Фантастика : Космическая фантастика : Часть вторая СЕРДЦЕ ТЫСЯЧ : Ольга Онойко

на главную страницу  Контакты  Разм.статью


страницы книги:
 0  1  2

вы читаете книгу




Часть вторая

СЕРДЦЕ ТЫСЯЧ

По экрану шли миротворцы.

Голограмма разворачивалась во всю стену, проектор был мощный, импортный. Лет семь назад, в пору затишья перед бурей будущий начупр финансов в последний раз отправлял свой лайнер на ремонт и модернизацию. Оборудование на «Тропике» стояло такое, какое Циалеш уже не успел увидеть… Миротворцы Союза Двенадцати Тысяч сотрясали шагами твердь. Казалось, сейчас они превозмогут собственную призрачность, обретут плоть и ворвутся в единственную суперлюксовую каюту «Тропика», сметая торшеры и кресла. В огромных боевых экзоскелетах они казались грузными как горы, но двигались стремительно, как насекомые. Маскхалаты были отключены, иначе голокамера просто не распознала бы фигуры бойцов.

Над головой пронеслись тени универсальных истребителей. Фактор-М, вспомнил Николас, класс «Фактор модернизированный»… Во внутренних сферах они уже сорок лет как модернизированные, а соколы товарища Легерта летают на старье — и на тех, старых «Факторах» гоняют мантийцев в оортовом облаке. На таких кораблях ещё император мантийцев гонял.

Потом Николас подумал, что имперская военная пропаганда не любила образ человека в экзоскелете. На боевой машине — пожалуйста, в рубке корабля — сколько угодно, но не в экзоскелете. И такая важная военная профессия, как оператор беспилотных устройств, тоже оставалась в тени. Солдат Тикуана смотрел в камеру открыто и смело, ничего не боялся и ничего не стыдился — так же, как и его противник, мантийский «спортсмен». А вот миротворцы теперешнего Союза лиц не показывают.

К чему бы это…

Ролик закончился, экран брызнул призрачной звёздной моросью и вновь открыл двери в высокий, золотистым деревом отделанный зал, где происходили какие-то политические дебаты. Спорили гости на тему текущей политики Совета, а значит, всё происходящее было фарсом сродни тому, какой творился на совещаниях Народного правительства в присутствии Стерляди. Только стоил этот фарс не в пример дороже, выглядел роскошней и транслировался на всё Сверхскопление… на всю ойкумену, в которой Совет Двенадцати Тысяч ничего не решал. Обитаемым миром правили Неккен и Манта.

Корабль вышел из плюс-пространства на дальних подступах к системе Сердца Тысяч. Сейчас «Тропик» пересекал оортово облако. Приёмники ожили, и Николас запросил связь с Циалешем.

Улли-Красавчик сообщал, что, по данным независимых центров социологических исследований, во внешней сети резко возросла плотность рекламы службы в армии. В целом тематика «принуждения к миру» занимала теперь до четырёх процентов условного информационного поля. В значительной степени это произошло благодаря громким премьерам нескольких фильмов о Великой войне, что в определённой степени маскировало перемены. Но мантийцы не могли их не зафиксировать.

Что-то происходит, думал Николас, перелистывая каналы, Неккен уже начал действовать, а у нас ни малейшего представления нет о том, чего добивается корпорация. Это очень, очень плохо. Кое-что я, конечно, узнаю от господина исполнительного директора, но когда? Он наверняка заставит меня ждать. Богом забытые миры в семнадцатой сфере не должны рассчитывать на радушие Сердца Тысяч… тем более — мятежные миры. Государственная машина неповоротлива, структуры корпорации подинамичней будут, но информационное пространство меняется с каждым часом. Данные социологических исследований товарищ Лауфер получил две недели назад, замеры производились ещё раньше, значит, данные устарели.

Мы ничего не узнаем заранее.

Мы даже вовремя ничего не узнаем.

В «час Х» придётся соображать очень быстро — если вообще придётся… Точь-в-точь мыши под орбитальной бомбардировкой.

Чего хочет Неккен?

Николас откинулся на спинку кресла и потеребил губу.

В долгосрочной перспективе цели корпорации известны и понятны. У неё одна-единственная цель — выжить противника со своей территории. Приструнить Манту, вынудить её сидеть тихо и не тянуть щупальца к чужой зоне влияния… только как этого добиться? Единожды — и большой кровью — это удалось Роэну Тикуану, но уже ко времени его кончины мантийцы взяли реванш. Второго Роэна в Сверхскоплении нет.

Не войну же развязывать собирается Сердце Тысяч. Мир заплыл жирком, миротворцы прячутся от камер.

Столичные аналитики сами не могли сказать ничего внятного. Одни размахивали статистикой, делая из неё прямо противоположные выводы, другие несли откровенный бред. Социологи заявляли, что уровень ксенофобии в обществе достиг пика за тридцать лет, но даже ребёнку было понятно, что ксенофобские настроения диктуются с самого верха. Уж не в рамках ли подготовки к конфликту?

Зато аналитики товарища Лауфера высказывались прямей. Отдел мониторинга общественного мнения проделал большую работу и убедился, что, судя по состоянию умов во внутренней сети Циалеша, в данный момент на планете не реализуется ни одна из известных мантийских схем инфильтрации.

Из известных, повторил про себя Николас, терзая губу, но могут быть неизвестные. Что, если на нас решили обкатать новую схему?

Нет, гарантировал отдел мониторинга, просветительская работа ведётся неустанно, народ сохраняет бдительность и, хорошо понимает, что происходит. Даже инцидент в Волнорезах, где за контрреволюционную деятельность расстреляли директора школы, был воспринят адекватно. Сами Волнорезы долго и тяжело лихорадило, как всегда бывает после извлечения мантийца из подконтрольного ему пространства, но в интранете господствовали здравые мнения. Даже известный противник Народного правительства Макс Зондер не разразился очередной злобной статьёй.

Николас улыбнулся. Среди сотрудников отдела мониторинга не было допущенных к государственным тайнам, поэтому про Зондера составитель отчёта писал совершенно серьёзно.

Вроде бы за умы Циалеша можно было не беспокоиться… Вот только ура-патриотический тон самого отчёта Николасу очень не нравился. Читал ли отчёт Улли? Должен был. Спрошу его мнения, решил Николас и вновь подумал, что страшный человек товарищ Лауфер, замкнутый, непрозрачный… Ладно, заметил он, усмехнувшись, это паранойя. Улли всегда выглядел подозрительным, даже когда программистом в заводоуправлении работал, и всегда на него можно было положиться. И Доктор ему верит. Есть кое-что поважнее.

За прошедшие три недели в системе трижды появлялись мантийские «бабочки».

В последний раз тварь проявила пристальный интерес к станции связи. Древняя станция и без того дышала на ладан, большая часть её отсеков находилась на консервации, без неё Циалешу пришлось бы совсем туго… Товарищ Легерт отдал приказ, и с орбиты Двойки стартовал ракетный крейсер.

«Бабочка» ушла в плюс-пространство сильно потрёпанной, крейсер остался дежурить возле Тройки, а в интранете до сих пор ликовали. На сей раз факт вооружённого столкновения не стали скрывать от народа. Народ был в восторге. Снова и снова блоггеры пересматривали голографическую модель сражения, обсуждали детали, любовались мужественными, с лёгкой безуминкой лицами военных пилотов. Вот и новые герои пришли на смену героям Революции…

Да, подумал Николас, состояние умов самое здоровое. И Шукалевич, кстати, сидит тише воды. Его хозяев окоротили.

Но они не успокоятся. Они знают о посольстве. Что они собираются предпринять?..

…«Гарнизон», пятая серия» — вдруг сказали динамики, и зазвучал угрюмый марш, достойный очередного фильма о войне. Но это оказался мультсериал. На какой-то неведомой, дотла сожжённой планете отважные бойцовые псы в беретах и камуфляже сражались с жуткими зверями вроде белых медведей. С кого рисовали «медведей», было, в общем-то, ясно. Кокарды на собачьих беретах явственно напоминали имперские.


Из душа вышел Эрвин, полуголый, с мокрой головой. Николас отключил передачу. Экран превратился в фальш-окно, по которому плыли звёзды, орбитальные станции и бело-голубой шар Сердца Тысяч, издалека неотличимый от фантастической полузабытой Земли.

Фрайманн открыл бутылку минеральной воды, напился из горла, потом подошёл ближе и опёрся о спинку кресла, нависая над Николасом. Тот запрокинул голову. Эрвин улыбнулся, поцеловал его сначала в макушку, потом за ухом, и прижался виском к виску.

— Пока ты спал, — сказал он, касаясь кожи тёплым дыханием, — я ходил в рубку.

— Как там дела?

— Пилоты стухли со скуки. Они давненько так далеко не летали. Знаешь, как развлекаются пилоты в плюс-пространстве?

— Смотрят порно?

Эрвин засмеялся. Выпрямился, встрепал Николасу волосы и стал массировать ему плечи; Николас блаженно прикрыл глаза.

— Так и умом подвинуться можно, — сказал Фрайманн. — Нет. Они учатся. Проходят всякие самоучители. Слушают краткие курсы с лекторами-ИскИнами. Учатся на всех подряд, от программистов до флористов.

— Я думаю, они уже подвинулись умом, — заметил Николас, улыбаясь.

Эрвин фыркнул.

— Они такие и были. Иначе не пошли бы в пилоты.

— Но то, что они скучали — хороший знак, — проговорил Николас задумчиво. — Это значит, что наш «Тропик» летает бодро, внештатных ситуаций не было. Признаться, я беспокоился. Корабль старый.

— Это хороший корабль, — сказал Эрвин.

— Да, — Николас вздохнул. — И лучшие три недели в моей жизни.

— В моей тоже, — серьёзно ответил Эрвин.

Николас поднялся с кресла. Эрвин притянул его к себе, поцеловал, и Николас прижался к горячей груди, закинул руки Эрвину на плечи. Эрвин расстегнул на нём рубашку, распахнул её; от соприкосновения кожи с кожей продрала дрожь от макушки до пяток. Николас тихо застонал и закрыл глаза. Руки Эрвина бродили по его спине, Эрвин целовал его в шею, слегка прихватывая кожу зубами. Николас обхватил ладонями его голову и поцеловал его в губы, крепко, раскрыв ему рот языком. Подался вперёд, ощущая твёрдые, как камень, мышцы пресса и напрягшуюся плоть под ними.

— Ещё сутки, — проговорил Эрвин. Дыхание его участилось.

— До посадки на платформу. И ещё неизвестно сколько до того, как нас пригласят вниз, — Николас уткнулся лицом в его плечо. — Но я уже хочу лететь обратно…


Спокойное время кончилось. Они ловили последние минуты своего медового уединения, остро сознавая, что так, как было — уже не будет. И последние крохи, последние капли тающей сладости казались ещё слаще.

…Эрвин выгнулся, его чёрные как вишни глаза закатились, на шеё выступили жилы. Пальцы железными скобами сжали запястья Николаса, ноги крестились у того за спиной, на несколько секунд он перестал дышать — и, наконец, расслабился. В тот же миг Николаса сотрясла дрожь, и жаркая волна пробежала по телу, одарив радостью и бессилием.

Николас сполз на пол, ткнувшись лбом в эрвиново колено. Эрвин перевёл дыхание, сел на постели и поднял его за плечи, притягивая к себе.

— Знаешь, что я думаю? — пробормотал Николас.

Эрвин что-то неразборчиво выдохнул, целуя его.

— Хорошо, что мы… всё поняли до отлёта, — продолжал Николас, упрямо уворачиваясь от поцелуев в губы.

— А ещё раньше бы — ещё лучше.

— Нет, я о другом… я бы уж точно не стал брать с собой смазку… хотя, — Николас фыркнул, — на круизном лайнере должны быть такие вещи.

Лицо Эрвина на миг стало невыразительным. Он недоумённо моргнул. Потом коротко помотал головой, отказываясь размышлять о комплектации круизных лайнеров, и втащил Николаса к себе на колени. Откинулся на спину, опрокидывая Николаса на себя сверху, провёл, плотно нажимая, ладонями по его спине от шеи, по бёдрам… Николас укусил его за плечо.

— Подожди, — шепнул он. — Давай позавтракаем.

Есть они иногда спускались в кафе-столовую лайнера, но сейчас не стали, и манипулятор доставил заказ в гостиную их люксовых апартаментов. Завтракали в молчании. Взгляд Николаса против воли то и дело устремлялся на голографический экран, по которому, безмятежное и страшное, медленно шествовало Сердце Тысяч. Николас думал, что экран надо бы отключить, он совершенно не нужен сейчас — но почему-то не отключал.

— Ты беспокоишься, — сказал, наконец, Эрвин.

— Да.

— Из-за Йеллена?

Николас помолчал.

— Я смотрел запись несколько раз, — сказал он тихо. — Сначала, ещё на Циа, я решил, что Неккен хочет что-то от нас получить. То, что нельзя взять силой. Я долго ломал голову над тем, что это может быть. Потом я подумал, что Йеллен с этой своей записью имел цель ещё и унизить нас. И я окончательно запутался. Он не может требовать, но не собирается и просить. Я не понимаю. Это меня пугает.

Эрвин смотрел на него пристально, внимательно. Потом чёрные глаза стали отстранённо-холодными и словно обратились внутрь: Фрайманн размышлял. Наконец он вздохнул, поднялся с кресла и подошёл к Николасу.

— Йеллен тебе скажет, — проговорил он.

Он присел на подлокотник, погладил Николаса по голове, обнял за шею крепкой тёплой ладонью. Николас поцеловал ладонь и обернулся к Эрвину. Тот выглядел печальным, но излучал спокойствие.

— Я знаю, — кивнул Николас. — Но у меня будет очень мало времени на размышления.

— Ты ответишь ему, что тебе нужно время на размышления.

Николас поморщился и отвёл взгляд.

— Дело в другом, — утвердительно сказал Фрайманн.

Николас не ответил.

Эрвин опустился на колени, облокотился о боковину кресла, сплёл пальцы в замок. Теперь он смотрел на Николаса снизу вверх, и Николас обнял его за шею ответным жестом.

— Это нормально, — сказал он. — Не важно, что ты чувствуешь. Важно, что ты выполняешь свой долг.

Николас закрыл глаза. Эрвин взял его за руку, приложил ладонью к своей щеке.

— Я боюсь, — признался Николас шёпотом.

— Бояться не страшно. Когда ты боишься — ты осторожен. Страшно впадать в панику.

Николас нервно, коротко хохотнул. Рот его исказился в кривой усмешке.

— Кажется, я к этому близок.

Эрвин подавил вздох и встал.

— Если так будет на переговорах — делай «унисон десяти флейт». Как я тебя учил. Но сейчас не так, как будет. Я тебя знаю. Когда ты работаешь, ты концентрируешься без всякой ки. Сейчас времени слишком много. Неопределённости слишком много. И сил много. Их нужно потратить.

С этими словами он сгрёб Николаса в охапку, перекинул через плечо и понёс в спальню. Николас только истерически рассмеялся от неожиданности и всю дорогу ругался и пытался вырваться, хотя прекрасно знал, что против желания Эрвина ничего сделать не сможет. Он добился только того, что Эрвин его уронил и в последний момент подхватил на руки; дыхание у Николаса прервалось, в глазах мелькнули цветные пятна, и он послушно затих.

Эрвин уложил его на покрывало, устроился сверху, раздвинув ему ноги коленом, и медленно, вдумчиво поцеловал. Манипуляторы только-только перестелили постель, свежее покрывало было прохладным и пахло лавандой. Николас закрыл глаза и обвил руками шею Эрвина, наслаждаясь близостью.

— Ник, — шёпотом сказал Эрвин ему на ухо. — Давай в энергообмене. Так будет ещё лучше.

— Эрвин! — Николас даже попытался вывернуться из-под него. — Я свихнусь.

