Фантастика : Космическая фантастика : По ту сторону вселенной : Александр Плонский

на главную страницу  Контакты  Разм.статью


страницы книги:
 0  1  3  6  9  12  15  18  21  24  27  30  33  36  39  42  45  48  51  54  57  60  63  66  69  72  75  78  81  84  87  90  93  96  99  102  105  107  108

вы читаете книгу




Александр Филиппович Плонский (родился в 1926 году) — русский прозаик и ученый.

Доктор технических наук, профессор, автор около 40 научных монографий. Лауреат 1-й и 2-й премий Всесоюзного конкурса на лучшее произведение научно-популярной литературы, лауреат премии журнала «Вокруг света» за фантастический рассказ «Экипаж». Работает профессором кафедры "Радиоэлектроника" Государственной морской академии им. адмирала Ушакова. Ветеран Великой отечественной войны. Почетный работник морского флота России. Живет в Новороссийске.

Александр Плонский — автор 79-и научно-фантастических рассказов и двух сборников — «Плюс-минус бесконечность» (1986) и «Будни и мечты профессора Плотникова» (1988), романов «По ту сторону Вселенной» и «Алгоритм невозможного».

Александр Плонский

ПО ТУ СТОРОНУ ВСЕЛЕННОЙ

ПРОЛОГ

Пробуждение было неприятным. Как всякий космолетчик, Сарп обладал обостренным чувством опасности, и сейчас это чувство дало о себе знать гулкими ударами сердца, холодком в груди, наэлектризованностью нервов.

Вчера вечером он возвратился с третьей орбитальной. Патрульный корабль нуждался в мелком ремонте, и экипаж получил кратковременную передышку.

У себя дома Сарп был волен делать все, что заблагорассудится. И первое, что сделал, — отключил коммуникатор, подумав при этом с долей злорадства:

«Теперь пусть попробуют до меня добраться!» Затем принял ванну, плотно поужинал, лениво просмотрел накопившиеся за время его отсутствия иллюстраты и завалился спать.

И проснулся с ощущением беды.

Снаружи доносился вой сирены. Звукоизоляция настолько приглушила его, что Сарп не сразу понял, что это такое. Нажал на клавишу пульта, встроенного в стену под портретом Веллы — жены, погибшей год назад. Окно распахнулось, и волна необычных звуков ворвалась в комнату.

Надрывалась сирена, далеко внизу гомонили люди, натужно громыхали транспортеры.

Сарп недоуменно выглянул в окно. С вершины холма, господствовавшего над Сончем, город был виден, словно со смотровой башни. Расплывчатая линия крыш теснила горизонт. И сейчас из-за него надвигалась туча. Она росла быстро, на глазах покрывая квартал за кварталом густой тенью. Яр, только что сиявший в голубом небе, померк, сделался тускло-красным.

Минута, и туча накрыла холм. Пошел снег, немыслимый в разгар лета. Он был сине-зеленый, как клочья моха, и не таял. Светлая полоса пересекла небо и тотчас исчезла. Стало мглисто, словно вслед за утром сразу же наступил вечер.

Снег перешел в липкий, удушливый туман. Казалось, звуки, доносившиеся с улицы, вязли в нем. Они сделались тише, невнятнее. Зато за спиной Сарпа послышалось торопливое щелканье.

Он резко обернулся. На пульте, в такт щелчкам, пульсировала сигнальная лампа, бросая багряный отсвет на лицо Веллы. И оно как бы ожило, зашевелилось, закивало Сарпу: «Что же ты медлишь, спасайся!» Сарп бросил взгляд на цифровое табло сигнализатора. Уровень радиации во много раз превышал естественный фон, и без того уже повысившийся за последние десятилетия. Если радиация не ослабнет, то дней через пять наберется смертельная доза… А если усилится?

Спохватившись, он включил коммуникатор и услышал взволнованный голос дежурного диспетчера: «Всем космолетчикам немедленно прибыть на объект!

Немедленно прибыть на объект! Немедленно прибыть…» «Прощай, Велла! — мысленно сказал Сарп и тут же добавил: — А может быть, здравствуй?» Застегиваясь на ходу, он вскочил в кабину эвакуатора и через минуту уже запускал двигатель своего старенького быстролета.

Из-за тумана Сарп не стал набирать высоту и несся над самыми крышами, невольно оказавшись свидетелем происходившей внизу драмы.

Не выдерживая перегрузки, распадались на звенья цепочки транспортеров, подминая под себя людей. Толпа запрудила многоярусные тротуары, сбрасывая вниз тех, кто послабее. Сарп увидел, как одна женщина, пытаясь уберечь ребенка, подняла его над головой, но, не удержав, выронила. И толпа не расступилась, не отхлынула…

Магистрали были забиты мобилями. Они то неслись, точно вспугнутые животные, подстегиваемые стадным чувством, то застревали в безнадежных пробках.

Сталкивались, кромсали друг друга, переворачивались. Если бы не быстролет — служебная привилегия Сарпа, — и ему бы не избежать этой участи…

Космолетчики собрались на командном пункте. Перебрасывались тревожными фразами, строили предположения о причинах катастрофы. В том, что происходит именно катастрофа, ни у кого сомнений не было.

При виде адмирала все встали, привычно подтянулись.

Участник нескольких космических войн, человек большого личного мужества, адмирал пользовался непререкаемым авторитетом. Молодые космолетчики старались подражать ему даже в мелочах — мяли на его манер форменные береты, заужали брюки по моде начала века, говорили короткими, рублеными фразами.

— Друзья! — обратился адмирал к собравшимся. — Есть среди вас трусы? Нет? Я так и знал! Буду краток. Произошло непоправимое.

— Ядерная война?

— Нападение?

— Атака из космоса? — посыпались вопросы.

— Не война и не нападение. Много хуже. Радиация по всей Геме. И у нас, и у потенциального противника.

— И что предпринимает правительство?

— Оно бессильно.

— А ученые, что предлагают они?

Адмирал мрачно покачал головой.

— Ничего. Чтобы разобраться в случившемся, необходимо время. Его нет.

— Тогда каков приказ командования.

— Поступать по обстоятельствам.

— Что же нам делать?

— Единственное, что мы можем… — медленно проговорил адмирал, — это вывезти на орбитальные станции как можно больше людей.

— То есть несколько сотен человек, — с горечью проронил Сарп. — Разве не капля в море по сравнению с миллиардами обреченных на гибель?

— Да, капля, — подтвердил адмирал. — Но она станет зародышем нового человечества. Не сохранится зародыша, и человечеству конец. Иного шанса для него не вижу.

— А кого будем вывозить? — спросил один из космолетчиков. — Кто эти избранные?

— Те, которые окажутся здесь первыми.

— Нужно выбрать лучших!

— А кто возьмет на себя ответственность за выбор? — холодно произнес адмирал. — Только не я! Дарить жизнь одним, отказывать в ней другим?

Увольте! Пусть решает случай.

— Но наши семьи…

— У меня там, — кивнул в сторону Сонча адмирал, — жена, сын, внучка.

Разделяю ваши чувства. Но мы не вправе отдать предпочтение близким. Да и как бы мы могли это сделать? Как, спрашиваю вас? Молчите? Если бы мы даже захотели отобрать самых достойных, самых способных, самых полезных…

Повсюду хаос. У нас нет времени на дебаты. Все по местам. Готовиться к отлету!

Спустя час хлынул поток беженцев. Надежда на спасение гнала людей в космопорт. Они бежали, боясь опоздать. Спотыкались, падали, с трудом поднимались и, задыхаясь, догоняли опередивших.

Каждый из кораблей окружила бурлящая толпа.

Началась посадка. Космолетчики с трудом поддерживали порядок. Они набивали салоны и трюмы до отказа, но наступал момент, когда приходилось отсекать хвост очереди. Те, перед кем захлопывались входные люки, начинали умолять, уговаривать, доказывать свое право на спасение. Цеплялись за трапы и фермы пусковых установок. И только продувка двигателей заставляла их отступать на безопасное расстояние.

Корабль взлетал, и вслед ему неслись проклятия…

Сарп должен был стартовать последним. Уже скрылись в чреве космолета ремонтировавшие его техники. Один за другим с блаженными улыбками на измученных лицах поднимались по трапу счастливцы.

Прыгали цифры на счетчике нагрузки, за показаниями которого следил второй пилот.

— Назад! — преградил он дорогу худенькой молодой женщине и, повернувшись к Сарпу, доложил: — Нагрузка предельная, командир!

Сарп взглянул в глаза женщине и обмер. Это были родные, неповторимые глаза Веллы. Казалось, воскресшая жена смотрела на него долгим умоляющим взглядом.

— Пусть войдет, — сказал он глухо.

— Тогда кто-то должен остаться, командир. Иначе…

— Останусь я. А ты поведешь корабль. Понял?

— Но как же так? — опешил второй пилот. — Вы что, хотите погибнуть?

— Это мое дело. Будь внимателен на взлете. Прощай! — проговорил Сарп и, не оглядываясь, пошел прочь через расступившуюся толпу.

Люди притихли. И ни одного проклятия не раздалось, когда последний корабль скрылся в низко нависшем мглистом небе.

Часть первая

СИГНАЛ БЕДСТВИЯ

1. Оультонская незнакомка

Джонамо брела по центральной просеке Оультонского заповедника. Ее удлиненные черные глаза были полны слез, плечи заострились, и вся изящная, хотя слегка угловатая фигурка, лицо с тонкими, не вполне правильными чертами, поникшая голова с тяжелой копной вьющихся смоляных волос выражали отчаяние.

«Как жить дальше? — спрашивала себя женщина и не находила ответа. — Кому я теперь нужна, и кто нужен мне? Одна на всем Мире… Хотя вокруг люди, много людей — рациональных, всем довольных. Кто сделал их такими? И вправе ли я быть им судьей?» В заповеднике было пустынно. Сумрачная просека, обрамленная подступившими к ней с обеих сторон деревьями, уходила вдаль, и, казалось, нет ей конца, как охватившему Джонамо отчаянию.

Одиночество не тяготило. Наоборот, в поисках его она и забрела сюда, подальше от чужих взглядов, полных показного сочувствия, а на самом деле безразличных к ее горю. Люди Мира, привыкшие к урбанистической культуре, предпочитали девственной красоте заповедника псевдоприроду городских скверов. Сейчас это не огорчало Джонамо, как прежде. Ей хотелось скрыться от всех, раствориться в природе. Хотелось лечь в траву, стать былинкой — одной среди множества подобных. И ни о чем не думать…

Мысли воспринимались, как физическая боль. Они концентрировались на утрате, сведенные в одну точку увеличительным стеклом воспоминаний. Это были светлые воспоминания. И тем большее страдание причиняли теперь, когда связанные с ними события навсегда остались в прошлом.

Память собирала воедино лучи света, но трансформировала его в беспросветную черноту. И не ослепительный зайчик согревал душу — вязкий холод заполнял ее, вытесняя остатки тепла, вымораживая ростки жизни.

Глухо шумела листва гигантских аугарий, и Джонамо подумала, что вот так же они переговаривались и до ее рождения, и несколько веков назад, а их предки и миллионы лет назад, когда на Мире еще не существовало человека, и вся планета представляла собой сплошной заповедник. Но будет ли слышен здесь шелест листвы через сто лет? Не сочтут ли люди излишним само существование последнего из заповедников — Оультонского национального парка, как именовали его в те, уже далекие, времена, когда Мир был разделен на сотни больших и малых стран?

Рыжий лисенок вырвался из чащи и стремглав бросился к Джонамо. От неожиданности она вскрикнула. В шаге от нее лисенок круто изменил направление, отбежал, снова метнулся вперед, затем опять назад, выписывая звездчатую фигуру, лепестки невидимого цветка, в центре которого замерла ошеломленная женщина.

«Он голоден», — поняла, наконец, Джонамо и пожалела, что не захватила с собой ничего съестного, хотя все эти дни ей было не до еды.

Она даже удивилась, что может еще испытывать какие-то чувства, кроме душевной боли. Ей захотелось вдруг взять на руки живой огненно-рыжий пушистый комок, прижать к груди и гладить, гладить, гладить мягкую, остро пахнущую шерстку.

— Иди ко мне… ну, иди же!

Но лисенок не давался в руки, а лишь продолжал метаться вокруг Джонамо, то ли действительно выпрашивая пищу, то ли играя.

Послышался низкий, быстро приближавшийся гул. Женщина машинально повернула голову и увидела большой сигарообразный гонар, который несся по просеке, пригибая траву воздушной струей. Джонамо сделала шаг назад, но в этот момент ее взгляд упал на лисенка. Ошеломленный, а возможно, и парализованный необычным звуком, он, вместо того чтобы убежать, замер, распластавшись поперек дороги.

Подчиняясь не рассудку, а властному подсознательному импульсу, Джонамо кинулась к лисенку, схватила его и, поскользнувшись, упала ничком. В тот же миг над головой ухнуло, по лицу промчалась струя теплого воздуха, а затем, невдалеке, послышались следующие друг за другом глухие удары, словно что-то грузно шлепнулось, подпрыгнуло, снова шлепнулось, и так несколько раз.

Она разомкнула веки, не выпуская прижавшегося к ней лисенка, попыталась встать, но, ступив на поврежденную при падении ногу, ойкнула и вновь опустилась в траву.

— Вы живы? — раздался встревоженный голос.

Джонамо подняла голову. На краю просеки неуклюже раскорячился гонар с осевшими амортизаторами.

— Вы живы? — повторил, подбежав, немолодой человек. На его гладком лбу под прядью волнистых серебряных волос виднелась свежая ссадина.

— Вот, — она виновато протянула ему лисенка.

— И из-за этого вы рисковали жизнью? — изумленно спросил седоволосый.

Джонамо выпустила животное. Лисенок, потряхивая головой, сделал несколько неуверенных шагов, потом ринулся прочь.

— Теперь он будет жить, — все еще виновато сказала Джонамо.

— Ну, знаете… А о себе вы подумали? Еще бы миг и… Никогда больше так не делайте!

— Иначе я не могу.

— Вот как? — он с интересом взглянул ей в глаза, но, словно обжегшись, отвел взгляд. — Оказывается, есть еще на свете такие… такие…

— Договаривайте, не стесняйтесь!

— Да нет уж, пожалуй, ни к чему. Покажите ногу. Ничего страшного, обыкновенный вывих. Придется чуточку потерпеть. Все! А вы молодец, даже не вскрикнули. Вставайте. Ну, как? Можете ступать?

— Кажется, могу. Спасибо вам…

— Чего ради вы забрели в такую глушь? Не выберетесь. Подвезти?

— Не надо, я сама.

— Как знаете.

Человек с серебряными волосами, не оборачиваясь, пошел к гонару.

2. Стром

Он проснулся среди ночи, словно от кошмара, но так и не смог вспомнить, что ему снилось и снилось ли вообще. Нет, не кошмар, а острое чувство утраты вырвало его из глубины сна. Оно не оставляло Строма с тех пор, как он оказался здесь, на Утопии. Пора бы привыкнуть! Однако не привык и вряд ли когда-нибудь привыкнет…

Стром провел руками по телу, задержавшись на глубоких рубцах, которые избороздили его еще в молодости. Взорвался хронокомпрессор — нельзя было запускать на свой страх и риск неотлаженную экспериментальную установку.

