Фантастика : Космическая фантастика : Все цвета радуги : Александр Соболь

на главную страницу  Контакты  ФоРуМ  Случайная книга


страницы книги:
 0  1  2  3  4  5  6  7  8  9  10  11  12  13  14  15  16  17  18  19  20  21  22  23  24  25  26  27  28  29  30  31  32  33

вы читаете книгу

Их двое. Двое тех, кого посылает, через межзвездные пространства, к отдаленным мирам, воля Алзора, Оракула Вселенной. Один — тот, кто во исполнение тайной миссии, смотрел в глаза гибели, сражался, победил, — и потерял все, что было для него дорого. Второй — тот, кто стал спасителем народа далекой планеты, совершил невозможное — и заплатил за это страшную цену. Теперь опасность грозит всей Вселенной. Опасность, которая пришла из ниоткуда. Опасность, с которой не в силах бороться ни армии, ниученые. И тогда снова отправляются в путь двое — к новым боям, новым подвигам и новым свершениям…

Похоже на то, что почти никто не уяснил Принципа Реальности: новые знания всегда ведут к еще более глубоким тайнам. Где-то впереди он ждал его — центр Вселенной, центр Бесконечности. Стивен Кинг, «Темная башня»

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

ЗОВ ЗВЕЗДНЫХ ДОРОГ

Жизнь — как море,

Она всегда исполнена бури.

Александр Блок

Глава 1

Зоров

Казавшийся бесконечным коридор наконец кончился, и Зоров точно налетел на невидимую преграду: впереди было то, чего он более всего опасался, — открытое пространство. Полусферический зал диаметром метров сорок со сложным пирамидообразным сооружением в центре — главным пультом.

…Дышал он надсадно, с хриплыми выдохами, сердце билось в грудной клетке, вот-вот готовое лопнуть, лоб и глаза заливал едкий пот, от которого не спасал замечательный во всех прочих отношениях спецкомбинезон «комфорт» (а может, просто пота было чересчур много?). Сзади, откуда он прибежал, по стенам и полу продолжали вспыхивать слепяще белые кляксы расплавленного металла — лазеры боевого охранения лупили достаточно плотно, с тупым упрямством автоматов поливавшие ди-имитатор (от англ. Displament — сдвиг. — Здесь и далее примеч. авторов) Зорова могучими импульсами энергии. Человек, да и компьютер класса «ИИ», уже давно бы заподозрил неладное. Впрочем, откуда им здесь взяться.

— Я — Третий, — срывающимся от напряжения голосом произнес Зоров в пуговицу микрофона на воротнике. — Сколько у меня еще времени?

Он и сам знал это, цифирки окошечка УП на правой руке ало пульсировали, сменяя друг друга с ужасающей быстротой, но также он (обманывая, в общем, только самого себя) выторговывал у беспощадного времени несколько секунд на отдых.

— Одна тридцать шесть… пять… четыре и так далее. Как ты, Саша?

— Терпимо. Я почти у цели. Должно хватить…

Он собрался, концентрируя мизерные остатки сил для последнего рывка, глубоко вздохнул, словно вогнал в легкие два тупых ножа, и рванул вперед.

И тут же на растянуто-долгий миг вздыбился, вспучился пол под ним, чтобы затем стремительно обрушиться вниз — сработал последний (или еще не последний?) предохранитель этой дьявольской базы… на долю секунды включился антиграв — это было опасно, смертельно опасно, ибо ди-имитация исказилась или вовсе пропала за его спиной (у него не было времени оборачиваться, чтобы уяснить, что происходит с его ди-двойником), — и точно, тут же лазерный луч достал его таки, комбез с гиперонитовой прокладкой не разрушился, но боль все равно ослепила его и отшвырнула с избранного направления… Он изо всех сил оттолкнулся от проваливающегося вниз пола и перевернулся в воздухе, как кот, который упал спиной вниз, и попал-таки на площадку перед пультом, твердую и устойчивую площадку, слава тебе, Господи…

Сорок три секунды… две… одна… сорок ровно. Руки Зорова, двигаясь как бы отдельно от сознания, уже вскрыли верхнюю крышку пульта, и умные тест-щупы погрузились в нутро примитивной электроники более чем трехсотлетней давности, отыскивая нужные цепи и соединения, проверяя наличие замаскированных ловушек и отыскивая способ отключения системы аварийного уничтожения базы, которую он включил, прорвавшись сюда, в обход охранных функционалов, таймеры которых отсчитывали последние секунды перед взрывом.

Тринадцать… двенадцать… одиннадцать… Серии электрических импульсов уже потекли в схему с тест-щупов, но, черт побери, сколько же благословенные предки наставили предохранителей!

Семь… шесть… пять…

Наконец! Зеленый свет на микротабло полыхает торжествующим аккордом, останавливая вязь алых цифр на рубеже 2,742 секунды…

Все. Все.

Зоров уже не слышит приветственно-поздравительных возгласов в наушнике, все сливается в неразборчивое бормотание, и он медленно оседает на пол, теряя сознание.

Палаточный городок «чистильщиков» группы Дорохова приютился на живописном склоне большого пологого холма; ярко-белые полусферы домиков не весьма гармонировали с сочной зеленью травы и кустарника, но сразу бросающийся в глаза цвет был предопределен специальной инструкцией, обязательной для многочисленных групп землян, теперь уже имевших полное право так называться: Звездная Ветвь делала первые шаги по дороге возвращения в лоно своей космической колыбели.

Проект «Зеленая планета», сменивший завершенный проект «Надежда-2», работал полным ходом.

Через два часа после описанных выше событий Зоров вышел из полевого медблока и, потянувшись до хруста в костях, с наслаждением вдохнул наполненный пряными ароматами воздух (атмосфера Земли подверглась самой тщательной чистке в первую очередь, одновременно с уничтожением радиоактивных и химических свалок, и теперь в любой ее точке дышать можно было не только без опаски, но и получая безмерное удовольствие). Современная медицина быстро восстановила его силы, но строгая инструкция предписывала исполнителю акций зачистки не менее суток отдыха. Так что на других военных базах, которыми был буквально напичкан обширный район североамериканского континента, завтра придется поработать его товарищам по группе.

Из командирской палатки вылез, как гризли из берлоги, сам Гена Дорохов и приветственно заулыбался, увидев Зорова. Силищи этот человек был неимоверной: Зоров однажды сам видел, как Дорохов на плечах несколько секунд удерживал многотонную балку перекрытия…

— Ну как ты, Санек?

— Нормально, командир.

— Вот и славно. А сработал ты, прямо скажу, отлично. Высший пилотаж! Кстати, только что закончилась оперативка, которую проводил сам Рамон Чандра. Он поздравил тебя вместе с еще несколькими особо отличившимися «чистильщиками». Перед этим я, правда, получил от него втык за отставание от графика…

— Ген, так, может, я завтра…

— Никаких «может». Будешь отдыхать. Инструкция, между прочим, не дураками писана, а нашим же братом — десантником. Во всяком случае, эта инструкция…

— Но ты хоть объяснил Чандре, что плотность объектов чуть ли не на порядок превышает расчетную, исходя из которой разрабатывался график?

— Объяснил… — Дорохов досадливо дернул плечом, отчего новенький комбинезон треснул сразу в двух местах. — А он мне — полведра скипидару с двумя обоймами игл — и все вежливо, знаешь так… Только он так и умеет.

— Знаю… — криво усмехнулся Зоров. Он не любил вспоминать Рамона Чандру, паче их знакомство на Планете Карнавалов и сопутствующие этому знакомству обстоятельства. Старая, незабываемая боль заныла под сердцем… Хотя вроде бы и много воды утекло с тех пор, и некогда опальный губернатор планеты-курорта возглавил проект «Надежда-2» и «Зеленая планета» и даже вошел в Круг Шести, но все же, все же…

— Ладно, ты тут отдыхай пока, а я на объект слетаю. — Дорохов махнул рукой и заспешил к синему гравиплану с ярко-оранжевой эмблемой «Службы оперативного устранения опасностей», как официально именовались «чистильщики».

Зоров машинально кивнул и неторопливо подошел к краю неглубокого распадка, по дну которого протекал журчащий ручей. Неожиданное воспоминание все никак не выпускало из плена, и он вдруг с удивлением понял, что и сам не торопится вырываться. Он сел на траву и, полузакрыв глаза, прислушался к внутренним ощущениям. Прошлое вставало перед внутренним взором рельефно и ярко, перенесенные события вспоминались с беспощадной проницательностью (вот только им ли пережитые? или не им? — вот чертов вопрос, из тех еще…).

А призрачный корабль воспоминаний все дальше и дальше уносил его от этих мест и времен.

Ретроспекция 1. Взгляд назад.

Когда-то, на картах двухсотлетней давности, вычерченных разведчиками-спелеологами великих марсианских пустот, пещера эта была изображена и имела свой собственный код в системе карстовых пещер Большого восточного каскада. На картах же более поздних пещера отсутствовала, как и ее код в файлах компьютерных систем вплоть до самых закрытых. Подходы и пути к пещере были замаскированы самым тщательным образом, сама она охранялась неприступным коконом гравитационно-пространственной защиты, и доступ в нее до недавних пор имели только два человека: начальник ОСК Гордон Чалмерс и его «теневой заместитель», руководитель ГСПО ОСК Герман Ли Фунг. В пещере находился бункер с автономным энергоснабжением и замкнутой системой жизнеобеспечения двух человек, хотя главный обитатель бункера в ней как раз и не нуждался. Ибо был это суперкомпьютер одиннадцатого поколения класса «ИИ» («Искусственный интеллект») по имени Сократ, и как раз с его помощью хитромудрый Ли Фунг разрабатывал стратегические операции ОСК. О существовании бункера знал еще лишь председатель ВКС — в силу занимаемой должности; однако он никогда не вникал в узкоспецифические детали деятельности этого сверхсекретного объекта.

Мертвая тишина, царившая в бункере, нарушалась редко: Чалмерс лишь эпизодически посещал обитель Ли Фунга и Сократа, а сам хозяин, по древним обычаям Востока, был тих и беззвучен, как тень или призрак. Лишь в зале энергоблока ухо могло уловить тихое урчание генераторов гравитационного резонанса и характерное шипение каскада силовых преобразователей.

Но вот однажды все здесь изменилось, как по мановению волшебной палочки. Рядом с каютой Ли Фунга роботы-монтажники установили еще две точно такие же, но набитые всевозможной медицинской аппаратурой (в том числе и психоволновой). И вместе с начальником Группы стратегического планирования операций ОСК в бункере поселились еще двое…

Нельзя сказать, чтобы Герман Ли Фунг был доволен этим обстоятельством, одиночество и тишина устраивали его гораздо больше, но интересы дела он ставил превыше всего, и он сам предложил Чалмерсу разместить этих двоих здесь — единственном месте в Солнечной системе, безопасность которого он мог гарантировать в максимальной степени (хотя, увы, и не на сто процентов — таких мест не существовало даже в теории). Не весьма устраивало Ли Фунга (да и самого Чалмерса) определенное понижение степени секретности того, что происходило отныне в бункере. Целых девять человек — в разной, правда, степени — были осведомлены о событиях в потайной марсианской пещере. А находились там теперь доставленный с Планеты Карнавалов и пребывающий в состоянии глубочайшей депрессии и психического надлома Александр Георгиевич Зоров и ответственный работник ОСК, врач и психоаналитик Андрей Владимирович Троекуров. В задачу последнего входило выведение Зорова из тяжелого психологического кризиса и преодоление его последствий.

— У вас архиважная задача, Андрей, — сказал де Виньон, напутствуя Троекурова. — Любая человеческая жизнь бесценна, но, как верно заметил мой великий соотечественник, писатель и пилот Антуан де Сент-Экзюпери, «мы всегда поступаем так, словно в мире существует нечто более ценное, чем человеческая жизнь…» К сожалению, и в веке XXIV мы поступаем так довольно часто, хотя твердим об абсолютной ценности человеческой жизни. Так вот, по отношению к жизни Александра Зорова так поступать нельзя. Никому и ни при каких обстоятельствах. Зорова надо уберечь какой угодно ценой. Подчеркиваю — какой угодно. Ценность его жизни выше моей, Ли Фунга, вашей, Круга Шести, всего ВКС… Она соизмерима лишь с ценностью жизни всей нашей цивилизации. Вы поняли меня, Андрей?

Троекуров смятенно кивнул, невольно размышляя, что же за пациента подкинула ему судьба. Задача, изложенная шефом, оказалась не только архиважной, но и архитрудной. Зоров упорно не мог (или не желал) выйти из своеобразного, никогда ранее учеными-медиками не наблюдаемого состояния, которое Троекуров назвал «психоэмоциональным коллапсом». В отличие от других подобных терминальных состояний вплоть до летаргического сна, мозг Зорова оказался наглухо заблокирован для прямого или косвенного психозондирования всех видов. Обратная связь на любые психоволновые воздействия равнялась нулю — все будто в самом деле проваливалось в «черную дыру» коллапсара. Мощнейшие ментаскопы, нидл-зонды и кат-сканеры (от англ. needle — игла и cut — срез) фиксировали лишь своеобразный «белый шум». Но промелькнувшее было вначале предложение о полном стирании информации из мозга Зорова тот опроверг весьма эффективно. В первый же день своего пребывания в бункере он открыл глаза и окинул коротким взглядом окружавшую его психоволновую технику, после чего та немедленно задымилась и вышла из строя. Сидевший за пультом Троекуров почувствовал мгновенное резкое головокружение и странное, крайне неприятное сосущее чувство в голове. Затем явственно услышал:

— Андрей, не занимайтесь ерундой. Передайте всем, чтобы меня оставили в покое. Иначе я сожгу, к чертовой матери, весь бункер.