— Я буду осторожен. В прошлый раз я просто не знал силу твоей реакции.

— Эрвин…

Тот поймал его руки, притиснул к подушке по обе стороны от головы и сплёлся с ним пальцами. Он знал, что в этой позе Николас совершенно теряет способность возражать. Николас задохнулся и беспомощно поднял брови.

— Это похоже на сессию, — пробормотал он, — без стоп-слов…

Фрайманн недоумённо моргнул и наклонил голову к плечу.

— На что? Без чего?

Николас закатил глаза.

— Ты ребёнок, — сказал он, — совершеннолетний, но ребёнок. Тебе не положено знать таких вещей.

— Возможно, — сказал Эрвин в такой забавной задумчивости, что Николас засмеялся, вывернул кисти из его разжавшейся хватки и взял его обеими руками за уши.

— Хорошо, — сказал он и поцеловал Эрвина в нос. Эрвин моргнул.

На этот раз он был очень осторожен, очень — настолько, что Николас не заметил мгновения, в которое началось самое сокровенное единение. Физически Эрвин вошёл в него потом, и только после этого привёл в резонанс ритмы дыхания. Николас снова потерял способность двигаться самостоятельно, но на сей раз чувство беспомощности не было мучительным. Он чувствовал горячую, острую как золотая игла любовь Эрвина, и его страх сделать что-то не так, и нежность, пахнущую лавандой… казалось, они падают с огромной высоты и всё никак не упадут и не упадут никогда. Эрвин придерживал его, растаявшего и покорного, и всё делал сам. Он наклонился, когда Николас захотел его поцеловать. Николас подумал что-то расплывчатое насчёт чтения мыслей, а потом перестал думать вовсе.

Когда энергообмен закончился, Эрвин перекатился на бок и прижал Николаса к себе, благодарно целуя в висок и щёку. Николас лежал в изнеможении, почти в полуобмороке, и улыбался. От Эрвина исходило тепло. Ничего не было родней и прекрасней этого тепла. Николас сонно потёрся об эрвинову руку, Эрвин прижал его к груди и замер так.

Спать после завтрака — дурная привычка, подумал Николас, но будем считать, что я отсыпаюсь за пять лет и ещё впрок. Усталость была сладка. Ещё почти сутки, думал он, погружаясь в дремоту, потом — Сердце Тысяч и дела, дела… неприятные и необходимые, как всегда, а потом мы полетим обратно и это тоже займёт целых три недели. А потом мы окажемся дома. Там придётся выкручиваться, отыскивать время, скрывать… если бы я узнал, что революционный начупр имеет бурный секс с комбатом Народной Армии, я бы сам долго смеялся… но мне никогда не было так хорошо…

Из гостиной донёсся тихий звонок.

Николас сначала даже не расслышал его, но на третий раз звонок стал громче, а на пятый — включилась трансляция и мягкий голос ИскИна произнёс: «Прошу внимания: запрос связи».

— Что? — пробормотал Николас в полусне.

— Запрос связи. Запрашивает семнадцатая сфера, Циалеш, Ситаун.

Эрвин потормошил его и шепнул, что спать не надо.

— Вот чёрт… — простонал Николас, с закрытыми глазами садясь в постели. — Как не вовремя…

— Запрашивает Циалеш, Ситаун, номер не определён.

Николас вздрогнул и помотал головой. Эрвин нахмурился и помог ему надеть рубашку.

— Запрашивает семнадцатая сфера…

— Стоп, — Николас встал. — Ситаун? Это Доктор. ИскИн, сколько времени в Ситауне?

— Двадцать три часа двадцать три минуты локального времени.

— По крайней мере, не ночь, — пробормотал Николас, застёгивая брючный ремень. — Не срочно… ИскИн, ответь на запрос.


Голографический Доктор стоял посреди гостиной как живой. У Реннарда даже морозец по коже подрал: он не привык к настолько качественным голограммам. Доктор повертел огненной головой и сел на внезапно возникший стул.

— Спите? — ехидно спросил он. — А мы работаем.

— Добрый вечер, Макс, — сказал Николас.

Доктор поглядел куда-то в сторону, то ли на часы, то ли в окно.

— Ага, — ответил он, — вечер. Ты просмотрел новости?

— По Циа — да. Новости внешней сети ещё не успел.

— А стоило бы. Я сейчас читаю официальную почту корабля. Секретариат Неккена прислал сообщение.

С Николаса слетел весь сон. Он завертел головой, ища взглядом планшетку. Доктор коротко повёл рукой, останавливая его.

— Господин исполнительный директор назначил тебе аудиенцию, — сообщил он. — То бишь дату переговоров. Послезавтра. Немедленно по прибытии «Тропика» на место.

Николас замер как громом поражённый.

— Да, — сказал Зондер, — я тоже думал, что он будет тянуть, пока на корабле воздух не кончится. Но у него другое мнение. Ты в курсе, что к нам зачастили «бабочки»? Одну из них орлы нашего Арни здорово растрепали. Ещё пара попаданий, и в плюс-пространство она бы уже не ушла. Тут есть два любопытных момента. Во-первых, то, что мантиец так долго ждал. В прошлый раз он тоже тянул время, но тогда на перехват вышли истребители, а сейчас — крейсер. Он отлично понимал, что у «бабочки» нет шансов против ракетного крейсера. Пусть даже имперских времён. Особенно имперских времён. Но он всё равно крутился под огнём и чего-то ждал. У тебя есть предположения?

Николас подавился воздухом.

Доктор глядел на него, приподняв одну бровь. На бледном лице играла ухмылка.

— Он мог ждать только получения каких-то данных, — выговорил Николас после паузы. — Все каналы проверили?

Зондер помрачнел.

— С «бабочки» прошла эхограмма, — сказал он. — Расшифровка невозможна. То есть возможна, но на наших мощностях — на всех — займёт около тысячи лет.

— А Улли?

— Вместе со всеми резервами Улли, я же сказал. Каких данных он ждал, Ник?

Николас помолчал.

— Стерлядь работает больше пяти лет, — медленно проговорил он, — за последний год у него не возникло особых проблем. Даже если бы мантийцы решили его поторопить, они бы не стали рисковать ради этого кораблём. Значит, на Циа есть другой агент? — и он беспомощно поднял глаза на Зондера.

Зондер кивнул.

— Помнишь свою версию? — негромко спросил он. — Теперь во-вторых. Гляди-ка, «бабочка», бой — и Неккен тут же зашевелился. Полагаю, связь можно считать доказанной. Есть у тебя ещё соображения?

Николас вдохнул и выдохнул.

— Этот другой агент, — сказал он, — для Манты значительно ценнее Стерляди. Если ради него дважды рисковали кораблями… пилотами… значит, это не наш предатель, это природный мантиец, интервент.

— Угу, — сказал Доктор как филин.

Николас сел за стол и взялся за голову.

— Его могли внедрить только до Революции, — продолжал он, — потому что с началом изоляции закрылись все гражданские космопорты, а нелегальных рейсов не было.

— Не зафиксировали, — поправил Доктор, — но ты продолжай, продолжай.

Николас в отчаянии поднял глаза.

— По данным Улли, сейчас на Циа нет мантийской интервенции! Даже Стерлядь закуклился. Одна дурная самодеятельность осталась, вроде того школьного директора…

Зондер ухмыльнулся и положил ногу на ногу.

— Во дела! — вскричал он и состроил клоунскую рожу. — Интервент есть, а интервенции нет! — потом смягчился и сказал: — Не дёргайся. Если я этого не заметил, ты тем более заметить не мог. Кроме того… а, вот ты сам уже догадался, по глазам вижу. Ну, говори.

— Он не работает, — сказал Николас тихо. — Интервент. И не выходит на связь. Манта ждала… ждала… а теперь пытается выяснить, в чём дело. Видимо, какое-то время молчать для агента нормально. Но не пять лет… десять… чёрт, сколько он у нас сидит!? Да может, его убили уже. Случайная пуля во время Гражданской.

— Случайной пулей мантийца не убьёшь, — сказал Доктор, — даже в сердце. К тому же это профессионал, он не метнётся под пулю. Так что сидит. Но не работает. И молчит. Мы думаем эту мысль, Ник. Ты подумай о том, что нужно от нас Неккену. Ты там ближе, тебе видней. Заметь, Йеллен принимает тебя как дорогого гостя, не заставляет ждать. А ты понимаешь, что такое исполнительный директор Неккена. На переговорах он может нести тебе любую пакость, но значимо то, что ради этой пакости он отменил кучу других переговоров.

— Да, — отстранённо кивнул Николас, — да…

Он сидел, прижав ладонь к лицу. Виски ныли.

— Что? — сказал Доктор. — Не молчи, говори сразу. Мне нравится следить за полётом твоей мысли.

— Макс, чёрт вас побери… — процедил Николас сквозь зубы, — я со всем моим Управлением пять лет смотрел мимо. Чёртов мантиец этого и добивался. Стерлядь — фигура прикрытия… Макс, уберите его. Его и Дину Келли, она предала. Досье на остальных у товарища Киа.

— Ник, я всё это знаю. Никого из них мы пока трогать не будем. Решим этот вопрос, когда найдём настоящего интервента. Не о том думаешь.

— Интервент… — пробормотал Николас и оскалился. — Верите, Макс, нашёл бы эту тварь — лично бы привёл приговор в исполнение…

— Ник, к делу.

— Макс, если Манта начнёт операцию по спасению своего агента — что с нами будет?

— Опа, — только и сказал Доктор.

Он встал и начал расхаживать туда-сюда — там, в безмерной дали, в семнадцатой сфере мира. На миг он исчез из поля съемки и ругнулся, когда камера сообщила ему об этом. Камера замолчала, а он всё продолжал ругаться, тихо и зло. Коротко, словно судорожно он размахивал руками, лицо его искажалось… Николас подумал, что такой вариант Доктору в голову не приходил, а ведь это очевидно: если агент не работает, значит, с ним что-то случилось. Что происходило на тех планетах, где интервенцию прерывали силовыми методами? Он не помнил и поставил мысленную галочку: узнать.

Время шло, утекал в никуда драгоценный мерцательный трафик.

— Что думает товарищ Легерт? — спросил, наконец, Николас.

— Товарищ Легерт, — повторил Доктор и в последний раз махнул рукой. — Товарищ Легерт полон оптимизма. Страшно рад, что станция осталась цела. Он её любит как родную. Он в этом гробу железном восемь лет безвылазно просидел.

Начупр внешней безопасности Арни Легерт до Революции служил в войсках связи и был, собственно, начальником той станции. По слухам, именно там он приобрёл своё неистощимое добродушие. Человека, восемь лет просидевшего на орбите газового гиганта в рассыпающемся железном гробу, трудно чем-либо удручить.

— Арни, — продолжал бормотать Доктор, — Арни полковник. Конечно, он хороший полковник, но он считает, что пока нам на голову не падают астероиды, ничего страшного не происходит. Я бы на его месте тоже так считал.

И он обернулся к Николасу.

Тон его голоса переменился внезапно и резко: перед начупром Реннардом стоял прежний Макс Зондер, образец уверенности и самообладания.

— Действия Манты, — сказал он, — будут напрямую зависеть от действий Неккена. Если Неккен всерьёз заявит на нас свои права, Манта не решится применять силу. Войска Союза будут у Циа меньше, чем через неделю. Но мне такой вариант не нравится, потому что войска Союза — это, чёрт их побери, войска. Так что в наших интересах найти интервента, и как можно раньше. Поднимем статистику по иммигрантам…

— Не стоит. У него наверняка легенда местного. Только запутаетесь.

— Да, точно, — сказал Доктор. — Умный ты человек, Ник, душа радуется.

— Кстати, имеет смысл всё же взять Стерлядь. Конечно, фигура прикрытия знает очень мало, его и вербовали для того, чтобы сдать. Но кое-что знать он может. А по поводу целей Неккена…

Доктор насторожился.

— Если это связано с интервенцией… — медленно сказал Николас. — Неккену нужен либо весь Циа… возможно, нам предложат место в составе Союза Двенадцати Тысяч… мы не проходим ценз по валовому продукту, но масса миров-должников Неккена его фактически не проходит… с другой стороны, я не понимаю, зачем Неккену Циа… таких как мы — тысячи… либо Неккену нужен тот мантиец, который сидит у нас и не выходит на связь.

Зондер задумался.

— Любопытный вариант, — сказал он, — неожиданный. Беспокойство Манты интересно укладывается в эту схему. Мы подумаем над этим и будем предпринимать шаги. Займись теперь Йелленом, Ник. Я думаю, ты его сделаешь.

И Доктор, лихо подмигнув, отключился.

Николас улёгся на стол и сплёл пальцы сзади на шее. Известия привели его в состояние злой тоски. Пятилетняя работа его Управления, огромная работа оказалась сметена в мусорную корзину… Манта, проклятая Манта! Человек не способен переиграть мантийца, целые исследовательские институты на это не способны, чего же было ожидать от каких-то провинциалов… А впрочем, — Николас словно очнулся, — возможно, именно из-за плотной работы контрразведки по мантийскому вопросу интервент за все эти годы не предпринял никаких шагов. Да он головы не мог поднять, как под шквальным огнём. Всё в порядке. Всё так, как надо.

Но тогда почему он не выходит на связь?

…Эрвин открыл двери спальни. Пока Николас разговаривал с Доктором, он сидел тихо, опасаясь попасть в поле зрения камеры. Николас обернулся. Фрайманн смотрел мрачно. Закрыв двери, он прислонился к ним спиной и скрестил руки на груди.

— Я всё слышал, — сказал он. — По крайней мере, ждать не придётся.

— Да, — сказал Николас, сутулясь. — Эрвин…

— Что?

— Кэ-систему создали, чтобы сражаться с мантийцами?

Фрайманн поразмыслил.

— Система не предназначена для боя, — сказал он. — Человек схватку с мантийцем проиграет в любом случае. Физические данные несопоставимы. Кэ повышает эмпатию, остроту чувств, скорость реакции. В целом контакт с собственным телом становится лучше, как и самоконтроль. Возможно достигнуть паритета на уровне подразделений. Почему ты спрашиваешь об этом сейчас?

— Бойцы Отдельного батальона сумеют взять интервента?

Фрайманн помолчал. В задумчивости склонил голову к плечу, покусал губу. И ответил:

— Нет.

Николас закрыл глаза и посидел так. Потом поднялся, подошёл к низкому стеклянному шкафу в углу комнаты и взял с его крышки сувенир, который когда-то студентом привёз с Сердца Тысяч, — плотно прилегающие тёмные очки. Среди звёзд обитаемых систем солнце столицы считалось наиярчайшей. Было ли так в действительности, не проверяли, довольствуясь мифом. Хватало того, что гости на Сердце, непривычные к местному свету, болели и слепли. В погожий день без очков нельзя было находиться не только на улице, но даже в помещениях со стеклянными стенами. Жители столицы отлично адаптировались и никаких трудностей не испытывали… Человек способен на многое, подумал Николас, даже мантийцы рождаются людьми. Остаётся проверить, способен ли товарищ начупр Реннард «сделать» господина исполнительного директора, всемогущего Алана Йеллена…

Он надел очки и совершенно ослеп — освещение в номере было мягкое.

— Товарищи, — сказал он торжественно и мрачно, — наш корабль приближается к Сердцу Тысяч. Сердце Тысяч — столица обитаемого мира, единственная планета, которая считается принадлежащей к нулевой сфере. С точки зрения социологии это настоящая чёрная дыра. К ней притягиваются все разумные существа, а угодивший в неё вырваться практически не способен. Приготовьтесь к ожогам сетчатки, отравлению местной водой и безднам унижения.

На плечи ему легли руки Эрвина, тёплые и тяжёлые. Фрайманн передвигался совершенно бесшумно даже по скрипучему паркету, не то что по коврам люксового номера, Николас знал за ним эту особенность и сейчас даже не вздрогнул от неожиданности. Кроме того, ему хотелось, чтобы Эрвин его обнял, а Эрвин умел угадывать желания.

