эшли медленным гулким шёпотом. — Урод. Не бросай меня. Что я без тебя делать буду.

Зондер коротко хохотнул и снова застонал от боли в рёбрах.

— Если бы тот следак, который сломал мне нос, это видел, — сказал он, — обоссался бы со страху.

— Будет ссаться, — пообещал Кейнс, — каждую ночь до самой смерти.

— Да ты что, — сказал Максимилиан Отто-Фридрих фон Зондер. — Эш, не вздумай его обижать. На таких всё и держится. Верный пёс революции. Идейный. Я чуть было не раскололся по-настоящему.

Услышав это, я вздохнул с облегчением: фатальных ошибок я не допустил… Я поймал взгляд Фрайманна и с благодарностью кивнул комбату. Тот откозырял и сел в машину. С ним уехал Улли-Красавчик: сверхсекретным подразделениям Управления внутренних контактов предстояло заметать следы инцидента в сети.

Зондер вёл себя так, словно ничего не случилось. Больше того, он как будто остался доволен произошедшим… Мне хотелось бы знать, было то на самом деле сверхчеловеческое самообладание или своего рода защитная реакция организма. Он успел, конечно, наглотаться обезболивающего, но — несколько трещин в костях, не считая побоев меньшей тяжести… достаточно, чтобы вывести из равновесия кого угодно.

— Ну и рожи у вас, товарищи, — радостно прохрипел нам Доктор, с помощью Кейнса поднимаясь на крыльцо. — Не смешите меня, у меня ребро сломано.

Рэй смотрел на него совершенно круглыми глазами, да и я, наверно, был не лучше. Мы даже не сообразили вовремя уехать и оставить старых друзей наедине.

— Видный учёный, — декламировал Макс в холле коттеджа, разглядывая себя в зеркало, — убежденный либерал, правозащитник… лидер оппозиции, впоследствии один из лидеров подполья… подвергался преследованиям в годы военной хунты… был ввергнут в узилище! — и он многозначительно поднял палец.

— Блядь ты рыжая, — в сердцах сказал ему Эшли с кухни: товарищ Кейнс отправился ставить чайник. — Узилище. Я обосрался со страху.

— Нашёл кому жаловаться, — огрызнулся Зондер. — Я сам обосрался. Колись, говорит, сука, на кого работаешь! — и хрясь в морду. А на кого я работаю? Я на себя работаю. А он хрясь в ухо! имена, говорит, явки, пароли! Сдавай хозяев, а не то по косточке разберу. Упеку на Двойку копать гелий, там тебя и забудут. Звери, Эш, псы, прямо сердце радуется. Я под конец уже вправду думал, не расколоться ли. Только, думал, ты же их всех потом расстреляешь. А они хорошие. Правильные.

Кейнс, стоявший в дверях, молча закатил глаза. Мы с Рэем были полностью с ним солидарны. Если бы я не знал Доктора лично, я не поверил бы, что такой человек может существовать.

Зондер покопался во рту, вытащил обломок зуба и заметил, наконец, нас с Линном, остолбеневших от изумления.

— Э, — сказал он, — всем спасибо, все свободны. Хотя нет. Ник, задержись.

У меня ёкнуло сердце. Я выпрямился, готовясь выслушать разнос — или приговор, в зависимости от того, насколько Доктор мной недоволен… Рэй глянул на меня сочувственно и тихо закрыл за собой дверь.

— Молодец, — сказал Доктор. — Правильно поступил. Бред надо крыть ещё большим бредом.

Кейнс ухмыльнулся. Я не нашёлся с ответом. Просто стоял навытяжку перед ними двумя и ждал.

— Ты сейчас на меня смотришь и удивляешься, — сказал Зондер. — Я тебе объясню. Когда всё поутихнет, мы устроим на Циа демократические выборы. На которых — вдумайся! — победит лидер оппозиции, диссидент, а теперь ещё и покалеченный в застенках кровавого режима. Совету ничего не останется, кроме как признать легитимность моего правительства и снять изоляцию. Ни одно едало на Сердце Тысяч больше не раскроется против Циа. А соль в чем? В том, что мы с Эшем полностью взаимозаменяемы.

— Ты только языком треплешь больше, — буркнул Кейнс почти добродушно.

— Ну и что?

— А то, что либерал должен много болтать, иначе какой же он либерал. Я был бы неубедителен в этой роли.


Экран примитивного лэптопа не щадил глаз. Николас откинулся на спинку кресла, запрокинул голову и развернулся лицом к окну. Немного посмотрю вдаль, сказал он себе, отдохну немного.

Он чувствовал себя как в лихорадке. Слишком много задач. Разум метался от одного предмета к другому, силился охватить всё и не удерживал ничего… Памяти не хватало, как не хватало её лэптопу, но лэптоп мог позволить себе сломаться, а человек — нет.

Мне нужно отвлечься, подумал Николас, нужно переключиться, хотя бы на несколько минут, тогда появятся новые идеи и придут решения… Мысль его последнее время металась по замкнутому кругу, доводившему его до отчаяния.

Он ждал от Стерляди ответного хода и дождался, на свою голову: проклятый ублюдок всё-таки был профессионалом — в отличие от него… Все выкладки и планы Реннарда Шукалевич рассыпал как карточный домик. Николас судил по себе и полагал, что Стерлядь ориентируется прежде всего на аналитический аппарат своего Управления. Подняв корпус документов по социальному обеспечению, изучив подписанные Николасом приказы, хороший аналитик мог бы заподозрить, что функции главы контрразведки в действительности выполняет Реннард. Но Шукалевич действовал проще. Один из ключевых агентов Николаса в Управлении внутренней безопасности, второй заместитель начупра Дина Келли вот уже полгода работала на своего непосредственного начальника… Стерлядь не просто подозревал Николаса — у него имелись надёжные доказательства.