При всем при том звукозаписывающая аппаратура (она уцелела) ничего не зафиксировала. Объяснение могло быть только одно: Троекуров услышал мысленную речь Зорова.

Он доложил об этом Чалмерсу и де Виньону, приведя Круг Шести в состояние тихой паники, и стал просто наблюдать. Хотя и наблюдать-то было практически нечего: Зоров спал (или лежал с закрытыми глазами), сутками не меняя позы. Весьма загадочно выглядел тот факт, что Зоров не употреблял воды и пищи и что его организм обходился без естественных отправлений. Робкая попытка Троекурова ввести питательную смесь искусственно родила очередное категорическое мыслесообщение:

«Я в этом не нуждаюсь. Повторяю, оставьте меня в покое». Пробовал Троекуров что-то говорить, задавал какие-то вопросы — все это Зоров просто игнорировал. Он явно не желал вступать в контакт.

Третьи сутки Круг Шести заседал практически без перерывов. Обсуждался, естественно, только один вопрос. Было высказано множество мнений и предложений в столь широком диапазоне (и часто — взаимоисключающих друг друга), что о какой-то единой платформе даже говорить не приходилось. Конец бесплодной дискуссии попытался положить Бьерн Ларсен:

— Во-первых, уважаемые коллеги, я больше не позволю вам накачивать себя стимуляторами. Как врач я имею на это право. Во-вторых, мы со всей очевидностью зашли в тупик и никакого конкретного решения по проблеме Александра Зорова принять не сможем. Надеюсь, это ясно всем. Поэтому предлагаю вынести обсуждение как минимум в Президиум ВКС. Или даже — на полный состав Совета. Нужны свежие идеи, свежие головы.

— Я против, — быстро произнес Чалмерс. — Я уверен, что в настоящее время снижение уровня секретности вокруг проблемы, — а оно неминуемо наступит при подключении к ее решению «свежих голов» — недопустимо. Это может привести к инициированию еще одной волны враждебных нам сил. Или вам мало одного Фосса?

— А я за предложение Бьерна, — сказал де Виньон. — Неужели вы все не чувствуете, что бремя становится непосильным? Или вы считаете, Горди, что мы застрахованы от ошибок?

— Нет, конечно, — хмуро бросил Чалмерс. — Но в то же время… Короче, я предлагаю проголосовать за предложение Бьерна. Чтобы потом…

— Погодите! — низкий грудной голос Ольги Уинсток-Добровольской прервал Чалмерса. — У меня есть еще одно предложение. Давайте сейчас в полном составе нанесем визит Зорову. Не знаю почему, но я уверена, что он ответит нам. Если в нем хоть что-нибудь осталось от человека…

Гравилет с эмблемой Круга Шести и три гравилета сопровождения и охраны опустились на небольшое плато среди бурых, изъеденных эрозией древних обломков когда-то могучих скал. Здесь не было создававших земную силу тяжести гравитационных генераторов, и Чалмерс предупредил своих спутников об осторожности — сила притяжения Марса существенно уступала земной.

— Куда дальше? — спросил де Виньон, с любопытством оглядываясь по сторонам.

— Дальше мы поедем одни, — сказал Чалмерс. — Охрана и прочие сопровождающие останутся здесь.

— Но на чем? — спросил Николас Шароши. — Признаюсь, что не вижу ничего, что хоть как-то напоминает транспортное средство.

— Вот этот большой камень маскирует вход в шахту гравитационного лифта, — усмехнулся Чалмерс, проделывая какие-то манипуляции с браслетом.

Камень внезапно и совершенно беззвучно отъехал в сторону, открывая взорам вертикальный ствол уходящей на головокружительную глубину шахты.

— Идемте, — сказал Чалмерс и первым шагнул в зев воронки гравитоприемника.

Через несколько минут стремительного полета движение замедлилось, и все шестеро очутились в огромной сводчатой пещере, неярко освещенной хитро спрятанными лампами. Пещеру перегораживала странная стена переливчато-серого, почти перламутрового тумана. Выложенная розовыми плитками дорожка, на которой стояли люди, упиралась в стену. Чуть ближе того места, где она, казалось, растворялась в туманной стене, алым пламенем полыхал знак высшей степени опасности: пурпурные молнии, перечеркивающие разрушенный их ударом человеческий череп.

— Гравитационно-пространственная защита, — пояснил Чалмерс, — заслон из пространства с перестроенной метрикой. Ни одно материальное тело не может проникнуть вовнутрь. А для любого живого организма соприкосновение со стеной означает мгновенную смерть. К сожалению, в силу известных причин мы вынуждены были пойти на столь неординарные меры безопасности…

Чалмерс вновь поколдовал над браслетом, и в стене образовался проход в виде арки из сосущей глаз черноты.

— Проходите по одному, — предупредил он, — причем строго по центру входа. С перестроенным пространством шутки плохи.

За стеной пространственно-гравитационной защиты их ожидало продолжение той же пещеры, но вид у нее был гораздо более обжитой. На гладко отполированном полу теснились различные аппараты и механизмы, яркий свет заливал своды пещеры, освещая похожий на исполинское яйцо эллипсоид из светло-серого металла.

— Бункер, — объяснил Чалмерс. — Или, официально, планетарный десантный модуль высшей защиты с полным замкнутым циклом жизнеобеспечения.

Чалмерс что-то нажал на браслете, и на боковой поверхности «яйца» словно проклюнулась яркая световая точка, запульсировала, и, развернувшись в пространстве, возникло трехмерное изображение бритой головы с узкими восточными глазами, плоским носом и тонкими бескровными губами.

— Добрый день, Горди, — поздоровалась голова. — О, я вижу, у нас гости! Добрый день, мэтры!

— Здравствуй, Герман. Круг Шести в полном составе решил нарушить… гм… твой покой.

— Нарушать, собственно говоря, нечего, поскольку покой нам только снится… особенно в последние дни. Ваш визит, очевидно, связан с Александром Зоровым, а не с моей скромной персоной?

— Ну-ну, Герман, не прибедняйся, не к лицу это гению стратегического планирования. Но ты прав, как всегда, — мы решили навестить Зорова. Слишком уж тревожно его молчание.

— Входите, — сказал Герман Ли Фунг, и покатый бок «яйца» лопнул косым молниеподобным зигзагом, образовав овальный люк.

Через несколько минут восемь человек — члены Круга, Ли Фунг и Троекуров — заняли места за столом в «кают-компании», как давно уже окрестили планетарники наиболее просторное помещение модуля, десятки и сотни родных братьев, которого давали защиту и уют десантникам, разведчикам и исследователям далеких негостеприимных миров.

— Ну что, Андрей, порадуешь нас хоть чем-нибудь? — спросил Чалмерс.

Взволнованный присутствием высшего руководства Содружества, Троекуров пожал плечами и покачал головой.

— Нет, к сожалению. Никаких изменений. Лежит в своей каюте практически неподвижно, на мои вопросы и другие попытки общения не реагирует, глаза закрыты, вегетативная нервная система функционирует, как у человека, погруженного в глубокий сон. Хотя это чисто визуальные наблюдения, по-другому я его исследовать опасаюсь, после… м-м-м…

— Да-да, конечно, — поднял руку де Виньон. — Мы все знаем. Других новостей нет?

— Некоторые физические приборы… гравитометр, вакуум-резонатор Росса, датчики электромагнитных полей и пси-излучения регистрируют неравномерную, порой с очень высокими всплесками активность… словно в теле Зорова происходят некие процессы… если только тело его является еще телом в обычном биологическом смысле.

— Вы допускаете… возможность частного или даже полного перерождения? — спросил Ларсен, нервно сплетя тонкие длинные пальцы.

— Учитывая все факты в комплексе, очень трудно допустить что-либо другое, мэтр.

— Ну что же, — медленно проговорил де Виньон, — не исключено, что мы присутствуем при рождении того, о ком писали и спорили философы, футурологи и фантасты уже не одно столетие… Хомо Супер. Вопрос, каким он будет? Шаг ли это к духовному и физическому совершенству или, наоборот, в бездну чудовищных и злобных сил, способных стереть человека с лица Вселенной?..

— Horror infiniti (Ужас бесконечности (лат.))… — задумчиво произнесла Ольга Уинсток-Добровольская. — Причем, если так можно выразиться, в обе стороны… Нам можно взглянуть на него?

— Думаю… думаю, да… — Троекуров с тревогой взглянул на своего шефа, но Чалмерс пожал плечами, всем своим видом словно говоря: «Чему быть, того не миновать».

* * *

Каюта, где лежал Зоров, была удручающе стандартна: параллелепипед 3 х 2,5 х 2,5 метра, с койкой, оборудованной гравиматрасом (сейчас выключенным), девственно чистым столом и стулом, сиротливо под стол задвинутым. Шкаф и пара тумбочек прятались в стенах. Слева располагалась дверь в санузел, прямо, в противоположной от входа стене, имело место псевдоокно с набором голографических картинок. Сейчас аппаратура не работала, и бугорки голопроекторов волдырями покрывали пластик, отнюдь не добавляя ему привлекательности.

Зоров недвижимо лежал на кровати, отвернувшись к стене; казалось, он даже не дышал. На нем были белая майка и голубые шорты.

Печать поразительно одинакового выражения легла на лица вошедших: угрюмая настороженность, напряженное ожидание, любопытство, страх…

И лишь Ольга, окинув взглядом каюту, нахмурила брови и удивительные фиолетовые глаза ее гневно блеснули:

— Да это же… черт знает что! — очень тихо произнесла она, но ее услышали все и воззрились с изумлением.

— Вы же врач, Андрей, психоаналитик к тому же! — так же тихо, но с грозовыми нотками сказала Ольга. — Что это за интерьер?! Где переключатель голографических программ?

Ошеломленный Троекуров, непонимание на лице которого быстро сменилось досадой и чувством вины, указал на малозаметный верньер справа от входной двери.

Уинсток-Добровольская нетерпеливо протянула руку к верньеру и начала его вращать. Псевдоокно полыхнуло золотисто-голубым мерцанием и распахнулось в беспредельную океанскую даль. Солнце спряталось за грядой пушистых розовато-сизых облаков над горизонтом, зеленовато-голубой простор бороздили белые барашки волн.

— Вот так, — удовлетворенно сказала Ольга, — почти сразу в точку… — И еще больше ошеломила Троекурова вопросом: — Здесь где-то есть, надеюсь, ваза для цветов?

Троекуров беспомощно оглянулся на Чалмерса, но тут вдруг Ли Фунг, чуть улыбнувшись тонкими губами, произнес одно слово: «Сейчас». Бесшумно выскользнув из каюты, он через несколько секунд вернулся, держа в руке прелестную вазу, выполненную в восточном стиле.

Ольга Уинсток-Добровольская взяла вазу, поставила на стол, отколола от груди удивительной красоты лиловую орхидею с планеты Цирцея и поставила ее в вазу. Затем отошла назад и критически оглядела каюту.

— Вот, теперь более или менее… Если по мне, то здесь помереть с тоски и скуки можно было. Не исключено, что Александр и общаться не пожелал в такой обстановке. Шутка, конечно, но в каждой шутке…

Зоров вдруг шевельнулся — чуть-чуть, но движение заметили все и замерли в ожидании.

— Саша, — вдруг произнесла своим волнительным голосом Ольга Уинсток-Добровольская, — Саша, вы слышите меня? Вы не можете отвечать или не хотите? Вы помните меня? В последнюю нашу встречу вы внушили всем нам так много оптимизма! На что нам теперь надеяться, Саша?!

Тело Зорова внезапно легко, будто невесомое, взмыло в воздух и приняло позу сидящего человека.

Единый судорожный вздох вырвался из уст окруживших кровать людей, но более они никак не прореагировали на происходящее, оцепенев.

Лицо Зорова болезненно сморщилось, веки дрогнули… и глаза открылись. Еще один вздох прошелестел по каюте. Все находившиеся в комнате в той или иной степени знали Зорова до отлета на Планету Карнавалов и уж, конечно же, помнили его глаза — светло-серые, порой с неожиданной просинью, тогда уже поражавшие едва ли не физически ощущаемой глубиной, но…

Сейчас на них в упор взглянули провалы в аспидный мрак бесконечности, в неизмеримые глубины неведомых темных пространств, в астральную бездну Запределья…

И шевельнувшиеся губы родили звук — не мыслеречь, а нормальную звуковую:

— Очень… больно. Боль… везде. То, что я меняюсь, только усиливает ее. Если бы я остался… обычным человеком, то давно уже умер от болевого шока… Людям… не вынести такого. Поэтому… повторяю свою просьбу: оставьте меня в покое. Пока. Возможно… возможно, мне станет легче… и я смогу контролировать боль. Хотя бы… контролировать, поскольку избавиться от нее… невозможно. Тогда я смогу… разговаривать с вами или как-то по-другому… общаться. Я уже очень многое могу, а смогу, вероятно, еще больше. И буду помогать вам, и охранять вас и никогда, никогда ни один человек не погибнет больше… по-глупому.