Эрвин прижал его к себе и уткнулся носом ему в шею. От него веяло привычным спокойствием, но теперь в том чувствовался тонкий и горький привкус печали.

— Я люблю тебя, — сказал Эрвин.

Они не говорили этого вслух, разве что в постели, в самые безумные минуты, и Николас смутно удивился, но потом отогнал ненужные мысли, поцеловал Эрвина и на ухо ему прошептал ответное признание.


В древности думали, что планета-город будет выглядеть как город. Помню, в школе на истории ради развлечения нам показывали старинную трёхмерную графику и кадры из древних фантастических фильмов.

Нельзя сказать, что предки оказались совершенно не правы. Центр Плутоний-Сити примерно так и выглядит — группы узких небоскрёбов, похожие на рощи невероятных деревьев, монорельсы в пять высотных уровней, непрерывное течение потока машин по воздушным дорогам, ограниченным силовыми полями…

Сердце Тысяч выглядит как рай.

Если только можно вообразить себе очень, очень перенаселённый рай.

Единственное, чем оно отличается от курортной планеты — это несколько однообразный ландшафт. Горы, горы и снова горы, невероятно, до неестественности высокие — уходящие в стратосферу — и слишком узкие для природных гор. Хребет сменяется хребтом. Понизу горы окутаны изумрудной листвой лесов, поверху — ледниками. С острых вершин через зелёные луга и густые леса бегут реки, опускаются к причудливо извитым озёрам в расселинах и к узким, как проливы, морям.

В действительности всё это дома. Те самые бионебоскрёбы. У них есть ещё подземные уровни. На верхних этажах нельзя открывать окна из-за перепада давления. Самое дорогое жилье — на разумной высоте с окнами наружу, самое дешёвое — в глубине подземелий, но даже это дешёвое подчас не могут позволить себе не то что люди — целые планеты, обходящиеся без постоянных представительств в столице.

Вокруг Сердца кружится плотный рой орбитальных станций — от терраформированных астероидов до жестяных коробок старинной конструкции. Миллионы людей живут на этих станциях. Сам Роэн Тикуан вырос на такой, на станции родились его дети, а будущая императрица Лора во время Битвы за Сердце командовала обороной своего заатмосферного дома. Когда-то станций было так много, что изменился климат планеты. Совет Двенадцати Тысяч попытался снизить их число, но столкнулся с яростным сопротивлением жителей. Бесплодная борьба с так называемой «неполной иммиграцией» продолжалась несколько десятилетий. Потом началась Великая война. Мантийский флот изрядно проредил число станций, их жители во время боевых действий гибли первыми… После войны желающих жить возле столицы не стало меньше, но в это время на Сердце Тысяч воссел император. Императору никто не смел возражать, и с тех пор количество станций не росло.

Помню, я с полчаса простоял как завороженный перед экраном, на котором всё ярче и яснее вырисовывался голубой шар. Пейзаж скорее напоминал очередной кадр из фильма, нежели вид на обиталище живых, реальных людей. Сердце Тысяч. Слишком растиражированный образ. Слишком много пропаганды, фильмов, книг, аналитики, сухой истории и отборного бреда.

Большую часть времени я потратил на официальные отчёты Неккена и статьи ведущих аналитиков. Я не рассчитывал, что хоть в чём-то разберусь с их помощью, это было бы глупо: реальное положение вещей они отражали в редкостно кривом зеркале… Я просто предполагал, что мне придётся какое-то время вести светские беседы с Йелленом. Обсудить успехи региональных программ корпорации было бы и полезно, и интересно.

Ещё я додумался просмотреть новости науки.

Исключительно удачная оказалась мысль.

Признаться, это было ужасно.

Я интересовался только теми технологиями, которые уже пошли в производство, иначе на чтение потребовались бы недели… Господи, никогда в жизни я не чувствовал себя таким провинциалом! Кругом было полно рекламы, а я даже не понимал, что именно рекламируют. Я знал, конечно, что Циа отстаёт в развитии от столицы, но даже вообразить не мог, насколько велик разрыв. Мы, с нашими примитивными домами, с допотопным интранетом, со слабенькими ИскИнами… С тем же успехом я мог явиться из прошлого. Да что там, из докосмической эры.

Пару минут я попросту страдал и ругался. Эрвин в тот час ушёл в рубку к пилотам, иначе я бы его насмешил… Я размышлял о том, что чем дальше мир, тем старше на нём техника, и Йеллен, конечно, об этом знает. Это само по себе унизительно, а директор, несомненно, даст мне сполна прочувствовать мою отсталость. Он потрудился сделать официальную запись в лифте своего офиса, а подпустить пару шпилек в беседе с послом — просто-таки его священный долг… Потом я вспомнил, что эмоциональных реакций допускать нельзя и не без труда, но взял себя в руки. Информация была крайне обидная, но в некотором роде ценная.

Даже Манта не могла поравняться с корпорацией в техническом развитии. Неккен мантийцам по понятным причинам не доверял, и они лезли из кожи вон, чтобы получить информацию о текущих исследованиях. Мантийцы, живущие на Сердце, занимались промышленным шпионажем, об этом все знали, вяло протестовали, вяло с этим боролись… Даже ребёнку было ясно, что единственный способ прекратить утечки информации — выслать из столицы всех мантийцев.

Этого не делали.

Почему?

Кроме того, с приближением к орбите Сердца Тысяч становилось пронзительно ясно, как мало стоит планета в семнадцатой сфере мира. Для жителей Сердца, для сотрудников головного офиса Неккена не было разницы между Циалешем и какой-нибудь забытой одичавшей колонией на границе Белой Вселенной. И там, и там жили дикари.

Я окончательно перестал понимать, что нужно от нас Неккену.

…Напоследок я решил немного расслабиться и поинтересовался, что за фильмы потребовалось выпустить кинокомпании «Сны Сердца», чтобы разогреть информационное поле. Четыре процента его сейчас думали и говорили о войне. Для цветущих миров центральных сфер это было очень много.

«Голди».

Элли Соломон по прозвищу Голди, командир ракетоносца «Тюльпан». В начале Битвы за Сердце Тысяч она была вторым пилотом на своём корабле, к концу стала адмиралом флота. Карьерный рост происходил по принципу «остальные убиты, мэм», но Элли стала героиней благодаря блестящему командованию. Ни одно из её решений зануды послевоенной аналитики не смогли оспорить.

Когда флот окончательно прекратил своё существование, Элли направила гибнущий «Тюльпан» прямиком в брюхо одной из «мант». Ракетоносец взорвался, тело твари разнесло в клочья вместе со всем экипажем, но гигантские крылья всё ещё жили. Пробив защитное силовое поле (к тому времени его мог пробить даже метеорит — сгорела половина генераторов), эти крылья упали на поверхность планеты и накрыли несколько гор-городов. Погибли сотни тысяч человек, главным образом, задохнулись в подземных убежищах из-за отказа систем вентиляции…

Но в тот миг, когда тело Голди превратилось в огненный прах, на подступах к системе вышел из плюс-пространства Шестой ударный флот под командованием адмирала Тикуана. Адмиралом Роэн стал точно так же, как Голди, при обороне Мраморной Евы, за час до легендарной атаки… По экрану в полном молчании шли заключительные титры, а за ними двигались смутные силуэты, словно снятые на немыслимо древнюю чёрно-белую плёнку. Адмирал, охваченный яростью, с дико выкаченными глазами, беззвучно кричал своё историческое «Не сбрасывать скорость!» — и тотчас же, по общему каналу: «Лора, ты жива?», — и немедля: «Огонь!»..

«Узурпатор» этим начинался. «Голди» заканчивалась.

Миг абсолютной славы человечества, в определённом смысле более величественный, нежели капитуляция Манты. Ко дню Победы власть в Сверхскоплении была узурпирована, ойкумена управлялась железной рукой. Почему-то такие победы ценятся меньше, чем победы демократических обществ. Во время Битвы за Сердце общество ещё оставалось демократическим — хотя, по сути, в нём уже царствовал Тикуан.


Двести тридцать второй этаж Главного офисного города, западное крыло, район Серебро, улица Фонтаны… помещение двадцать. Непривычно выглядели адреса на Сердце Тысяч, так же непривычно, как выглядели сами здания. Всё казалось чрезмерным и странным. Головной офис Неккена занимал целый горный хребет в субтропическом поясе. Корпорации же принадлежали, естественно, горнолыжные курорты на этих пиках и внутреннее море внизу. Роскошные пляжи и россыпи белых бунгало на морских берегах бросались в глаза даже раньше, чем колоссальных размеров голографический логотип над хребтом.

Здесь можно прожить всю жизнь, думал Николас, пока машина неторопливо спускалась, выписывая круги над живописными горами. Родиться, получить профессию, найти друзей, работать и отдыхать, не покидая пределов офиса… Любопытно, где хоронят упокоившихся сотрудников. Нет ли в недрах планеты, у корней этих гор, торжественного склепа, куда водят новичков, только-только готовящихся присягнуть корпорации… Тут непременно должны ходить легенды о хитроумных сейлз-менеджерах и отважных региональных директорах.

Что думают, о чём тревожатся люди, загорающие на этих пляжах? Они смотрят фильмы о войне и каждый день здороваются с настоящими, природными мантийцами. Они боятся диктатуры и боготворят Роэна Тикуана. Они покупают астероиды, чтобы перепродать дороже, и живут в офисе Неккена, где для сотрудников всё бесплатно, словно при коммунизме.

Николас отвёл глаза и сложил руки на коленях.

Ему до безумия хотелось, чтобы Эрвин взял его за руку, но напротив, возле мини-бара, сидел курьер-представитель, посланец Йеллена… Три недели безмятежности остались в прошлом.

Курьер, господин Сайрус Грэй, смотрел в окно с лёгкой улыбкой. На лице его выражалась нежность. Всегда приятно посмотреть на собственный дом из стратосферы. Впрочем, вокруг уже цвела тропосфера, и даже вечные снега на офисных вершинах ушли ввысь. На склонах гор буйно зеленели леса. Тень машины скользнула по горной реке. На миг показались и скрылись за скалами люди в ярких жилетах, в оранжевой лодке, сплавлявшиеся по бурному потоку… Курьер едва слышно мечтательно вздохнул. Он был в строгом костюме, но явно чувствовал себя в нём неуютно.

Рай, подумал Николас, краем глаза следя за господином Грэем, они живут в раю. Директора корпорации сознательно тратят огромные деньги на то, чтобы обеспечить рай для сотрудников. В этом должен быть смысл… И дело не только в лояльности, лояльности добиться гораздо легче, в особенности учитывая, что Неккен — монополист. Их цели шире.

Не потому ли с Сердца не высылают мантийцев? Неккен создал рай для миллионов избранных, и этих избранных Манта не в силах соблазнить ничем. У Манты просто нет для них достаточно сладкого яблока.

Нет, сам себе заметил Николас, это глупо. Тысячи планет внешних сфер задыхаются в долговой петле, чтобы корпорация получала сверхприбыли. Манта это знает слишком хорошо. Мантийский Комитет Коррекции отправляет туда агентов, и интервенции далеко не всегда заканчиваются провалом. На редкость непрофессиональная получается пропаганда.

Тогда почему?

…Это просто паранойя, подумал Николас, я всюду ищу скрытые причины. Мир устроен несколько проще. У корпорации достаточно денег, чтобы головной офис радовал глаз, а мантийцев не высылают просто потому, что это резкое силовое решение, не в стиле текущей политики.

Он кинул взгляд в окно. Внизу уже показалась посадочная площадка.

— Господин Грэй, — окликнул он негромко, — вы не в курсе, сколько времени господин Йеллен нам выделил?

Курьер задумался. Николасу пришло в голову, что он на удивление вежлив и приветлив — должно быть, не получил других указаний.

— Я не видел его расписания, — дружелюбно ответил Грэй. — Но у директора время эластичное. Вряд ли он будет торопиться.

— Спасибо.

Эрвин повернул голову. Николас почувствовал его взгляд и встрепенулся. С самого вылета Фрайманн сидел неподвижно, замкнутый, хмурый и спокойный тяжёлым спокойствием камня; Николас уже забыл, что он бывает таким, и чувствовал себя неуютно. Он успел привыкнуть к иному, настоящему лицу Эрвина.

Чёрные глаза Фрайманна были холодны и не выражали совершенно ничего. Он коротко посмотрел на Реннарда и перевёл взгляд на курьера.

— Господин Грэй, — произнёс он отчётливо, — верно ли я понимаю, что в офис имеют доступ мантийцы?

— Имеют, — лениво ответил тот. — Гостевой допуск. А знаете, скучные они…


Двести тридцать второй этаж головного офиса оказался целиком посвящён спорту и красоте. Корпорация поистине заботилась о своих сотрудниках, как мать. Этаж переполняли бесчисленные фитнесс-клубы, спортзалы, бассейны, салоны, диет-рестораны — всё, что только было придумано для того, чтобы держать в форме расплывающиеся от сидячей работы тела. Отовсюду гремела музыка, смешиваясь в сущую какофонию. Толпились люди в спортивной одежде, смеялись, подначивали друг друга, пили кислородные коктейли.

Грэй шёл впереди, по-прежнему весёлый и благожелательный. Без него посольство Циалеша мгновенно заблудилось бы в переплетении улиц, переулков и коридоров. Целые крытые проспекты вдруг сменялись обычными офисными закоулками, а те — узкими тропками в садовых гротах, поросших лианами и мхом. Били фонтаны, в бассейнах плавали карпы.

— Вот чёрт, — пробормотал Николас, проходя мимо очередного клуба. Стеклянные двери разошлись, изнутри вывалилась толпа мокрых, раскрасневшихся от усердия клерков. — Я так и знал.

— Что? — спросил Эрвин. Он смотрел по сторонам — без раздражения и без любопытства, с холодной настороженностью, точно шёл по простреливаемой зоне, а не по зоне отдыха.

Было шумно, курьер ушёл вперёд, поэтому Николас ответил вслух.

— Это место меньше всего подходит для деловых переговоров. Хорошо ещё, если Йеллен пригласил нас в какой-нибудь ресторан… если «помещением двадцать» окажется салон-маникюр, я не удивлюсь.

— Это проблемы Йеллена, — внезапно сказал Фрайманн. — Мы встретили уже двух мантийцев, Ник.

— Что? — Николас вздрогнул. — Где?

— Здесь.

— Как ты их…

— С помощью ки. Люди, которых «дыхание флейты» продувает насквозь.

Николас усмехнулся краем рта и отвёл глаза: «дыхание флейты» он так и не освоил. Фрайманн его понял и собрался сказать что-то ещё, но в этот момент курьер обернулся.

— Мы пришли, — сказал он. — Подождите секундочку.

Впереди центральная улица этажа превращалась в площадь. Посреди площади бил фонтан, впятеро больше тех, мимо которых они проходили. Потолок круто уходил вверх, а одна из стен была полностью стеклянной. Николас прикрыл глаза ладонью. Судя по яркости солнечного света, наполнявшего огромный зал, это было настоящее окно, не имитация… когда глаза чуть притерпелись, Николас увидел, что понизу в стекле отворяются двери, а за окном раскидывается обширный балкон.

Он вздохнул и надел очки. Оконное стекло немного пригашало свет, но он всё равно нестерпимо резал глаза.

Курьер куда-то пропал.

На площади было немноголюдно. Николас огляделся. «Помещение двадцать» оказалось летней верандой ресторана, сплошь увитой цветущими орхидеями, и он подумал, что это не худший вариант. Потом он подумал, что у корпорации собственная мода, элегантный неброский стиль очень богатых людей, и, должно быть, гость с другой планеты для них прежде всего чучело, а потом уже всё остальное. Мы правильно сделали, что пришли сюда в форме, решил он, человек в форме никогда не выглядит смешным.