Поторопился…

Как часто он спешил, когда следовало выждать. Поспешил жениться, точно боялся никогда более не встретить женщину. И многие годы жил бок о бок с совершенно чужим, даже чуждым человеком…

Стром прислушался к себе: ничего не болело, сердце билось размеренно.

Тишина. Транквиллор в положении «Полный покой». А покоя нет.

Он нащупал сенсор хранителя. Высветилась вязь абсолютограмм. Все зеленые: организм в норме. Казалось бы, к чему думать о здоровье, если жизнь, по существу, кончилась? Какая разница, когда умереть — через двадцать лет или сегодня, — ведь ничего полезного для людей он уже не совершит. Да и разочаровался он в людях. Вымерли они, что ли, остались одни людишки…

И не внове для него это тягостное чувство. Так что же ты разволновался, Стром? Предчувствуешь надвигающуюся беду? Но подумай сам: большей беды, чем та, что постигла тебя, не существует!

Стром выпил глоток бенты, решил было включить гипнос, но передумал.

Покряхтывая, встал, потер онемевшую поясницу. Подошел к стене, мысленно задал зеркальное отражение, всмотрелся.

Перед ним стоял Стром-двойник, глядел в упор, изучающе, недружелюбно.

Аскетическое, с глубокими, словно вырубленными, складками около тонких, бесцветных губ лицо, желтая пергаментная кожа туго обтягивает острые скулы.

Под глазами мешки, а сами глаза васильковой синевы, не успевшие отцвесть, помутнеть. Волосы серые, с тусклым отливом. Высокий лоб с пролысинами.

Сросшиеся клочковатые брови. Морщины.

— Паршиво выглядишь, — брезгливо сказал Стром, — Никогда не был красавцем, но сейчас… Мумия, ожившая мумия! Смотреть тошно. Ну, что уставился? Пошел вон!

Стром вышвырнул двойника, а стене приказал распахнуться настежь. Открылось усеянное звездами, еще не начавшее светлеть небо.

С изначальной остротой он ощутил отчаяние.

«Боже, куда меня занесло! Зачем? Кому нужно мое одиночество?» Душу пронзало нелепое, карикатурное нагромождение светил. Напрасно искать в нем Эллипс, Добрую стаю, Дельту — их нет… Вернее есть, но изуродованные до неузнаваемости непривычным ракурсом. Мешанину звезд пытались отождествлять с созвездиями Мира, но привычные названия звучали кощунственно, как если бы святым словом «мать» удостоили ненавистную мачеху. Оттого и отпали, не прижившись, имена-фальшивки, оставив после себя шрамы — кодовые сочетания букв и цифр, не вызывающие эмоций.

Стром отыскал взглядом особенно дорогую ему звездочку. Как бы плохо он ни разбирался в астрономии, ее-то не перепутает ни с одной другой.

Вспомнилось древнее предание:

«Два бога — Светоч и Крыса — вступили в спор: быть людям бессмертными, как Светоч, — уходить и возвращаться, — или смертными, подобно крысам, — отжив, исчезать навечно? Крыса победила. Поэтому люди смертны».

Далеко отсюда Светоч и обращающийся вокруг него Мир — родная планета, на которой Стром провел лучшую часть жизни, нет, всю жизнь, потому что не живет он сейчас, а существует. Душа его осталась на Мире, тело же перенесено в некие райские кущи, созданные добрым человечеством для таких неудачников, как бывший футуролог Стром.

Он выбрал своей профессией охрану будущего. И пока изображал его в розовых красках, пользовался известностью, признанием и почетом. Когда же разглядел тучи, сгущавшиеся над человечеством, сразу же стал не нужен.

— Ваше учение нарушает общественную устойчивость, — сказал ему тогда Председатель Всемирного Форума, седоголовый мальчишка, один из массы, поставленный над нею волей компьютеров. — Люди должны жить с уверенностью в завтрашнем дне. Иначе этот день не будет радостным. Так и сказал: «… не будет радостным!», как будто радость — самоцель для человечества…

Да, Крыса победила, и люди, черт возьми, смертны!

Далеко отсюда Светоч и обращающийся вокруг него Мир… Далеко… Маленькая планетка приняла то, что осталось от Строма после разговора с Председателем. Уютная, с пониженной силой тяжести, благодатной природой, разреженным, но богатым кислородом воздухом. С целительными излучениями — эманацией здоровья и бодрости. Планета-заповедник — полная противоположность Миру. Музей неоскверненной флоры, воплощение идиллии, свершившаяся утопия. Так, собственно, она и названа — Утопия… Не слишком оригинальное название! Но, с другой стороны, отчего не быть Утопии, если в ней возникла необходимость?

А дома сейчас весна. Ранняя, бурная, короткая. По утрам царит прохлада, а днем Светоч пылает ярко и жгуче, словно уже началось лето. Аромат гнолий на морском побережье смешивается с йодистым запахом водорослей, образуя пряный, насыщенный отрицательными ионами кислородный коктейль, который, думал Стром, можно не только вдыхать, но и пить крупными вкусными глотками.

Еще не вскрылся лед на Ртыше и Уне, но наверняка стал уже рыхлым, ноздреватым, а на лесных полянах появились проталины, заструились ручьи, проглянули подснежники, стремясь опередить в цветении специально выведенные сорта ранних гнолий. Впрочем, много ли их осталось, лесов?

В городах, с искусственным климатом и программируемой погодой, весна, конечно, не так заметна… Лишь сезонные флуктуации моды свидетельствуют, что она в разгаре.

И всего этого Стром лишился, то есть лишил себя!

Он зримо представил Мир — гордую, величественную планету, непотопляемый корабль в волнах космоса. Представил всю целиком, точно огромный глобус.

Три световых часа… Что значит это расстояние при нынешней технике?

Планета-пригород — вот как называют Утопию… Но какая же бездна отделяет от Мира его, Строма!

Столетия назад человечество балансировало на зыбкой грани ядерной войны, напоминая каскадера, вытворяющего немыслимо опасные трюки, в которых азарт, корысть и амбиции преобладали над разумом. Каскадер, как ни странно, остался жив, но не милость ли это судьбы? А милости не могут повторяться бесконечно…

Потом чуть было не произошла экологическая катастрофа: столько лет человечество с присущей ему настойчивостью разрушало среду обитания! В последний момент сумели предотвратить. И опять-таки посчастливилось…

Чудом спастись от последовавшей затем генетической катастрофы, когда людей поразила эпидемия мутаций — результат повысившегося их же стараниями радиоактивного фона. С какими проблемами, и в первую очередь этическими, пришлось тогда столкнуться!

Но спаслись же, не правда ли, Стром? Выжили. Двинулись вперед. Достигли изобилия и процветания. В исторической дали остались войны и классовые битвы. Трудно поверить, что когда-то существовали государства, границы, военные и политические блоки, расовая и религиозная рознь.

Плывет Мир в океане Вселенной, экономически обновленный, свободный от насилия, эксплуатации человека человеком…

Так, значит, прав Председатель, а не ты, Стром? К чему паниковать раньше времени? Надо будет, выстоим. Привыкать нам, что ли? Плюнь на все. Радуйся: здесь твое существование продлится на долгие годы. Только не думай. Ни о чем не думай!

В тебе все еще кипит обида? Оттого, что ты на Утопии, а не на Мире? Оттого, что обошлись без тебя, даже не заметили твоего исчезновения?

«Да, — вынужден был признать Стром, — отчасти это обида. Но прежде всего на самого себя. С каким глупым энтузиазмом я принял а свое время идею Утопии!

Считал: меня-то она не коснется. Утопия для уставших от жизни, неспособных приносить общественную пользу. Для тех, кто вступил в конфликт с настоящим.

Хотите отдыха — получайте!» С досадой вспоминал Стром и ту, последнюю, встречу с Председателем, и все последовавшие затем свои поступки, вызванные ущемленным самолюбием.

Он считал и продолжает считать себя правым. Но, оказывается, правота — понятие относительное. Прежде его правоту признавали безоговорочно. Стром привык к уважению, к тому, что ему прощают резкости. Он позволял себе капризничать, выдвигать условия, а то и ультиматумы. До поры сходило… И вот впервые ученый, известный своими стимул-прогнозами — безошибочными заглядами в будущее, — столкнулся с непониманием, несогласием, и как ему казалось, пренебрежительным отношением к его самому дорогому, выношенному не только умом, но и сердцем детищу, — энтропийной теории дисбаланса.

Вот тогда-то Стром и решился на демарш: объявил, что намерен переселиться на Утопию. Был уверен: как всегда, начнут отговаривать, упрашивать. Но этого не случилось.

— Как решите, так и будет, — твердо сказали ему.

Обратного пути не могло быть. Не умел Стром признавать ошибки, идти на попятную. Хорошо хоть жена не изъявила желания последовать за ним, неудачники были не в ее вкусе.

Свершилось. Он на Утопии. И никто не вспоминает о нем на Мире…

Звездолеты доставляли все необходимое для безбедного существования утопийцев: крупных заводов здесь не строили, планета-заповедник была и планетой-потребителем.

Сюда прибывали люди разных возрастов, но в чем-то одинаковые судьбами: неудача или разочарование, усталость или равнодушие служили своеобразным пропуском на Утопию.

В глазах новичков обреченность боролась с надеждой. Так смотрят те, кто сжег за собой мосты: возврата нет, а что впереди — неизвестно…

Для Мира было накладно содержать на иждивении целую планету, вкладывать колоссальные средства в предприятие, не приносящее выгоды. Но общество достигло столь высокого и совершенного благосостояния, что могло позволить себе такую роскошь. Утопия как бы символизировала самим своим существованием право не подчиняться воле большинства, выбирать тот образ жизни, который пожелает индивид.

Свобода выбора смягчала ограничения, неизбежно накладываемые на личность коллективом. Отныне подчиненность личности коллективу, индивида массе людей стала делом сугубо добровольным. «Человек и человечество равноправны» — в этом несколько напыщенном девизе видели сокровеннейший смысл Утопии…

Но не гордость за реализованное право выбора, а горькое осознание того, что он исключен из формулы человечества, словно величина бог знает какой малости, которой можно безболезненно пренебречь, испытывал сейчас Стром.

Если бы он снова захотел посмотреть на себя со стороны, ненароком, без психологической подготовки, то увидел бы по-детски незащищенного, нестарого еще человека с лицом мученика и слезинками в потухших глазах. И этот человек разительно отличался бы от непреклонно-хмурого двойника, глянувшего на него из Зазеркалья.

— Я никому не нужен, — прошептал Стром. — Все мы крысы, переспорившие Светоч…

Он отвернулся от звезд, и стена за его спиной бесшумно сомкнулась. Глоток бенты, минута раздумья, но уже не философского, не о жизненных идеалах, не о перенесенных обидах и совершенных ошибках, обыкновенного вялого раздумья, в какое погружается человек, разбуженный среди ночи и не знающий, то ли одеваться, то ли попробовать заснуть снова.

Мягко зашуршал гипнос: нужно беречь силы — впереди еще один день постылой жизни.

3. Джонамо

— Доктор Нилс, я так рада вам! — крупная женщина с увядшим, но все еще миловидным лицом, распахнув руки, словно для объятия, шагнула навстречу вошедшему — человеку преклонного возраста, одетому в опрятный черный костюм.

— Вот уж не думал… — смущенно проговорил старик. — Сколько же мы не виделись? Поди, лет двадцать!

— Двадцать один. Как раз сегодня двадцать первая годовщина смерти мужа… — Глаза женщины наполнились слезами.

— Не надо! — умоляюще воскликнул доктор. — Поверьте, я… до сих пор не могу себе простить…

— А что вы могли сделать? Серпентарную чуму только-только завезли из космоса. Лекарств от нее тогда не было.

— Самое обидное, что через месяц синтезировали вакцину. Ах, если бы…

— Такая уж у него судьба… Но как вы могли подумать, что я виню вас в том, что не смогли вылечить бедного Орма? Вы сделали все возможное, рисковали собственной жизнью, ведь ничего не стоило заразиться, и тогда…

— Пустое, я выполнял долг. Скверно выполнял. Ну да что было, то было… Чем я обязан приглашению?

— Мне нужна ваша помощь, доктор Нилс.

— Моя помощь? — удивился старик. — Но почему вы не обратились к меомедам?

Женщина брезгливо поморщилась.

— Не верю в кибермедику.

— Вот и напрасно, — огорчился доктор Нилс. — Специализированные медицинские компьютеры с меонным интеллектом как диагносты намного превосходят нас.

Профессия врача вымирает, туда ей и дорога! Так что, милая Энн, ваша неприязнь к меомедам…

— Выслушайте меня, доктор! Я не решилась бы вызвать вас, если бы речь шла о моей болезни. Но меня беспокоит Джонамо…

— Джонамо? Ваша дочурка? Крошка Джонамо, изящная, как стрекозка… Тогда ей было годика три? Так что с ней стряслось?

— Вот именно стряслось! — слезы снова заструились по щекам Энн. — Год назад у нес погиб муж. Он был в космическом патруле.

— Крил? — выдохнул старик. — Так это Крил! Говорили, он нарушил какие-то правила…

— Я плохо разбираюсь в этом. Джонамо считает, что Крил совершил подвиг.

Когда на пути к Амре пошли вразнос реакторы, он бросился в горячую зону.

— Но ведь автоматы сами сделали бы все необходимое!

— Не знаю! Ничего не знаю! «Главное, Крил не изменил своим принципам, нашим принципам», — так сказала Джонамо. И это были ее единственные слова, когда она узнала о гибели мужа. Потом замкнулась. Как будто заперла душу на замок, а ключ уничтожила.

— Это пройдет, — успокоил доктор.

— Не знаю… — повторила Энн. — Джонамо не такая, как все. Крил называл ее «моя инопланетяночка», не раз говорил, что она словно спустилась на Мир с горных высей пространства и времени — то ли из прошлого, то ли, наоборот, из непредставимого будущего.

— Крил был старше ее?

— Да, вдвое. Они и поженились-то не как все. Отказались от компьютерного прогноза и теста на совместимость, проигнорировали генный контроль.

— Значит, любили друг друга, — со странной интонацией произнес доктор Нилс.

— Сейчас это большая редкость… Большинство людей понимают любовь утилитарно.

— Только любовь?

Старик промолчал.

— Теперь вы видите, что случай с Джонамо совершенно особый? И все еще считаете, что нужно обратиться к меомедам?

— Да нет, не считаю. Но мне нужно подумать. Помолчим немного, хорошо?

Наступило продолжительное молчание. Казалось, доктор Нилс рассматривает комнату, подолгу останавливаясь взглядом, то на старинном столике с изогнутыми ножками, то на кристаллотеке, вмещающей по меньшей мере сто тысяч томов, спрессованных в микроскопические мнемоблоки, то на объемный портрет стройного моложавого мужчины — такие «фантомные», имитирующие натуру изображения были в ходу четверть века назад. Но все это лишь проплывало в сознании старого доктора, не вызывая ассоциаций.