— Но почему вы ощущаете такую сильную боль, Александр, и неужели вам никак нельзя помочь, облегчить ваши страдания? — Вопрос сорвался с губ Бьерна Ларсена, и он даже вперед подался, ожидая ответа.

— Как… как вы не понимаете?.. Ольга, вы должны понять, объяснить им… Или нет — я сейчас приоткроюсь… чуть-чуть… выпущу тысячную или даже миллионную часть боли… и вы не будете больше… задавать глупых вопросов.

Будто сдвоенная черная молния сорвалась с глаз Зорова, и всех присутствующих окатила, испепеляя души и разрывая сердца, волна такой БОЛИ… все вокруг почернело… время застыло, спрессованное в пепел…

Кончилось все так же внезапно, как и началось. Только стонали тягучим послезвучием расстроенные струны душ, которых раскаленным смычком коснулось чужое страдание такой немыслимой силы и остроты.

Зоров лежал в прежней позе, отвернувшись к стене.

Де Виньон, Чалмерс, Ларсен, Шароши, Эйфио, Троекуров и Ли Фунг тихонько вышли из каюты. Последней покинула ее Ольга Уинсток-Добровольская, задержавшись на пороге и долгим взглядом прощаясь с Зоровым. В ее глазах стояли слезы.

— Я догадывалась, какого рода боль терзает Зорова, — тихо произнесла Ольга, когда они вновь сели за стол в «кают-компании». — Любовь его и Джоанны, трагически оборвавшаяся смертью девушки, в которой Зоров винит себя… воистину великие страдания постигли его! А теперь все это помножено, возведено в степень нечеловеческих возможностей.

— Чем больше душа и сердце, тем острее они ощущают боль утраты и груз вины, — задумчиво заметил де Виньон. — А душа и сердце Зорова распахнулись в бесконечность… Вы обратили внимание на его глаза?

— На них невозможно было не обратить внимание, — сказал Эйфио. — Физическое воплощение «ужаса бесконечности», о котором упоминала Ольга.

— Да, я употребила этот термин, но сейчас мне не нравится в нем слово «ужас». Теперь я убеждена, что Зоров не опасен для человечества, более того, он способен защитить всех нас… что он и подтвердил. И я ему верю. Человек — или пускай даже нечеловек, — способный испытать такую боль, врать не будет.

— В таком случае каковы должны быть наши действия? — спросил Чалмерс, взглянув на Верховного Координатора.

— Пассивное ожидание, — коротко ответил де Виньон. — И по-прежнему максимальный режим секретности.

— Совершенно с вами согласен, — склонил голову Чалмерс с заметным облегчением. Возможная экспансия вовлечения в это дело все новых и новых лиц представлялась ему серьезной ошибкой.

Остальные члены Круга Шести молча кивнули. Решение было принято.

Глава 2

Рангар

Вторые Советники числом семь и Третьи Советники числом одиннадцать, сказав надлежащие по Ритуалу слова и совершив требуемые Ритуалом поклоны, поспешной вереницей преисполненных уважения к себе и своим обязанностям государственных мужей покинули Голубые покои императорского дворца. Рангар Ол проводил их взглядом и, когда за последним затворилась дверь, опустился в мягкое кресло и глубоко вздохнул, прикрыв глаза. Его собственные обязанности Первого Советника Императора Скейвара-Изменившего-Путь в последнее время все более стали утомлять его. И вообще жизнь во дворце, среди обилия великолепия и роскоши, чем дальше, тем больше казалась ему беспросветно унылой, все чаще его одолевала скука, причин которой он не мог бы назвать при всем старании. Просто ему было скучно — и все. Хотя для любого человека на Коарме это выглядело бы весьма удивительно и непонятно. Потому что обладал Рангар властью практически неограниченной, Император без его совета разве что в уборную позволял себе сходить. А каста жрецов Сверкающих была распущена двенадцать лет назад и ликвидирована как институт власти. Весь спектр наслаждений и развлечений мог позволить себе Рангар Ол, но почему-то ему ничего не хотелось.

Из незаметной дверцы в глубине комнаты выскользнула Лада — такая же прекрасная, как и двенадцать лет назад, когда они бок о бок преодолели почти весь страшный кровавый путь, приведший Рангара в конце концов на таинственный остров Тарнаг-армар и завершившийся падением Цитадели Сверкающих, загадку вмешательства которых в ход цивилизации Коарма он так и не постиг по сей день.

Лада на мгновение приникла к Рангару, но прежнего наката оглушающей нежности он не испытал… он не раз уже ловил себя на том, что подобное состояние приходит к нему все реже, и он думал в таких случаях, что виной всему чересчур спокойная, размеренная жизнь, отчего слабеют мышцы, чувства и тупеют мозги, заплывая жирком сытости и комфорта. Ведь он знал, уверен был, что в душе его истинные чувства к ней не изменились, и он так же любит ее, как и двенадцать лет назад, но вот прорваться этим чувствам наружу будто мешало что-то… нужна крепкая встряска, думал он в такие минуты, даже не подозревая о том, что она близко, да только не «встряска», а нечто ужасное, для определения которого даже слова соответствующие подобрать трудно…

Он посмотрел на Ладу. Она глядела на него своими неправдоподобно синими глазами, и та же любовь, что и все эти двенадцать лет, светилась в них… вот только все чаще в последнее время в них гнездилась и грусть.

— Устал я, — сказал Рангар, отведя взгляд. — Пойду отдохну.

— Скоро закончатся уроки у Олвара, — робко напомнила Лада, — ты обещал потренировать его. Не будешь?

При упоминании о сыне в груди Рангара словно потеплело.

— Как это не буду? Обязательно потренирую! Только придет, поест, так пусть сразу ко мне идет.

Рангар встал и удалился в свой рабочий кабинет, куда без его разрешения могли входить лишь жена и сын, но и они старались не делать этого без крайней надобности. Рангар уединялся здесь в минуты особо тяжелых приступов непонятной ему самому и оттого тщательно скрываемой от окружающих депрессии и предавался либо воспоминаниям о событиях двенадцатилетней давности, либо думал о сыне. В такие минуты он едва ли не на полном серьезе считал, что Олвар — единственное светлое пятно в его нынешней жизни, делавшее ее не до конца беспросветной. Потом, конечно, эти приступы проходили, и он то бросался в объятия Лады, словно стремясь наверстать упущенное, то с утроенной энергией хватался за государственные дела. Но отношение к сыну от его собственного состояния не зависело.

Что касалось Лады, то, как он ни притворялся, что с ним все в порядке, чуткое женское сердце обмануть было трудно, и он не раз ловил на себе ее тревожные, вопрошающе-испуганные взгляды, а однажды застал жену плачущей. Тогда в его душе словно перевернулось что-то, он прижал Ладу к себе, осыпая поцелуями мокрое от слез родное лицо, и сделал-таки то, о чем она неоднократно, робко и в то же время настойчиво просила: снял кольцо Алзора с руки и запер его в шкатулку. Лада, чья любовь к Рангару граничила с обожанием, почему-то считала, что кольцо из Иномирья, в свое время столько раз спасавшее ее любимого и его спутников, сейчас лишь вредит Рангару, забирая силы и хорошее настроение, служит причиной приступов хандры мужа и даже некоторого (но для нее очень болезненного) охлаждения его к ней, Ладе.

Лада сильно воспрянула духом, когда кольцо оказалось в шкатулке, и на некоторое время их любовь вспыхнула с новой силой, сжигая как двенадцать лет назад и тем самым подтверждая ее догадки и опасения.

Рангар совершенно не разделял точку зрения жены касательно кольца, однако он не мог не признать, что каждый сеанс связи с Алзором погружал его в мрачное и унылое состояние, очень сходное с описанными выше приступами депрессии; это было так, будто в темной мрачной комнате приотворялась дверь, ведущая в блистающий, огромный и величественный мир, он бросался к ней… но дверь захлопывалась перед самым носом. Конечно, он мог открыть эту дверь, достаточно было его твердого решения и соответствующей просьбы Алзору… но он никак не мог решиться на этот шаг, ибо, помимо прочего, над ним висел долг, а это слово никогда не было для Рангара пустым звуком. Поэтому он резко ограничил число сеансов связи с Алзором, постаравшись объяснить тому причину (Алзор, конечно, все понял, но вот одобрил ли — Рангар сомневался).

Войдя в кабинет, Рангар бросил взгляд на затейливой работы этажерку из жемчужного дерева, где стояла шкатулка с кольцом, и заколебался, испытывая внутреннее борение.

Из близкого к ступору состояния его вывел как бы мягкий толчок в грудь — так он воспринимал вызов через Магический Кристалл.

В сполохах сиреневого света возникло знакомое лицо, и Рангар радостно воскликнул:

— Ольгерн, дружище! Рад тебя видеть!

— Я тоже, — улыбнулся Ольгерн Орнет, нынче (и уже семь лет) Верховный Маг Лотоса, но тревожное выражение не пропало из глаз, и Рангар заметил это.

— Что-то случилось? — спросил он озабоченно.

— Пока нет, — Ольгерн Орнет слегка нахмурился, — но вполне вероятно, что случится. Сегодня я смотрел в Око Пророка… и увидел на основном событийном стволе непроницаемое пятно… такое же, какое когда-то наблюдал во время нашей первой встречи в Валкаре… и еще перед твоим поединком с Глезенгх'арром. Мне это очень не нравится, и я обеспокоен. Не исключено, что тебе, Ладе и Олвару грозит опасность.

— Ты знаешь, я давно мечтаю о чем-то таком… что бы крепко встряхнуло меня. А то я просто физически ощущаю, как заплываю жиром… Но я приму все необходимые меры предосторожности. Спасибо за предупреждение. И надеюсь, что скоро мы сможем просто поболтать, как старые друзья. О магии, о науке, которая переживает сейчас настоящий бум…

— Я тоже надеюсь. А пока, повторяю, будь осторожен. Двенадцать лет спокойной жизни наверняка ослабили твое феноменальное чувство опасности. И обязательно надень кольцо Алзора… я знаю, Лада очень не любит, когда оно у тебя на руке, но тут особый случай. Скажешь ей, что это мой совет.

— Да, Ольгерн, Непременно.

— Тогда — до свидания! Передавай привет Ладе и Олвару.

— Спасибо. До встречи!

Рангар спрятал Кристалл, даже не дождавшись, пока он погаснет после сеанса связи, и одним движением оказался возле этажерки. Теперь-то у него есть более чем весомый повод… он снял с шеи цепочку с маленьким золотым ключиком вместо кулона и отпер шкатулку.

И замер, похолодев.

КОЛЬЦА В ШКАТУЛКЕ НЕ БЫЛО.

Некоторое время он стоял, пытаясь унять взорвавшееся частой дробью сердце. Да, как сказал бы в прошлой жизни его бывший командир Большой Джон, эта мелочь фундаментально меняет общую картину…

Но, как ни странно, именно сейчас Рангар ощутил себя в своей тарелке. Обманчиво-расслабленный, а в действительности собранный и внутренне натянутый, как тетива арбалета на боевом взводе, он мягкими шагами пересек кабинет и коснулся лепного украшения на стене. Тотчас отворилась не заметная ни обычным, ни магическим зрением потайная дверца в стене, и Рангар оказался в странном круглом помещении без окон. Автоматически зажегся электрический свет. В создании и оборудовании этого тайника принимали участие Ольгерн Орнет на пару с Дальвирой, в результате чего эта комната оказалась непроницаемой как для магических, так и технологических средств подслушивания и подглядывания. Мимолетно посетовав, что он не оставил шкатулку с кольцом здесь, Рангар подошел к массивному столу — единственной мебели здесь — и, выдвинув ящик бюро, извлек предмет, еще более неуместный на Коарме, чем перископ, в который двенадцать лет назад он рассматривал поле боя после страшной битвы в Холодном ущелье: гиперпространственную рацию. Настроена она, правда, была только на одну частоту, и лишь один абонент мог услышать его…

Он быстро набрал код; на крошечной панели загорелся мигающий оранжевый огонек. Это означало, что абонента нет нынче в этой фазовой вселенной, и приемник готов принять сообщение в автоматическом режиме.

Рангар, огорченно вздохнув, продиктовал:

— Дальвира! На Коарме начинают происходить странные вещи. Об этом меня предупредил Ольгерн Орнет, подчеркнув большую вероятность надвигающейся неведомой опасности, да и я сам столкнулся с фактом, который раньше посчитал бы невозможным: из моего рабочего кабинета похищено кольцо Алзора. Я, конечно, постараюсь справиться сам, у меня, если честно, кровь заиграла в жилах, как у застоявшегося в стойле боевого коня, но речь идет не только обо мне, а и об Олваре и Ладе. Их жизни я не могу подвергать ни малейшему риску, особенно из-за собственной самонадеянности, я никогда не прощу себе этого, поэтому буду использовать все возможности и прошу, если не очень занята, наведайся на Коарм. Конец сообщения.

Несколько занов он сидел неподвижно, машинально массируя виски кончиками пальцев. Затем спрятал рацию и вернулся в кабинет. Сел за стол, позвонил в колокольчик.