— Ник, — едва слышно сказал Эрвин за его плечом, — смотри: это мантийка.

Николас зябко повёл плечами и глянул в указанную сторону.

У фонтана стояла большеглазая, коротко стриженая девушка с пушистыми ресницами и по-детски узкими бёдрами, без капли косметики на лице. На ней был белый комбинезон, украшенный причудливыми ремешками. Она походила на ребёнка или котёнка и была так мила, что Николас ею залюбовался.

— Она? — невольно переспросил он. Он помнил, что мантийцы выглядят исключительно безобидно, но чтобы настолько…

— Да.

Девушка села на край бассейна и протянула руку над водой: кажется, приманивала рыб.

По стеклу стены снаружи проскользил лифт.

И Николас мгновенно забыл о мантийке. Он увидел, что внизу лифта ждёт курьер Грэй; в опускающейся стеклянной кабине обрисовывался смутный силуэт, и был это, бесспорно, сам Алан Йеллен, царь и бог, исполнительный директор корпорации.

Он вышел — сухопарый, красивый, беззаботно выглядящий человек в лёгкой рубашке. Из кафе ему приветливо помахали рукой. Курьер подошёл, что-то сказал, и Йеллен отослал его движением подбородка. Грэй немедля уехал в лифте.

Мантийка встала.

Она обошла фонтан с дальней стороны и направилась к директору. Йеллен проигнорировал её, ей пришлось его догонять. Мантийка настолько сконцентрировалась на нём, что даже Николас это почувствовал: ему показалось, что она каким-то образом сумела привести свои ритмы в резонанс с ритмами Йеллена, как при энергообмене.

Она нагнала его на полпути.

Йеллен остановился и обернулся к мантийке. Они стояли так близко, что Николас слышал обрывки реплик.

— Господин Йеллен, — серебряным голосом сказала девушка-нелюдь, — пожалуйста, уделите мне ещё одну минуту.

— Добрый день, Тики Реа, — сказал тот. — Минуту я вам уже уделил, как видите.

— Я уверена, что мы сможем прийти к компромиссу.

Йеллен демонстративно посмотрел на часы.

— Минута истекает. Что вы можете мне предложить?

— Мы готовы купить у вас технологию, — сказала девушка. Светлые брови её приподнялись. — Назначьте цену.

— Покупаете то, что не можете украсть? — иронично спросил Йеллен.

— Мы ничего не крадём, — мантийка подалась к нему. — Мы просто считаем, что информация должна распространяться свободно.

— Особенно та, которая стоит квадриллионы.

— Вы видите, мы решили уступить, — певуче проговорила Тики Реа. — Мы принимаем ваши условия. Мы уступаем. — Она подняла голову и посмотрела на Йеллена сквозь ресницы; тот молчал. — Пожалуйста, продайте нам ти-интерфейс.

— Не продаётся, — ответил Йеллен мягко, словно с сожалением. — Технология новая, является коммерческой тайной.

— Мы заплатим вашу цену… Нам очень нужен ти-интерфейс. Пожалуйста.

Йеллен молчал. Тики Реа протянула узкую руку и коснулась лацкана его пиджака. Она смотрела в глаза директору и медленно, медленно наклоняла голову к плечу, точно собиралась его поцеловать.

Да ведь это что-то вроде гипноза, осенило Николаса, она берёт его в оборот прямо посреди площади!.. Позади коротко хмыкнул Фрайманн. Надо что-то сделать, подумал Николас, немедленно, это будет мой джек-пот.

И он шагнул вперёд, снимая очки.

— Господин Йеллен…

Он так и не понял, успел или нет. В этот самый миг Йеллен резко тряхнул головой, едва не нарушив безупречную укладку. Мантийку словно взрывной волной отбросило от него, она заморгала как оглушённая. Аристократическое лицо Йеллена исказилось от ярости, но он немедленно взял себя в руки.

— Тики Реа! — сказал он ледяным тоном. — Я аннулирую ваш пропуск.

Бейджик на груди девушки вспыхнул белым пламенем и раскололся на две неравные части. Она вздрогнула и, приоткрыв рот, с горечью и укоризной посмотрела сначала на бейджик, потом — на директора.

— Убирайтесь отсюда, — продолжал Йеллен. — И передайте своим… друзьям, что ещё одна подобная попытка — и я выставлю вашу братию отсюда целиком, невзирая на чины и звания.

— У нас нет чинов… и званий… — пролепетала мантийка.

— Вот я на них и не посмотрю, — благожелательно закончил Йеллен. — Всего хорошего.

Он поморщился и устремил взгляд куда-то вкось, в потолок.

— По собственному офису нельзя без охраны пройти, — процедил он и проговорил чётче: — Ирэн? Кто пустил мантийцев на рекреационные этажи? Увольте этого человека. Нет, стойте. Отправьте его на обследование. В службу безопасности позвоните немедленно.

Потом Йеллен отключил загадочную невидимую связь и огляделся. Во время разговора голос его оставался невозмутимым, но по едва заметному прищуру Николас понял, что директор всё ещё зол. Кажется, джек-пота не получилось, подумал он, как бы не вышло хуже… Но тут Йеллен заметил человека в неместной одежде, взглянул на него впрямую и выражение его лица переменилось.

— Вы… — начал он дружелюбно, с неуверенной улыбкой, словно припоминая.

— Николас Реннард, семнадцатая сфера, Циалеш. Мне назначено.

Йеллен замолчал. Он смотрел на Николаса пристально, красивое сухое лицо его стало задумчивым, но ни малейшей неприязни не отражалось на нём. Потом он улыбнулся — мягко, почти смущённо — и протянул руку.

— Алан Йеллен.

Рукопожатие его оказалось безупречным, истинно джентльменским: в меру крепким и в меру продолжительным.

— Пройдёмте в кабинет, — сказал директор. — Здесь разговаривать невозможно.


В свой кабинет — обитель божества где-то в неведомых высях — он всё же посла не повёл. «Кабинетом» оказалась отдельная комната в ресторане с орхидеями. Николас попросил Эрвина ждать снаружи, тот молча кивнул. По лицу его ничего нельзя было понять. Прозрачные двери сомкнулись, а затем утратили прозрачность: миг — и Николас остался наедине с Йелленом.

Он поймал себя на том, что так же чувствовал себя перед первым полётом в космос. Закрылась герметичная дверь, изолируя внутренний мирок, ограниченный и пугающе хрупкий, включились плюс-двигатели — они не давали ни вибрации, ни шума, только какое-то инстинктивное ощущение потусторонней жути… К моменту прыжка Николас устал бояться и по горлышко набрался коньяку, поэтому самым страшным в полёте оказался безобидный и безопасный старт.

— Господин Реннард, — проговорил Йеллен ещё мягче, с какими-то лирическими интонациями, — садитесь, пожалуйста.

Николас обнаружил, что всё ещё стоит, и опустился в маленькое чёрное кресло за стеклянным столом.

— Позвольте угостить вас обедом, — продолжал директор. — Как прошёл перелёт? Семнадцатая сфера — это… сколько времени в плюс-пространстве?

— Три недели.

— Три недели без связи, — Йеллен покачал головой. — Чудовищно. Вы отважный человек.

Стекло столешницы засветилось. Вначале на нём заиграла искрами карта звёздного неба, потом звёзды померкли и появилось разноцветное интерактивное меню.

— Что вы предпочитаете? — поинтересовался директор с интонациями шеф-повара.

Светская беседа, подумал Николас, так я и знал. Что же, будем мило беседовать… какое-то время.

— Что-нибудь традиционное, — вполголоса ответил он, просматривая меню, — пока не прошла адаптация, рисковать не стоит.

— Вам много приходилось летать?

— Я не впервые на Сердце Тысяч, — уклончиво ответил Николас и порадовался удачной реплике.

Йеллен сощурился. Карие глаза его стали ласковыми. Он смотрел на Николаса так, словно выиграл его в лотерею. Началось, подумал тот мрачно, сейчас господин Йеллен объяснит мне, где моё место… Но Йеллен только уставился в стол, погонял пальцем страницы меню и сказал со вздохом:

— Я должен извиниться перед вами, господин Реннард.

— За что?

— Эта девушка… хочется сказать — это существо, знаете, чем дольше общаешься с мантийцами, тем менее они симпатичны… Это Тики Реа, ксенопсихолог мантийского посольства.

Николас недоумённо поднял брови. Йеллен усмехнулся.

— Да, — сказал он, — они считают нас иной расой и в чём-то правы. Я должен извиниться за внезапное появление этого существа. Недосмотр. Вышла неловкость.

— Что вы, господин Йеллен, никакого беспокойства, — Николас помедлил. — Признаться, госпожа ксенопсихолог вела себя странно. Насколько я знаю, мантийцам не свойственно подобное…

— Это был акт отчаяния, — Йеллен поморщился. — Они уже месяц осаждают нас. Им нужен ти-интерфейс.

— Новая разработка? Я о ней ничего не слышал.

— Да, — кивнул Йеллен, — широкая рекламная кампания началась что-то около трёх недель назад.

Надо же, подумал Николас, как он деликатен.

— Телепатический интерфейс, — дружелюбно объяснил директор. — Настоящий прорыв в науке, все мы бесконечно им гордимся. Это надстройка для ИскИнов, которая позволяет им реагировать непосредственно на мысли человека-оператора. Крайне ценно там, где требуется мгновенная реакция, и в целом очень приятно. Знаете, когда управляешь чем-то силой мысли… — и он засмеялся.

Николас согласно улыбнулся. Начитавшись новостей столичной науки, он уже не удивлялся даже промышленной телепатии.

— Что же, — сказал директор. Он посерьёзнел, но оставался по-прежнему доброжелателен. — Я имею дело с полномочным послом планеты Циалеш, не так ли?

— Вы совершенно правы.

Йеллен помедлил. Откуда-то из-за его спины, из сумеречного, увитого лианами грота выехал манипулятор и поставил на стол заказ. Директор взял хрустальный кувшин, немного полюбовался им, налил в высокий стакан тёмный сок какого-то плода.

— Удивительная планета, — сказал он. — Государственный переворот, гражданская война, национализация… На что вы рассчитывали, господин Реннард? Вы шли против всего Союза Двенадцати Тысяч.

Против Неккена, подумал Николас, почему бы вам, господин директор, не сказать прямо?

— Мы не рассчитывали, — ответил он. — Мы просто не могли мириться с ходом вещей.

Йеллен вскинул глаза и внимательно посмотрел Николасу в лицо. Тот немного отстранился; плеча его коснулся свисающий побег лианы.

— Но теперь вы готовы делать шаги навстречу, — сказал директор. — Вы раскаиваетесь в содеянном? Хотите всё вернуть на круги своя?

— Нет. Мы просто делаем шаги навстречу.

Йеллен улыбнулся.

Он на мгновение прикрыл глаза, и вдруг пол под ногами дрогнул; у Николаса мурашки побежали по спине, руки похолодели… Увитые зеленью стены распахнулись в мгновение ока, и ослепительная, обжигающая волна света хлынула внутрь. Стол, кресла, тумба с антикварными часами — всё вдруг поднялось в воздух и поплыло куда-то в сторону солнца. В ясной лазури парили облака и мчались бесчисленные машины, ледяные пики небоскрёбов вонзались прямо в космическое пространство. Сердце Тысяч, великолепная, безумная, чудовищная столица мира открывалась во всём своём блеске. Над нею горел логотип корпорации, солнце не могло его затмить. Сквозь нестерпимый свет на Николаса смотрели ласковые карие глаза исполнительного директора Неккена, второго в числе владык… Николас, закрыв лицо ладонью, отвернулся от бешеного светила и вслепую достал очки.

— Постойте, — донёсся мягкий голос Йеллена, — простите, я совсем забыл. Сейчас прозрачность снизится.

Свет померк. Николас нервно выдохнул и медленно положил очки на стол. Огляделся — и против воли вцепился в скользкий стеклянный край.

Вокруг голубело ничто.

Маленькая платформа с ресторанным столиком медленно плыла над ущельями гор-городов. Её заключал в себе жемчужный пузырь силового поля. Высота была, кажется, что-то около трёх километров. Чуть ниже текли потоки машин, ещё ниже — прогулочные платформы.

— Мой любимый летучий ресторан, — с улыбкой пояснил Йеллен. — Знаете, совмещаешь закуску с обзорной экскурсией… — он помедлил и ласково спросил: — Боитесь высоты?

— Не люблю многолюдья, — устало парировал Николас. — Мы на Циа привыкли к уединению.

Директор удовлетворённо улыбнулся.

— Засчитано.

Николас почувствовал смутную злость. Этого, конечно, Йеллен и добивался, ни в коем случае нельзя было терять самообладание… Чёрт побери, подумал он, опустив взгляд и незаметно переводя дыхание, чёрт побери… разумеется, подобного следовало ожидать. Директор не разменивается на дешёвые подколки, он хорошо умеет сшибать спесь с возомнивших о себе провинциалов… Он заговорил о национализации. Вот что важно. В лифте своём, в первом послании он про это не упоминал.

— Давайте перейдём к делу, — попросил Николас. — Вы хотите получить от нас гарантии соблюдения правовых норм…

Йеллен рассмеялся — как-то очень мягко, чуть ли не по-отечески.

— Да кто же вам поверит? — сказал он. — Военной хунте, укравшей у нас наши заводы? Какие гарантии вы можете дать? Вы преступники, господин Реннард, неужели вы этого не понимаете? Я прямо сейчас могу вызывать полицию.

Николас мысленно выругался. Он понимал, что Йеллен намеренно раз за разом выбивает его из колеи, но не мог понять, зачем ему это нужно. В руках директора и так находилась вся возможная власть, он и так ставил условия!..

— Но вы вышли на контакт с нами, — терпеливо сказал он. — Вы пожелали наладить дипломатический контакт. Поэтому я здесь. Господин Йеллен, чего вы хотите?

Тот улыбнулся.

— А вы как думаете? — спросил он, лукаво приподняв брови.

Николас вздохнул.

— Я думаю, вы хотите вернуть свои деньги.

Йеллен сощурился и подпёр подбородок ладонью. Лицо его стало бесконечно ласковым, умилённым, словно он взирал на нечто очень трогательное. Он любовался собеседником, как ценитель любуется картиной. И молчал. Николас усилием воли подавил раздражение.

Наконец, Йеллен засмеялся.

— Полагаете, мы сильно на вас потратились? — поинтересовался он. — Знаете, сколько у нас таких как вы? Больше двух тысяч только в составе Союза. Теперь прикиньте бюджет, который мы выделяем на региональное развитие, и вашу долю в этом бюджете… Мы дарим вам эти заводы, господин Реннард. И мы даже будем с вами торговать.

— Вы очень щедры, — сухо проговорил Николас.

— Нет, — серьёзно ответил Йеллен, — мы преследуем свои интересы.

Николас прикрыл глаза.

— Вы не примете от нас никаких гарантий, — сказал он, — тем не менее, на что-то рассчитываете. Давайте обсудим этот вопрос.

Йеллен кивнул.

— Да, но не сейчас и не здесь, — он посмотрел на часы. — Ваше время закончилось, меня ждёт госпожа Тикуан.

Вот и всё, подумал Николас с каким-то удовлетворением, а следующую аудиенцию господин директор будет откладывать, пока на «Тропике» не кончится воздух. Как Доктор и предполагал. Господин директор просто решил устроить мне обзорную экскурсию. Заподозрил во мне недостаток трепетности.

Слева медленно приближалась стена небоскрёба, покрытая густым лесом. С утёса низвергался серебряный водопад.

— Я пришлю за вами машину, — со светской улыбкой сказал директор. — Буду счастлив встретить вас на своей яхте. Знаете, терраформированный астероид с двигателями, такие были в моде лет двадцать назад… очаровательное местечко. Завтра вы свободны?