И вдруг его взгляд задержался на полированном деревянном предмете, контуры которого едва угадывались в затемненном углу комнаты. Нилс приблизился к нему. Под пальцами, привыкшими к безразличной прохладе пластокерамики, древесина налилась теплом и, казалось, чуть шевельнулась, оживая.

— Что это? — спросил старик.

— Наша семейная реликвия, старинный звуковоспроизводящий аппарат, — пояснила Энн. — Ему больше ста лет.

— И он… работает? — заинтересовался Нилс.

— Вряд ли. По крайней мере, на моей памяти его не включали. А что, это важно?

— Вы позволите? Я попробую…

— Да, конечно, — в голосе Энн прозвучали нотки обиды, но старый доктор не обратил на это внимания или сделал вид, что не обратил.

— Вот мы его сейчас полечим… — бормотал он, раскрывая чемоданчик с миниатюрной диагностической аппаратурой, инструментами и лекарствами, словно перед ним был измученный болезнью человек. — А знаете, я ведь прежде, чем стать врачом, зарабатывал себе на хлеб… хе-хе!.. ремонтируя антикварные приборы. Это легче, чем ремонтировать людей, уж вы мне поверьте.

— Я не понимаю! — не выдержала Энн. — Неужели сейчас, в такую минуту…

— Вы уж простите стариковскую причуду. Да и не совсем это причуда. Вот мы его включим и посмотрим, что из этого выйдет. Да, кстати, Джонамо дома?

— И да, и нет.

— Как прикажете понимать?

— Сама Джонамо здесь, а ее душа… Словом, включайте, не стесняйтесь. Пусть все сотрясается от грохота, она не услышит.

— Посмотрим, — проговорил доктор, поворачивая пусковой рычажок.

Комнату наполнили мягкие мелодичные звуки. Они медленно набирали силу, искали и находили друг друга, соединяясь в созвучия. Лавина звуков ширилась, и встречная волна, зарождаясь в сердце Энн, стремилась им навстречу.

Внезапно женщина вздрогнула. Проследив за ее взглядом, Нилс обернулся. На пороге, отодвинув рукой тяжелую портьеру и держась за нее, стояла красавица — так определил старый доктор, хотя сразу же отметил, что ничто в ней не соответствовало классическим канонам красоты: острые плечи, высокий выпуклый лоб, над ним копна темных волос.

Глаза удлиненные, черные, немигающие были устремлены на Нилса, и тот с трудом выдерживал их проницательный взгляд. Лицо, словно списанное с древних миниатюр: черты ломкие, кожа смуглая, гладкая, без румянца и, контрастом, яркие пунцовые губы и черные, полукружьями, брови.

Порознь все это показалось бы ему неправдоподобно утрированным, а в совокупности создавало впечатление человеческой глубины и значительности, поразительной одухотворенности и непохожести на других людей.

«Вот тебе и стрекозка!» — подумал он.

— Я помню вас еще ребенком, Джонамо.

— И я помню вас, доктор Нилс.

— Рад это слышать. Вы… любите музыку?

— Нет.

— Неужели эти звуки оставляют вас равнодушной?

— Но разве они музыка? Я понимаю под музыкой разновидность математических игр. Ее создают по образцу компьютерной программы. Разница лишь в том, что вместо обычного дисплея используется электронно-акустическая система, звукотрон.

— Бедные люди, до чего они дошли! — прошептал про себя доктор, но Джонамо расслышала.

— Вам жаль людей? Разве люди нуждаются в жалости?

— Кроме музыки разума, — уклонился от ответа Нилс, — есть еще музыка чувств, воспринимаемая сердцем. Увы, сейчас ее мало кто способен услышать…

— Это она?

Энн изумленно посмотрела на дочь: впервые за целый год Джонамо проявила к чему-то интерес!

— Да, вы слышите настоящую музыку. А то, что считали музыкой, ничего общего с ней не имеет. Чтобы творить такую «музыку», достаточно навыков общения с компьютерами. А этими навыками обладают все. С младенческих лет. Потому что единственной обязательной грамотностью осталась грамотность компьютерная.

Из эстетической категории музыка превратилась в интеллектуальную. Главным сделался формальный подход: как поизощреннее составить программу, чтобы получился музыкальный кроссворд, сложнейшее дифференциальное уравнение, чреватое неслыханными звукосочетаниями!

— Как все это неожиданно… — словно самой себе сказала Джонамо.

— Неожиданно для вас, — уточнил Нилс. На самом же деле ничего неожиданного в перерождении музыки нет. Когда-то искусство было камертоном культуры, а эмоции — ее движущей силой. Музыка вдохновляла людей на благородные поступки. Концертам сопутствовали особая приподнятость атмосферы, шумные аплодисменты, крики «браво» и цветы…

— Я читала, что это объяснялось искусственно создаваемым экстазом.

— Скорее, взаимодействием биополей музыканта и публики. Их резонанс замыкал накоротко души того, кто играл, и тех, кто слушал.

— Как же случилось, что люди утратили это душевное богатство?

— Трудный вопрос… — покачал головой старый доктор. — Проще всего сказать, что люди стали суше, рациональнее. Но почему? Склонен винить в этом науку.

Возьмем, к примеру, все ту же музыку. Столетие назад научно-технический прогресс наделил ее электронным могуществом. Электроника позволяла музыкантам обходиться минимумом средств при максимуме звуковых эффектов.

Казалось, в развитии музыки обозначились новые горизонты. Хе-хе! Если бы так… Сначала в дополнение к обычным музыкальным инструментам стали использовать электронные синтезаторы, которые могли неотличимо имитировать любой тембр. Потом предприимчивые… музыкоделы сообразили, что незачем копировать звучание отдельных инструментов: синтезатор мог заменить весь оркестр.

— Разве это плохо?

— Само по себе нет. Но человек оказался уязвимым звеном системы. Даже виртуозы не были способны реализовать все возможности синтезаторов. И вот синтезатор дополнили компьютером. Теперь исполнитель лишь наигрывал мелодию, а все остальное — аранжировку, транспозицию, транскрипцию — выполнял компьютер, непосредственно управлявший синтезатором.

— А что было потом? — спросила Джонамо.

— Кто-то решил, что музыка не нуждается ни в композиторах, ни в исполнителях… Хе-хе! Остальное вам известно.

Доктор Нилс умолк, и они еще долго вслушивались в певучие, наполненные грустью и удалью звуки, доносившиеся из старинного звуковоспроизводящего устройства и странным образом заполнявшие комнату так, словно их порождало бесконечно емкое пространство.

— Так вот какова музыка… — задумчиво произнесла Джонамо. — А как называется инструмент, на котором сейчас играют?

Нилс не удивился, что Джонамо воспринимает запись столь непосредственно, забывая о вторичности исполнения, словно именно сейчас, для нее, играет давно умерший музыкант.

— Это рояль… — ответил он, помедлив.

— Как вы думаете, доктор… я могла бы… вот так?

— Игре на рояле нужно долго учиться. И учить вас… хе-хе!.. некому.

Перевелись учителя-то! А компьютеры… им это не под силу. Вот если вы сами…

Словно искра сверкнула в глубоких черных глазах Джонамо.

— Я научусь, доктор Нилс, обещаю вам!

4. Игин

Еще недавно он был управителем крупнейшего индустриала. Десятки тысяч людей и миллионы роботов прямо или косвенно подчинялись ему. А начинал Игин с низов, работал доводчиком меоинтеллектов, структур-инспектором. Шумный, общительный — таким знали его друзья. Честолюбивый, энергичный, упорно пробивающийся к цели — такова была вторая сторона игинской натуры.

Он недолго довольствовался рядовой своей работой, подталкивала уверенность, что способен на большее. Между тем на Мире высокое положение не давало ни привилегий, ни материальных преимуществ. К ним Игин и не стремился: руководить было его душевной потребностью. Не ради выгоды, а для самоутверждения рвался он ввысь.

Чтобы занять соответствующий его стремлениям пост, одного лишь желания не хватало. Требовалось подтвердить компетенцию, доказать способность заниматься высоко-ответственным трудом.

Давно уже не существовало аттестатов, дипломов, ученых степеней и званий.

Исчезла профессия преподавателя: не было ни школ, ни университетов. Начиная с раннего детства, с первого младенческого крика, обучение и воспитание осуществляли компьютеры. Человек — так считалось — не мог соперничать с ними на педагогическом поприще.

Каждого обучали по индивидуальной программе, темпы обучения зависели от способностей ученика. Компьютеры отличались беспредельным терпением и фантастической гибкостью: по ходу дела они непрерывно совершенствовали и видоизменяли программу, если надо, вовремя отступали на шаг, а при малейшей возможности вырывались на два.

Сами знания стали специфическими: к чему загромождать память человека сведениями, которые при необходимости легко получить из информационного центра? Зачем запоминать математические теоремы, формулы, правила действия?

Достаточно научиться общению с компьютером, умению ставить перед ним задачи, а как уж он их будет решать — его дело!

Пользуясь личным информ-компьютером, можно было сделать любой запрос, заказать необходимую вещь, пройти тест, участвовать во всевозможных конкурсах, чемпионатах, викторинах, а самое главное — во всемирных референдумах.

Компьютеры на основании тестов рекомендовали, какую выбрать профессию, однако каждый человек решал без принуждения, последовать совету или нет.

Впрочем, немногие отвергали рекомендацию компьютера, воплощавшую безошибочную электронную мудрость. Противопоставить ей можно было только интуицию.

Когда-то об автоматизации говорили применительно к технологическим процессам, теперь — к процессу мышления. Надо ли передвигаться пешком, если есть гонары? Имеет ли смысл утомлять мозг перебором неадекватных решений, если адекватное мгновенно выдаст компьютер?

Торжествовал пресловутый принцип «черного ящика»: неважно, что там внутри, главное — конечный результат, и не все ли равно, как он получен? Оставьте промежуточные выкладки компьютеру!

Мозг Игина как бы сросся с компьютером в органическую общность. Именно этим объяснялся его стремительный успех. Пройдя подобающие тесты и победив на конкурсах, совсем еще молодой человек стал управителем роботизированной линии, затем цеха-автомата, киберзавода, объединения и, наконец, индустриала.

«Не останавливаться! Только вперед!» — было девизом Игина.

А годы шли. Поседела голова, прибавилось грузности. Все более громким и уверенным становился голос, хотя и прерывала его одышка. Однако Игин по-прежнему считал себя молодым и на здоровье не жаловался.

— У нас в роду до восьмидесяти стеньгу гнули, — самодовольно говаривал он, делая руками замысловатое движение.

На шее у него при этом вздувалась вена, а лицо багровело. Но редко кто знал, что такое стеньга, а тем более зачем и как ее гнут.

Властным человеком был Игин. И если бы компьютеры могли кого-то побаиваться, то этим человеком оказался бы Игин. Поймав их на промахе (а так, правда, редко, но бывало), он радовался и нахваливал себя: «Ай да Игин, вот молодец, вот умница!» Легко поддавался на лесть. Льстецы были теперь редкостью. И хвалили Игина большей частью искренне. Впрочем, иногда, чтобы доставить приятное: знали за ним эту маленькую слабость.

Дома Игин становился другим, неузнаваемым человеком. Куда девалась властность! Жену боготворил, называл ласкательными именами.

Природа как бы поляризовала Игина и на одном, служебном, полюсе сосредоточила энергию, талант, волю, а все слабости отнесла на второй, домашний. Дом держался на жене. Игин отличался рафинированной непрактичностью в личной жизни. Бытовые дела ставили его в тупик. Дома он и шагу не мог ступить по собственному усмотрению: любую мелочь согласовывал с женой.

Она была комендантом игинской крепости, хотя обороняться ни от кого не приходилось. Детей так и не завели, тем нежнее относились друг к другу.

Жена умела создавать уют, заряжавший Игина той неизвестной, но весьма эффективной формой энергии, которая переворачивала горы на работе. В этом он убедился позже, когда жены не стало…

Несчастье случилось неожиданно, на следующий день после игинского юбилея.

Видно, переволновалась жена: ей все казалось, что юбилей проходит недостаточно торжественно, она вмешивалась в действия распорядителей, спорила с ними, хваталась за сердце. А меомеды не уследили, не приняли вовремя спасительных мер. Вот и верь после этого кибермедике!

Юбилей отпраздновали пышно. Даже несколько старомодно, в угоду жене Игина: люди отвыкли от церемоний. А тут поток поздравительных адресов в декорированных под старину папках, живые цветы, речи… Прослезился даже Игин. А после слов Председателя Всемирного Форума: «Вы эталон современного человека!» едва не разрыдался.

Не думал не плакавший с детства Игин, что следом за этими слезами радости придут слезы горя…

Вышибла беда из привычной жизни. Домой Игин не ходил, боялся не вынести зияющей пустоты. Ночевал в кабинете. На люди не показывался, отгородился от всех стеной автоматики. Тайком синтезировал спирт и глушил им изнуряющую боль.

Вмиг постарел, исхудал, стал ниже ростом. Не осталось и следа от благодушной улыбки, лицо обрюзгло, глаза покраснели и теперь постоянно слезились. Он перестал следить за собой, подолгу ходил небритым, в помятой одежде.

Жена не признавала домашних роботов, все делала сама. Лишившись ее заботы, Игин оказался один на один с бытом, и это повергло его в растерянность.

Однако он принципиально не хотел изменять заведенный женой порядок.

А тут очередной конкурс. Никто не догадался перенести его хотя бы на полгода. Впрочем, если бы и догадался, то все равно не смог бы ничего изменить: правила должны соблюдаться, несмотря ни на что! Компьютеры же, с их безупречной и столь же бесстрастной объективностью, и не рассматривали беспрецедентный случай: это не входило в их обязанности.

Не ведал привыкший побеждать Игин, не допускал даже после сокрушившей его беды, что потерпит первое в своей жизни поражение и уже вскоре будет далеко от Мира…

Последние недели мирской драмы Игин вспоминал со стыдом и отвращением: его жалели, старались приободрить. Отводя глаза, притворно завидовали:

— Будете жить в свое удовольствие, сами себе хозяин!

Игину претила фальшь, но он через силу пытался соблюдать правила игры:

— Да уж, наотдыхаюсь досыта. Сто лет мечтал!

На прощальной церемонии, настолько отличавшейся от недавнего юбилея, что возникшая по контрасту параллель потрясла бывшего управителя. Председатель Всемирного Форума произнес краткую речь.

— Сегодня мы провожаем на заслуженный отдых одного из выдающихся деятелей нашей индустрии, который покидает Мир, словно чемпион большой спорт. Вы отдали всего себя людям, дорогой наш…

«Всего себя…» — с болью отдалось в мозгу Игина. Он-то был уверен, что далеко не всего, и сожалел о поспешном заявлении, которое сделал сгоряча на следующий день после конкурса: мол, желаю отдохнуть и забыться вдали от Мира, в идеальных для этой цели условиях Утопии. Сказал и ужаснулся тому, что говорит. Но было поздно.

Отдыхать Игин не умел и на новом месте не знал, куда себя деть. Пытался анализировать причину поражения. Печальное стечение обстоятельств? Да, но не только. Необъективность жюри? Какое там жюри! Конкурсными делами ведают компьютеры, а они не знают пристрастий. Значит, причина неудачи в нем самом.