На пороге бесшумной тенью возник Даг Мулнар, испытанный и преданный слуга, неоднократно проверенный самим Ольгерном Орнетом.

— Пригласи ко мне Герливадиса Флеата. Немедленно, — распорядился Рангар.

Не прошло и четверти итта, как Герливадис материализовался в дверях кабинета и вежливо поприветствовал Рангара. Это был высокий худой старик с ниспадающими на плечи снежно-белыми волосами, гладко выбритым морщинистым лицом и неожиданно молодо сверкавшими сталисто-голубыми глазами. Официально он считался придворным магом, а в действительности являлся начальником тайной полиции Империи с довольно большими полномочиями; об этом, впрочем, знали лишь несколько человек. На эту важную должность его рекомендовал Ольгерн Орнет, близким другом, коллегой и единомышленником которого был Герливадис; в достопамятные дни двенадцатилетней давности он, как и Ольгерн, пребывал в тайной, но стойкой оппозиции к тогдашнему Верховному Магу Лотоса, да и во многом не соглашался с самими жрецами Сверкающих, особенно в части их шагов по пресечению деятельности — вплоть до физического уничтожения — иномирянина Рангара Ола…

— Добрый день, гранд-магистр, — приветливо улыбнулся Рангар, подымаясь навстречу. — Проходите, присаживайтесь.

Рангар подождал, пока Герливадис усядется в кресло напротив, сел сам и сказал:

— Ольгерн Орнет связался со мной и предупредил, что… могут иметь место неприятные сюрпризы. Что вы скажете об этом?

— Знаю, — кивнул Герливадис, — темное пятно на основном событийном стволе. Я также попытался пробиться сквозь него и так же, как Ольгерн, потерпел неудачу.

— У вас есть и другие возможности, — заметил Рангар.

— Естественно, — слегка улыбнулся маг. — Я тщательно проанализировал донесения моих агентов и сам предпринял кое-какие изыскания. Самое главное: здесь, во дворце, действует чья-то мощная злонамеренная магия. Она изумительно маскируется, но по некоторым, едва уловимым даже для мага моего ранга признакам я определил это с полной гарантией. К сожалению, пока ничего не могу сказать об источнике магического воздействия.

— А какая это магия? — быстро спросил Рангар. — Змеи?

— Вот тут-то для меня самое непонятное… — раздумчиво проговорил Герливадис. — Уж очень необычная она… в ней есть черты основных магий Коарма — кроме Лотоса. Но главное даже не в этом, хотя считалось и считается, что настоящее объединение даже двух великих магий невозможно, уж слишком различны их базисные принципы… Так вот, упомянутая объединенная магия имеет еще одну грань… грань инобытия… из которого когда-то пришли Сверкающие, а потом появились вы.

— Дьявольщина! — по-русски выругался Рангар, вскочил на ноги и зашагал по кабинету, очень напоминающий в этот момент крадущегося к добыче фархара. После загадочного происшествия в тайной пещере Холодного ущелья он долго, несколько лет, ожидал чего-то подобного, но затем все как-то подзабылось… а зря, как оказалось. Перед глазами с калейдоскопической скоростью промелькнули события тех дней… когда это было?.. да, одиннадцать лет назад.

* * *

Когда Империю буквально потрясли (более всего, конечно, досталось Венде) известные события, причиной коих явился иномирянин Рангар Ол, то тому не суждено было отсидеться на острове Курку, вкушая прелести семейной жизни с красавицей женой. Буквально спустя месяц последовало официальное предложение от нового Императора стать Первым Советником с жалованьем герцогского титула. Рангар посоветовался с Дальвирой, Ольгерном и Алзором и принял предложение. Он понимал все желание новой власти изменить многое и в то же время ее беспомощность от неопытности и отсутствия должных знаний, и ему самому стало интересно помочь возрождающейся цивилизации Коарма. Знаний у него было поболее, чем у самого мудрого мудреца планеты, а в крайнем случае он всегда мог обратиться за советом к обладающей еще большими знаниями Дальвире или вообще уж к сверхмощному интеллекту Алзора.

Примерно в то же время у него созрело решение разрубить-таки гордиев узел проблем, связанных с лже-Фишуром, а точнее, с сознанием томящегося в плену мнемонических блоков негуманоидного существа, пилота космического истребителя, потерпевшего аварию на Коарме.

Он твердо решил сохранить существу жизнь и отправить его на родину, используя помощь Дальвиры и Алзора. Убедить пилота должен был тот факт, что Рангар в любом случае знал тайну тайн чужака — координаты его звездной системы. Однако, когда Рангар прибыл в Холодное ущелье и с содроганием от нахлынувших воспоминаний спустился вниз, то обнаружил, что некогда укрывшая его, Ладу и Фишура и спасшая им жизнь пещера пуста; более того, в ней даже не обнаружилось следов чьего-либо пребывания: исчез перископ, словно сквозь землю просочилась целебная вода, пропали стоявшие под стеной ящики…

Эту загадку не смог разгадать ни он сам, ни Ольгерн, ни Дальвира, ни сам Алзор.

— Простите, Советник, я больше не нужен вам? — Вопрос гранд-магистра вернул Рангара к действительности.

— Пожалуй, — рассеянно кивнул Рангар, пытаясь оценить вероятность связи между таинственным исчезновением чужака из пещеры и нынешними событиями.

Герливадис встал и, слегка поклонившись, двинулся было к двери, но его остановил еще один вопрос Рангара:

— В других регионах не замечено чего-то странного или необычного?

— Пожалуй, нет, — ответил гранд-магистр, но Рангар уловил едва заметное колебание.

— Говорите даже мелочи, гранд-магистр, сейчас все может иметь значение.

— В Крон-армаре объявился некто, называющий себя Черным Гладиатором. Он провел несколько боев на аренах Лиг-Ханора, Деоса… и всех своих противников убил в течение первого итта первого раунда.

— Убил?! — воскликнул пораженный Рангар. — Но я же запретил смертельные поединки!

— Я это знаю, ведь ваше решение оформлено императорским указом. Но, видите ли… — Герливадис замялся.

Но колебался он не долго. Рангар так, взглянул на мага, что тот торопливо забормотал:

— Извините, Советник… но в народе ходят упорные слухи, что Черный Гладиатор — это вы.

Ошеломление Рангара оказалось столь велико, что он с размаху хлопнулся в кресло.

Несколько занов царило молчание. Рангар так опешил, что не мог произнести ни слова. Герливадис деликатно кашлянул и произнес, словно извиняясь:

— В народе говорят, что вам надоела праздная и сытая жизнь во дворце, и вы вновь решили вернуться на Арену… инкогнито, разумеется… нельзя же открыто нарушать собственный указ. Тревожит то, господин Советник, что у подавляющего большинства это вызывает… гм… настоящий восторг.

— Так остановите его!.. — почти простонал Рангар: весь ужас ситуации давно дошел до него, но только сейчас к нему вернулся дар речи. — Арестуйте и доставьте во дворец! У вас же более чем достаточно полномочий для этого!

— Имели место три попытки подобного рода, — бесцветно произнес маг. — Все — неудачные, и все — с потерями. Причем Черный Гладиатор уходил в столь эффектном и… гм… эффективном стиле, который невольно заставил вспомнить вас… каким вы были двенадцать лет назад. Манера боя, которую до сих пор никто не смог повторить даже приблизительно… ну и все такое прочее.

— Но ведь я не мог, демон меня раздери, одновременно находиться в двух разных местах!

— Откуда простому народу знать, где вы находились в действительности? — резонно спросил Герливадис. — К тому же, как вам хорошо известно, существуют табиту, и некоторые народные умники на полном серьезе утверждают, что в императорском дворце сидит ваш табиту, а вы… Ну, понятно.

— Да… — протянул Рангар, — ошарашили вы меня этой… мелочью. И ею, как мне кажется, придется заняться мне лично.

Он не знал, что, произнося эти слова, ступил на новую линию своей судьбы, которая очень быстро выведет его туда, куда он страстно и тайно мечтал попасть вот уже много лет.

На звездные пути-дороги.

Правда, не знал он и того, какую страшную цену придется заплатить ему за это.

Когда Олвар осторожно заглянул в кабинет, то увидел, что отец дремлет, откинувшись в кресле, и на цыпочках удалился.

На самом деле Рангар не спал, а размышлял столь напряженно, что у него даже заломило в висках. Зловещие загадки, множась, надвигались со всех сторон, и он не видел путей решения ни одной из них.

Постепенно и как-то незаметно его мозг переключился на воспоминания, вначале из недавнего прошлого, затем все более отдаленного. И наконец, память начала слой за слоем проникать в пласты его прошлой жизни (той, которую он — точнее, его физическое тело — не переживал, но которую помнил; это был парадокс, но даже Алзору не хватало известных Рангару слов и понятий, чтобы растолковать ему этот парадокс; так Рангар и жил с ним, принимая, как принимают дождь или снег).

И он отдался этой реке памяти-времени, как хороший пловец, подустав, отдается течению, чтобы сэкономить силы…

Ретроспекция 2. Взгляд назад.

Ему казалось, что эта БОЛЬ была всегда. Она существовала до рождения Вселенной и осталась бы после ее смерти в мрачной бездне лептонной пустыни. Он не мог поверить, что когда-то светило солнце, и ласковые волны качали их, будто на сказочных качелях из детских снов, и их руки могли коснуться друг друга, и губы слиться в поцелуе… И что он мог видеть ее, нежную, сияющую и… живую. ЖИВУЮ. Боль была рядом, но как бы вне его. Она сидела очень близко, и он знал, что она очень близко, совсем рядом, и пока он не думал ни о чем и не вспоминал ничего, боль тоже сидела спокойно, но стерегла каждое движение его души, каждую мысль. И стоило ему подумать или вспомнить, как она молниеносно делала выпад, и миллионами раскаленных игл пронзала тело, мозг и самую душу… и все заливала жаркая багровая чернота.

А потом уже не раз пробуждавшееся на короткое время НЕЧТО, таинственное и беспредельное, подало признаки жизни и вновь шевельнулось, будто устраиваясь поудобнее, и он в очередной раз ощутил неимоверную, страшную силу этого НЕЧТО, этого НАД-Я, и вначале даже обрадовался, надеясь с помощью СИЛЫ победить БОЛЬ; но и боль неведомым образом вспыхнула, взорвалась подобно Сверхновой, и все беспредельное могущество СИЛЫ оказалось не в состоянии совладать с равной ей по мощи БОЛЬЮ.

Так они и застыли, словно два титана в смертельных объятиях, не имея возможности одолеть друг друга, а истерзанная человеческая душа Зорова невыносимо страдала… и не было этому конца-краю.

Как в каком-то странном тумане, как в слабом отражении некой псевдореальности, он воспринял перелет на Марс, помещение его в бункер (из которого, кстати, он мог выйти в любую секунду, стоило лишь захотеть…), попытки сканировать его мозг (глупцы! знали бы они, чем им это грозит!..), от которых он избавился одним ничтожным движением СИЛЫ, разрушив их примитивные приборы… И лишь визит Ольги (остальных Зоров даже не выделил, слив в некий собирательный образ) произвел странное, но безусловно целебное действие на его израненную душу. Бальзам женской доброты и участия разбудил дополнительные, скрытые резервы его новой сущности, и постепенно, шаг за шагом, началось выздоровление.

Однажды, когда по местному времени была глубокая ночь и Андрей Троекуров крепко спал, в соседней комнате Зоров шевельнулся и медленно воспарил над кроватью. Затем он опустился на пол и принял вертикальное положение. Он уже мог легко контролировать неведомым образом встроенный в него антигравитационный генератор, и сейчас выключил его, находя удовольствие в привычных человеческому телу движениях. Несмотря на длительное время почти полной неподвижности, мышцы и рефлексы его находились в полном порядке; более того, они заметно превосходили по своим кондициям его прежний весьма высокий уровень. Так, случайно надавив указательным пальцем на стальную (внешнюю) стену, он с изумлением обнаружил, что в прочнейшей стали осталась глубокая ямка… Конечно, он уже немного освоил определенную ступень владения и контроля за своими паранормальными способностями, и в этом освоенном диапазоне пользовался ими без опаски… но он знал, что способен на гораздо большее. Сейчас Зорова можно было сравнить с ребенком, который только-только научился плавать и испытывает свое умение на мелководье, где еще можно достать ногами дно, но пока не рискующего плыть на глубину, хотя уже и ощущая ее властный зов… Многие его способности (что, вероятно, было естественно) развились как бы на замену некоторым технологическим изобретениям человека. О естественном антиграве уже упоминалось, но, кроме этого, Зоров обрел способность «слышать» и «видеть» практически весь диапазон электромагнитных излучений, «осязать» нейтринные и другие корпускулярные потоки, «обонять» гравитационные и психодинамические поля, что не только заменяло, но и намного превышало возможности многих приборов человеческой техники. Обладал Зоров и еще кое-какими способностями, для адекватного выражения которых не существовало понятий ни на одном из земных языков. А ведь это было лишь «мелководье»…

Боль по-прежнему терзала его, хотя он и постиг несколько приемов, с помощью которых ему удавалось на некоторое время ослабить, притушить ее. К тому же в последнее время его иногда поражало странное состояние, вытеснявшее даже ту, главную боль; симптомы этого состояния напоминали частный случай амнезии, когда человеку кажется, что он забыл что-то очень важное, он мучительно пытается вспомнить это… и не может. Судорожные усилия памяти Зорова так ни к чему и не приводили, вот только перед внутренним взором почему-то всплывали глаза Джоанны, такие, как представились они ему перед погружением в гипнотический сон в каюте «Тиля Уленшпигеля» на Планете Карнавалов — огромные, мерцающие, ждущие… Видения эти порождали новый, еще более яростный приступ БОЛИ… он изнемогал в адском заколдованном кругу… и медленно, очень медленно учился контролировать и боль, и бешеный, неукротимый поток эмоций.