Над зеленеющими предгорьями плыли пухлые белые облака. С беломраморного балкона открывался вид на реку, цветущие луга и далёкий лес. К востоку высились голубые горы, венчанные снежными шапками — настоящие горы, дикие камни, среди которых не ступала нога человека. Отрог выступал как протянутая длань великана, а над высочайшей горой, озаряя ледник, сияло солнце. Отсюда оно выглядело меньше, чем с Сердца Тысяч, и свет его не резал глаза.

Розы сада пахли так сладко и душно, что голова начинала кружиться… Алые, белые, золотые цветы вспыхивали в зелени, густо увившей деревянные решётки и арки, колонны и узорные своды галерей, перила лёгких лестниц… Над рекой поднимался широкий мост.

Вдали через луг скакали, утопая в разнотравье по холку, дикие лошади.

Дивную картину нарушал только горизонт, выгнутый слишком круто. Стоило оторвать взгляд от прелестных деталей и кинуть вдаль, как по спине катились мурашки. Всплывали в памяти древние мифы: казалось, здесь действительно можно упасть с края мира. Мир был слишком мал.

Йеллен, попивая апельсиновый сок, с улыбкой рассказывал о том, как всё это строили. Небесное тело подобрали правильной формы (благородной формы, как выразился директор), почти идеальный геоид. Но рельеф был пологий, а владелец заказывал моря и горы. Инженеры долго думали, как быть. Разогревать астероид и запускать вулканическую деятельность было слишком долго, кроме того, горячие недра сильно осложняли создание искусственной гравитации. В конце концов астероид рельеф сформировали примитивным, можно даже сказать — первобытным методом… Таким образом, говорил Йеллен, прижмуриваясь от удовольствия как кот, в недрах у нас центр управления и гравигенераторы, а вовсе не тяжёлое ядро. Он так и говорил — «мы», точно не разделял себя и свой астероид. Снаружи мы терраформированы, что называется, по коренные зубы. В другом полушарии у нас море, в нём дельфины живут. Мы воссоздаём кусочек Земли. Только земные растения и животные. Есть волки, медведи, в горах — барсы… прекрасные, сказочные создания. К сожалению, на климатические пояса территории не хватает. На полюсах чуть холодней, на экваторе чуть теплее, но в целом климат однообразный. Вода — частично космическая, частично закупленная во внешних сферах… Стройка продолжалась больше десяти лет. Знаете, говорил Йеллен, перед активацией я пешком прошёл по этому чудному, дремлющему, уже моему собственному миру и бросал семена в почву, как в том древнем рассказе. В школьную программу у вас входит этот рассказ? Да-да, верно, а ночью пошёл дождь, нано-манипуляторы заработали и с утра повсюду стояли молодые леса. Дивное зрелище. И кислород, кислород потоком.

Николас слушал его с вежливой улыбкой, изредка кивал и подавал уместные реплики.

Он думал, что пора сменить тему. Несколько раз уже он ловил в речи директора двусмысленные фразы, позволявшие перевести беседу в иное русло. Но Реннарду не хватало уверенности в себе. Пускай Йеллен откровенно тянул время и столь же откровенно получал от этого удовольствие, плыть по течению было спокойней, чем начинать прощупывать почву…

Плодородный слой почвы для астероида закупали на нескольких планетах внешних сфер. Собственно, Йеллену он достался бесплатно — в обмен директор просто посодействовал реструктуризации долга этих планет.

Интересно, подумал Николас, он так спокойно признаётся в том, что ему дали взятку? Нет, дело в другом. Это была не взятка, а дань. Подать, которую подвластные земли перечислили на счёт властелина. Забавно: перечислили не чем-нибудь, а землёй… Красиво прихвастнул господин Йеллен. Только вот зачем? Ради удовольствия? Да, думал Николас, отпивая горький жёлтый сок, Йеллен распускает передо мной хвост просто ради удовольствия, глупо искать скрытые смыслы. Ребёнку ясно, кто такой исполнительный директор Неккена и какой властью он обладает. Нет нужды объяснять лишний раз.

Господин Йеллен многословен, отметил Николас, и очень любит себя. Конечно, он не позволит мне использовать эти его слабости. Если бы его можно было использовать, он не стал бы исполнительным директором корпорации. Но если попробовать? Осторожно и вежливо, без лицемерия и дешёвой лести.

Может получиться.

Он ведь этого и добивается.

…Утром, готовясь к отлёту, Николас был страшно взвинчен и только что на стенки не лез. Даже Фрайманн не мог его успокоить. В конце концов и сам Чёрный Кулак помрачнел, заразившись его тревогой. Николас метался по комнате сквозь голографические экраны с заставками — Сердца Тысяч, Неккена, Циалеша, — то сбивчиво рассуждал вслух, то просто ругался, а Эрвин сидел за столом, уставившись в одну точку, и молчал. Во всей фигуре его ощущалась какая-то свинцовая тяжесть, а бледное лицо казалось вырубленным из камня.

— Что ему нужно, — нервно говорил Николас, — не торговля, не Циалеш в составе Союза. Наоборот, это подачки, которые он готов нам кинуть. Что? Что у нас ещё есть? Неужели я прав и им нужен мантийский интервент?

Эрвин перевёл на него взгляд.

— Это странно, — сказал он. — Но тут всё странно.

Николас остановился посреди комнаты.

— Если им нужен интервент, — проговорил он, глядя в голографическое фальш-окно, — они могли бы получить его намного проще. Применить силу, шантажировать нас… да что там, просто потребовать с достаточной жёсткостью. У них слишком много сил, Эрвин, чтобы распинаться так, как они распинаются. Йеллен лицемерил, когда говорил, что дарит нам заводы от щедроты душевной. Они хотят что-то взамен. То, что нельзя взять силой… Эрвин, что это может быть?

Фрайманн помолчал.

— Хорошее отношение, — сказал он внезапно.

Николас обернулся в изумлении.

— Хорошее отношение, — повторил Эрвин, доставая сигарету, — это единственное, что нельзя взять силой даже у самого слабого.

Николас нахмурился. Он чувствовал растерянность. Эрвин был прав, но…

— Тогда почему Йеллен так держится, — спросил он, — чего-чего, а хорошего отношения не добиваются издёвками.

— А мы очень строптивые, — ответил Фрайманн, закуривая. — И мы сильно провинились перед Неккеном. Неккен не может нас улещивать. Где Неккен, а где Циалеш. Значит, сначала нужно нас запугать, а потом оказать милость.

Николас вздохнул.

— Да, — пробормотал он, — логично… Но это ничего не объясняет. Где Неккен, а где Циалеш? Зачем им наше хорошее отношение?

— Я не знаю, — сказал Фрайманн, — я о другом думаю.

— О чём?

— О яхте Йеллена. Ты летишь туда один. Я боюсь за тебя, Ник.

Плечи Николаса опустились. С минуту он стоял тихо, а потом подошёл к Эрвину сзади и обнял его за шею, прижался щекой к колкому ёжику волос. Поцеловал в ложбинку под затылком. Эрвин накрыл его руку своей. Положил сигарету в пепельницу, обернулся и посадил Николаса к себе на колени. Николас прикрыл глаза, обнимая его. Эрвин притянул его ещё ближе и поцеловал в губы — медленно, нежно, замирая в соприкосновении; жёсткие пальцы его проскользнули под воротник рубашки и нашли какие-то точки на плечах и позвоночнике, нажатие на которые заставило Николаса сладко изогнуться. Но расслабиться у него так и не получилось, и Эрвин, поцеловав его в шею над горлом, вздохнул и просто прижал его к себе.

Нас нужно запугать, подумал Николас, пряча лицо у него на плече. Перед тем, как оказывать милость, Неккену нужно нас запугать… И я, похоже, приму первый удар.

…В некотором роде Йеллен сам себя обыграл. Обещанная им машина опоздала на два часа, потом не торопилась в пути, теперь директор распространялся о тонкостях терраформирования астероидных яхт… Спустя какое-то время Николас устал тревожиться, устал держать себя в напряжении, и в конце концов его одолела скука. Со скукой пришло то спокойствие, которое было так ему необходимо.

— Прекрасная работа с флорой и фауной, — сказал он, отставляя пустой стакан. — Судя по виду, им здесь комфортно.

Йеллен расцвёл.

— Да, — подтвердил он, — да. Почти не требуют ухода. Не больше, чем на настоящей планете. Правда, атмосферу приходится дополнительно придерживать силовым полем, — без всякой связи поведал он, — но как иначе?

— Здесь очень удобное расстояние до звезды, — заметил Николас, — даже удачнее, чем у Сердца Тысяч. Но если вы решите переместиться в другую систему, что случится с этим прекрасным миром?

— Ничего не случится, — удивился директор. — Включим искусственное солнце. Это приближаться к звёздам не стоит, а удаляться — сколько угодно.

Он улыбался. Карие глаза чуть прищурились, и красивое лицо Йеллена сделалось хитрым, лисьим. Николас подумал, что это можно счесть откровенностью.

— А вы считаете это место скорее яхтой или планетоидом? — спросил он, поглядев в круто выгнутый горизонт.

Йеллен опустил глаза и помолчал, улыбаясь с каким-то сожалением. Потом лирично вздохнул.

— Это яхта, — сказал он, голос его смягчился, интонации сделались почти интимными. — У неё есть порт приписки, её выпускали в космос как корабль и называется она как корабль… Но пока приходится считать её небесным телом.

— Почему?

Директор тихо засмеялся.

— Двенадцать тысяч обитаемых миров, — проговорил он задумчиво и пафосно. — И у каждого жителя навяз в зубах наш слоган. Неккен: космос доступен!.. По иронии судьбы нам, правлению корпорации, он недоступен. Мы обязаны держать руку на пульсе событий. Оставаться в центре мира, на Сердце Тысяч. Мы не можем покинуть систему.

— Зачем же вам тогда яхта? — учтиво поинтересовался Николас.

— Я приобрёл её на будущее. В расчёте на старость. Когда я выйду на пенсию… — Йеллен снова заулыбался и сощурился, окончательно став похожим на лиса, — когда я стану старикашкой, о, я стану гнусным богатым старикашкой!..

Николас вежливо усмехнулся. Ты выйдешь на пенсию, подумал он, только если угодишь в немилость к Тикуанам, а для тебя это хуже смерти. Но гнусный и богатый ты уже сейчас.

— …я буду странствовать по Сверхскоплению, от системы к системе, — продолжал Йеллен, — на мире-корабле и любоваться изменяющимся рисунком звёзд. Лучшее, что Вселенная может предложить человеку, не правда ли?.. Знаете, как я назвал яхту?

Николас изобразил на лице любопытство.

— «Поцелуй», — вполголоса, почти интимно проговорил Йеллен. Он подался к гостю, облокотившись о белый столик. Налетел порыв ветра, донёс аромат цветущих роз.

— Экстравагантно, — ответил Николас, отвёл взгляд и подумал, что любовь директора к роскоши доходит до дурновкусия.

Из-за горизонта и с горных отрогов медленно плыли облака, заволакивали небо белыми пеленами. Холодало. С крыши дворца сорвалась стая голубей, промчалась, шумно хлопая крыльями, и скрылась за рощицей. На опушку рощи вышла лошадь с жеребёнком и стала пастись.

— Я увеличил облачность, — сказал Йеллен. — Я помню, господин Реннард, вы не любите прямого света…

— Вы же знаете, столичное солнце слишком яркое для приезжих.

— Да, — директор кивнул, — на Сердце для приезжих многое слишком… Хотите грозу? Станет свежее.

— Не стоит, благодарю вас.

Пора сменить тему, снова подумал Николас. Я летел сюда из семнадцатой сферы не за тем, чтобы развлекать беседой господина директора… Он бездумно разглядывал пейзаж. Он уже просчитал, что будет говорить, и только собирался с духом, чтобы приступить к настоящему делу.

— А здесь тоже ти-интерфейс? — спросил он.

— Разумеется. Один из первых рабочих образцов.

— Господин Йеллен… — Николас помедлил, — прошу прощения, если вопрос неуместен… а зачем он мантийцам?

Рот директора искривился в гримасе искреннего злорадства. На лице Йеллена выразилось, что ответит он с удовольствием.

— О! — сказал он. — Во-первых, психологический элемент. С этой технологией мы изрядно обошли Манту, а имидж «общества будущего» для Манты чрезвычайно важен. Они не могут позволить себе отставание в науке. А во-вторых, эта технология создавалась для армии. Там, где нельзя обойтись автоматикой, где командир принимает решение и отдаёт приказ, ти-интерфейс представляет огромную ценность. Вообразите армаду беспилотных аппаратов, которой человек управляет мыслью. Ни одного неверно понятого приказа, никаких промедлений, никакого личного фактора, — глаза Йеллена сверкнули.

— Для армии? — тихо повторил Николас.

Вот оно что, подумал он. Даже странно, что Йеллен так скоро и свободно об этом заговорил. Пропагандистские фильмы, четыре процента информационного пространства и ти-интерфейс… любопытно, сколько денег тратит Неккен на военные разработки. Но неужели они действительно собираются воевать? С Мантой? Это же не какая-нибудь «маленькая победоносная война»! Да и зачем бы такая война понадобилась корпорации…

Плыли облака. На лицо директора упала тень — и вдруг оно изменилось неуловимо. Ласковый лис, управленец и финансист внезапно сделался суровым, прямым и жёстким, как кадровый офицер. Линия рта изменилась, скулы и глаза прочертились металлом. Даже белый летний костюм Йеллена показался кителем. И не осталось, не могло быть сомнений — это для себя Алан Йеллен создаёт армаду беспилотников, управляемых мыслью. Если придёт нужда, он лично отправит её в бой.

Николас выпрямился в кресле. Плечи сами собой развернулись, как на трибуне во время парада.

— Для армии, — хладнокровно подтвердил новый, железный Йеллен. — Союз Двенадцати Тысяч должен держать паритет. Скажу прямо, мы проигрываем информационную войну. Просто потому, что ратуем за сохранение существующего порядка. Манта же предлагает нечто совершенно новое. Понятно, что нынешним положением дел многие недовольны. Так бывает всегда…

Многие недовольны, потому что вы грабите этих многих, подумал Николас, но смотрел он на Йеллена по-прежнему внимательно и с пониманием.

— …а недостатки альтернативы, — закончил директор, — остаются в тени и кажутся наивным умам не вполне реальными.

— Вы опасаетесь агрессии со стороны Манты?

Йеллен снисходительно улыбнулся и Николас внутренне поморщился, осознав, что допустил ошибку терминологии.

— Мантийцы не агрессивны, — сказал директор.

— Они развязали Великую войну, — заметил Николас.

— Войну развязал Союз, — Йеллен покачал головой, — потому что у Союза просто не было другого выхода. Вирус не испытывает ненависти к организму, он просто так существует. Но если организм не будет бороться, то погибнет. Мантийцы просто так существуют — а нам приходится быть милитаристами и агрессорами.

Он вздохнул и прикрыл губы двумя пальцами.

Лицо его вновь переменилось. В нём по-прежнему не было ни тени лукавства, ни намёка на высокомерие, но и ледяная суровость улетучилась. Директор задумчиво смотрел в горизонт своего астероида. Теперь он выглядел сдержанно-благородным, умудрённым. Точно имперский министр, которым, в сущности, и являлся… Николасу вспомнились слухи: поговаривали, что один из сыновей царствующего гендиректора Акены Тикуан рождён от Йеллена. Правда, относительно того, который именно, мнения расходились.

— Даже на «Поцелуе», — сказал этот Йеллен, третий по счёту, — стоят пушки.

Николас почувствовал озноб. Над горами облака темнели, обращаясь в тучи.

— На яхте? — заметил он, с усилием сохраняя внешнее спокойствие. — Ведь вы не планируете покидать систему Сердца… в ближайшее время.

— Кто знает, — медленно сказал директор, — что случится в ближайшее время.