«Все верно, — убеждал себя Игин. — Самое время уступить дорогу молодым. Им жить, мне доживать. Я же старик!» Но что-то противилось в нем этим рассуждениям. Вопреки возрасту Игин не хотел, да и не мог считать себя стариком. Сознавал, что не исчерпана до дна его сила, все еще свеж мозг, остра память. А накопленный за годы управительства опыт? Разве можно сбрасывать его со счетов?

Провал на конкурсе в какой-то мере сыграл роль допинга. Смерть жены отодвинулась в прошлое. Ему удалось на время взять себя в руки. Никто из провожавших Игина на Утопию не догадывался, каких усилий стоило это бывшему управителю…

Увы, он продержался недолго. От философских рассуждений легче не стало. В голове, а главное в душе, по-прежнему царил сумбур. Если бы можно было возвратиться на Мир, он бежал бы с Утопии, не раздумывая. Но стыд и самолюбие накладывали запрет на возвращение.

Через месяц он впал в самую настоящую черную меланхолию, почище той, что сразила его после смерти жены. Бездействие было непереносимо. Малейшая мелочь вызывала приступ раздражения. Транквиллор не помогал.

Едва начинало смеркаться, Игин включал гипнос на полную силу и проваливался в глубокий, беспамятный сон. Вставал поздно. Завтрак, поданный роботом в постель, проглатывал машинально, не чувствуя вкуса. День отбывал, как повинность. Ни с кем не общался. Понимал: долго так продолжаться не может…

5. Благословение музыкой

Джонамо заново открывала для себя музыку. Раньше она не догадывалась о ее истинном предназначении. А музыка, оказывается, вовсе не результат математических изощрений. Искусство… Как жаль, что позабыто это волнующее слово! И как жаль, что музыка в высоком, истинном смысле перестала быть непременной принадлежностью жизни! Насколько обеднели люди, лишив себя подлинной музыки, и прав доктор Нилс, жалея их…

Нужно вернуть людям музыку! Эта мысль не покидала Джонамо. Музыка стала для нес источником нравственной силы, если не снимала с души, то, по крайней мере, облегчала тяжесть утраты…

Она часами слушала старинную инструментальную музыку, и не в компьютерном переложении, а в записях-оригиналах. Оказывается, любую из множества сохранившихся звуко- и видеограмм знаменитых музыкантов прошлого можно запросить из информационного центра по личному каналу! Джонамо это просто не приходило в голову, как и другим людям, за исключением историков и коллекционеров.

Инструментальная музыка отталкивала современников Джонамо своей сложностью, как опера — условностью, поэзия — неопределенностью образов и форм. А люди инстинктивно избегали эмоциональных сверхнагрузок. Их мышление утрачивало образность, становилось все более понятийным. Обретут ли они заново душевную восприимчивость и пылкость — вот что сейчас более всего волновало Джонамо.

Вскоре она сделала заявку на рояль. Не новейший пленочный полифон с шестьюдесятью регистрами памяти, спектролайзером и биотоковым бессенсорным управлением, а допотопный рояль с деревянным корпусом, педалями и клавишами, литой бронзовой станиной, стальными струнами и примитивной механикой.

Робот, принимавший заказ по информу, несколько раз переспросил — понятие «рояль» не было заложено в его оперативную память. Но уже назавтра Джонамо неумело перебирала пальчиками желтоватые, под слоновую кость, и черные, под эбеновое дерево, клавиши. Ни того ни другого не сохранилось на Мире, иначе как в музеях, но аналоги куда более живучи, чем породившие их прототипы.

Словно гигантский океанский корабль в тесной гавани, высился в комнатке Джонамо зеркально-черный рояль.

«Какая громадина! — со смешанным чувством восхищения и досады думала она, привыкшая к миниатюрным, предельно насыщенным функциональными элементами вещам. — Ну и размах! Но сколько здесь свободного пространства, и все так громоздко… Что делать? Попытаться усовершенствовать? Нет, инструмент по-своему совершенен, его формы и размеры сообразны назначению, принципу действия. Подобрать электронный эквивалент? Ни в коем случае! Стоит пойти на уступку современности, и все пропало! Эксперимент должен быть чистым.

Никаких новаций! До малейших мелочей — как тогда. Даже одежда и обувь. Вот именно: обувь, чтобы чувствовать педали…» — Я далек от того, чтобы противопоставлять старину современности, — сказал навестивший ее доктор Нилс. — Дорога прогресса — единственно верный путь для человечества. Нужно лишь подобрать то, что мы невольно растеряли на этом пути.

Джонамо рассчитывала овладеть искусством игры на рояле за месяц. Но ее ожидало разочарование. Управлять роялем оказалось неизмеримо труднее, чем полифоном. Рояль не подчинялся компьютеру, презрительно игнорировал его. Он признавал партнером лишь человека, но и с ним был горд и своенравен, как необъезженный мустанг.

— Хе-хе! — рассмеялся Нилс в ответ на ее жалобы. — Привыкайте к положению ребенка, который учится ходить. Каждый шаг дастся ему с таким трудом, что… Словом, все так и должно быть. Впрочем, вы вправе отступиться!

— Не отступлюсь, — гордо вскинула голову Джонамо, — как бы трудно ни было!

Она затребовала из информационного центра микроматрицы самоучителей игры на фортепьяно. Лабиринты архаических нотных знаков, бесконечные гаммы и этюды, стук метронома с утра до вечера — такой стала жизнь Джонамо.

Лишь четыре раза в день, с неукоснительной точностью, нарушался этот заданный метрономом ритм. Раздвигалась стена, и в комнату входила Энн.

— Пора завтракать — или обедать, ужинать, спать, — доченька.

— Подожди, я сейчас.

Энн грузно опускалась в специально поставленное для нее кресло (Джонамо никогда в нем не сидела, даже в короткие минуты отдыха) и молча смотрела на хрупкую фигурку дочери, склонившуюся над клавиатурой огромного, допотопного инструмента, который по контрасту с ней казался еще больше, вслушивалась в странные, бередящие душу звуки и думала.

В эпицентре ее мыслей всегда была дочь, чья жизнь, похоже, останется неустроенной…

Потом Энн решительно поднималась и уводила Джонамо за руку невзирая на мольбы.

— Кому это надо, так надрываться! Сейчас поешь, отдохнешь немного…

— Для меня это лучший отдых! — в сердцах восклицала Джонамо, но мать была непреклонна.

— Замучит себя, ей-ей, замучит! — плакалась Энн доктору Нилсу, который стал завсегдатаем в их доме, явление по-своему уникальное, потому что люди предпочитали непосредственному общению видеоконтакты при посредстве все тех же информов.

— Успокойтесь, милая Энн, — убеждал Нилс. — Вы же сами пожелали, чтобы я лечил Джонамо. А лекарства… хе-хе… часто бывают горькими. То, чем занимается ваша девочка, исцелит ее. И может быть, не только ее…

Через полгода на смену самоучителям пришли консерваторские учебники и монографии давно ушедшие из жизни музыковедов. Джонамо препарировала кинограммы знаменитых пианистов прошлого, расчленяя движения их пальцев и кистей рук на фазы. Сравнивала, отбирала, разучивала, пока наконец не выработала собственный стиль, взяв все лучшее у своих «учителей» и добавив придуманное ею самой.

Джонамо оставалась современным человеком. И хотя ее вдохновение питалось прошлым, в котором она превыше всего ценила титанов мысли и духа, не были забыты и компьютеры. Манера игры Джонамо складывалась не стихийно и не по шаблону, а была обоснована математически, оптимизирована с позиций науки.

— Поздравляю вас, — сказал доктор Нилс после очередного прослушивания. — Мне кажется… я думаю, вы уже превзошли пианистов прошлого, даже величайших, виртуозностью и выразительностью исполнения. Вот сыграйте еще раз это место…

Необычайной красоты звуки заполнили комнату, расширив ее пределы до высот Вселенной. Что-то колдовское было в них, они вызвали у Энн отклик, граничащий с потрясением.

— Ты губишь себя, доченька! — проговорила та сквозь слезы.

— Я хочу спасти людей, родная моя! — воскликнула в ответ Джонамо, захлопывая крышку рояля.

6. Председатель

Председатель Всемирного Форума был обыкновенным человеком. Более того, человеком, не слишком счастливым, не знавшим личной жизни. В молодости испытал сильное, но оставшееся безответным чувство. Не пожелал подвергнуться психокоррекции, потому что даже неразделенную любовь считал бесценным даром. Эта нравственная патология и связанные с ней переживания остались тайной не только для окружающих, но и для всеведущих компьютеров, иначе не быть бы ему Председателем.

Шли годы, а память о первой и единственной любви не тускнела. Оттого и закрепилась за ним репутация человека, безразличного к женщинам.

— Почему бы тебе не жениться? — спрашивали его близкие друзья, еще когда он не был Председателем.

Он отшучивался:

— Смелости не хватает!

Шутка ограждала его от бесцеремонного заглядывания в душу.

— Неужели вы не нуждаетесь в домашнем уюте, женской ласке, заботе и внимании?

И такое приходилось выслушивать, причем с годами все чаще. Назойливость вопроса коробила Председателя, тем более, что после того, как он занял высший общественный пост, друзей у него поубавилось, а интерес, проявляемый к его персоне посторонними, противоречил этическим нормам, да и вообще вряд ли был искренним.

Председатель отмахивался от вопросов по возможности терпеливо:

— Нет, не нуждаюсь.

Или:

— Подожду, не к спеху.

Но иногда, не выдержав, отвечал резкостью:

— А какое вам, собственно, дело до моей личной жизни?

Был Председатель далеко не стар, но уже и не молод. Подтянутый, просто, но добротно и строго одетый (положение обязывает!), всегда тщательно выбритый, с густыми, волнистыми, рано поседевшими волосами и лицом без морщин, он являл собой образец несколько старомодной или, напротив, только начинавшей входить в моду респектабельности.

Его доступность, которая, однако, вовсе не была чем-то исключительным, мудрая непринужденность в общении и другие, не однажды подтвержденные высокие человеческие качества снискали ему всеобщее уважение. Правда, прямые обращения к нему за помощью, либо с каким-нибудь предложением случались не слишком часто: бюрократизм был давно изжит и большинство вопросов решалось без вмешательства Председателя. Тем не менее он держал под контролем все важные события, происходящие на Мире, однако обладал не властью, а лишь авторитетом: естественными нормами общественной жизни стали народовластие, коллегиальность решений и ничем не нарушаемая гласность.

— Какой я президент! — возражал Председатель, когда, желая подчеркнуть его положение, употребляли это старинное слово. — Всего-навсего слуга общества.

Всемирный Форум не принимает законов, указов, постановлений. Мы лишь предварительно прорабатываем вопросы, выносимые на обсуждение народа, а решает он и только он.

Действительно, по отношению к общественному организму Форум играл роль своего рода нервного узла. Связующим звеном между ним и каждым из дееспособных граждан Мира, равноправных членов правительства, служила разветвленная сеть коммуникаций — линий связи, банков информации, компьютеров, взвешивающих и оптимизирующих цепей. А исполнительным органом была иерархия автоматических систем управления и контроля, индустриалов, объединений, киберзаводов, транспортных средств, предприятий жизнеобеспечения и обслуживания, здравниц, зрелищных комплексов…

Общество можно было уподобить колоссальной пирамиде, на вершине которой находился Председатель. Занимаемое им высокое положение не доставляло ему ни удобств, ни привилегий. Оно напоминало положение матроса каравеллы, посаженного на верхушку мачты, чтобы высматривать в бурном океане грозящую кораблю опасность.

И сейчас чувство опасности буквально преследовало его, нарастая день ото дня. А началось это еще несколько лет назад, когда к нему на прием пришел футуролог Стром. Худой, высокий, с лицом аскета и взглядом фанатика, он буквально ворвался в кабинет и, едва поздоровавшись, начал витийствовать:

— Человечеству грозит бедствие. Оно духовно вырождается. Люди во власти вещей, не могут шагу ступить без подсказки компьютеров, утратили чувство нового. И вы, как Председатель Всемирного Форума, несете за это персональную ответственность перед будущим!

Слово «будущее» Стром произнес так, словно речь шла о жестоком и неумолимом судье, готовом покарать Председателя, а заодно и все человечество за смертные грехи.

— Успокойтесь, — мягко сказал Председатель, — ничто нам не угрожает. Вот последние статистические оценки. Смотрите: индекс общественной стабильности… показатель оптимизма… Все превосходно!

— Плевать я хотел на ваши дурацкие индексы и на оптимизм тоже! — завопил футуролог. — Посылки в корне ошибочны! Всем вашим критериям знаете где место? На свалке, вот где!

Лицо Строма напряглось, стало похожим на череп. Острые скулы вот-вот прорвут пергаментную кожу. Синие глаза заволокло тучей, и в ней полыхали молнии.

Председатель с трудом сдержался.

— Говорите по существу!

— Вы делаете все, чтобы общество превратилось в замкнутую устойчивую систему. Но в таких системах неизбежно выравниваются все и всяческие потенциалы! Дураков становится меньше — поздравляю! Однако и гении вымирают, а это уже катастрофа!

— А может быть, сейчас нет нужды в гениях. Такова диалектика нашего развития. Ведь не гении рождают эпоху, а наоборот.

— Какая нелепая чушь! — зашелся в крике Стром. — И после этого вы еще смеете толковать о прогрессе?

— Разве темпы прогресса недостаточны?

— Какого прогресса?! Прогрессируют компьютеры. А люди?

— О чем же вы думали раньше? — не выдержал Председатель.

— Можете бросить в меня камень, — высокомерно ответил Стром. — Да, я не сразу осознал драматизм ситуации. Но теперь, когда завершена моя энтропийная теория дисбаланса…

— Ее суть?

— В процессе эволюции нашего общества усиливается дисбаланс компонентов прогресса. Предельно формализованный научно-технический прогресс вступает в противоречие с прогрессом духовным. Человечество деградирует. Неумолимо растет интеллектуальная энтропия — необратимое рассеяние творческой энергии. Исправить положение может лишь революционный взрыв в сознании людей. Необходимы ломка укоренившихся представлений, коренная перестройка нашего образа жизни!

— Мы пользуемся плодами величайших революций — социальной и научно-технической, — убежденно возразил Председатель. — И эта ваша… ломка будет означать ревизию их результатов!

— Вы окомпьютеризировались настолько, что сами превратились в компьютер! — замахал руками Стром. — Отбрасываете все, что не вписывается в программу.

Замечаете лишь то, что хотите заметить. Моя теория дисбаланса…

— Ваша теория нарушает общественную стабильность. А люди должны жить с уверенностью в завтрашнем дне. Иначе этот день будет безрадостным!

Тогда Стром произвел впечатление полубезумного пророка, исступленно предсказывающего гибель Мира. Председатель даже вздохнул с облегчением, когда узнал, что футуролог ретировался на Утопию.