Однако той ночью его сердца коснулось новое, доселе неведомое чувство. Какая-то тревога, ощущение надвигающейся опасности… но не для него лично, нет, и даже не для тех, кто был рядом… что-то угрожало другим, далеким от него людям… многим людям.

Широко расставив ноги, наклонив голову и сжав пальцами виски, Зоров замер, «включив» весь спектр своего восприятия. И почти сразу же увидел станцию… это была «Гея-2»… и закованный в гиперонитовую броню цилиндр генератора гравитационного резонанса… и ярко-оранжевые колючки, копошащиеся в расплавленном золоте чистой энергии четвертой пульсационно-резонансной камеры! Зоров-физик знал, что может таить в себе эта на первый взгляд безобидная картина.

…Андрея Троекурова будто толкнуло что-то, и он проснулся, ощущая сильное сердцебиение. И сразу же «услышал» мысленный голос Зорова:

«Немедленно свяжитесь с Чалмерсом. Самому мне это сделать затруднительно ввиду большого расстояния и сложностей с локализацией… впрочем, это не важно. Передайте: станции «Гея-2» угрожает опасность. В четвертой ПРК генератора станции в результате, по всей видимости, стохастической локализации центров конденсации дельта-поля возникла угроза гиперрезонансной раскачки дельта-плазмы. Не теряйте времени».

Остатки сна мигом слетели с Троекурова, и он немедленно включил канал «чрезвычайки».

* * *

Через шестьдесят два часа после этого события Круг Шести собрался в кабинете де Виньона. Докладывал Гордон Чалмерс:

— О том, что произошло на «Гее-2», вы знаете. Однако я позволю себе изложить вам известные факты системно и под таким углом зрения, который допускает единственный вывод. Принимать или оспаривать его, как говорится, дело ваше. Итак, четвертого числа в три часа две минуты по чрезвычайному каналу мне позвонил Троекуров и передал хорошо известное всем сообщение, полученное им телепатически от Зорова. Я немедленно объявил тревогу нулевой степени, императив «Каскад», по станции «Гея-2» и задействовал все тревожные группы АСС этого сектора Солнечной системы. В пять часов тридцать четыре минуты научный консультант опергруппы «Терминатор» доктор физики Эдмонд Лунг сообщил мне, что ГГР станции функционирует в штатном режиме, самый тщательный тест-контроль всех камер, в том числе и четвертой, не выявил никаких отклонений от норм. Вывод Лунга подтвердил экспертный совет специалистов АН и ГЭУ, прибывших на «Гею-2» в пять часов пятьдесят восемь минут. Императив «Каскад» был приостановлен, однако полностью тревогу я не отменил, ограничившись реверсом в первую степень. Это было чисто интуитивное решение, я не мог объяснить его сам себе, однако…

— Однако именно оно и спасло «Гею-2», — тихо сказал да Виньон.

«Гею-2» спас Александр Зоров, экселенц, — твердо произнес Чалмерс. — А мы все, и я в том числе, едва не погубили ее… И конечно, надо отдать должное Эдмонду Лунгу. Задав вопрос, что могло бы послужить причиной предсказанной Зоровым катастрофы, кроме как очень маловероятной стохастической флюктуации, он сам же нашел ответ — пучок дельта-частиц определенной энергии. Лунг доложил мне об этом выводе и дал рекомендации по раннему обнаружению пучка. По моему приказу были задействованы и соответствующим образом ориентированы все зонды и обсерватории Трансзвездного пояса, и один из зондов-автоматов, находящийся далеко за орбитой Плутона, засек-таки зловещие спектральные изменения в направлении Бета Кассиопеи, свидетельствующее о приближающемся шквале дельта-энергии. Комплексом триангуляционных измерений удалось определить геометрические параметры пучка. Он оказался плотно сфокусирован в пространстве, являя собой чрезвычайно тонкий сравнительно с масштабами Солнечной системы цилиндрический поток энергии диаметром всего в несколько тысяч километров. Однако в пространстве объемом в кубический парсек существовала точка, в которой дельта-луч со снайперской точностью встречал станцию «Гея-2». Поток частиц должен был вонзиться в станцию со стороны энергоблока, и первой попадала под удар ПРК № 4… Времени едва хватило, чтобы подогнать к «Гее-2» рейдер «Орион» и десантный звездолет «Теллур» для установки экранов высшей защиты, ибо вывести станцию из-под удара мы уже не успевали. Строенная мощь экранов этих двух кораблей и самой станции позволила ослабить пришедший из глубин космоса поток дельта-излучения до безопасных пределов, и станция «Гея-2» была спасена. Таковы факты. А вот вам вопросец: каким образом Зоров узнал о том, о чем не знал и знать в общем-то не мог никто?

Чалмерс слегка поклонился и сел. Заговорил, откашлявшись, Эйнард Эйфио:

— Устойчивый самофокусирующийся пучок дельта-частиц до этого, едва не ставшего трагедией, случая рассматривался учеными только как физико-математическая абстракция. Нечто вроде «голого» кварка. Кстати, дельта-частицы в теории гравитации играют не менее важную роль, чем кварки в теории сильных взаимодействий. Так вот, пока никто из специалистов не может представить физическое явление сколь угодно грандиозных масштабов, способное породить дельта-импульс такой мощности. В свете этого предвидение Зорова, — а речь идет, несомненно, именно о предвидении — представляется… гм… особенно интересным. Я убежден, и Зоров, возможно, подтвердит это, что он увидел следствие, а не причину. Вы понимаете, о чем я говорю. У меня, собственно, все.

— Итак, — задумчиво произнес де Виньон, — Александр Зоров ко всему еще и ясновидец. Что в общем-то не противоречит концепции информполя Вселенной. Так?

— Так, — подтвердил Эйфио. — Похоже, мы имеем дело с новым Августом Кауфманом.

— Боюсь, что нет, Эйнард, — покачал головой Шароши. — Кауфман, насколько можно судить, был обычным человеком. Зоров уже сейчас — нечеловек. Поэтому, мне кажется, он далеко превзойдет автора «Завещания». Кауфман был оракулом Земли. Зоров может стать Оракулом Вселенной.

В следующую после этих событий неделю Зоров еще дважды предупреждал Троекурова о возможных катастрофах, благодаря чему оказались спасены контейнеровоз «Амазонка», идущий рейсом Ганимед — Меркурий, и группа «чистильщиков», убирающих с Земли всевозможную смертельную дрянь в рамках набирающих скорость проектов «Надежда-2» и «Зеленая планета». В первом случае Зоров предсказал выброс из недр Солнца редкого по мощности протуберанца, который мог испепелить проходящий точку перигелия корабль. Во втором предупредил работающих на Земле добровольцев о том, что автоматика атомной ракетной базы, на которую они натолкнулись, включила режим самоуничтожения. В обоих случаях предпринятые активные меры позволили избежать человеческих жертв и значительного ущерба.

Затем последовал своеобразный «информационный взрыв». Троекуров едва успевал регистрировать и передавать по инстанции сообщения Зорова, которые хоть и носили прежний характер, но как бы «помельчали». Например, предупреждения о возможном выходе из строя вакуум-створа № 6 лунной базы «Коперник», о поломке криогенного генератора в цехе обогащения и переработки трансурановых руд на одном из комбинатов Меркурия, о коротком замыкании в цепи обратной связи управляющего каскада системы метеоритного обнаружения «Поиск» и многие другие хоть и представляли определенную ценность и на них адекватно реагировали, по масштабу возможных, трагических последствий они заметно уступали первым предвидениям Зорова. Однако высказанное Ларсеном предположение о «дроблении» и «мельчании» дара ясновидения у Зорова было очень быстро опровергнуто. Зарегистрированное под номером 43 предупреждение Зорова гласило: «29 ноября в 0 часов 42 минуты по УВ секторы главной диагонали «Р» с номерами от 140 до 516 должны быть освобождены от наших космических объектов, в случае невозможности с них надлежит эвакуировать людей. Кроме того, в направлении вектора вспомогательной диагонали «Р-12» следует установить гравитационно-пространственный барьер максимально возможных технически размеров. Мне пока неясны причины и суть грядущего катаклизма, но он может быть очень-очень опасным. И не исключено, что сам катаклизм затронет гораздо более обширную область пространства, чем я вижу в данный момент».

…Впервые тревога категории «Ноль» была объявлена по всей Солнечной системе. Планетарные и космические станции в соответствии с введенным императивом «Зеркальный контакт» были переведены в перманентное состояние наращивания защитных ресурсов, пик которых должен был достигнуть в 23 часа по УВ 28 ноября. Отменены рейсы кораблей межпланетного сообщения. Приведены в полную готовность и заняли места в пространстве согласно штатному расписанию многофункциональные корабли Аварийно-спасательной службы. К орбите Юпитера, где должен был произойти предсказанный Зоровым катаклизм, устремились все находящиеся в системе десантные звездолеты дальнего радиуса, базирующиеся на Плутоне, и эскадра тяжелых кораблей Военно-космических сил в составе рейдеров «Зевс», «Марс», «Орион» и крейсеров «Бонивур», «Тиль Уленшпигель», «Спартак», «Робин Гуд» и «Тезей». В глубь указанных Зоровым секторов пространства и к их границам были направлены зонды-автоматы, напичканные всевозможной аппаратурой. Их уделом скорее всего станет гибель, но перед этим они передадут поистине бесценную информацию.

Звездная ветвь человечества готовилась достойно отразить неведомую опасность. Неведомую — потому что в тот момент даже нечеловеческие способности Зорова оказались бессильны постигнуть суть опасности.

К исходу 28 ноября Солнечная система замерла в ожидании. В указанных Зоровым секторах деловито сновали ощетинившиеся сотнями разнообразных датчиков и антенн автоматические разведзонды. Самая различная телеметрическая и видеоинформация передавалась на Марс, Луну, межпланетные орбитальные комплексы «Гея-3», «Наука», «Поиск» и «Пионер», где в окружении холодных и бесстрастных компьютеров томились далеко не холодные и не бесстрастные ученые: астрономы и астрофизики, субквантовики и гравитационщики, пространственники и вакуумщики, специалисты системного анализа и кибернетики…

Все началось в точно предсказанное Зоровым время. Экраны, показывающие во всех мыслимых спектрах область пространства в несколько триллионов кубических километров, разом подернулись необычной светящейся филигранной рябью, которая затем сложилась в пульсирующий узор фантастической красоты и сложности. Наблюдавшие этот узор люди независимо от пола, возраста и уровня психической подготовки впали в некоторое подобие транса и перестали адекватно воспринимать реальность. Особенно это касалось картин, которые они «наблюдали» на экранах. Одни описывали вереницу взрывающихся Сверхновых, другие — распад и гибель всей галактики, третьи — иные катаклизмы, поражавшие яркостью, обилием деталей и грандиозностью.

Объективные же приборы зафиксировали уникальное и так до конца и необъясненное явление, названное «локальным умножением многомерности». В течение нескольких секунд вдоль указанной Зоровым диагонали «Р» метрика пространства подверглась загадочному и грозному изменению: число измерений континуума возросло вначале в два, затем в четыре, потом в восемь раз… процесс грозил взорвать нижние, базисные слои Мироздания… рождались и гибли виртуальные миры, будто бы в этом месте образовался пробой, короткое замыкание, соединившее нашу Вселенную с океаном Мак-Киллана… Все материальные объекты, оказавшиеся в зоне катаклизма, бесследно исчезли. Сам катаклизм продолжался равно восемь секунд и прекратился столь же внезапно, как и начался, оставив после себя медленно затухающий след, который один из наблюдавших его физиков назвал «дрожанием континуума».

А ровно через сутки одновременно в головах восьмерых человек зазвучал голос Александра Зорова. Вне зависимости от того, где они находились, члены Круга Шести слышали мыслеголос столь же отчетливо, как и пребывавшие рядом Андрей Троекуров и Герман Ли Фунг.

«Как мне удалось выяснить, невольной причиной катаклизма стал я сам, — мыслеголос звучал устало и грустно, — и поэтому вынужден покинуть вас… причем не только Солнечную систему, а всю нашу фазовую Вселенную… иначе ей грозит уничтожение. Суть проблемы крайне сложна и даже мне не совсем ясна… но в основе всего лежит неизмеримая, непредставимо могучая сила, которую я обрел. Возможно, я научусь правильно контролировать и управлять ею… и тогда вернусь. А пока прощайте. Человек, которого вы найдете на моей кровати, это Зоров Александр Георгиевич, каким он был до перерождения. Он обычный человек, без каких бы то ни было сверхвозможностей. О своем пребывании на Марсе, то есть о самом перерождении, он ничего помнить не будет. Еще я попытаюсь предельно ослабить его боль по поводу утраты Джоанны, хотя в особом успехе этого я, честно признаюсь, сомневаюсь. Еще раз прощайте, люди!»