Что он собирался предпринимать теперь, Реннард не знал и не пытался угадывать. В конце концов, операция «Стерлядь» когда-нибудь да должна была закончиться расстрелом заглавного героя. Как профессионал, он должен был чуять это шестым чувством и тянуть время так же, как преданные им товарищи. Повиляет ещё хвостом в аквариуме, устало подумал Николас, поплавает…

Вариантов развития событий было несколько. Во-первых, самый простой и самый худший: ещё одно покушение, на Реннарда или на другого члена правительства. Но тут Стерлядь и сам рисковал жизнью. Это был ход ва-банк; скользкий тип Шукалевич не решился бы на такое. Во-вторых, Шукалевич мог продолжать линию Келли — потихоньку переманивать к себе людей Реннарда, а верных — устранять. Но классическая игра разведок требовала много, очень много времени. Навряд ли мантийским хозяевам Стерляди промедление пришлось бы по вкусу.

Николас не раз задумывался, почему на Циалеше Манта выбрала именно такого агента влияния. Он изучал истории мантийской интервенции на других планетах, как удавшиеся, так и неудавшиеся: все они в чём-то походили друг на друга. Тот сияющий образ, который создавала мантийская пропаганда, был чудовищной ложью, но ложью цельной и стильной. Манта самозабвенно любовалась собственной добротой, просвещённостью и свободой. Ни добротой, ни свободой на реальной Манте и не пахло, но агенты влияния должны были являть собой совершенный образ мантийца или, по крайней мере, человека, стремящегося к мантийскому идеалу. Благородный дух новых людей Манты, беспредельное могущество мантийской науки, лучезарные вершины мантийских талантов и несокрушимое здоровье общества будущего… Николас криво усмехнулся: на всём Циа не найти человека, который бы годился в мантийцы меньше, чем Стерлядь. Но чем-то он их привлёк, чем-то заинтересовал… если бы только понять, чем! Увы: нормальный человек в принципе не способен понять ход мыслей мантийца…

Достаточно, решил Николас, болезненно жмурясь и потирая веки, я больше не буду думать об этом. По крайней мере, сегодня.

Он открыл глаза. Вдали, над приморскими районами, разошлись дождевые тучи. На крыши, скверы и улицы Плутоний-Сити падали розовые косые лучи. Малая провинциальная звёздочка, нежное солнце… Месяц циа кончился, наступил сентябрь, тёплый и тихий. В это время на юге отличный лов, вспомнил Николас, рыба и морской гад больше не прячутся от штормов, они поднимаются к поверхности и идут к берегу вслед за серой водорослью… Возле Плутоний-Сити рыба не водилась. Море за двести лет стало здесь слишком грязным. Дед рассказывал, что на Земле рыба никуда не уходила, так и жила в грязной воде, постепенно вырождаясь. Циалеш — не Земля…

Дина Келли, товарищ Келли, как же вы меня подвели… Николас коротко вздохнул и в задумчивости потеребил губу. Глупое суеверие, но подчас нельзя отделаться от мысли, что имя определяет судьбу. Принцесса Дина Тикуан отреклась от престола, предала и погубила всё, что строил её отец. Она согласилась на уничтожение Звёздного легиона, самую подлую бойню в истории человечества. До сих пор об этом снимают фильмы и будут снимать веками… «Узурпатор», «Последний легионер», «Стальная душа»… Теперешний гендиректор Неккена — дочь Дины, семейство Тикуан по-прежнему правит миром, но это уже не те Тикуаны. Гибель Звёздного легиона легла на них пятном несмываемого позора.

А сами фильмы — странные… Из тех, что сняли за пять послереволюционных лет, Николас не видел ни одного — не было времени. Но десять лет назад «Узурпатор» гремел по всему Сверхскоплению. Да, фильм заканчивался угрюмыми кадрами, на которых дряхлый, впавший в паранойю и маразм император разговаривал с призраками — но начинался он сценой битвы при Сердце Тысяч, где ослепительно молодой Роэн принимал командование обороной системы и переламывал ход сражения, казалось, безнадёжно проигранного… И даже в финале вокруг полубезумного живого бога оставались его боевые архангелы, люди со звёздами, вытатуированными на скулах, — легендарные легионеры. Вроде бы фильм был о том, как беспредельная власть уничтожает всё лучшее в человеке, но так откровенно режиссёр любовался своим героем, и столько мудрых и благородных решений принимал Роэн, и столько жизней спасал… Подтекст был очевиден. Что уж говорить о «Последнем легионере», где полковник Джерри Ли представал просто-таки рыцарем без страха и упрёка…

Любопытно, что снимают у нас, подумал Николас. Кинематографом Циа занималась товарищ Лайам в сотрудничестве с отделом мониторинга общественного мнения.

Отдел мониторинга общественного мнения — подразделение Управления внутренних контактов, вдруг вспомнил Николас, это хозяйство товарища Л


Содержание:
 0  вы читаете: Сфера 17 : Ольга Онойко  1  Часть вторая СЕРДЦЕ ТЫСЯЧ : Ольга Онойко
 2  Эпилог : Ольга Онойко    
 
Разделы
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 


электронная библиотека © rulibs.com




sitemap