Сейчас, подумал Реннард, сейчас нужно задать вопрос. Давно пора сменить тему. Чего я жду? Я летел сюда из семнадцатой сферы. Я столько нервов успел сжёчь. У меня есть дело, есть задача, которую надо решить. Я уже всё рассчитал, почему я молчу? Чёрт меня подери, Йеллен играет со мной как кошка с мышью, но я как будто уже сдался. Он слишком… слишком…

Николас сам себе толком не мог объяснить, что происходит. Казалось, Йеллен физически держит беседу в руках, как силовой канал удерживает русло реки, как дирижёр — голоса оркестра. Можно было только подпевать ему, но не вести свою партию. Реннард подумал, что этот человек-оборотень, с одинаковой лёгкостью превращающийся то в лиса, то в волка, намного умней и страшней, чем кажется. Алан Йеллен, владыка мира, второй человек в Сверхскоплении…

И директор снова переменился, как погода в апреле.

— Впрочем, огневой мощи моего «Поцелуя»… — он выдержал паузу, достаточную для того, чтобы сказанное превратилось в двусмысленность, — достаточно, чтобы никого не опасаться. Мы, конечно, не «Трансгалактика», но ответить на вызов можем.

Николас незаметно перевёл дыхание. Я не могу управлять разговором, подумал он, мне не хватает навыков и стойкости. Значит, не нужно и пытаться.

Йеллен покосился на него с любопытством. Николасу пришло в голову, что его мысли читаются по глазам, но сейчас это было даже к месту.

Он выдержал паузу. Йеллен ободряюще кивнул веками.

— Господин Йеллен, — негромко спросил Николас, — чего вы от меня ждёте?


Йеллен лучезарно улыбнулся.

— Вы интересный человек, — сказал он с преувеличенным выражением искренности, — новый человек.

— На Сердце Тысяч хватает интересных людей.

— Но мне не интересны люди с Сердца Тысяч, — директор обезоруживающе развёл руками. — Ваши мнения, ваш взгляд — он свеж.

Опять, подумал Николас с досадой, он опять играет. Нет, я начал свою линию, и я постараюсь её не потерять.

— Я помню, — сказал он, — у вас свои интересы, господин Йеллен. Мне лестно ваше внимание. Но всё же, давайте перейдём к делу.

Йеллен покачал головой и с некоторой обидой спросил:

— А разве мы ещё не перешли?

Николас подавил вздох.

— Я официальное лицо, — сказал он. — Я посланник моего народа.

— Я помню, — директор кивнул, улыбаясь, — семнадцатая сфера, Циалеш. Сто миллионов человек.

— Триста.

— Что?

— Триста миллионов. Дипломатическая изоляция и эмбарго. Мы хотим возобновить контакты с Союзом, мы готовы делать шаги навстречу. Господин Йеллен, я летел сюда в надежде решить эти вопросы.

На лице директора выразилось утомление. Некоторое время он смотрел на Николаса с укором. Николас не отводил глаз, Йеллен сделал это первым.

— Мне больше нравилось, когда вы говорили о приятных вещах, — печально сказал он, разглядывая цветущие аллеи сада. — С вами было приятно общаться.

Николас почувствовал раздражение, близкое к ярости. Подавить его стоило ему большого труда. Кем бы ни был господин Йеллен, он позволял себе слишком много.

— Я сожалею.

— А я, — обиженно заметил директор, — посвятил вам целый день, заметьте. Даже несколько дней.

Николас помолчал.

— Если я правильно помню, — сказал он, — таких, как мы, у вас две тысячи только в составе Союза… Две тысячи полномочных послов. И вы каждого удостаиваете личной аудиенции такой продолжительности?

— Нет, — Йеллен расцвёл. — Разумеется, нет. Считайте, что вам повезло.

— Я очень ценю ваше внимание, — терпеливо ответил Реннард. — Давайте решим деловые вопросы, господин Йеллен. Потом я буду всецело в вашем распоряжении. Думаю, ничем не омрачённая беседа покажется приятней нам обоим.

Йеллен посмотрел на него из-под ресниц и медленно, медленно, очень странно и очень ласково улыбнулся. У Николаса мурашки по спине побежали от этой улыбки.

— Что же, — сказал директор, — если вы настаиваете… Возможно, вы правы. Я слушаю.

Николас помедлил, покусывая губу.

— Мы получили два письма от Неккена, — сказал он, — некоторым образом противоречащих друг другу. В первом госпожа Тикуан заявляла, что не признаёт итогов революции и требует возврата кредитов. За этим посланием последовала изоляция планеты и эмбарго, его трудно было не принять всерьёз. Вы же говорите совершенно иное. Вы сообщили, что хотите восстановить контакты и возобновить торговлю. У нас возникло много вопросов. Безусловно, мы готовы идти вам навстречу. Мы хотим того же, что и вы. Но решение об изоляции принял Совет Двенадцати Тысяч, а не правление Неккена.

— Скажите, — прервал его Йеллен, — а до того, как стать послом, кем вы были?

Николас опустил руку со стола на колено, скрыв от собеседника, и впился ногтями в ладонь.

— Я начальник Управления соцобеспечения, — спокойно ответил он. — Член Народного правительства.

— Военной хунты, — поправил Йеллен вполголоса, с почти эротическим удовольствием. — А вам, господин Реннард, доводилось, скажем так… отправлять на расстрел?

Ах ты тварь, подумал Николас в бессильной ярости, да сколько же можно?! Тебя бы я отправил… нет, прекратить. Даже думать так нельзя, он всё видит и попросту наслаждается моей злостью. Я не доставлю ему удовольствия.

— А также приводить приговоры в исполнение, — сухо ответил он. — Во время Гражданской случалось всякое.

— Очаровательно, — директор мечтательно прикрыл глаза.

Николасу стало холодно.

Он был близок к тому, чтобы вовсе перестать воспринимать Йеллена как человека и официальное лицо. Пожалуй, мантийцы не просто так отряжали ксенопсихологов для переговоров с ним. Директор очень убедительно разыгрывал непредсказуемую и неподвластную морали стихию.

Или дьявола.

По безмятежным зелёным лугам астероида бежали лёгкие тени облаков.

— Мы понимаем, какое влияние вы имеете на Совет, — продолжил Реннард, пытаясь сохранить твёрдость голоса, — но всё же речь идёт о совершенно разных организациях — государственной и коммерческой. Пожалуйста, господин Йеллен, проясните ситуацию. Совет планирует изменить решение?

Исполнительный директор в задумчивости покачал головой.

— Решение… — пробормотал он. — Окончательное решение циалешского вопроса. Знаете, господин Реннард, вы подали нашим деловым партнёрам дурной пример. Если все начнут устраивать революции, чтобы избавиться от госдолга, выйдет нехорошо.

— Мы понимаем. Но вы первым вышли на связь. Вы сказали, что хотите наладить дипломатический контакт и получить гарантии соблюдения правовых норм.

— Да… — с ленцой сказал Йеллен, — да… правовых норм. Но знаете, нас не очень волнуют правовые нормы на одной конкретной планете в семнадцатой сфере. Нас больше волнуют правовые нормы в масштабах Сверхскопления. Так что окончательное решение вашего вопроса…

И вдруг он встал из-за стола.

Лицо его было теперь непроницаемо-мягким, словно лицо манекена.

У Николаса пересохло во рту. Он беспомощно поднял глаза, пытаясь проглотить вставший в горле комок. Йеллен не смотрел на него. Заложив руки за спину, выпрямившись, Йеллен смотрел в сторону гор, над которыми собиралась гроза.

— Если бы я хотел окончательно решить ваш вопрос, я бы решил его за пару минут, — вполголоса сказал директор. — У Циалеша, кажется, две луны? Одну из них мы роняем на планету, и живых на ней не остаётся. Сто миллионов туда, сто миллионов сюда — право, это такая мелочь в масштабах Сверхскопления… Вы, как человек, отправлявший других на расстрел, не можете меня осуждать. Давайте пройдёмся, если вы не возражаете.

Николас вздрогнул. Он сморгнул, нервно сжал и разжал пальцы, оторопело глядя на директора. Потом механическим движением поднялся.

Происходящее словно утратило реальность, превратилось в не слишком качественную голограмму, какой-то нелепый фильм. Йеллен подумал и заулыбался — вежливо, тепло, с симпатией, всемогущий демон, владыка мира… Шагнув к нему, Николас едва не споткнулся о ножку стола. Вцепился в край столешницы: белоснежная скатерть поползла, пустой стакан упал на неё и выронил на чистейшую ткань каплю жёлтого сока… Это какой-то бред, подумал Николас, это неправда. Это просто очень жестокая шутка. Йеллен может себе позволить, я перед ним никто…

Директор протянул руку, точно предлагал взять его под локоть. Николас невольно отшатнулся, секунду спустя ему пришло в голову, что он поступил неучтиво, но было уже поздно. Впрочем, Йеллен всё равно получал удовольствие, наблюдая за его метаниями…

Они спустились по широкой мраморной лестнице и вышли в сад. За узорчатой башенкой флигеля сад просторными террасами опускался к реке. Дорогу обрамляли фонтаны. Жёлобы силовых полей вынуждали водяные струи сплетаться в вышине, образуя изысканные арки. На одной из террас расположилась стоянка машин. К ней директор и направлялся.

Николас молчал. Сердце колотилось под горлом, мир вокруг виделся нерезко, точно сквозь расфокусированную камеру, но часть сознания сохраняла способность к наблюдению и анализу. Он понимал, что Йеллен видит его ужас и растерянность и наслаждается ими, как лакомством. Директор развлекался: на свой то ли садистский, то ли вампирский лад… Ничего не оставалось, кроме как развлечь его.

— Господин Йеллен, — проговорил Николас, когда они уже миновали две террасы и приближались к стоянке, — вы шутите?

— Шучу? — тот улыбнулся. — Скорее, размышляю вслух.

— Не так давно, — медленно сказал Николас, пытаясь найти опору, — вы говорили, что хотите возобновить торговлю и дарите нам заводы…

Йеллен покачал головой.

— Это только одно из возможных решений, — пояснил он мягким тоном, противоречившим смыслу слов. — Показательная казнь мятежной планеты для нас выгоднее, чем мирное урегулирование конфликта. Никто не посмеет бунтовать, когда осознает, чем заканчиваются бунты. Совет не станет возражать. Под предлогом борьбы с тоталитаризмом можно сделать практически что угодно.

У Николаса закружилась голова. Он уставился себе под ноги.

Я предполагал, что меня станут запугивать, подумал он, и оказался прав. Я действительно в ужасе. Но теперь Неккен должен чего-то потребовать от Циа. Йеллен, подонок, скажи, наконец, чего ты хочешь. Я больше не могу.

— У вас поразительная выдержка, — отметил директор. — С каждой минутой вы нравитесь мне всё больше.

— Господин Йеллен…

— Дальнейшее развитие событий, — с улыбкой закончил тот, — зависит от вас.


На полпути между Лораной и Плутоний-Сити располагается космопорт «Пригорки». В конце войны там закрепились остатки правительственных войск. Штурм космопорта стал последним сражением Гражданской — не самым масштабным, не самым кровопролитным, но самым страшным.

К тому времени противник уже сдал нам столицу, президент был убит, члены правительства бежали с планеты. Но они отчаянно взывали к Совету, они всё ещё ждали появления миротворцев, которые должны были прийти во всеоружии гуманизма и свергнуть военную хунту… В Сверхскоплении не могло быть другой диктатуры, кроме диктатуры Тикуанов. Никакой другой власти.

Мы тоже ждали.

Мы предполагали, что после появления миротворцев война станет партизанской, и готовились к этому. Перед Народной Армией стояла задача всемерно осложнить контингентам Совета вторжение на Циалеш. А значит, космопорт нужно было взять, и взять в кратчайшие сроки.

Отступая из Лораны под натиском Народной Армии, правительственные части «эвакуировали» детей из городских школ. Полторы тысячи детей, от шести до двенадцати лет. Их держали в заложниках в ангарах Пригорков, официально заявляя, что хотят вывезти их с планеты и тем самым спасти будущее Циалеша от жизни при тоталитаризме. Военкоры отсылали на Сердце Тысяч пронзительные репортажи о героических защитниках законной власти, которые ценой своих жизней… и так далее.

Разумеется, они не собирались никого «эвакуировать». Не потому, что отцы и матери этих детей дневали и ночевали у нашего штаба, требуя дать им оружие, чуть ли не с голыми руками собираясь идти на штурм. Им попросту не хватало кораблей. Самим героям демократии ещё предстояло рвать друг другу глотки за место на них.

Но наши войска не могли идти на штурм. Никакие меры предосторожности не смогли бы уберечь от трагедии, только чудом удалось бы спасти всех. А враг позаботился бы о том, чтобы чуда не случилось. Красочные фотографии жертв кровавого режима, которые можно предъявить Совету, были ценнее детских жизней. Все понимали, что с началом штурма солдаты откроют огонь по маленьким заложникам, сделают пару тысяч фотографий, чтобы выдать их за зверства Народной Армии, а потом сбегут с планеты.

План операции обсуждали больше суток. Пытались предусмотреть всё, спорили. Предлагали даже согласиться на «эвакуацию», лишь бы дети не пострадали. О гуманности этого решения тоже можно было спорить… вот только врагу оно вышло бы поперёк всех планов, поэтому идти с ним на переговоры было крайне опасно. Последствий никто не мог предсказать, не исключалась возможность провокаций. Я присутствовал на заседании штаба и всё яснее видел, что комдив Уайтли просто не может решиться. Он начинал карьеру в правительственных войсках и хорошо понимал, что такое имидж, когда речь идёт о решениях Совета Двенадцати Тысяч. Кроме того, на его плечи ложилась ответственность за возможные жертвы.

Мы теряли время.

С утра я полагал, что имею только совещательный голос. К вечеру я понял, что это не так. Да, я был гражданский, но я был единственный в штабе человек из команды товарища Кейнса. Я имел власть решать, сколько стоит имидж и сколько за него можно платить.

Я должен был отдать приказ.

Когда я окончательно в этом убедился, то потребовал слова. Я видел, как на измученном лице Уайтли на миг засветилось облегчение.

— Товарищ комдив, — сказал я, — действуйте. Ответственность беру на себя.

Уайтли рывком встал.

— Так точно, товарищ начупр! — отчеканил он так, словно не комдивом был, а рядовым.

Эрвин Фрайманн, командир Отдельного батальона, поднял на меня чёрные как угли глаза. Лицо его, грубое и правильное, было бледно. Помню, я мимолётно спросил себя, о чём думает Чёрный Кулак, но мгновенно потерял к нему интерес. Бойцы Отдельного батальона, революционная гвардия, сейчас шли в огонь первыми.

Штурм начался без четверти полночь. Потери убитыми составили девятьсот четырнадцать солдат противника, тысяча семьсот двадцать наших бойцов, в том числе триста восемь бойцов Отдельного батальона, и десять человек из числа заложников.

Я принял это решение.

Не стоит думать, что у меня был выбор.


Почти так же я чувствовал себя, стоя перед Аланом Йелленом на мраморной лестнице его сказочного дворца. Зависит от меня, сказал он? От меня ничего не зависело. Я должен был выслушать какой-то вопрос и ответить «да». Никакого другого ответа не существовало.

Но всё же это было слишком неожиданно… Какой-то миг я глупо глядел на Йеллена и нервно кривил рот, а потом нелепо переспросил:

— Что?

Йеллен радостно заулыбался. Он смотрел на меня, чуть откинув голову, словно оценивая или любуясь.

— Я принимаю решение, — сказал он ласково, как воспитатель, добрый и терпеливый. — Я могу принять любое решение. Применение силы нам выгодно. Проявление миролюбия и гуманности — тоже. В целом вопрос не настолько значимый, чтобы много над ним раздумывать. Какое решение я приму, зависит от вас, Николас… Николас, — повторил он, чуть растягивая слоги.