Круг Шести собрался незамедлительно. Сообщения Троекурова и Ли Фунга подтвердили все, что сообщил им Алзор. После некоторой растерянности и споров Александру Зорову решено было открыть — в общих чертах, — что произошло за то время, о котором он ничего не помнил, предупредив о строжайшем соблюдении секретности во всем, что касалось произошедшего на Планете Карнавалов и здесь, на Марсе.

Как будут развиваться события, не знал никто.

Глава 3

Зоров

Зоров проснулся с коротким вскриком и вскинулся на кровати.

За окном тихо шелестел дождь (чистый, нерадиоактивный — уже давно), прямо в окно светил фонарь на мачте, старинные часы с маятником и кукушкой (трофей Зорова) едва слышно тикали в уголке.

«Опять кошмары, что ли?» — мелькнула пугающая мысль. А ведь он думал, что навек распрощался с ними на станции «Гея-6» ранним утром 2382 года, когда к нему пожаловал собственной персоной начальник ОСК и член Круга Шести Гордон Чалмерс. Правда, еще однажды кошмар посетил его — после злополучного «фактора Кауфмана» на трассе Полигона… и вроде бы Рангар, его брат-близнец (вероятно, в силу известных причин последнее словосочетание следовало бы брать в кавычки, но авторы этого не делали и делать не собираются, поскольку уверены, что «парадокс Рангара-Зорова» был бы неразрешим этически и юридически — особенно юридически! — лишь в XX и XXI веках; описываемые события относятся, слава Богу, к концу века XXIV), видывал нечто подобное на Коарме, прорываясь к микроколлапсару… Но сейчас?!

Зоров встал и прошелся по палатке. Собственно говоря, что такого особенного ему приснилось?

Он попытался вспомнить, поймать ускользающую нить сновидений, но не смог. Осталось лишь неприятное ощущение, что он прикоснулся к чему-то мерзкому и зловещему… Мысленно махнув рукой, он откинул полог и вышел из палатки.

Дождь перестал, и в разрывах облаков замелькали звезды и большая желто-красная луна. Затем ветер согнал с неба последние тучки, и ночное небо засияло во всем своем великолепии. Даже луна изменила цвет, из медной превратившись в серебряную.

Зоров подошел к распадку и встал на край гранитной плиты, острым углом выпирающей из толщи холма, полной грудью вдыхая прохладный ночной воздух. Звездный купол с серебристым лунным диском притягивал не только взгляд, но и, казалось, саму душу, рождая сразу несознаваемую, но мощную тягу к полету, устремленность ввысь, к звездам…

Надо же, подумал Зоров, не ослабевает зов звездных дорог… и в это мгновение кусок гранита под его ногами обломился и рухнул вниз, увлекая за собой Зорова в полном соответствии с законом всемирного тяготения.

Любой другой человек на месте Зорова, не обладавший его молниеносными рефлексами и изумительным чувством пространственной ориентации, неминуемо расшибся бы насмерть. Но и «призрак» Зоров пострадал изрядно: после каскада кульбитов, сальто и прочих акробатических трюков на острых камнях крутого склона распадка, отнюдь к акробатике не располагавших, большая часть его тела оказалась покрыта кровоточащими ссадинами, нестерпимо болела щиколотка левой ноги, распухла и плохо слушалась кисть левой же руки, и при каждом вздохе словно огнем обжигало левый же бок (ты глянь, подумал он хмуро, как не повезло левой части тела… к посрамлению теории вероятностей…). Не знал и даже не предполагал в ту минуту Зоров, ожидая вызванную помощь, что вероятностные законы в этом случае оказались нарушены на гораздо более глубоком и качественно ином уровне…

Повреждения оказались даже более серьезными, чем Зоров оценил в первые мгновения после падения. Раздробленная щиколотка, порванные связки и четыре сломанных ребра «совсем не есть кайф», как выразился, смешно коверкая русские слова, незабвенный командир «Ниагары» Джон Хоггинс, попав под грязевой поток на Эллоре… Несмотря на самое энергичное лечение и применение комплекса новейших УРП-препаратов (ускорителей регенерационных процессов), ему пришлось почти месяц проваляться в госпитале «чистильщиков» на острове Капри.

Здесь его посетил Гордон Чалмерс. Отдел специального контроля (ОСК) был переименован и нынче звучно именовался Службой космической защиты. Чалмерс по-прежнему возглавлял это ведомство и входил в Круг Шести (за время, предшествовавшее описанным событиям, в Круге Шести случилось лишь одно изменение: Рамон Чандра вернулся в Круг, заменив в высшем органе власти Ольгу Уинсток-Добровольскую, что стало возможным благодаря резкому снижению психосоциальной напряженности в Содружестве сразу после начала работ по проектам «Надежда-2» и «Зеленая планета»).

— О, кого я вижу, мэтр! — под наигранной бодростью Зоров попытался скрыть неловкость от собственного беспомощного состояния — Чалмерс явился, когда еще не прошла и неделя от начала лечения.

— Здравствуй, Александр, — по-русски приветствовал Зорова шеф СКЗ с легким акцентом. — Как самочувствие?

— Нормально, если это все вообще можно считать нормальным. Вы хоть сэнсэю не рассказывайте…

— Он знает. И ему вовсе не стыдно за тебя. Поскольку… вот, — и Чалмерс вынул из нагрудного кармана КМП и подбросил на ладони. — Здесь материалы работы нашей специальной комиссии по расследованию причин приключившегося с тобой… несчастного случая.

— Вы хотите сказать, что это был… не несчастный случай?! — Зоров даже попытался приподняться, забыв о сковавшем тело регенерационном коконе.

— Лежи, лежи… Случай в самом деле несчастный… в том смысле, что никто не подкладывал, скажем, мину под тот кусок скалы. Но вот что занятно: в скале имелась трещина. Совершенно природная, микроскопически, миллиметр за миллиметром расширяемая процессами естественной эрозии на протяжении веков… и стоять бы этому куску скалы еще столетия, десятилетия в крайнем случае… да вот почему-то в тот момент, когда ты встал на этот злосчастный выступ, предаваясь, как я понимаю, умиротворенному созерцанию ночной природы, в тысяче миль южнее случился подземный толчок и образовалась сейсмическая волна. Распространения сейсмоволн в земной коре — целая наука, и весьма сложная… иногда, как утверждают геофизики и сейсмологи, эти волны ведут себя достаточно загадочно… но эта, по-моему, поставила своеобразный рекорд. Почти затухнув на таком расстоянии, она вдруг разделилась, отразившись от какого-то плотного пласта, и сынтерферировала сама с собой, причем…

— Интерференционная пучность пришлась строго на то место, где я стоял! — возбужденно прервал его Зоров.

— Ты догадлив, — буркнул Чалмерс. — И я, как уже было когда-то, спрошу: не напоминает ли тебе это что-либо?

— И я, как и тогда, отвечу: очень даже напоминает, мэтр! Неужели снова «фактор Кауфмана»?

Чалмерс вздохнул и ничего не ответил. Затем встал и, протянув для прощания руку (правая рука Зорова была свободна, и он пожал руку Чалмерсу), медленно проговорил:

— Будь осторожен, Саша. Будь очень осторожен. Очень бы хотелось ошибиться, но, кажется, вновь открыт… охотничий сезон.

— Но… почему? Какой в этом смысл? Я ведь сейчас не Алзор с его невероятным потенциалом, а обычный человек!

— Ну, во-первых, не совсем обычный. Причастен был, как-никак, почти ко всем небезызвестным событиям… А во-вторых, до Алзора им сейчас не дотянуться, по-видимому… руки больно коротки, да и силенок не хватит… а вот его белковые слепки вполне в пределах досягаемости.

— Вы хотите сказать, что и Рангару…

— Более чем вероятно. У тебя есть возможность связаться с Алзором?

— Да, но я… редко ею пользуюсь. Уж слишком ничтожным кажусь я сам себя после даже мимолетного общения… как пигмей с титаном. Потом долго чувствую себя, как пришибленный.

— И тем не менее сейчас это необходимо сделать. Расскажи ему обо всем и попроси предупредить Рангара. Ему это сделать неизмеримо проще, чем нам.

— Хорошо, — сказал Зоров, невольно покосившись на тускло отсвечивающее кольцо на безымянном пальце правой руки. — Свяжусь.

Ретроспекция 3. Взгляд назад.

Здесь не было ничего — и было все. Ни малейшей частички материального мира — и все многообразие его форм, запечатленное в модуляциях нулевых колебаний вакуума, хранящих информацию о том, что было и будет в любом из миров, и даже в тех, которые не получили своего материального воплощения в ортогональных колебаниях того же вакуума, праосновы всего сущего…

…Ничтожная частичка этого виртуального многообразия, сущность, сознающая себя, мыслящая и чувствующая, способная на чувства великие — страдание и любовь — умирала. Умирала, несмотря на то, что была бессмертна. И в этом не таилось противоречие — неуничтожимое физически может умереть в смысле более высоком, чем простое разрушение собственной структуры.

…В океане страдания, неизмеримом, как математическая бесконечность, умирал Алзор. Информ, сбросивший бренную белковую оболочку, Оракул Вселенной, вынужденный эту самую Вселенную покинуть, не видел больше смысла в собственном существовании. Вселенские струны вибрировали, грозя войти в гибельный резонанс… но именно они донесли голос из Мира… голос, который спас его.

…я знаю, как ты страдаешь, говорил голос, бесплотный и бесконечно далекий голос Дальвиры, но даже это не оправдание для того, что ты пытаешься самоколлапсировать… ты нужен Мирозданию. Бесконечные вселенные распахнуты перед тобой. Войди в них, они ждут тебя, они твои.

…нет, Дальвира, моей единственной вселенной была Джоанна, единственной и неповторимой. Моей Большой Вселенной. Мне не нужны другие вселенные.

…даже если в одной из них заточена Джоанна? Точнее, ее неуничтожимая психоэнергетическая информматрица?

Вспышка, взрыв, стон перетянутых вселенских струн… Неистовое: КАК?!

…Фосс не погиб тогда, а перевоплотился… и смог перенести информматрицу Джоанны — то, что люди называют душой, — в одну из фазных вселенных физического Мира… и там поместил ее в информационный микроколлапсар. Мне удалось отследить темный путь Фосса сквозь вереницу фазных вселенных… и я знаю, где это место. Но тебе ведь известно, Алзор, что вскрыть информационный коллапсар…

…я знаю, знаю, я очень многое теперь знаю, даже такого, чего не знает сам Вседержитель… ГДЕ ЭТО МЕСТО?

…я приведу тебя, приведу обязательно, но только расскажи мне, как ты собираешься действовать, а еще лучше подумаем вдвоем, поскольку сейчас ты уже знаешь, чем грозит твое прямое вмешательство в Реальность Физического Мира…

Вне времени и пространства, над прошлым и будущим парил этот разговор, давая смысл существования не только информу Алзору, но и — впрямую! — дав жизнь человеческому существу, которому на далекой планете Коарм суждено быть нареченным Рангаром Олом и до конца пройти страшный путь, чтобы в конце концов выполнить Предназначение.

Глава 4

Рангар

Тусклый рассвет заглянул в окно опочивальни Первого Советника Рангара Ола, и он сразу, как от толчка, проснулся. Рядом, свернувшись калачиком под невесомым пуховым одеялом, тихонько посапывала во сне Лада. Рангар неслышно соскользнул с кровати, подошел к распахнутому в утреннюю свежесть окну, одним упругим движением перемахнул через подоконник… и едва не сверзился на головы двух дюжих гвардейцев.

Ошарашенные внезапным, словно из воздуха появлением его высочества, гвардейцы приняли «на караул».

— Не понял… — грозно сдвинул брови Рангар. — Чего это вы тут околачиваетесь?

— Приказ его превосходительства Герливадиса Флеата, ваше высочество, — почтительно ответил гвардеец, пришедший в себя раньше напарника. — Сегодня ночью все посты усилены, а также введены новые… как вот этот.

Рангар тут же вспомнил вчерашние зловещие события и разговор с Герливадисом в том числе. Значит, начальник тайной полиции, которому негласно подчинялась и дворцовая охрана, решил принять дополнительные меры предосторожности. Судя по всему, он прав, и во дворце в самом деле вызревает гнойник… странный, очень странный гнойник… и он вот-вот прорвет, и тогда многое выяснится, конечно, лишь бы поздно не было…

— Ладно, — сказал он, — благодарю за службу, но днем дополнительный пост здесь не нужен. Идите. Герливадису доложите — это мой приказ.

Гвардейцы отсалютовали и удалились. Рангар по полной программе прогнал упражнения боевой гимнастики, аккумулировавшей многовековой опыт Земли, и почувствовал прилив сил и уверенности в себе. Он уже собирался запрыгнуть обратно в окно спальни, как почувствовал — едва осязаемо — чье-то присутствие за спиной. Он напрягся, молниеносно разворачиваясь в боевой стойке… и тут же облегченно расхохотался.

— Доброе утро, сын!

Из-за куста выскользнул гибкий, как стальная пружинка, Олвар; он разочарованно хмурился.