«Революции, междоусобицы, перевороты… Какое счастье, что они позади, — успокаивал себя Председатель. — Человечество устало от них за свою полную потрясений историю. И вот мы добились всего, а главное, справедливости и спокойствия. Достигли совершенного благополучия, поднялись на вершину, вышли наконец на ровную дорогу, которой не видно конца…» Но червячок сомнения, оставленный в его душе Стромом, шевелился все чаще. И вытравить его не удавалось. Полубезумный футуролог продолжал преследовать Председателя, будил по ночам, навязывал нескончаемый спор, заставлял вновь и вновь осмысливать свои аргументы, поначалу казавшиеся такими неубедительными, даже нелепыми.

Ненавистное слово «дисбаланс» назойливо пристало к Председателю, как иногда привязываются слова глупых песенок, чем глупее, тем крепче. Он тешил себя этой параллелью, но в глубине души сознавал ее шаткость…

7. Нилс

Старый доктор относился к числу людей, кажущихся посторонним скептиками, даже циниками, на самом же деле обладал чувствительным сердцем, был легко раним, отличался редкой способностью сопереживать. Профессия часто сталкивала его лицом к лицу со смертью. Чужой смертью. И всякий раз он испытывал мучительное чувство беспомощности, бессильного протеста, собственной никчемности…

Впрочем, профессия врача медленно, но верно изживала себя. В своих глазах Нилс выглядел мастодонтом. Издевался над собой, неоднократно пробовал покончить с медицинской практикой, уйти на покой, оставив поле боя за шустрыми, не знающими ни сомнений, ни сострадания меомедами.

Он отдавал меомедам должное. Практически неисчерпаемая память делала их изумительными диагностами, а остальное, как известно, вопрос техники.

Раскинув сложнейший пасьянс из множества карт с характеристиками жизнедеятельности организма, представив болезнь в виде системы интеграл-дифференциальных уравнений и решив ее, меомеды бесстрастно подводили итог: выздоровление или смерть.

В первом случае на помощь приходила теория оптимизации, подсказывавшая кратчайший путь к исцелению, во втором меомеды видели свою роль лишь в том, чтобы облегчить страдания обреченного.

Нилс же всегда боролся до конца. Даже когда, с точки зрения меомедов, это было бесполезной тратой времени.

В девяноста случаях из ста он оказывался побежденным. Больной умирал, а на сердце Нилса появлялся еще один рубец.

Но изредка ему удавалось обыграть меомедов благодаря нестандартному мышлению и развитой интуиции, которых врачи-роботы были лишены начисто. Для успеха диагностики и лечения они нуждались в прецеденте.

Но встречались беспрецедентные случаи, когда излечение было возможно, однако способов его меомеды попросту не знали. Тогда они прибегали к вероятностным методам, к поиску аналогий. Иногда болезнь отступала.

«Несмотря на помощь врача, больной выздоровел», — шутил Нилс, но случались и трагические исходы.

Многолетняя практика также наделила старого доктора множеством прецедентов, хотя его память, конечно же, не шла ни в какое сравнение с памятью меомедов. Но главным его оружием было наитие. И оно оказывалось наиболее эффективным именно тогда, когда меомеды ставили на больном крест.

Когда муж Энн, структуролог Орм, заразился серпентарной чумой, — вирус который завезли из космоса, — никто еще не знал, что это такое. Меомеды сочли болезнь разновидностью чумы и назначили соответственное лечение. А заболевание стремительно прогрессировало, и отчаявшаяся Энн бросилась за помощью к Нилсу…

Но время было упущено.

Скорее всего Нилс с самого начала оказался бы бессилен. Но удалось же ему выделить серпентарный вирус, что позволило вскоре синтезировать вакцину!

Только вот Орму это уже не помогло.

И все же доктор винил в его смерти не меомедов, а себя, свое инерционное, неповоротливое мышление.

«Мне бы память и быстродействие компьютеров, — думал он с горечью. — Память и быстродействие, больше ничего не надо. Остальное я сам… Всем хорош мой мозг, только слишком медлителен. А смерть не ждет, не даст фору.

Затормозить бы время, задержать… Нет, не дано! Так неужели будущее за кибермедикой?» Время двигалось неумолимо, доктор старился, постепенно смирялся со своим положением, становился все более ироничным, перемежал речь скептическим «хе-хе».

Когда спустя много лет Энн вторично обратилась к его помощи, он несказанно удивился, был смущен и растроган.

«Выходит, я еще на что-то гожусь, — сказал он себе и словно сбросил с себя десяток лет. — Странно…» Помочь Джонамо стало для него делом чести. Эна ошибалась, решив, что старинный звуковоспроизводящий аппарат заинтересовал доктора сам по себе.

Нет, Нилс увидел в нем соломинку, способную выдержать утопающего. Внезапное озарение подсказало ему, каким должно быть лечение в этом беспрецедентнейшем случае.

Поначалу, слушая игру Джонамо, он радовался удачной находке.

«Это мой звездный час, — думая он горделиво. — Мне посчастливилось спасти погибавшего человека. Теперь я могу умереть спокойно».

По мере того как Джонамо делала успехи, ход его мыслей изменялся. Музыка не просто вернула к жизни потрясенную утратой молодую женщину, а помогла ей найти себя.

Нилс был старомоден. Это проявлялось не только в верности отмиравшей профессии, но и во взглядах, привычках, пристрастиях. Он любил музыку и тяжело переживал ее кризис. Ему казалось, что с подлинной музыкой человечество утратило нечто основополагающее, весомую часть общечеловеческой души. В том, что оно больно, доктор не сомневался. Диагноз поставлен, только где волшебник-лекарь, способный искоренить болезнь?

И вот сейчас забрезжила надежда, что такой лекарь найден…

Слушая Джонамо, Нилс забывал, что перед ним хрупкая, еще не оправившаяся от нервного потрясения женщина, которая совсем недавно понятия не имела о настоящей музыке. Он закрывал глаза и, вслушиваясь в страстные, бунтующие, вздымающиеся океанскими волнами звуки, видел за ними могучую силу, способную возродить все то светлое и доброе, что было исподволь утрачено человечеством…

8. Провал

Наступил день, когда Джонамо спросила:

— Что мне делать дальше, доктор Нилс? Благодаря вам я стала пианисткой, но играть только для себя… и для вас с мамой… Согласитесь, этого мало. До сих пор я брала, теперь хочу отдавать. Мне есть что сказать людям своей музыкой.

— Я ждал этих слов и согласен с вами. Пора отчитаться перед людьми. Но экзамен будет трудным. Милая моя Джонамо, вы большой музыкант… Нет, гениальный музыкант, и не спорьте, пожалуйста… Но люди… Их еще надо обратить в нашу веру. Я не прогностический компьютер и не могу предсказать, как вас воспримут. Будьте готовы ко всему.

Бездонные черные глаза Джонамо, казалось, еще больше потемнели.

— Понимаю… Вы верите в пианистку, но не в человека. Опасаетесь, выдержу ли.

— Ну зачем вы так… — смущенно проговорил Нилс.

— Да нет, вы правы. Я ведь никогда не играла перед большой аудиторией. Одно дело музицировать среди близких и совсем другое оказаться лицом к лицу с людьми, возможно пришедшими не ради музыки, а просто поглазеть на странную женщину, пытающуюся воскресить прошлое.

— Сколько горечи в ваших словах… Можно подумать, что вы… хе-хе… не любите людей. Но я-то знаю…

— Если вы знаете, что такое любовь, то тем более понимаете: это чувство сложное, неоднозначное, противоречивое. Я действительно люблю людей, но ненавижу в них пресыщенность, равнодушие, безразличие. Вы же, доктор, как мне кажется, отождествляете любовь с жалостью. Видите людей насквозь и добродушно подтруниваете над их недостатками, всему ищете и находите оправдание.

— Хе-хе… — смущенно рассмеялся Нилс. — Пока я вас лечил от депрессии, вы оттачивали на мне свой талант психолога. Ну что ж, все верно. Но давно ли, милая Джонамо, вы, подобно большинству людей, понятия не имели о настоящей музыке? И не чувствовали в ней потребности. А если и чувствовали, то неосознанно, стихийно.

— Вы мудры, доктор Нилс, простите меня.

— Я стар. И ничего с этим не поделаешь…

Организовать концерт — первый в жизни Джонамо — труда не составило. Любой гражданин Мира имел право на осуществление разумных желаний. А разумными признавались желания, не противоречащие правилам безопасности, интересам общества и этическим нормам.

Эксперт-компьютеры информационного центра, куда обратилась Джонамо, признали ее желание дать концерт разумным, хотя и лишенным общественной значимости, проанализировали возможный контингент слушателей и включили в сводку новостей экспресс-анонс о предстоящем выступлении.

В назначенный день и час небольшой зал, выделенный для концерта на основании анализа личностных мнений, был заполнен едва ли наполовину.

Слушатели вполголоса переговаривались, рассматривали странный громоздкий предмет, стоявший на просцениуме. Не верилось, что это неуклюжее сооружение как-то связано с музыкой. Больно уж примитивным оно выглядело. Впрочем, старинную музыку, а именно о ней говорилось в анонсе, следовало исполнять на антикварном инструменте. Из уст в уста передавали его название: рояль.

Но вот из-за кулис вышла миниатюрная женщина в необычной темной одежде, с трудом подняла тяжелую плоскую крышку инструмента, закрепив ее в наклонном положении на стержневидном упоре, затем уселась на неудобный, без спинки, стульчик, вздохнула и, не сказав ни слова слушателям, не удостоив их взглядом, начала играть.

Несколько минут люди, сидевшие в зале, вслушивались в непривычные звукосочетания, издаваемые роялем, затем начали перешептываться. Шум нарастал, в нем слышались недоуменные возгласы:

— Какой примитив!

— И это называют музыкой?!

— Реанимированное благозвучие!

— Разве сравнить с компьютерным синтезатором?

Кое-кто возражал:

— И все же в этом что-то есть…

К счастью для Джонамо, она с первым же аккордом отключилась от окружающего, не слышала ничего, кроме переполнявшей се музыки. Не замечала шума, не видела, как один за другим подымались и выходили слушатели.

В зале наступила тишина. Сидевший в переднем ряду доктор Нилс уронил голову на руки, Энн беззвучно плакала. Кроме них, остались еще десятка два человек, но они завороженно слушали, а некоторые включили звукохранители и записывали игру Джонамо на мнемокристаллы.

Прозвучал заключительный аккорд, аплодисментов не последовало. Послышался лишь долгий шорох — те, кто до конца не покинули зал, одновременно перевели дыхание, зашевелились, глядя друг на друга, затем разом встали и стояли несколько минут, словно ждали продолжения этого необыкновенного концерта.

9. Возвращение к жизни

Состояние Игина напоминало тяжелую болезнь, исходу которой — трагическому или благополучному — предшествует кризис. О его приближении свидетельствовала нарастающая день ото дня апатия. Игин слабел, безразлично принимал предписания меомедов, не приносившие видимой пользы. И похоже, что меомеды поставили на нем крест, лишь по обязанности накачивая его то стимуляторами, то транквилизаторами.

Но однажды он поднялся с постели, впервые за последний месяц, выставил за порог меомедов, причем столь энергично, что едва не повредил их микромодули, требовавшие деликатного обращения. Меомеды, привыкшие к почтительному отношению со стороны пациентов, удалились, растерянно негодуя, что показалось бы невероятным, если бы речь шла о любых других роботах, а не о высокоорганизованных кибер-медицинских автоматах, наделенных подобием чувств и эмоций.

К счастью, кризис принес Игину облегчение. Утолив зверский голод — признак выздоровления, — бывший управитель навел в своем жилище порядок (за время его болезни роботы-уборщики совершенно разленились) и с некоторой долей недоумения проанализировал ситуацию. Постигшие его бедствия уже не казались чем-то непоправимым, зачеркнувшим не только прошлую, но и будущую жизнь.

Игин сознавал, что для окончательного возвращения к жизни ему нужны не меомеды, не лекарства, а работа. Прежде с этим не было проблем. Он представлял собой деталь, составную часть системы, от него зависела работоспособность всего комплекса. Искать работу не приходилось, она сама находила Игина.

И вот все изменилось. Бывший управитель выпал из системы, и та не забуксовала, не встала, а продолжала действовать, словно ничего не произошло. Осиротела не она — Игин.

Теперь он должен жить сам по себе, не сообразуясь с системой, не опираясь на нес, не отдавая ей свою энергию.

Сам по себе… Как? На этот вопрос Игин еще не мог ответить. Знал, что жить нужно и работать тоже нужно, потому что понятия «жизнь» и «работа» были для него неразделимы.

Но работа ради работы его не привлекала. Например, не возникало желания возиться на приусадебном участке, выращивая овощи, которые все равно никто не будет есть: проблема питания разрешена промышленным синтезом пищи. Не тянуло на мемуары, хотя рассказать было о чем.

Можно убивать время разгадыванием математических кроссвордов, но разве это работа?

Чтобы работать по-настоящему, помимо четко сформулированной задачи, нужны орудия труда. Сформулировать задачу пока не удавалось. А вот с орудиями, вернее, орудием, труда была полная ясность. Это компьютер высшего интеллектуального уровня, и ничто иное!

Не долго думая, Игин затребовал с Мира такой компьютер. Отправил заявку и впал в сомнение: удовлетворят ли? Стоимость экстра-компьютера в трудовом эквиваленте была баснословно высока. А кто он такой, бывший управитель Игин? Почему это ему не должны отказать? Что получится, если каждый захочет иметь компьютер высшего интеллектуального уровня?

Полгода прошли в ожидании. Надежда сменялась отчаянием, отчаяние — надеждой. Конечно же, Игин мог обратиться с просьбой непосредственно к Председателю, но не позволяла гордость…

Ожидая, он не бездельничал: обдумывал задачу. И задача вырисовывалась масштабная, можно сказать, глобальная. На Мире ему приходилось иметь дело с крупными задачами, но эта, хотя и абстрактно-математическая, а для иной у него не было возможностей, захватила воображение Игина всеобщей значимостью, непредсказуемостью результата и даже самой дерзостью замысла.

Игину временами казалось, что от него зависит судьба человечества — не больше, не меньше! На смену этой, почти мистической, уверенности приходил критический взгляд — а кто я такой? Потом депрессия вновь уступала место эйфории.

Наконец прислали контейнер. Видать, не забыли еще заслуг управителя! К его удивлению, в контейнере оказался не готовый компьютер, а сборочный комплект. Игин так и не узнал, что это была идея Председателя — заставить его с головой утонуть в работе и тем самым избавиться от тягостных воспоминаний.

На сборку и налаживание ушел год: Игин все делал сам, а многое из того, что делается своими руками, он успел забыть, пока управительствовал. К тому же люди давно предпочитали рукам манипуляторы роботов. Но хотя Игин начинал трудовую деятельность с того, что «вправлял роботам мозги» (его излюбленное выражение), сейчас предпочел обойтись без них.

Работал Игин исступленно. А уж это он умел делать как никто другой! И некогда стало оглядываться на прошлое. И о задаче, которую предстояло решить, тоже перестал думать, так как захватила работа. Снова чувствовал себя молодым, полным сил, даже одышка больше не беспокоила.

Соседка, с которой он был знаком еще на Мире, не удержалась при встрече от удивленного возгласа:

— Вот так чудо! Вас невозможно узнать! Какой эликсир вы раздобыли?