Меня продрала дрожь.

До сих пор я думал только о деле. Я сознательно не замечал некоторых тонкостей в обращении Йеллена. Мне казалось, что это просто разновидность насмешки и лучше её игнорировать, как я игнорировал Стерлядь. Мне и сейчас казалось, что это всё бред. Такого не могло быть, потому что не могло быть никогда. Алан Йеллен, исполнительный директор Неккена, официальное лицо, отец одного из принцев Тикуанов…

— Что я должен сделать? — спросил я наконец.

Йеллен склонил голову к плечу. Глаза его сияли.

— Я вас хочу, Николас, — проникновенно сказал он. — Вы сводите меня с ума.

Я подозревал, о чём пойдёт речь, но всё равно не поверил ушам…

Подобной откровенности я от господина директора не ждал. После всех его увёрток она был как пуля в лоб. Должно быть, на такой эффект он и рассчитывал. Прокрутив в памяти наши карикатурные переговоры, я подумал, что был слишком высокого мнения о юморе господина Йеллена. Всё это время он со мной заигрывал. Завлекал в сети. Действовал нагло, гнусно и торопливо — ни дать ни взять столичный ловкач охмуряет деревенского паренька. Меня передёрнуло от отвращения. Обстоятельств, менее располагавших к такого рода забавам, я не мог и вообразить… Йеллен смотрел с предвкушением, глаза масляно блестели. Он был привлекательным мужчиной, и легко верилось, что Акена выбрала его в консорты, но это выражение лица превращало его в урода. Демоны некрасивы.

Я перевёл дыхание и начал, ещё не зная, что, собственно, хочу сказать:

— Господин Йеллен…

— Ваша девическая застенчивость, — пропел директор, — ваш наивный дикарский мундир, ваша экзотическая внешность…

Этого не может быть, пронеслась нелепая мысль.

— …и, конечно, моя абсолютная власть, — закончил Йеллен, сладостно жмурясь. — Я могу сделать с вами всё, что угодно. И не только с вами, со всей вашей планетой. Казнить и миловать. Вознести на вершину процветания или физически уничтожить. Вы ждёте моего решения по циалешскому вопросу? Власть развращает. Сами видите.

— Этого не может быть, — вслух сказал я. Не мог не сказать. — Вы шутите.

Йеллен подался вперёд, хищно улыбаясь и раздувая ноздри.

— Отнюдь! Николас, — голос его стал медово-сладким, — я исполнительный директор Неккена. Я пресыщенный человек. Я могу купить кого угодно, а того, кто не продаётся — взять бесплатно. Вот, скажем, вы… у вас прекрасные, испуганные голубые глаза, нервные руки и красивая задница. А ещё вы полномочный посол военной хунты с правом вынесения смертных приговоров. Вы моя эротическая фантазия, Николас, могу ли я вас упустить?

Кажется, я закрыл глаза. Я не помнил выражения его лица в тот момент.

Мной овладело отчаяние. Происходящее остро напоминало болезненный бред. Исполнительный директор точно разыгрывал сцену из плохого романа. Серьёзный человек, второй человек в Сверхскоплении, просто не мог руководствоваться такими мотивами.

Или мог?

Одна планета из многих тысяч, ничтожно малая доля бюджета… почему бы Алану Йеллену не потратить её на развлечение? Его астероид стоит дороже десяти Циалешей. Если господин исполнительный директор желает поиметь вождя какой-нибудь революции… скажем, всё остальное ему наскучило…

— Ах да, — сказал директор, — я кое-что забыл. Возможно, вас это вдохновит.

Я тревожно вскинулся. Интонации директора не предвещали ничего доброго.

Йеллен поднял руку — и над лестницей вспыхнул голографический экран. Небо уже сплошь затянули облака, поэтому голограмма была очень яркой и чёткой.

Космический флот. Военный флот, снятый с помощью эхографирования плюс-поля. Так обычно делают для штабного командования: вид съёмки неспециалисту непонятен. Флот застыл где-то в обычном пространстве вдали от звёзд, флот чего-то ждал… ждал приказа.

— Одиннадцатая бригада, — пояснил Йеллен, — направление Сеймаран-Лайя. Им потребуется не больше суток, чтобы выйти к Циалешу, а мне — не больше десяти минут, чтобы позвонить командующему миротворческими силами в вашем регионе.

Я промолчал. Я читал эхограмму.

Штабная запись кроме визуального компонента содержала довольно много текстовой информации. Йеллен не потрудился её убрать или и сам рассчитывал, что я её прочту… Бригада довольно далеко ушла от Лайи и ещё дальше — от Сеймарана. Директор назвал срок в сутки и, судя по координатам, это был очень большой срок. За сутки такое расстояние мог преодолеть даже старенький гражданский «Тропик», а скорости боевых кораблей — намного выше… От системы Циа бригаду отделяло четыре часа пути.

И это значило, что с Циа её уже увидели.

Мне стало тошно. Я понял, что все они сейчас сходят с ума — Доктор, Арни Легерт, сам товарищ Кейнс… Они в полной неизвестности. Для того, чтобы разделаться с нами, хватит и одного современного крейсера, а к ним приближается целый флот. Не транспорты с миротворцами, нет, полноценный боевой флот! Я на Сердце Тысяч и от меня нет никаких сообщений. Когда бригада вышла из плюс-пространства? Вчера утром мы разговаривали с Максом, он был вполне спокоен, то есть ничего ещё не знал. Значит, сегодня… Настойчиво застучала в голове мысль, что я должен связаться с кем-нибудь и объяснить. Но что именно объяснить?! Меня била дрожь, подступала паника, я терял самообладание, и это было всего опасней… Внезапно я уверился, что Йеллен просто издевается надо мной. Он, конечно, уже принял решение, Циа осталось жить несколько суток, а потом — астероидная бомбардировка, ад, конец всего, и я никогда не вернусь домой, от моего дома останется только пыль…

Но зачем тогда Йеллен потребовал посольства? Зачем он плёл всю эту чушь про подарки и дипломатию?! Делал вид, будто ему что-то от нас нужно?.. Это не развлечения, это сумасшествие… не стала бы Акена терпеть рядом с собой сумасшедшего… в голову лезла какая-то чушь.

Йеллен сочувственно вздохнул и коснулся моего плеча. Я вздрогнул. Должно быть, вид у меня был жалкий. Взгляд директора смягчился.

— Я понимаю, о чём вы думаете, — сказал он. — Это не так. В настоящий момент Одиннадцатая бригада находится в боевой готовности потому, что обеспечивает безопасность. Безопасность Лайи, Скании, Сеймарана, Циалеша — всего направления. Вы же в курсе, что в последнее время к вам слишком часто наведываются мантийцы.

— Да… — пробормотал я.

Мне казалось, ещё немного, и я сяду прямо на ступени лестницы. Колени подкашивались. Даже во время войны я не испытывал подобного страха.

— Но я по-прежнему жду ответа, — мягко напомнил Йеллен. — Вашего решения.

Голограмма исчезла.

Я с трудом перевёл дыхание. Вот он, вопрос, отвратительный и позорный риторический вопрос, на который есть только один…

— Вы же понимаете, — сказал я, — что я могу дать только один ответ.

Директор кивнул.

— Хорошо, — сказал он, — очень хорошо.

Он приблизился ко мне вплотную, я почувствовал запах его туалетной воды. Потом директор приобнял меня за плечи, наклонился к уху, едва не поцеловав. Я невольно задержал дыхание. Меня словно сковало льдом. Ко мне прикасался сатана.

— А теперь, Ник, — шепнул он, — вы позволите вас так называть? Теперь, Ник, вы будете зарабатывать помилование для вашей родины.


— Только никакой связи, ни с вашей планетой, ни с вашим кораблём, — говорил он, отпирая дверь роскошной своей машины, — иначе будет неинтересно. Надеюсь, вы понимаете, что правила устанавливаю я. Если вы решите нарушить правила, я очень обижусь и могу передумать. Николас? Вы меня слышите?

— Да, — проговорил Николас, — я понимаю…

Он стоял неподвижно, опираясь на отворённую дверцу машины. Машина была огромная, безумно дорогая, на Циа таких и не завозили никогда; разве что те, кто имел доступ во внешнюю сеть, могли видеть рекламу этих моделей… Универсальный мобиль, космический корабль для коротких дистанций. Их проектировали для систем, в которых было много орбитальных станций или больше одной обитаемой планеты — Сердце Тысяч, Эрминия, Сеймаран…

О чём я думаю, спросил себя Николас и ответил: я не могу ни о чём думать.

Он чувствовал себя персонажем интерактивной игры, только играла в неё не виртуальная модель, а его собственное тело; сам он находился где-то вне тела и с некоторым усилием им управлял.

— Мы летим к морю, — добродушно сказал Йеллен. — Там другая вилла, меньше и уютней. Вам понравится.

— Да, пробормотал Николас, — море… Господин Йеллен, можно вопрос?

Директор улыбнулся и ответил:

— Смотря какой.

— Как мне вас называть?

Йеллен засмеялся.

— Вы просто чудо, — сказал он, — если так пойдёт и дальше, вам не о чем волноваться. По имени, Ник, просто по имени. Мне будет приятно.

— Хорошо, Алан.

Машина поднялась над террасой, развернулась, задев днищем радужные струи фонтанов, и помчалась к круто выгнутому горизонту. Облака становились всё ближе и ближе, белый дворец умалялся, и скоро уже под бортом мелькали одни разноцветные пятна — светло-зелёные луга, тёмные леса, золотистые осыпи. А как тут с годовым циклом, отстранённо подумал Николас, любопытно, здесь климат средней полосы и должна регулярно наступать зима… Несколько минут Йеллен с удовольствием пилотировал, потом это занятие ему наскучило, он передал управление ИскИну и обернулся к своему пленнику.

— Николас, — спросил он, — о чём вы думаете?

Тот усмехнулся.

— О том, что так меня ещё не соблазняли.

— Индивидуальный подход к каждому — моё кредо, — сказал директор и засмеялся. Потом он посерьёзнел и сказал:

— Вы боитесь меня? Не надо. Я не буду ловить вас на мелочах. Я люблю мир, покой и комфорт. Расслабьтесь, Ник, и я постараюсь доставить вам удовольствие.

Николас через силу приподнял уголки губ. Йеллен умилённо вздохнул, наклонился к нему и поцеловал в висок.

От этого прикосновения Николас застыл, точно оледенев. Йеллен удобно устроился в водительском кресле и оставил его наедине с его мыслями, предавшись созерцанию своих земель и небес, а Николас всё сидел, замерев и напрягшись, стиснув зубы, впиваясь в ладони пальцами.

Эрвин, думал он, Эрвин.

У Эрвина были дурные предчувствия, с тоской вспоминал он, Эрвин боялся за меня, он ждал от Йеллена какой-нибудь подлости. Сейчас он один на «Тропике», в такой же неизвестности, как все на Циа. Доктор наверняка связался с ним, потребовал объяснений, хоть какой-то информации, а информации нет!.. и пока Йеллен не отпустит меня, её не будет. Когда он меня отпустит? Завтра, послезавтра, через неделю?.. это будет ещё одна пытка, самая страшная — пытка ожиданием… Николас попытался выровнять дыхание, но не удалось, и он откинулся на спинку кресла, стараясь не смотреть на Йеллена. Под бортом плыли леса и луга «Поцелуя», о котором исполнительный директор говорил «мы»… Я сделаю всё, что он потребует, думал Николас, я обязан, я не принадлежу себе. Ради красных лесов Циа, ради его солёных пустынь, ради его трёхсот миллионов… что тут сравнивать, что тут думать, я готов умереть за них, а это мелочь, пустая мелочь… продолжение дипломатии иными средствами… но Господи Боже, чего мне это будет стоить!..

Он снова зажмурился, отвернувшись к окну.

Мелкая интрижка с большой выгодой в перспективе, подумал он. Если, конечно, Йеллен не лжёт. У меня нет права рисковать, выясняя, насколько он серьёзен. Он играет на интерес, а с нашей стороны на карту поставлена судьба Родины. Господи, от чего только ни зависят порой судьбы Родины… какая насмешка… и как не вовремя… Если бы только я был один, один, как месяц назад. Я неромантичен. Я бы спокойно пошёл на эту интрижку. Мелочь. Ничего не значащая мелочь.

Но не сейчас.

Не сейчас, когда я люблю!..

— …У вас потрясающе выразительные руки, — сказал директор. — По ним можно читать мысли, как по глазам.

Николас обернулся к нему. Мелкая дрожь сотрясала что-то в груди. Двигаться было тяжело, словно при перегрузке. Директор смотрел почти сочувственно. Я знаю, что тебе это нравится, подумал Николас, наслаждайся.

— Вчера, в офисе, — продолжал Йеллен, — когда вы сняли очки… у вас был настолько виктимный вид. Это впечатление открытости… беззащитности… оно подкупало. Я не смог удержаться. Признаюсь вам, у меня есть одна редкая сексуальная девиация. Думаю, вы уже догадались. Меня возбуждают сильные эмоции, любые. Пол неважен, ничто не важно. Но я уже не в том возрасте, когда сильные эмоции вызывает внешность. Я это рассказываю, чтобы вы не гадали попусту, что я в вас нашёл. Хотя вы очень красивы.

Николас помолчал.

— Алан, — проговорил он очень тихо, и директор подался к нему, всем видом изображая нежность и чуткость, — Алан, а сколько продолжаются ваши… сильные эмоции?

Йеллен сжал губы в ниточку и укоризненно покачал головой.

— Вы сильно рисковали, задавая этот вопрос, — сказал он. — Я мог обидеться. Но на вас, Ник, я, кажется, вовсе не могу обижаться. Особенно когда вы такой взъерошенный и несчастный. Я не буду вас долго мучить. Пару дней, неделю, максимум — две. Зависит от того, насколько интересным человеком вы окажетесь. Но за неделикатный вопрос вам всё-таки придётся заплатить.

Он протянул руку и хозяйским жестом тронул Николаса за подбородок.


Это происходит не со мной, думал Николас. Не со мной.

Вокруг сияла роскошь летнего моря.

Тихие волны набегали на берег, шуршали галькой. Солнечная рябь слепила глаза. Над головой распахивался купол небес, который казался ещё огромней из-за круто выгнутого горизонта… По правую руку гряда причудливых скал выступала, как естественный волнорез, по левую — тянулся бесконечный пустынный пляж. У причала дремали белая парусная яхта и старинный моторный катер. За виллой поднимались невысокие, поросшие лесом горы. Кипарисы шумели на ветру.

Ветер трепал белую рубашку Йеллена, раздувал её, как парус. Исполнительный директор стоял на просторном балконе, опираясь на массивное мраморное ограждение, и смотрел на своего гостя.

Несколько минут назад они отобедали, директор вышел подышать воздухом и позвал Николаса к себе, но тот медлил. Йеллен не настаивал. Николас остановился в дверях и застылыми глазами смотрел на море, а директор разглядывал его самого.

Это работа, думал Николас, просто очень неприятная и мерзкая работа. Но, в конце концов, не такая мерзкая, как смертные приговоры. Я должен взять себя в руки. Скоро Йеллену надоест наблюдать за тем, как я дёргаюсь, и он начнёт раздражаться, а мне этого совсем не надо.

Он уставился в беломраморный пол и шагнул вперёд. Как на казнь иду, подумалось ему, нельзя так чувствовать. Нельзя принимать близко к сердцу. Вообще никак нельзя принимать. Йеллен очень наблюдателен, слишком наблюдателен. Если он заподозрит, что я испытываю отвращение… да чёрт подери, он и так это знает. Пока что это его развлекает. Но я должен очень хорошо это скрывать.

— Очень хорошо, — сказал Йеллен, точно прочитав его мысли; под жарким солнцем Николаса обдало холодом. — Идите ко мне, Ник.

Это происходит не со мной, мысленно повторил тот, не со мной.