— Доброе утро… Ну что, что я делаю неверно, отец? Ты всегда меня засекаешь…

— Ты все делаешь правильно, сын, — придав лицу серьезное выражение, произнес Рангар. — И обычный человек тебя бы ни за что не засек. Ну а я… — Он развел руками. — Я тренируюсь больше зим, чем ты на свете живешь. Не огорчайся, придет и твое время.

— Скорее бы, — вздохнул мальчик. — Так хочется сделать хоть что-то подобное тем подвигам, которые совершил ты!

— Ты сделаешь больше, — уверенно сказал Рангар. — Дети всегда должны идти дальше родителей. И твои деяния будут гораздо значительнее, чем мое махание мечами.

— Не надо так говорить о своих подвигах… — В голосе Олвара прозвучали недоумение и обида.

— Присядь, сын. — Рангар опустился на траву и похлопал ладонью рядом. — Подвиги, говоришь?! А сколько крови я пролил, причем не только вражеской, ты знаешь?! Вот если бы я сделал то, что сделал, не оборвав ничьей жизни, вот тогда это можно было бы назвать настоящим подвигом. А так… — Он махнул рукой.

— Но я ведь знаю, что иначе тогда было невозможно! — тихо воскликнул Олвар.

— Может, и невозможно. Но сейчас я хочу вложить тебе в голову мысль, до которой дошел кровью и потом: нет ничего более ценного, чем человеческая жизнь. И никто не имеет права отнять жизнь у человека… да и любого живого существа, обладающего душой и разумом. Разве что защищаясь… да и то…

И вдруг в самой глубине его естества зародился страх, который он ни в коем случае не должен показать перед сыном: страх понимания того, что все его слова мало чего стоят, ибо он немедленно убьет любого, кто подымет руку на Олвара или Ладу… Да, так бы оно и было, несмотря на все разговоры о ценности любой человеческой жизни… он знал это… не ведал только Рангар, куда приведет его это знание в конце концов… и хорошо, что не ведал, ибо информация о таком грядущем, уготованном безжалостной судьбой и чьей-то непредставимо могучей волей, могла запросто лишить рассудка даже человека с таким сильным характером, как Рангар.

Он поймал на себе испытывающий взгляд сына и едва не запаниковал, подумав, что его, Рангара, мысли могли отразиться на лице… С напускной суровостью спросил:

— Ты понял?

— Да, отец.

Но Рангар чувствовал, что надо что-то добавить, что-то очень убедительное… И он, откашлявшись, заговорил:

— К сожалению, почти во всех мирах, населенных людьми и другими разумными существами, порой совсем на нас не похожих, льется кровь… не важно, какая — красная, зеленая или голубая… или даже не кровь вовсе. И очень слабым утешением является бессмертие души, без своего носителя ей ой как несладко приходится… так что вынуждена она преимущественно пребывать в особом состоянии, которое мой брат физик назвал бы латентным.

Рангар вспомнил трагедию лже-Фишура, и тень набежала на его лицо. В самом деле — все понимать, чувствовать… и ничего не мочь. Муки похлеще адских.

Олвар слушал, испытывая странный, неведомый ранее внутренний трепет… слова отца задевали какие-то потаенные струны в самой глубине его естества… какие-то неясные картины теснились перед его внутренним взором, еще полудетским, но уже необычайном проницательным.

— Но, отец… возможно ли, чтоб было иначе? И как сделать, чтобы было иначе, если это возможно?

— О, это вопрос! Этого, сын, никто не знает. Помнишь, я рассказывал тебе о великом Пути Равновесия между Добром и Злом? Так вот, оказывается, мало просто знать, что надо идти этим путем. Главное знание — как, двигаться по этому пути, как удержаться на нем, не сорвавшись влево или вправо, — вряд ли кому ведомо.

— Отец, я сейчас вспомнил ту легенду твоего мира… о человеке по имени Иисус Христос, который взял на себя все грехи человечества и, добровольно принял мученическую смерть, чтобы искупить их.

— Странно, почему ты вспомнил именно эту легенду. Я ведь рассказывал тебе и множество других.

— Не знаю. Мне вдруг, показалось, что это как-то связано… с тем, что ты только что говорил. И еще… там было как-то не так. Я еще не знаю как, но обязательно узнаю.

— Гм… Даже я не всегда понимаю твои ассоциации. Наверное, ты будешь великим мудрецом, когда вырастешь. И это хорошо. Быть мудрецом гораздо более почетно, чем самым великим воином.

— Не все так думают, отец.

— Не все… — согласился Рангар. И прибавил, вздохнув: — К сожалению.

Они посидели еще некоторое время на травке. Обычно вертлявый, непоседливый Олвар был необычайно тих и задумчив, и Рангар вдруг поймал себя на мысли, что даже для него, отца, душа сына — отнюдь не раскрытая книга…

Но тут в окне показалась чуть заспанная Лада и счастливо улыбнулась, увидев двух самых дорогих ее сердцу людей.

— Вы опять на ногах ни свет ни заря?

— В данный момент, мамочка, — сказал Олвар и озорные бесенята заплясали в его глазах, — мы не на ногах, а на попках.

И все трое весело расхохотались.

И в этот момент будто чья-то мерзкая холодная лапа сдавила сердце Рангару, и он оборвал смех. Лада и Олвар тоже перестали смеяться и с тревогой посмотрели на главу семьи.

А он ощутил себя вдруг так, как в ночь накануне битвы в Холодном ущелье двенадцать лет назад…

После завтрака секретарь имперской канцелярии сообщил, что в полдень Его Императорское Величество собирает внеочередной Коллегиум.

За годы, проведенные во дворце в должности Первого Советника, Рангар приложил немало сил, чтобы максимально приблизить государственное устройство Крон-армара к такому, которое земными историками именовалось «конституционной монархией».

Созданный указом Императора пять лет назад Коллегиум представлял нечто среднее между верхней палатой парламента и кабинетом министров. В него, кроме Императора и его Первого Советника, входили военный и морской министры, министры земледелия, ремесел, общественной безопасности, три Верховных Мага и Президент Академии естественных наук. (Академия была более чем дорога сердцу Рангара, поскольку в это свое детище он вгрохал колоссальный труд, кучу денег и сам был первым ее Президентом — до того момента, когда шесть лет назад он доверил этот пост поразительно талантливому естествоиспытателю Балеару Коннефлету: Рангар только дивился необычайной одаренности Балеара и даже не сумел отыскать в истории земной науки фигуры адекватной; пожалуй, были у Балеара черты, роднившие его с такими титанами, как Архимед, Леонардо и Ломоносов. Единственное, что порой тревожило Рангара, было непомерное честолюбие Балеара, граничащее с тщеславием.) То, что число членов Коллегиума равнялось одиннадцати — магическому числу второго порядка, — было продиктовано традициями, к которым Рангар старался относиться максимально бережно. Даже традиции негативного толка он не крушил с плеча, а плавно изменял. Рангар знал, чем чреваты революции, и стремился к преобразованиям сугубо эволюционным.

Для заседания Коллегиума был отведен специальный зал на третьем этаже дворца. Он не отличался огромными размерами и роскошным убранством: в овальном помещении без окон, но со стеклянным потолком располагался овальный же стол из жемчужного дерева, вокруг которого стояли одиннадцать кресел с высокими прямыми спинками; на каждом золотился герб Императора. К стене прижимался еще одни стол — низкий и узкий, уставленный кувшинами с разнообразными напитками и вазами с не менее разнообразными фруктами.

По установившейся традиции Скейвар сидел во главе стола, Рангар занимал место по правую руку от Императора, слева восседал военный министр лейб-маршал Кориар диль Эр-Мувит. В свое время об этом военачальнике с большим уважением отзывался генерал Карлехар ла Фор-Рокс, трагически погибший при штурме Цитадели Сверкающих, что послужило не последним аргументом для Рангара при назначении Кориара на этот важный пост.

Справа от Рангара места занимали Президент Академии естественных наук Балеар Коннефлет и три Верховных Мага: Ольгерн Орнет, Пенелиан Дируит и Клеохар Беарлиф. Напротив сидели, по левую руку от военного министра, Архаир ла Мар Меандор — министр морской; министр общественной безопасности (он же — Хранитель Большой Императорской печати) Ротасар диль Кен-Уэнго; министр земледелия Пунктор Ледеур и министр ремесел Пеленесар ла Кер-Феллет.

Где-то среди них, очень вероятно, находится предатель или даже предатели, подумал Рангар, ибо заговор во дворце вряд ли может быть успешным, если он не опирается на кого-нибудь из членов Коллегиума.

Император почему-то мешкал, не открывая заседания, тонкое нервное лицо его носило следы усталости, как после бессонной ночи, и плохо скрываемого волнения. И Рангар, напрягшись, попробовал выйти на сверхчувственный уровень.

Он давно не занимался подобным, и это удалось ему далеко не сразу. Однако с пятой или шестой попытки, каждый раз повышая уровень самоконцентрации, он словно вынырнул из толщи мутной воды под яркий солнечный свет и вздохнул полной грудью, озираясь.

Теперь он явственно видел — причем в цвете — ауру каждого из десяти сидящих за столом человек.

Над головой Скейвара пульсировало алое облако тревоги столь острой, что иным чувствам места просто не оставалось.

В ауре военного министра, наоборот, преобладали спокойные голубовато-зеленые тона, однако в них нет-нет да проскакивали алые искорки.

Над морским министром, судя по коричневым тонам ауры, довлели мрачные предчувствия, впрочем, как и над министром земледелия.

Безмятежный желтовато-зеленый фон ауры министра ремесел резко контрастировал с бурлящей, подобно вулкану, ауре министра общественной безопасности.

Рангар обратил надзрение на ряд, в котором сидел сам. Аура Ольгерна Орнета поражала богатством тонов, полутонов и оттенков; однако преобладали золотисто-пурпурные цвета, свидетельствующие об интенсивной, порожденной тревогой работе мысли.

У двух других Верховных магов темные колпаки ментальной защиты скрывали их душевное состояние.

И очень странной выглядела аура Президента Академии: она была многослойной, как капуста, и если снаружи преобладали цвета лугов и морской волны, то внутри она менялась, тяжело наливаясь все более темными красками багровых тонов. Сердцевина вообще казалась черной, и в самом ее центре, в средостении черного пятна почудилась Рангару нить абсолютного мрака, ведущая куда-то вглубь… куда?

Император начал что-то говорить, и Рангар поспешил вернуться в обычное состояние. Усилие, однако, не прошло даром, и он попытался незаметно смахнуть капли пота с висков… и вдруг встретил насмешливый, понимающий взгляд Верховного Мага Змеи Пенелиана Дируита.

— … с тяжелым сердцем, — говорил Император, — и у меня есть для этого более чем веские основания. Вчера вечером я обнаружил в своей опочивальне два послания… совершенно не представляю, как они туда попали, минуя обычную и магическую охрану. Сам по себе факт вопиющий, почтенные члены Коллегиума, ибо если в опочивальню неведомо как попали письма, то, рассуждая логически, как учит нас Первый Советник Рангар Ол, таким. же путем туда может попасть демон знает кто!.. Но не это вызвало во мне настоящую тревогу, а то, что я прочитал. И с одним письмом я вас сейчас познакомлю.

Император достал из-под мантии свиток тонкой кожи, к которому тотчас прикипели взгляды десяти человек, развернул и начал читать:

— Ваше величество, светлый и великий… ну, славословия я опускаю… вот. Настоящим нижайше доношу Вам, что Ваш Первый Советник Рангар Ол не есть истинно Рангар Ол, спаситель Коарма от гнета Сверкающих и их презренных жрецов, а подменыш, сотворенный темными силами Запредельности около двух зим тому назад. Настоящий же Рангар Ол был заточен в Место, которое Не Имеет Названия, но смог вырваться оттуда и сейчас в обличье Черного Гладиатора движется к Венде, проводя поединки и радуя народ. Он избрал черный цвет, ибо это цвет мести, и идет он, чтобы убить подменыша и восстановить попранную справедливость. И чтобы, конечно, по-прежнему быть верным и мудрым помощником и советником Вашего Императорского Величества. Сим остаюсь преданным слугой Короны до последнего вздоха… ну и такое прочее. Вот такое письмецо. Что скажешь, Рангар?

— Надеюсь, ваше величество не верит этой чуши? — спокойно осведомился Рангар.

— Нет, конечно, — ответил Скейвар. — Но само по себе письмо вызывает вполне понятную тревогу.

— О существовании Черного Гладиатора я узнал вчера из доклада Герливадиса Флеата, — сказал Рангар. — Причем по его реакции я понял, что наш начальник тайной полиции не считает эту новость особо заслуживающей внимания. Но коль все оборачивается таким образом… Я готов лично заняться этим… якобы настоящим Рангаром Олом.

— Я только могу приветствовать такое решение, — кивнул Император. — Второй документ, полученный мной, это — подчеркиваю — полный секретный доклад о положении в Империи. Как всем вам известно, я получаю такой доклад, но не в полном объеме, а его квинтэссенцию. За это несет ответственность моя канцелярия во главе с начальником Сенешаром Куаром. Так вот, когда я сравнил полный текст с урезанным, то у меня возникло острое желание примерно наказать Сенешара. И я, естественно, вызвал его на заседание. Он ожидает у дверей.