— Да будет вам, — налившись румянцем, проворчал польщенный Игин. — Смеетесь над стариком!

Он бессознательно кокетничал, и это было добрым знаком.

— Никакой вы не старик, — убежденно сказала соседка.

— Не юноша же!

— Кто вас знает… Молодец, право!

— Нет, Игин не выдохся! — бормотал под нос бывший управитель, глядя вслед женщине. — Ему энергии — о-го-го! — не занимать…

Пройдя десяток шагов, соседка обернулась, точно почувствовав на себе его взгляд.

— Я сведу вас со Стромом, хотите?

— И уже издали:

— Он хо-ро-ший че-ло-век! А хо-ро-шие лю-ди должны быть вместе!

Игин знал, что Стром живет в одном из соседних коттеджей, но до сих пор не испытывал ни малейшего желания познакомиться со столь неприятной личностью.

Рассказывали, что этот желчный и невыдержанный человек, улетая на Утопию, напоследок хлопнул дверью, обвинив Председателя в пренебрежении будущим!

«Вот это да! — поразился Игин словам соседки. — Хороший человек! Это Стром-то? А вдруг? Не станет же она выдумывать. Женщины вообще проницательнее мужчин. Стоило моей Кисуне взглянуть на меня, и она уже знала, в каком я настроении… Что, если Стром и в самом деле…» 10. Путь к сердцу Человека с иным, менее твердым характером сокрушительный провал, — а именно это произошло с Джонамо, — мог бы если не сломить, то надолго вывести из душевного равновесия. Она же только стиснула зубы и… стала все чаще играть при слушателях.

— Вы меня поразили, — признался доктор Нилс, переживавший ее неудачу, как свою собственную. — Не догадывался, что у вас такая… сверхчеловеческая воля.

— Я и сама не знала… Впрочем, почему сверхчеловеческая? — спохватилась Джонамо. — Все, что «сверх», уже патология. А я обычный человек, разве лишь цель у меня необычная. Она меня и вдохновляет.

И от концерта к концерту реакция слушателей на ее музыку менялась.

— Слушали пианистку? — говорили, встречаясь, люди. — Обязательно послушайте, это что-то необыкновенное. Даже не по себе становится от игры Джонамо. За сердце берет…

На концертах люди все охотнее и глубже погружались в мир собственных чувств, открывали его заново, поражались ему, а заодно и самим себе: вот мы, оказывается, какие!

Музыка раскрепощала чувства, придавала им выпуклость, остроту, вызывала непривычное беспокойство, как бы нашептывала в душу: «А правильно ли мы живем?» — Ваша игра попирает законы реальной действительности, — сказал как-то один из слушателей. — Она похожа на гипноз. Уже одно то, что она не синтезирована, а возникает под вашими пальцами, словно исходит от них, производит завораживающее впечатление. Но дело даже не в этом. Вы посягаете на личность человека, его характер и психику, навязываете свое мировосприятие через посредство музыки.

Джонамо была еще во власти музыкальных образов. Все виделось точно сквозь дымку. Серебряную шевелюру говорившего с ней человека окружало нечто вроде ореола. На миг возникли неясные ассоциации — с кем? Проглянуло и вновь исчезло что-то знакомое.

— Вы преувеличиваете, — тряхнула головой Джонамо. — Я лишь помогаю людям понять себя. Стараюсь открыть им, на что они способны. Средствами искусства отстаиваю добро.

— Разве у нас… сохранилось зло? — недоуменно спросил собеседник.

— Отсутствие зла еще не есть добро.

— Так ли?

— Если число не отрицательное, то это вовсе не значит, что оно положительное. Возможен и нуль.

— Да… В логике вам не откажешь. Но логика не может оправдать вашу музыку!

— По-вашему, она нуждается в оправдании?

— Я пытаюсь это сделать и не могу.

— Мне жаль вас, — сказала пианистка.

Не одно лишь искусство с такой силой воздействовало на слушателей, но и обаяние Джонамо. Говоря о гипнозе, седовласый был недалек от истины.

Биополе пианистки возбуждало ответные всплески полей. Стихийно возникала автоколебательная система, в которой, подобно электрическим колебаниям, генерировались эмоции, причем их амплитуда тысячекратно превышала эмоциональный потенциал не только каждого слушателя в отдельности, но и самой Джонамо.

Подсознательно догадываясь об этом, она отказывалась от выступлений по глобовидению. Джонамо опасалась, что первая же такая передача необратимо разрушит притягательную силу ее музыки. С другой стороны, играя на рояле, она вела страстную пропаганду против дегуманизации искусства, обездушивания людей. А пропаганда должна быть массовой, только тогда она принесет плоды.

Это противоречие угнетало Джонамо. Ей начало казаться, что она взялась за принципиально неразрешимую задачу и закономерно зашла в тупик.

— Меня слышат тысячи, пусть десятки тысяч, — жаловалась она матери. — А людей миллиарды.

— Тебе нужны ученики, — посоветовала мать. — И если у каждого из них появятся свои ученики, ты достигнешь цели.

Джонамо понимала, что мать права. Когда-нибудь, очевидно, так и будет. Но сегодня… Занятия с учениками требуют времени, а где его взять? Нет, в первую очередь нужно обзавестись не учениками, а последователями, единомышленниками!

Не догадывалась Джонамо, что и без глобовидения ее музыка овладевала людьми, брала реванш за долгие годы забвения. Одна из причин — записи, которые слушатели делали во время концертов. Конечно, записи не могли заменить живой музыки, и люди понимали это. Но даже запечатленная мнемокристаллами, музыка Джонамо производила неизгладимое впечатление.

«Насколько же должно быть сильнее непосредственное восприятие!» — думали те, кому еще не посчастливилось побывать на концертах Джонамо. Их интерес подогревали передаваемые из уст в уста восторженные отзывы.

Послушать ее стекались отовсюду. Импровизированные концертные залы не вмещали всех желающих. Никогда прежде молодая женщина не получала такого удовлетворения, не испытывала большего упоения делом своей жизни.

В перерывах между концертами она едва успевала восстановить, казалось бы, полностью исчерпанные силы. Передохнув, вновь садилась за инструмент.

Когда, готовясь к игре, Джонамо на минуту застывала над клавиатурой, слушатели переставали дышать, как будто звук их дыхания мог спугнуть ее волшебную музыку. Многие смотрели на пианистку, точно религиозные фанатики древности на сошедшую с небес святую.

Девяносто девять слушателей из ста покидали концертный зал восторженными приверженцами Джонамо, сотый — ее убежденным и встревоженным противником.

11. Сенсация

Исследовательский звездолет «Поиск», один из двух оставшихся, кораблей галактического класса, барражировал в заутопийском пространстве, ведя наблюдения за источниками вакуумных волн. Второй звездолет — «Зов», — на котором погиб муж Джонамо Крил, с того времени был на приколе, и командир «Поиска» Гюнт не без оснований опасался, что его корабль рано или поздно постигнет такая же грустная участь.

Астронавтика давно уже утратила героический ореол, превратилась в средство транспортного обслуживания Утопии. «И сегодня, — думал Гюнт, — «Поиск» остается единственным реликтовым отголоском ее былого величия».

Предки мечтали о покорении пространства, об экспорте разума на планеты других звездных систем. Этим честолюбивым замыслам не суждено было исполниться. Утопия, задуманная как галактический форпост, плацдарм для начала космической экспансии, стала ее вершиной и… концом, выродилась в планетарную богадельню…

Гюнт понимал, что кризис астронавтики был предопределен тенденциями в развитии человечества, возобладавшими в последние десятилетия.

Галактические полеты сочли экономически бесперспективными, а связанный с ними риск — не оправданным.

Гюнт, уже немолодой человек, относился к последнему, не по очередности, а по очевидному отсутствию будущности, поколению звездолетчиков-первопроходцев. Раньше он летал на «Зове», дружил с Крилом, тяжело пережил его гибель и до сих пор мучился, пытаясь понять, зачем бортинженер пошел на верную смерть. Не доверял автоматам? Счел, что ситуация выходит из-под их контроля? Действовал в состоянии аффекта или сознательно пожертвовал собой?

Сейчас, на «Поиске», Гюнту отчаянно не хватало Крила. Нынешний бортинженер — человек совсем иного склада, угрюмый, неразговорчивый. Да и второй член экипажа космогонист Занг настолько увлечен своими вакуумными волнами, что ничего иного для него не существует.

У каждого из них ясно очерченный круг обязанностей, и нет нужды поминутно общаться. Главное, они обладают идеальной психологической совместимостью, и не оттого ли, что не мозолят друг другу глаза?

Роль командира кажется символической, она как бы зарезервирована на случай экстремальной ситуации. А его обязанности навигатора сводятся к дублированию бортовых компьютерных систем управления.

И все же Гюнт не считал себя придатком компьютера, сознавая, что присущая человеку нестандартность логического мышления дает ему неоспоримое преимущество перед самым совершенным из автоматов.

Коренастый, основательный, с цепким взглядом и бледным, как у большинства звездолетчиков, лицом, он не мыслил себя вне космоса. Однако в редкие месяцы возвращения на Мир никогда не надевал прилюдно серебристо-голубую форму астронавта, инстинктивно чувствуя ее неуместность там, где любая форма воспринимается как нелепый пережиток, посягающий на индивидуальность человека.

И он всегда покидал Мир с облегчением. Навигационная рубка была для него родным домом и в то же время вмещала в себя оставленную во Вселенной планету.

Корабельная мнемотека позволяла ему заполнить время по своему усмотрению: не сходя с пилотского кресла совершить восхождение на заснеженную горную вершину, свергнуться в прозрачном поплавке-амортизаторе с гребня водопада, скакать на иноходце по девственным прериям, которых, увы, не существует в действительности. И хотя все эти реалий были иллюзорны, Гюнт получал заряд бодрости. Мышцы его ныли от здоровой усталости: биотоковый массаж, сопровождавший иллюзию, был вполне реален и не оставлял места гиподинамии.

Звездолетчик часами играл сам с собой в компьютерные игры, тренируя реакцию, моделируя «нештатные» ситуации, разрешая головоломные задачи, которые могут возникнуть в самый неподходящий для обдумывания момент. Но всем этим занималось как бы одно полушарие его мозга, да и оно оставалось в мобилизационной готовности, а другое с холодной сосредоточенностью анализировало показания счетчиков, считывало информацию с дисплеев, прокладывало курсовую линию на хранимых в памяти многомерных навигационных картах, пеленговало звезды…

Так проходил день за днем, и Гюнт, привыкший к монотонному течению этих дней, лишь изредка нарушаемому непредсказуемыми происшествиями, не мог заподозрить, что назревает сенсация, которой суждено перевернуть не только его собственную, казалось бы, предопределенную будущность, но и привычное существование всего человечества…

Он не поверил глазам, когда в навигационную рубку без предупреждения ворвался необычно, даже необычайно, взволнованный Занг. Его всегда идеально аккуратная — волосок к волоску — прическа была взъерошена, по бледному лицу текли струйки пота. Дышал космогонист часто и неровно, с судорожными всхлипами.

— Что случилось? — спросил Гюнт.

— Сигнал! Из созвездия Доброй стаи… Наряду с белым шумом кодированная информация.

— Сигнал? Не слишком ли торопитесь с заключением?

— Это не мое заключение! — протестующе воскликнул Занг. — Экстра-компьютеры проанализировали ряд выборок и…

— Расшифровали сообщение?

— Увы, лишь частично… Сильные помехи, замирания сигнала…

— Частично… — пожал плечами Гюнт. — А не получится ли, как в прошлом веке? Помните мистификацию Черного облака?

— Черного облака? Не припоминаю…

— Эх вы! Космогонист, и не знаете? Так вот если наблюдать Седло рыцаря с Мира, из южного полушария, то вблизи Алмазного Креста оно сужается в тонкую ленту, которая сразу же за Крестом резко прерывается темным пятном, или Черным облаком.

— Вспомнил, — смущенно проговорил Занг. — Оттуда приняли излучение с линейчатым спектром…

— Вот-вот. И анализ спектра выявил корреляцию с кодом Гуи-Репсольда.

Компьютеры также засвидетельствовали осмысленный характер излучения, правда, оценив его вероятность значением 0,983. Кстати, попытки извлечь информацию как непосредственно в процессе приема предполагаемого сигнала, так и при его последующем многократном воспроизведении результата не дали.

А лет через десять Ленг доказал, что излучение Черного облака представляет собой естественную суперпозицию пространственно-временных колебаний.

Так-то!

— Но ведь 0,983 — это еще не единица! Сейчас же компьютеры считают вероятность сигнала стопроцентной. Метод прогнозируемых контр-ошибок позволяет…

— Допустим, это сигнал, — согласился Гюнт. — И каково его содержание? Ведь что-то расшифровано, пусть отрывки, куски. Есть в них смысл?

— Есть, — выдохнул Занг. — Речь идет о глобальной катастрофе на планете, которую ее обитатели называли Гемой. В результате спонтанного воспроизводства радиоактивности большая часть человечества Гемы погибла, остальные укрылись в глубинных убежищах.

— Сигнал бедствия послан ими?

— Вот здесь-то и начинается непонятное. С одной стороны, получается, что через некоторое время гемяне вымерли. А с другой… Кто-то же послал этот странный сигнал бедствия!

— И что говорят экстра-компьютеры?

— Они утверждают: «Сигнал послали личности». — «Люди?» — спрашиваю. «Нет».

— «Кто же?» — «Личности». Не роботы, не индивиды, не существа — ЛИЧНОСТИ! К каким уловкам я ни прибегал, как ни варьировал вопрос, ответ был один:

ЛИЧНОСТИ, ЛИЧНОСТИ, ЛИЧНОСТИ!

— Загадка… — задумчиво произнес Гюнт.

— Да, чуть не упустил. Сообщение заканчивалось действительно загадочной фразой: «Не дайте бесследно исчезнуть нашим… нужны всему… во Вселенной».

— А почему не умножили число выборок, не продолжили прием? Сообщение наверняка периодически повторяется!

— «Поиск» вышел из остронаправленного луча.

— Так что же вы… Надеюсь, засекли угловую координату Гемы?

Занг обиженно нахмурился.

— Засек, и с высокой точностью! Сколько ни сканировал «Поиск», нащупать вакуумный луч вновь так и не удалось.

12. Поединок

Джонамо получила приглашение — не вызов, именно приглашение! — от Председателя Всемирного Форума — честь, которой удостаивались немногие. До этого она даже не представляла, как выглядит Председатель. Для нее он был чистейшей абстракцией, деталью общественного механизма, пусть и очень важной, но деталью. Однако за ней скрывалась человеческая личность. И если рабочие функции Председателя ни для кого не составляли тайны, то сам он оставался как бы за плотным занавесом. И заглядывать за него было не принято.