Йеллен обнял его и крепко, жарко поцеловал в шею. Его руки прошлись по спине Николаса и остановились на талии. Йеллен не ласкал его, а ощупывал, как товар, словно удостоверяясь в должном качестве. Вероятно, он нашёл качество удовлетворительным… мысли Николаса плыли и плясали, он чувствовал себя отдельным от собственного тела. Определённо, господин исполнительный директор испытывал сильные эмоции. В бедро Николасу, щекоча и надавливая, упирался его член.

— Не стойте как манекен, — проворчал Йеллен, прижимая Николаса к себе и целуя за ухом. — Вы взрослый человек и большой начальник. Ваш замученный вид жалок, мне не нравится. Я хочу с вами поиграть. Изобразите страсть и нежность, Ник, будьте убедительны, и я не сделаю вам больно.

Николас закрыл глаза. Отпустите меня, умоляюще зашептало что-то внутри, кто-нибудь, ради Бога, заберите меня отсюда.

Нет. Никто не узнает. Эрвин не узнает. Никаких жалоб и возражений.

Я разведчик.

— Алан… — проговорил Николас.

— Да?

Я это сделаю, повторял он непрерывно, заглушая все остальные мысли и чувства, я сделаю, сделаю, я разведчик, я способен на всё.

— Подыграйте мне, — попросил он; Йеллен прижался щекой к его щеке, трепетно ловя каждый звук. — И мы оба получим удовольствие.

— О! — отозвался Йеллен и благодарно поцеловал его в губы. — Об этом я и мечтаю.

…У него были странные вкусы. Николас понимал, что Йеллен занимается с ним не сексом, а властью, но даже с поправкой на это вкусы у исполнительного директора были странные. Никакого минета, только проникновение, только в одной из трёх ритуальных поз, только в спальне Йеллена на третьем этаже виллы, с балконом на море. Стонать и закрывать глаза можно, но просить ни о чём нельзя, вообще нельзя произносить ни слова, даже звать Алана по имени.

И бесконечные поцелуи. Это было самой тягостной обязанностью. Йеллен с потрясающей достоверностью разыгрывал нежную любовь и от Николаса требовал того же. Он явно испытывал отвращение к примитивным проявлениям жестокости, он действительно старался не причинять физической боли. Если бы их отношения не были сами по себе чудовищным унижением, можно было бы сказать, что он любовника даже не унижал.

Порой по ночам он сажал Николаса в свой антикварный катер с бензиновым мотором и увозил в открытое море. В небе, за толщей чистейшей атмосферы и невидимым силовым полем ярко горели звёзды, за бортом катера плескалась тёмная вода, пахнувшая йодом и водорослями. Йеллен останавливал катер, подходил к борту, запрокидывал Николасу голову и целовал его. Даже не лапал, только целовал до трещин в углах рта. Это выглядело в точности как сцена из дешёвого любовного романа, красиво и романтично до пошлости. Похоже, именно такие детали доставляли Йеллену наибольшее наслаждение. Секс был далеко не главной частью его извращённой игры.

Он вёл светские беседы. Рассказывал вещи, которые могли бы показаться интересными, если бы речь о них шла в другой обстановке. Николас кивал, улыбался, подавал реплики и ничего не чувствовал. Настало какое-то отупение.

Время остановилось.

Каждое утро поднималось солнце, волновалось или дремало море, бездумное и чужое. Каждый вечер загорались звёзды и на небосклон выплывало Сердце Тысяч, белое и лазурное, как Земля. Уже на третьи сутки своего заточения Николас перестал считать дни. Он ждал, когда Йеллену надоест. Он превратился в ожидание.

А Йеллену нравилось, и с каждым днём, казалось, нравится всё больше.

Если бы Николас что-то чувствовал, то чувствовал бы отчаяние.

На шестой день случилось нечто, нарушившее постоянство этого зелёного и лазурного ада.

…Где-то на нижнем, широком балконе, рядом со стоянкой, у директора располагался аппарат голографической связи. Николас, разумеется, и не думал его искать, он хорошо помнил предупреждения. Пару раз он видел издалека, как из ниоткуда ступает на мрамор балкона женщина средних лет, привлекательная, но со слишком тяжёлым и цепким взглядом. Акена, восклицал Йеллен, дорогая моя! — и прикасался щекой к щеке голограммы. Царствующая гендиректор скупо улыбалась в ответ. Они не говорили о делах, только обменивались вежливыми репликами и осведомлялись о пустяках, а потом Акена Тикуан исчезала.

Вечером шестого дня у белых перил стоял другой человек.


Днём директор изъявил желание совершить морскую прогулку в компании своего дорогого друга. Николас ждал его в одной из кают яхты — настоящей, парусной, огромной крейсерской яхты «Чайка». Неведомо, зачем она вообще понадобилась директору на астероиде, разве что для украшения горизонта. Возможно, так оно и было… Обычно Йеллен предпочитал ей антикварный катер, но в этот раз выбрал «Чайку». Роль экипажа на ней исполняли манипуляторы, похожие на осьминогов. Происходящее на рангоуте и такелаже порой выглядело как киносказка о морских чудовищах. В самый раз для Йеллена, думал Николас, рассеянно глядя на экраны под потолком: там полдесятка осьминогов ставили паруса. Впрочем, зрелище было скучноватое. Николас протянул руку, коснулся голографической струны, и взгляд камеры переместился в сторону дворца.

На широком нижнем балконе, там, где в иные дни бывала корпоративная императрица Акена, сейчас белела незнакомая фигура.

Николас приблизил вид.

Невысокий, стройный, с седыми волосами, падавшими на плечи, незнакомец точно сам был изваян из мрамора. Длинные, в пол, белые одеяния выглядели чуждыми всем модам Сердца Тысяч. Он стоял в непринуждённой позе, как будто опираясь о перила, которые для него не были материальными, и смотрел в полуотворённые двери — очевидно, ждал хозяина дома. Потом развернулся, поднял голову, кинул задумчивый взгляд в ту сторону, где море смыкалось с небом… Николас загнал увеличение до максимума, теперь он различал каждую морщинку на тонком благородном лице. Серые непрозрачные глаза мантийца смотрели благожелательно и отстранённо…

Мантиец.

На астероиде Йеллена, подумал Николас, неужели снова за ти-интерфейсом? Если бы Йеллен не хотел с ним разговаривать, он бы просто не принял вызов. Значит, он будет разговаривать. Любопытно, что это за мантиец. Сейчас Йеллен придёт.

Действительно, сверху по внешней лесенке спустился директор со стаканом апельсинового сока, улыбнулся. Он что-то сказал, мантиец обернулся к нему и ответил, но динамики передавали только шум прибоя… Николас чертыхнулся и торопливо влез в настройки. Он наложил несколько фильтров: голоса стали плоскими, но слова можно было разобрать.

Йеллен запретил мне связь со внешним миром, думал Реннард, но он не запрещал мне манипуляций с его камерами. Кроме того, будь разговор в самом деле секретным, о нём никто не мог бы узнать случайно. Значит, подслушивать можно. А мне очень интересно, о чём исполнительный директор Неккена будет говорить с мантийцем…

Йеллен непринуждённо уселся на перила, поиграл соком в стакане.

— Эрт Антер, — сказал он, — старый вы аллигатор. А я рад вас видеть.

— Поразительно, — ответил мантиец, — но вы не лжёте. Возможно, я тоже рад.

— Как ваши дела?

— Как всегда, обратно пропорциональны вашим, — Эрт Антер улыбнулся.

— Приятно слышать, — хохотнул Йеллен, — наши дела идут превосходно.

— А вот теперь вы лжёте, — заметил мантиец. — Ваши фантастические доходы падают. Миры один за другим выбирают Манту.

Йеллен покачал головой.

— Наши доходы растут. Растут наши расходы… но это долговременные вложения, они окупятся.

— Когда Манта будет стоять у ваших дверей, вы заговорите по-иному.

— Зависит от того, в какой позе она будет стоять.

Красивые седые брови гостя приподнялись.

— Вы большой шутник.

— Я просто трезво смотрю на вещи, — Йеллен отхлебнул сока, — а они очень забавны. Как-никак, вы побеждённая сторона, Эрт. Манта входила в состав Империи Тикуанов, а империя не отпускает свои колонии так просто.

Эрт Антер склонил голову к плечу. Глаза его смеялись, казалось, сказанное совершенно его не задело.

— Вы могли бы удержать нас, — сказал он медлительно, тем лиричным тоном, который так любил Йеллен; директор заметил это и беззвучно рассмеялся. — Если бы действовали мягче… ласковей. Но вы предпочли дискриминировать граждан с альтернативной физиологией.

Иначе граждане сожрали бы империю изнутри, подумал Николас, грандиозный удался бы реванш. Мало государь император щемил этих тварей… Йеллен только фыркнул:

— Вам было запрещено занимать государственные посты и служить в армии. Это не дискриминация. Это простые меры предосторожности.

— Это расизм, — с видимым удовольствием сказал мантиец.

— Расизм, — сказал Йеллен, — всегда симметричен. Ваша интервенция неизменно оборачивалась геноцидом, вы уничтожили миллиарды людей. А вам всего лишь запретили занимать государственные посты. И вы были оскорблены. Кто тут больший расист?

— Мы желаем человечеству только блага.

— Но там, куда вы приходите, немедленно начинаются интересные времена. Всякого рода гуманитарные катастрофы, — директор соскочил с перил, глаза его засверкали азартом. — Коллективное умопомешательство. Эпидемии, аварии, войны, революции. И отовсюду торчат ваши уши. Вы в центре событий. Рано или поздно даже дурак начнёт сомневаться, что вы направляетесь туда для оказания помощи.

— И всё же это так, — безмятежно улыбался Эрт Антер. — Мы, работники аппарата внешнего влияния — акушеры. Мы помогаем родиться новому человечеству. Но и мать, и младенец проходят через родовые муки. А новому пора родиться, Алан, давно пора.

Алан? Николас, весь превратившийся в слух, встрепенулся. Мантийцы не пользовались фамилиями, их двойные имена были просто двойными именами, но сокращение до одного имени так же, как и у людей, означало сближение. В принципе, Алан Йеллен мог звать Эрта Антера первым именем просто ради насмешки. Но мантийцам не была свойственна фамильярность.

Они зовут друг друга по имени?!

— Старые институты рушатся под собственной тяжестью, — продолжал мантиец, — вы сами наблюдаете этот процесс. Сколько просуществовала империя Тикуанов? Тридцать лет? Она родилась, расцвела и одряхлела за тридцать лет, одну пятую человеческой жизни.

— Но о реванше вы по-прежнему можете только мечтать, — сказал Йеллен.

Эрт Антер улыбнулся.

— Решение о капитуляции, — размеренно, внятно проговорил он, — принял Председатель Лат Гэл. Это был страшный позор, который огромной тяжестью лёг на его плечи, это был единственный способ избежать ещё большей трагедии… Но когда Лат Гэл подписывал эту вашу бумагу, ему было девяносто восемь, а Роэну Тикуану — сорок пять. Председатель пережил императора. До последнего дня жизни он оставался в полном рассудке и умер за рабочим столом. Мы находим, что это некоторым образом меняет дело. У нас больше времени, Алан.

— Зато мы быстрее, — усмехнулся директор. — Мы изобрели мерцательную связь, благодаря которой сейчас беседуем с вами. Мы изобрели ти-интерфейс, который вам так нужен. А вы в это время думали, что ещё можно вырезать из мозга.

— Наши достижения велики, — с ленцой сказал мантиец. — Вы просто не можете их понять. Но скажите, Алан, что хорошего в ваших скоростях? Они приносят вам счастье?

— А ваш гомеостаз — счастье? — мгновенно спросил Йеллен. — Вы наблюдаете за нами, а мы — за вами. На Мантах ничего не меняется, ничего не происходит. К вам не может прийти молодой лидер, с новыми идеями, с пламенным сердцем. Даже гений управления должен всю жизнь потратить на расширение эмоциональной территории, никакая иная карьера невозможна. Так и выходит, что власть оспаривают друг у друга только дряхлые аллигаторы. Многие годы один подбирается к другому, улучая момент для единственного броска, потом щёлкает челюстями и промахивается… или не промахивается. Нет никакой разницы, потому что аллигаторы все одинаковы.

— Потратить жизнь? — скептически переспросил мантиец и засмеялся. — Алан, это естественный, фоновый процесс… если вы будете живы к тому дню, когда мы возьмём Сердце Тысяч, пожалуй, я вывезу вас на Манту.

Директор озадаченно кашлянул и снова сел на перила.

— На что же я вам там сдался? — поинтересовался он.

— А мы посадим вас в клетку, — благожелательно сообщил мантиец. — Чистую, светлую клетку с кондиционированным воздухом, пахнущим хвоей или морем. Дети будут смотреть на вас, как на диковинного зверя. Многим интересно, что вы станете делать там, где нет ни денег, ни власти. У вас наверняка отыщется какое-нибудь безобидное увлечение.

Йеллен сощурился.

— А я бы взял вас на работу, Эрт, — сказал он. — Выбивать долги из злостных неплательщиков. Человечности в вас не больше, чем в хищной рептилии. Старый вы аллигатор. Так-то вы и кружите возле Сана Айрве, целитесь вцепиться ему в горло. Но он матёрый хищник, этот ваш великий учитель и Председатель, коварный как весенний лёд. Страшный противник. Не боитесь, Эрт?

— Вы мыслите категориями своего общества, — безмятежно ответил Эрт Антер. — Агрессия, хищники, челюсти… у нас всё иначе.

Директор засмеялся.

— Но если вы промахнётесь, вам придётся посвятить себя какому-нибудь безобидному увлечению.

— Возможно, — мантиец с равнодушным видом развёл руками. — Но перейдём же к делу, наконец. Вы гордитесь своей торопливостью… а милитаристские настроения в вашем обществе до сих пор слишком слабы. Сан Айрве отказывается вступать в гонку вооружений.

— А где угроза, против которой должны вооружаться мы? — Йеллен скривил рот, выпрямился и стал расхаживать по балкону туда-сюда. — Эрт, чёрт вас побери, вы глава Комитета Коррекции. Пока интервенция ведётся по вирусной схеме, нужного накала не будет. Я понимаю, что вы пытаетесь остаться в стороне…

— Я не всесилен.

— Я тоже. Но у вас всё решает харизма и энтузиазм, а у нас есть ещё вопросы финансирования.

— Я в курсе. Внешние сферы наводнены нашими разведчиками. Что вам ещё нужно?

— Ваши разведчики не предпринимают никаких решительных действий. Эрт, ну не мне вас учить, — раздражённо сказал директор, — отправьте в разведку идиотов. Мы спустим на них какие-нибудь пиратские шайки. Будет пальба, а из пальбы можно что-нибудь извлечь.

Мантиец молчал. Лицо его стало тёмным, уголки губ опустились.

— Хорошо, — сказал он наконец. — Но где вы возьмёте пиратов на новейших кораблях? Идиотов нельзя проинструктировать, они будут действовать всерьёз и так просто не уступят. Это неспортивно.

Йеллен ухмылялся. Он выглядел довольным.

— Это уж наше дело, — сказал он. — Можете захватить парочку кораблей, вам с вашими биотехнологиями они всё равно погоды не сделают, а тут начнётся истерия… вы видите, Эрт, я иду вам навстречу, практически играю за вас.

— Я это ценю, — сухо сказал тот.

— На Манте тоже станет неспокойно. Аппарат внешнего влияния вооружат до зубов, — Йеллен весело оскалился, — жаль, что вы не можете взять власть силой, Эрт, человек бы не упустил случая. Но позвольте


Содержание:
 0  Сфера 17 : Ольга Онойко  1  вы читаете: Часть вторая СЕРДЦЕ ТЫСЯЧ : Ольга Онойко
 2  Эпилог : Ольга Онойко    



 




sitemap