Обдумывая причину необычного приглашения, Джонамо вспомнила то, что знала о Председателе. Его не избирали в обычном понимании этого слова. За него, как за человека, носящего конкретное имя, не голосовал никто. Заняв свой пост, Председатель вообще лишился имени…

По существу, граждане Мира заказали компьютерам главу Всемирного Форума, как заказывали информацию или вещи. Каждый высказал мнение, какими качествами должен обладать будущий Председатель. Джонамо тогда еще не достигла совершеннолетия, а то бы ответила на вопрос компьютера так: «Я хочу, чтобы у него были доброе сердце и могучий ум». Но ее не спросили.

Большинство сочло, что Председателем должен стать обыкновенный человек, способный понять нужды обыкновенных людей и наделенный их лучшими качествами. Не вождь и не гений, а просто человек, пока еще не связанный семейными узами. Последнее условие только на первый взгляд могло показаться странным: ничто не должно было мешать становлению Председателя.

Джонамо знала, что дисперсия личностных мнений по вопросу о качествах Председателя оказалась минимальной, и для компьютеров не составило большого труда выбрать индивида, наилучшим образом удовлетворяющего выдвинутым (в числе прочих и им самим) требованиям.

Выбор считали удачным. Но в представлении Джонамо Председатель оставался обезличенной фигурой. И сейчас она казалась себе столь же обезличенной пешкой, которую ожидает поединок с заранее предопределенным исходом.

Так размышляла Джонамо, поднимаясь по мраморной лестнице старинного особняка, традиционно служившего председательской резиденцией.

— Я поклонник вашего дарования, — почтительно произнес моложавый седой человек, выходя навстречу.

— Вы? — изумленно воскликнула Джонамо. — Простите, я видела вас на моем концерте… Но тогда вы сказали…

— Кстати, это была наша вторая встреча. Вспомните Оультонский заповедник, лисенка, гонар…

— Вот уж не думала…

— Да, пути судьбы неисповедимы, банальная истина! Я рад встретиться с вами снова. Здесь, где ничто вам не угрожает.

— Кто знает, — улыбнулась Джонамо.

Председатель усадил ее в глубокое кожаное кресло, очевидно, предназначавшееся гостям. Сам сел напротив.

— Люблю старину, — пояснил он, уловив удивленный взгляд гостьи.

— Даже на работе?

— У меня нет другого дома.

— Простите мою неосведомленность.

— Нередко во мне видят… что-то вроде компьютера в человеческом облике, — с горечью проговорил Председатель. — А компьютеру неведомо, что такое родной дом.

— Вы одиноки, — утвердительно произнесла Джонамо.

— Как и вы. Я догадался об этом еще в Оультоне, а во время концерта утвердился в своей догадке. Так играть, как играете вы, может только очень одинокий человек. Одиночество наделило вас магической властью над людьми. И она меня пугает.

— Я не употреблю ее во вред людям.

— Не зарекайтесь. История учит, что власть, сосредоточенная в руках одного человека…

— Вы говорите всерьез? — изумилась Джонамо.

— Более чем, — кивнул Председатель.

— Очень жаль. Значит, вы ничего не поняли в моей игре.

— Ошибаетесь. Язык вашего творчества понятен всем, в том числе, разумеется, и мне. В нем нет места фальши и недоговоренности. Он не нуждается ни в переводе, ни в пояснениях. В этом его сила.

— Думаю, не только в этом, — задумчиво промолвила Джонамо. — Но так или иначе спасибо за комплимент.

— Сегодня я меньше всего расположен к комплиментам.

— Вы сказали, что мое творчество правдиво. Для меня это высшая похвала.

— Пусть будет так. Но беда в другом. Вы превращаете искусство в орудие пропаганды. Между тем искусство и политика суть разные вещи.

— Хотите сказать, что они несовместимы?

— Нет. Но у них различные цели.

— Я делаю то, что диктует мне сердце, — сдержанно возразила Джонамо.

Председатель встрепенулся.

— Браво! Не ум, не рассудок, а сердце! Иных слов я от вас и не ожидал.

— Женщина мыслит сердцем. Впрочем, откуда вам это знать!

— Вы умеете быть жестокой… — не сразу нашелся Председатель. — Возможно, я заслуживаю такого отношения. Но разговор не обо мне, а о вас и вашем искусстве.

Джонамо уловила жесткие нотки в голосе Председателя.

— Это я понимаю, — сказала она с оттенком иронии.

— Тем лучше. Потому что при всей неоспоримой значительности вашего творчества, а может быть, именно поэтому оно источник подлинной смуты.

— Выходит, я возмутитель спокойствия? — спросила Джонамо, уже не стараясь скрыть сарказм.

— Совершенно верно. Ваша игра приносит вред хотя бы тем, что вселяет в души смятение, вызывает брожение умов. Это я испытал на себе. Слушая вас, начинаешь жаждать поединка с жестокими великанами. Но мы-то знаем, что великаны суть всего-навсего ветряные мельницы.

Джонамо, не мигая, смотрела Председателю в глаза, и тот, не выдержав, отвел взгляд.

— Да-да… ветряные мельницы, — повторил он. — А великаны остались в прошлом.

— Вы правы. Великаны остались в прошлом… И тем это страшнее.

— Не понял…

— И вряд ли поймете.

Наступило неловкое молчание. Председатель сделал неуловимый жест, и на столике перед ними появились чашечки кофе и конфеты.

— Хотите подсластить пилюлю? — дерзко поинтересовалась Джонамо.

— О чем вы? — с поразившей ее дрожью в голосе произнес Председатель.

Его холеное, тщательно выбритое лицо с гладкой, не по возрасту, кожей как-то сразу посерело, покрылось налетом усталости. Таким он был, когда подбежал к ней с криком: «Вы живы?» Джонамо показалось, что она видит ссадину на его лбу. Он быстро тогда загородился маской уверенности, невозмутимости, спокойствия, которую привык носить при посторонних. Но несколько мгновений оставался самим собой, как сейчас. Ей стало даже жалко этого, судя по всему, незлого человека. Так ли уж он виноват, что не может преодолеть сложившийся стереотип мышления? Тот стереотип, с которым она борется своим искусством!

«Не вождь, не гений…» — Не кажется ли вам, — нарочно растягивая слова, чтобы они не опережали мысли, проговорила Джонамо, — что наше общество… как бы стерилизовано?

— Что вы хотите этим сказать? — ответил вопросом на вопрос Председатель, но уже без боли, даже с признаками заинтересованности.

— Человеческие чувства, характеры, убеждения нивелированы. Среди людей почти не осталось по-настоящему добрых, хотя нет и злодеев. Ни смельчаков, ни трусов! В основе любого поступка — рациональность. Все подчинено компьютерным расчетам, и любовь тоже!

Ей бросилось в глаза, что Председатель вздрогнул. Это прибавило уверенности.

— Машины, машины, машины… — с напором продолжала Джонамо. — Ах, они такие безотказные, такие безошибочные и всемогущие! Что бы делало человечество, не будь их! Спросите любого: «Способны ли вы совершить подвиг?» — наверняка услышите в ответ: «А зачем? Ведь есть же роботы!» Председатель заговорил с неожиданной твердостью, точно слова Джонамо возымели обратное действие.

— Вы слишком молоды, чтобы правильно судить об этом. Сколько выстрадали люди за свою полную потрясений историю! Рисковать их сегодняшним благополучием никто не имеет права. Из сказанного вами можно сделать вывод, что устранение войн, болезней, классовой и национальной розни было ошибкой.

Что безотказные машины в пределе своем вредоносны. Но это же абсурд!

— Не нужно истолковывать мои слова превратно, — запротестовала Джонамо. — Я имела в виду другое. Нельзя допустить, чтобы техническая цивилизация уничтожила духовные ценности и само представление о прекрасном. Что есть прогресс? Только ли развитие техники? Только ли рост благосостояния? А человек, о его духовном величии вы позаботились? При вашем попустительстве он все более превращается в бездумного потребителя!

— Постойте, — поразился Председатель. — Вы знакомы с теорией дисбаланса?

— Первый раз слышу.

— А имя Стром вам о чем-нибудь говорит?

— Ровным счетом ни о чем. Кто он?

— Что-то невероятное… — прошептал Председатель, так и не ответив на вопрос.

Он был ошеломлен. Люди, находившиеся на противоположных полюсах — науки и искусства, — даже не знавшие друг друга, каждый по-своему говорили об одном и том же!

Человек без имени — Председатель Всемирного Форума — склонился к Джонамо и бережно коснулся ее руки.

— Какие холодные у вас пальцы… И какие тонкие…

— Так что вы от меня хотите?

— Не знаю. Пока ничего не знаю. Мне нужно время, чтобы осмыслить наш разговор. Мы его еще продолжим…

Когда через месяц Председатель пожелал встретиться с Джонамо вновь, оказалось, что ее нет на Мире.

13. Сумерки богов

Обдумав слова Председателя, Джонамо распознала в них искреннее беспокойство за судьбу человечества. И в этом они были, бесспорно, не противниками, а единомышленниками, только одну и ту же цель трактовали по-разному. Кто же из них прав?

В эти дни она с еще большим вдохновением предавалась музыке. Ее игра становилась все более раскованной, импровизационной, психологически отточенной. И не Джонамо исполняла музыку, а музыка исторгалась из ее души, все чаще минуя сознание.

При первом прикосновении к клавишам пианистка переставала принадлежать себе. Она не ведала, что именно будет играть, да и не было у нее разученных, повторяющихся хотя бы единожды вещей. Джонамо даже не прислушивалась к звукам, они лились сами собой. Перед ней раскрывался совершенно особый, не имеющий обыденных аналогов чувственный мир с неожиданными, глубокими, полными дотоле неразгаданного смысла образами. И смысл этот становился ей ясен, обогащал ее высшей мудростью.

Разговор с Председателем еще более обострил и без того феноменальную способность восприятия рожденных музыкой образов. А может, не рожденных самой музыкой, лишь познанных через ее посредство?

— Ты губишь себя, доченька, — вес сильнее тревожилась мать. — Посмотри, как похудела, светишься словно облачко на закате, на глазах таешь!

И Джонамо, действительно, достигла такого творческого накала, за который расплачиваются жизнью…

В тот памятный вечер она испытывала необычайный, даже для последних дней, подъем. Не слыша аплодисментов, прошла к роялю, замерла над клавиатурой, и… огромный, страшный, чужой мир разверзнулся перед нею. Пепельно-серое, низкое нависшее небо. Буйно и беспорядочно разросшиеся кустарники. Местами сквозь нагромождение побегов проступают оплавленные остовы зданий.

Запустение, холод небытия во всем…

А на первом плане — прекрасное женское лицо с насмешливыми и одновременно грустными зеленоватыми глазами… Ореол русых волос… Непривычно начертанный профиль… Во взгляде мольба о помощи…

Тысячами человеческих голосов пел рояль. Вопль отчаяния потряс слушателей…

Рояль замолк, Джонамо встала, незряче взглянула в наливающийся светом зал и упала без чувств.

— Милая моя Джонамо, — сказал доктор Нилс, окончив осмотр, — ваши силы… не беспредельны. Энн права, так можно погубить себя. И я хорош, оставил вас без присмотра. Никогда себе этого не прощу, хе-хе… Впрочем, ничего страшного. Обыкновенное истощение нервной системы. Вам сейчас не лекарства нужны, а отдых. Отправляйтесь-ка на Утопию… Годик-другой, и все как рукой снимет!

«Как, отказаться от борьбы?» — была первая ее реакция. Потом настала пора раздумий. Перед глазами то и дело возникала планета-призрак. Ею мог стать и Мир… Неужели прав Председатель, и не напрасно сама мысль о ломке проверенного на благополучие, испытанного на общественную стабильность, устоявшегося эволюционного алгоритма кажется ему невыносимо, возмутительно, кошмарно дерзкой?

«Он прав, а я не права?» Председатель упомянул теорию дисбаланса. Нужно немедленно познакомиться с ней!

Увы, вскоре Джонамо поняла, что одной лишь компьютерной грамотности недостаточно. Необходимы не внешние, вернее, не только внешние, но и внутренние, собственные знания. А их нет. Оказывается, не все можно получить через информ. Для теории дисбаланса не нашлось места в микроблоках информационного центра. Видимо, компьютеры не сочли ее достойной внимания, отнесли к числу лженаук.

Сам же футуролог Стром на Утопии…

И тогда она решилась отправиться туда — якобы для отдыха, как настоятельно советовал доктор Нилс, а на самом деле к Строму.

Нет, Джонамо не признала себя побежденной. Была уверена, что вскоре вернется на Мир и доведет до конца свою миссию. Она нужна людям, и ничто не отторгнет ее от них!

Как ни странно, путешествие на звездолете не оставило впечатлений. Разве что запомнились тягостные перегрузки при разгоне, плач женщины в соседнем ложементе, безжизненные стеклышки звезд в черноте иллюминаторов…

Стром выглядел человеком, сотканным из противоречий. Едкий, брюзгливый, с резкими перепадами настроения, но в то же время — это выяснилось далеко не сразу — тонко и глубоко чувствующий. Принял он ее, успевшую привыкнуть к общему преклонению, с оскорбительным безразличием, которое даже не пытался замаскировать элементарной вежливостью.

Первым побуждением Джонамо было хлопнуть дверью и никогда больше не унижаться перед этим полным самомнения, обозленным на всех человеком. Но сдержалась. Ради своего великого дела она могла стерпеть и унижение. Пришла к Строму вновь. Еще и еще, пока тот наконец не смягчился.

А потом они убедились в общности взглядов и сделались друзьями. Позднее к ним присоединился Игин. Они, точно биссектрисы треугольника, идя с трех сторон, встретились в одной точке…

— Зачем вам это, Игин?

— Странный вопрос, Стром. Не могу без дела, вот и все!

Они разговаривали вполголоса, стараясь не отвлекать Джонамо.

Напрасная предосторожность: музыка перенесла ее на далекий, родной, живущий благополучной, но бездуховной жизнью Мир.

— Это не дело, а игра. Вот у нее, — Стром кивнул на Джонамо, — не игра, а дело. Не примите просто за каламбур. Так оно и есть. А вы… Нашли себе забаву — компьютер высшего интеллектуального уровня. И торопитесь поиграть.

— Как вам не совестно, — огорчился Игин. — Вы же один из крупнейших футурологов планеты!

— Какую планету изволили упомянуть?

— Мир. Слышали о такой?

— Да уж наслышан. А вот вы забыли, где находитесь. И зря. Когда-то я, действительно, охранял будущее. Чересчур хорошо охранял. Потому и здесь.

Бывший футуролог Стром, разрешите представиться.

Его васильковой синевы глаза приобрели стальной оттенок, ноздри раздувались, скулы заострились еще больше.

— Напрасно волнуетесь, я не хотел вас обидеть, — примирительно проговорил Игин.

— В утешениях не нуждаюсь! Все мы здесь бывшие, не один я. Не больно-то задавайтесь, бывший управитель! Привыкайте к своему новому положению!

— Ну нет, не привыкну. Злой вы человек, Стром. Жалите в самое больное место!

— Это правда, я зол. На ваш дурацкий оптимизм, на себя, на всех!

— И на Джонамо?

Взгляд Строма потеплел, голос едва заметно дрогнул.

— Она исключение. Ей бы жить среди ангелов, а не среди нас, грешных.

— Вы вспомнили одно мое занятие, — сказал Игин. — Правда, с оговоркой «бывший». Я, в самом деле, бывший управитель, и с этим ничего не поделаешь, тут вы правы. Но, к счастью, еще и системник. Им и умру. Для меня киберзавод, объединение, индустриал, общество в целом — прежде всего система. А для анализа такой сложной системы, как общество, пригоден лишь компьютер высшего интеллектуального уровня. Согласны?

— Допустим. Ну и что?

— Так вот, он у меня, как вы знаете, есть. Но я был бы плохим системником и к тому же никудышным управителем, если бы полагался только на компьютер.

Что-то здесь, — Игин тронул голову, — или здесь, — он стукнул могучим кулаком в грудь, — иногда оказывается в конфликте с компьютером. И бывает трудно их примирить. До сих пор мне это удавалось, однако теперь…

Рассказать?

— Ну? — недоверчиво буркнул Стром.

— На Мире передо мной всегда стояла задача, рамки которой заранее были жестко установлены самой технической иерархией, а масштабы соответствовали моему положению. Здесь же я свободен в выборе. Совершенно свободен, понимаете?

— Чего-чего, а свободы у нас предостаточно. Только что с ней делать!

— Мне, например, вздумалось построить системную математическую модель нашего общества…

— И что, система неустойчива? — заинтересовался наконец Стром.

— Напротив, очень устойчива, в этом весь фокус. Но ведь идеал устойчивости — абсолютный нуль! Выравниваются потенциалы — хорошо! Уменьшается градиент — хорошо! Падает дисперсия личностных мнений — тоже хорошо. Если верить компьютеру, — все хорошо. А я чувствую нутром: слишком хорошо. И это «слишком» меня пугает. Надо разобраться, а без вашей помощи не смогу. — Игин утер пот с побагровевшей шеи. — Поможете?

— Вы знакомы с моей теорией дисбаланса? — спросил Стром.

— Самую малость, — виновато признался Игин. — Я был далек от высоких материй.

— Так знайте, — простер жилистую руку футуролог, — что ваше «чем лучше, тем хуже» полностью согласуется с нею. Наше общество, действительно, достигло почти абсолютной устойчивости. В нем практически нет флуктуаций… за редким исключением, — поправился он, взглянув на Джонамо. — Но это устойчивость замкнутой, эгоистической системы, которая предельно оградила себя от внешних воздействий, не признает перемен.

— Консервативная система? — понимающе заметил Игин.

— Да, человечество привыкло к стационарному режиму. На Мире царят благодушие, успокоенность, слепая вера во всемогущество техники. Люди боятся ответственных решений. Прежде чем сделать что-либо неординарное, из ряда вон выходящее, должны получить благословение компьютеров. Это ли не явные признаки духовного вырождения? Видите, чем чревата наша хваленая, ставшая самоцелью «вершина благополучия»!

Увлекшись, собеседники не заметили, как Джонамо, прикрыв крышку рояля, подсела к ним.

— Милые мои мужчины, — услышали они ее мелодичный голос. — Оказывается, все мы думаем об одном и том же. Вершина? Помните, что сказал мудрец? «За всем, что достигло вершины развития, сразу же наступают сумерки богов».

— Сумерки богов… — повторил Стром, как бы проверяя на прочность поразившее его словосочетание. — Право же, лучше не скажешь!

— Конечно, нужно радоваться достигнутой вершине, — взволнованно продолжала Джонамо. — Однако за ней обязательно должна быть новая. Иначе жизнь остановится. Давайте же, друзья, искать эту вершину вместе!

14. Референдум

Вот уже несколько месяцев Председатель Всемирного Форума пребывал в состоянии мучительного единоборства с самим собой. До сих пор он жил, твердо веруя в правильность своих поступков, незыблемость убеждений, несокрушимость идеалов. Ему не приходилось заниматься переоценкой ценностей, собственные взгляды, подкрепленные компьютерной мудростью, представлялись единственно верными, неоспоримыми. Не оттого ли его так возмутило неистовое обвинение, брошенное ему в лицо Стромом? И даже не тон, каким тот говорил с главой всемирного правительства, — Председатель был достаточно умен, чтобы не ударяться в амбиции, — а сама суть, посягавшая на фундаментальные устои общества.

Прежде Председатель не испытывал угрызений совести, потому что никогда не кривил душой, действовал в полном согласии с совестью. Но после разговора с Джонамо совесть перестала быть спокойной, начала подтачивать монолит убеждений. Мысленно возвращаясь к этому разговору, Председатель варьировал его, искал убедительные аргументы и… не находил их. В словах молодой женщины была логика, подсказанная не только сердцем, как считала она сама, но и проницательным, острым, возвышенным умом.

Все это время он выполнял привычные действия, как хорошо отлаженная машина, чей ход запрограммирован до мелочей и огражден от посторонних возмущений.

Однако впервые осознал себя такой машиной, в которой нет ничего личностного, и понял, что лишь заученно и прилежно нажимает кнопки гигантской системы в соответствии с предписанным регламентом.

А ведь раньше Председатель был совершенно убежден в обратном, хотя привычно именовал себя «слугой общества»! Он и мнил себя слугой, иначе его можно было бы счесть лицемером, но слугой не в обычном понимании, а обладающим действенными полномочиями влиять на исторический процесс и направлять эволюцию человечества в безопасное русло.

И еще Председатель ловил себя на том, что постоянно думает о Джонамо не только, как о сильном противнике или потенциальном союзнике, но и как о женщине, сумевшей потеснить первую, казавшуюся пожизненной, любовь. Он мысленно возвращался к их встрече в Оультонском заповеднике, которая чуть было не закончилась трагически. Вновь и вновь протягивала ему огненно-рыжий комочек хрупкая, взволнованная, но не сломленная испугом женщина. Вновь и вновь звучали ее слова: «Иначе я не могу».

Тогда это показалось эпизодом, не затронуло чувств, не проникло в сознание.

Председатель решил, что случай свел его с взбалмошной, экзальтированной женщиной. Он и не подумал узнать ее имени — зачем, все закончилось благополучно, и можно забыть этот нелепый случай. И в самом деле забыл, выбросил из памяти, хотя напоследок отметил, что женщина молода, красива и, видимо, очень одинока.

Узнав в знаменитой пианистке оультонскую незнакомку, Председатель поразился: «Бывает же такое!». Но все еще не представлял, сколь значительное место займет в его жизни эта странная представительница прекрасного пола, которая сейчас больше похожа на инопланетянку, чем на женщину Мира, пусть даже самую незаурядную. Чтобы прийти к такому выводу, достаточно всмотреться пристальнее в ее лицо, словно списанное со старинной фрески. А пугающий взгляд удлиненных немигающих черных глаз? А полная царственного достоинства манера держаться? Нет, в Оультонском заповеднике она была иной — проще, понятнее. Потому и не пришло в голову поинтересоваться ее именем…

После третьей же, последней, встречи Джонамо стала истинным наваждением, точно и впрямь сумела околдовать Председателя. И пусть у нее в мыслях этого не было, тем вернее достигла она результата, о котором, несмотря на женскую проницательность, нисколько не подозревала.

Председатель сохранял видимость оптимизма и уверенности в себе. Но как трудно давалось ему вынужденное притворство!

Назревавший в его душе кризис неожиданным образом ускорили события, последовавшие за сенсационным открытием экипажа исследовательского звездолета «Поиск».

Впервые и при обстоятельствах драматических удалось установить связь, хотя и одностороннюю, с инопланетной цивилизацией. В том, что такие цивилизации существуют, ученые не сомневались, но эта уверенность основывалась на философских представлениях и не была подкреплена опытом. Поиски инопланетян были прекращены еще столетие назад, когда начал угасать интерес ко всему, что находится вне Мира.

Неудивительно, что открытие, сделанное «Поиском», застало всех, включая Председателя, врасплох. Как поступить, чем ответить на призыв о помощи?

В том, что принят сигнал бедствия, сомнений не было. Компьютеры, не сумев полностью расшифровать сообщения гемян, тем не менее дали несколько вероятных вариантов. Они различались в деталях, но совпадали по смыслу: инопланетяне молят о спасении.

Спасательная экспедиция, по предварительным оценкам, потребовала бы колоссальных, полностью непредставимых затрат, поглотила бы значительную часть экономических ресурсов, которыми располагает Мир, заставила бы людей поступиться вошедшим в плоть и кровь комфортом. А стоит ли идти на это ради спасения абстрактных «личностей»?

Председатель представил себе армаду звездолетов, несущихся к Геме.

Субсветовой полет в ближней зоне, свертка пространства в метагалактике.

Пройдут годы ожидания, и что потом? Удастся ли эвакуировать на Мир цивилизацию загадочных гемян? И смогут ли существовать на одной планете два совершенно различных общества? Во что выльется их сосуществование?

От обилия подобных вопросов и невозможности на них ответить Председателю становилось жутко. Хотелось отмахнуться, сделать вид, что ничего не произошло, не было принято никакого сигнала бедствия.

Подумав так. Председатель почувствовал стыд. Там, на Геме, живут надеждой на спасение. Мочь и не спасти — недостойно человека!

«Но почему именно мы? — тут же пришла другая мысль. — Есть же во Вселенной цивилизации и кроме нашей. Так почему же мы, а не они?» Стоп! А что бы сказала Джонамо?

Председатель не сомневался в ее ответе. Но решала не она. И не он. По закону ему нельзя было даже обнародовать свое мнение, чтобы не влиять на волеизъявление людей, которое должно быть совершенно свободным.

Свободным?

«Не занимайся самообманом! — взглянул правде в глаза Председатель. — Люди уже давно исполняют волю компьютеров, даже не догадываясь об этом. Ведь компьютер не принуждает, не навязывает, а всего лишь советует. Но кто же поступит вопреки совету, если считает его разумным?» Прежде он вместе с другими думал, что так и должно быть. Конституция Мира — а ее соблюдали строго — гарантировала демократию и не просто провозглашала ее, но и защищала от любых посягательств со стороны властолюбцев. Что же касается власти компьютеров, то власть эту, отнюдь не вымышленную, никто из граждан Мира не замечал.

Авторитет электронных оракулов складывался десятилетиями. Много раз люди убеждались в их прозорливости. Нынешнее поколение унаследовало не только технические высоты, достигнутые предками, но и постулат о непогрешимости компьютеров. Ему следовали охотно, ибо он освобождал от необходимости самим принимать ответственные решения, позволяя в то же время сохранить видимость полной свободы выбора.

Это ни в коей мере не было «бунтом машин» или «заговором против человечества». Компьютеры служили людям верой и правдой, как с самого начала предусматривалось заложенной в них «отцами демократии» программой.

Они рьяно блюли интересы людей, но… в своем собственном ограниченном понимании этих интересов.

Каждый гражданин Мира, будучи членом его правительства, имел право и возможность в любое время и по любому поводу обращаться к иерархии компьютеров. Но чаще, чем кто-либо другой, это делал по роду обязанностей «впередсмотрящего» Председатель.

С годами он научился предугадывать ответы компьютеров-экспертов. И сейчас, еще не посоветовавшись с ними, наперед знал, что они скажут: «Эвакуация на Мир обитателей Гемы непредсказуемо опасна и, следовательно, недопустима.

Она потребует расходов, которые обременят экономику, в результате чего уровень благосостояния общества понизится. Проникновение чуждой, возможно, агрессивной психологии нарушит общественную стабильность. Естественная микрофлора гемян способна вызвать эпидемию заболеваний, против которых кибермедика бессильна. Столкновение противоположных интересов может привести…» И так, фраза за фразой, абзац за абзацем. А в конце, как бюрократическая резолюция, совет: «отказать!».

«Нет, нет и нет!» — ответила бы на это хрупкая черноглазая женщина.

Две правды: рационалистически непогрешимая, а по сути трусливая, эгоистическая правда компьютеров и благородная, достойная Человека правда Джонамо. Председатель не сталкивался с подобной дилеммой. Еще полгода назад он бы и не подумал усомниться в правоте компьютеров, счел бы ее за непреложную истину. Но сегодня возвел в ранг истины крамольную, с ортодоксальной точки зрения, правду Джонамо. Какая же из противостоящих правд возьмет верх на референдуме?

Председатель не обладал целеустремленностью Джонамо, упорством Игина и одержимостью Строма. К тому же он все еще был законопослушен и не допускал мысли о возможности противоправных действий, какими бы благими намерениями они ни диктовались. Оставалось надеяться разве что на чудо…

Наступил день выбора: прийти на помощь гибнущей инопланетной цивилизации или нет. С шести часов утра по центральному времени компьютеры начали накапливать и систематизировать личностные мнения. В двадцать один час они должны были закончить математическую обработку информации и выдать результат.

Весь этот день Председатель провел в тяжелом нервном напряжении. У него было ощущение, что предстоит окончательно разрешить давний спор со Стромом и сравнительно недавний — с Джонамо. Референдум станет экзаменом на духовное величие человечества. Выдержит ли оно этот нелегкий экзамен?

Председателю хотелось крикнуть во весь голос: «Люди, не подведите меня!» Но даже на такую малость он не имел права…

За полчаса до срока Председатель Всемирного Форума вошел в зал референдумов, где собрались советники.

По левую руку от председательского места располагался цифровой дисплей, на котором вскоре высветятся численные данные, по правую — пульт связи с информационным центром. А прямо перед сидящими, во всю стен


Содержание:
 0  вы читаете: По ту сторону вселенной : Александр Плонский  1  ПРОЛОГ : Александр Плонский
 3  2. Стром : Александр Плонский  6  5. Благословение музыкой : Александр Плонский
 9  8. Провал : Александр Плонский  12  12. Поединок : Александр Плонский
 15  15. Рассвет : Александр Плонский  18  18. Преступление : Александр Плонский
 21  22. Альтернативный вариант : Александр Плонский  24  2. Стром : Александр Плонский
 27  5. Благословение музыкой : Александр Плонский  30  8. Провал : Александр Плонский
 33  12. Поединок : Александр Плонский  36  15. Рассвет : Александр Плонский
 39  18. Преступление : Александр Плонский  42  22. Альтернативный вариант : Александр Плонский
 45  2. Кей : Александр Плонский  48  5. Вдвоем : Александр Плонский
 51  8. Информационное человечество : Александр Плонский  54  12. Позывной Инта : Александр Плонский
 57  15. Лоор : Александр Плонский  60  1. Корлис : Александр Плонский
 63  4. Инта : Александр Плонский  66  7. Призраки : Александр Плонский
 69  11. В плену у Гемы : Александр Плонский  72  14. Горн : Александр Плонский
 75  17. Испытание благополучием : Александр Плонский  78  3. Поединок с роботом : Александр Плонский
 81  6. Искушение : Александр Плонский  84  11. Человек : Александр Плонский
 87  14. Встреча миров : Александр Плонский  90  17. Прощание с Гемой : Александр Плонский
 93  2. Ступенями интеллекта : Александр Плонский  96  5. Мысли о немыслимом : Александр Плонский
 99  9. Отзовись! : Александр Плонский  102  13. Реквием : Александр Плонский
 105  16. На острие иглы : Александр Плонский  107  18. Продолжат начатое… : Александр Плонский
 108  Эпилог : Александр Плонский    



 




sitemap