Император взял со стола маленький серебряный колокольчик и позвонил. Дверь распахнулась и влетел, сразу бухнувшись на колени, рыхлый толстяк с круглым лицом и круглыми от ужаса глазами.

— Ваше величество!.. Клянусь небом!.. Это не я! Меня заста…

И тут толстяк словно взорвался изнутри; кровавые ошметки разлетелись во все стороны, обрызгав стены, пол, стеклянный потолок, да и всех членов Коллегиума. То, во что превратилось тело Сенешара, выглядело настолько ужасным, что даже всякого повидавшие Рангар, военный и морской министры едва удерживали рвотные спазмы. Верховные Маги воздели руки, словно защищаясь от страшного зрелища, Балеар Коннефлет рывком отвернулся, а остальных, в том числе и Императора, вырвало.

Мысль о том, что только что на глазах всего Коллегиума совершено убийство, с ходу вогнала Рангара в состояние сверхчувствительности, и он крикнул, отпрыгивая к стене:

— Никому не двигаться! Скейвар, немедленно вызови свою охрану!

Рангар даже не заметил — да и вряд ли на это кто-либо обратил внимание, — что назвал Императора по имени и на «ты»; Скейвар тоже пропустил это мимо ушей и отчаянно зазвонил.

Дверь распахнулась, и в нее влетели с мечами наголо пятеро личных телохранителей Императора, тренировал которых сам Рангар; и тут-то все началось…

Два темных вихревых облака возникли в тех местах, где сидели Пенелиан Дируит и Клеохар Беарлиф. И — практически одновременно — в золотистый смерч превратился Ольгерн Орнет. Но справиться сразу с двумя магами-предателями ему было не под силу. Единственное, что удалось Ольгерну, — это сковать и практически обездвижить темный вихрь Верховного Мага Змеи; но Клеохар Беарлиф воистину смерчем пронесся по Овальному залу, и все, кого он коснулся, рухнули на пол. Беззвучно вздыбился, как раздуваемый мыльный пузырь, стеклянный потолок — и лопнул, обрушившись вниз, мириадами осколков.

По какой-то причине черный смерч не тронул Императора и Президента Академии, но с ужасающей быстротой он рванулся к Рангару, и тот, беззащитный перед магией без кольца Алзора, вынужден был, используя все свои скоростные возможности, покинуть зал, прихватив с собой ничего не соображающего Скейвара.

С треском захлопнулась дверь, вся в сполохах колдовского пламени; три придворных мага гранд-магистра бестолково топтались на месте, не решаясь на какие-либо действия.

Рангар передал впавшего в бессознательное состояние Скейвара на руки старшего по званию гвардейца и приказал:

— Неси в опочивальню! С ним все в порядке, легкий обморок, но лекаря вызови! И охранять! Остальным — быть готовым к штурму! Маги! Ваши Верховные, кроме Ольгерна Орнета, предали Императора! Это заговор! Вы обязаны подчиниться присяге и сразиться со своими бывшими владыками! Бывшими, потому что им уже не бывать Верховными! Они — вне закона!

Маги гранд-магистры вначале несколько неуверенно, но затем все более решительно обратили свой взоры на дверь, творя заклинания, и наконец три молнии — белая, черная и пурпурная, слившись в одну, ударили в дверь, и она с треском рухнула. Рангар, вырвав у какого-то гвардейца меч, первым ворвался в зал…

В живописных позах, живые, но в глубокой прострации, там лежали четверо министров и стоял, оперевшись на стену, с серым лицом и погасшими глазами Верховный Маг Лотоса Ольгерн Орнет, израсходовавший практически все свои резервы энергии — как магической, так и обычной.

Верховный Маг Змеи, Верховный Маг Земли, Воды и Огня и Президент Академии исчезли.

Предчувствие чего-то непоправимого сжало сердце Рангару, и он бросился в свои апартаменты.

И, как на разящий клинок, наткнулся на полубезумный от отчаяния взгляд Лады.

— Олвар… мальчик наш… пропал… — простонала-выдохнула она и без чувств рухнула на руки Рангару.

* * *

Они летели прямо в центр тускло-багрового пожарища заходящего солнца. Доримар опускался за горизонт в мрачном багряном облаке, точно задыхаясь в нем; сзади неслышно и неотвратимо наползала ночь, и безжизненно-желтый, как лицо мертвеца, диск Ширит-Юарма уже замелькал в рваных ранах облачного покрова, надвигающегося на Крон-армар вслед за ночью.

Их было двое, всадников на ланд-тархах, сказочных летающих пегасах, полудемонических созданиях, призванных Ольгерном Орнетом с помощью высшей магии из-за Грани. Иномирянин Рангар Ол и сам Ольгерн Орнет стремились в погоню, как две арбалетные стрелы, надчутьем мага улавливая слабый пунктир черного следа, и дымные клочья разорванной мглы трепетали за их спинами.

В ушах Рангара свистел ветер, а в голове царил плотный горячий хаос, болезненный сумбур из обрывков мыслей, чувств и воспоминаний, но все перекрывало острое, мечом пронзающее сердце желание настичь и уничтожить похитителей сына. А где-то в запретном уголке сознания нет-нет да и вспыхивала разрывающая душу сцена его прощания с Ладой, ее лицо белее снега и глаза, захлестнутые отчаянием и болью, и темной мутью поднимающаяся из глубин тень безумия, и слезы, текущие неостановимо, и еще промелькнувшее в них жгучее раскаяние, когда она протянула ему спрятанное ею кольцо Алзора (ну зачем, зачем ты это сделала?! Может, все бы обошлось иначе…), и свою вспышку ярости, когда он оттолкнул ее и сказал в сердцах слова, от которых она отшатнулась и отступила, беззащитно воздев руки, и то, как она посмотрела на него… о, этот ее взгляд, взгляд побитой собаки, то бишь берха, как назывались здесь эти умные и бесконечно преданные хозяину животные, будет терзать его беспрестанно… не заслужила она такого, и надо, надо было сдержаться и взять ее с собой… ведь теперь для нее жизнь во дворце станет похлеще любого ада… превратится в чудовищную пытку, конец которой — безумие… И недаром, недаром земной мудрец утверждал, что тот, кто любит, должен разделить участь того, кого он любит. [1] Но прошлого не вернешь, что сделано, то сделано, и вот он вместе с Ольгерном Орнетом несется в полумгле над засыпающей землей вдогонку за убегающим за горизонт солнцем и за врагом… такого врага у него еще не было даже двенадцать лет тому назад, он чувствовал это нутром, но это лишь усиливало жажду мести и желание во что бы то ни стало настичь… настичь и убить.

Мерно взмахивали могучие крылья ланд-тархов, свистел ветер, неспособный даже самую малость остудить пылающий жар в груди преследователей, а где-то впереди с не меньшей скоростью мчались преследуемые, нацеленные на одну им ведомую точку в просторах Северо-Западного океана, и к этой же точке стремился, используя средства отнюдь не магические, человек или нечеловек, именующий себя Черным Гладиатором.

Достигнут ли они цели, пересекутся ли их пути и что же будет дальше?

Нет ответа: вновь черное пятно закрыло узел виртуальных мировых линий, да и сами линии натянулись, как струны, грозя разрывом Ткани Мира…

Ретроспекция 4. Из мнемоблокнота Андрея Троекурова.

Предваряя непосредственно текст заметок, следует отметить, что КМП с этими записями был найден на квартире Андрея Троекурова после его гибели в 2385 году, когда ведомый им джампмобиль, потеряв управление, врезался в поверхность Фобоса, превратившись в облако раскаленной плазмы. Причины катастрофы так и остались невыясненными. И еще: в тексте обнаружились три лакуны непонятного происхождения.

Появление этих заметок было вызвано, в первую очередь, моим жгучим интересом к личности Оракула (под таким именем этот человек — или нечеловек — проходил по нашему, обожающему секреты ведомству; так буду называть его и я).

Перечитал написанное и решил уточнить один момент, как я его понимаю. Оракул — и человек, и нечеловек. Одновременно.

Поясню. Человеческая сущность в Оракуле занимает часть (быть может, ничтожную) в его нечеловеческом «метаэго», но она есть и она неизменна. Более того, мне кажется, я догадываюсь о причине этой неизменности.

Так получилось, что я в течение некоторого времени безотлучно находился возле Оракула. Это исключительно точная формулировка: я действительно находился возле Оракула. Не более того. Хотя по замыслу моих руководителей Оракул должен был стать моим пациентом, имея в виду, что я психиатр и психоаналитик. С таким же успехом на врача-косметолога могли возложить задачу выведения пятен на Солнце. Естественно, что всю бредовость этой затеи Оракул продемонстрировал быстро и убедительно. Слова «естественно» и «продемонстрировал» относятся к человеческой сущности Оракула, «быстро» и «убедительно» — к той, что лежит за ее границами. Тем не менее меня оставили «находиться возле», и, признаюсь, даже в этой роли мне совершенно не было скучно. Не по себе — было. Скучно — нет. Особенно когда я научился (или Оракул мне позволил?) улавливать своеобразное пси-эхо, «отголоски» или «тени» его напряженных, но вполне человеческих размышлений (хотя сам процесс мышления Оракула чаще всего происходил с совершенно нечеловеческой скоростью). Я скрыл этот факт от начальства в силу причин, о которых я не могу упомянуть даже в этих сугубо личных записках; возможно, когда-нибудь я это сделаю.

Насколько я смог судить по крохам дошедшей до меня информации, Оракул занимался системным анализом философских, религиозно-философских и религиозных учений в свете идей Мак-Киллана — в частности, его постулата о первичности информационного поля (ИП) как некоего генерального плана, по которому развивается материальный мир (сравните известное: в начале было Слово). В круг интересов Оракула попала также многочисленная футурологическая литература — от серьезных научных исследований до беллетристики.

Конечно, я не смог адекватно донести то, что содержалось в шорохах пси-эха; впрочем, вряд ли кому-либо это удалось бы лучше, и речь здесь не о способностях к изложению — у многих она выше, — а о принципиальной недостижимости полной адекватности. Могу привести пример: голографический снимок предмета, сделанный любительской камерой «Олимпик», по качеству заметно уступает снимку из «Дайнемикс-101-люкс», но очень незначительно — по адекватности воспроизведения; не следует, однако, забывать, что есть вещи, которые не в состоянии снять ни одна из ныне существующих камер.

(Перечитав предыдущий абзац, внутренне хохотнул: он явно ориентирован на возможного будущего читателя, хотя, как я уже отмечал, сие весьма маловероятно — разве что в отдаленном будущем — в силу тех же, не подлежащих разглашению причин; кстати, «заниженная оценка самого себя» весьма характерна для некоторых процессов сублимации психики — о, великий Фрейд!)

Теперь более конкретно о том, что донесло до меня пси-эхо (и в чем я смог — хоть в какой-то степени! — разобраться). Прежде всего это был мощный, стремительный поток образов и абстракций, в том числе словесных; из последних мне удавалось порой выудить то слово, то фразу, которые не имеет смысла приводить в отрыве от контекста, оставшегося, увы, «за кадром». Иногда мне везло, и я улавливал, как мне казалось, то, что можно было трансформировать в несколько фраз, объединенных одной идеей, и уж совсем редко — во вполне связанный текстовый блок (хотя и не без лакун или совсем уж сомнительных мест, которые я, понятно, опускал). Но даже из того объема фактического материала, который оказался в моем распоряжении, я перенес в мнемоблокнот лишь то, что показалось наиболее:

а) достоверным (хотя о полной «достоверности», естественно, и речи быть не может — см. выше; кстати, ощущение недостоверности, неадекватности моих записей мыслям Оракула угнетало меня более всего и преследует меня по сей день);

б) более или менее понятным мне самому (чего греха таить, в мыслепотоках Оракула преимущественно царила столь высокая заумь, что моих скромных мозгов просто не хватало даже для кажущегося понимания);

в) лично мне интересным (последний критерий хоть и носит субъективный характер, но льщу себя надеждой, что когда-нибудь… впрочем, об этом я уже говорил).

Кстати, мне нравится фантастика, которой Оракул также уделил внимание, и сей факт, честно сказать, меня очень обрадовал (уже если такая ЛИЧНОСТЬ…). И это сразу же для меня перевело этот жанр литературы из разряда, скажем так, не весьма афишируемого хобби в явление самого высокого культурологического смысла. И тут же до меня дошло (интересно, где были мои мозги раньше?!), что даже среди самых высоких вершин литературы нередко встречаются такие, где элемент (или элементы) фантастики занимают очень важное место. Начиная, между прочим, от самого Гомера. В этой плеяде и Данте, и Свифт, и Пушкин, и Уэллс, и Булгаков, и Маркес, и многие другие… вплоть до Пауля Дженесси, получившего Нобелевскую премию 2231 года за роман «Воскресшие в небытие». Я уж не говорю о «чистых» писателях-фантастах, среди которых тоже немало выдающихся мастеров пера.

Что искал в фантастике Оракул? Как золотоискатель прошлого просеивал песок в поисках крупиц золота, так и Оракул пропускал фантастику через свой титанический мозг, ища и находя идеи, которые он назвал «столбовыми вехами цивилизации»; фантастику, содержащую такие идеи, он определил как «концептуальную», в отличие от произведений, исследующих тонкую и сверхтонкую структуру информполя и все многообразие обратных связей «человек — ИП — человек» (замечу в скобках, что даже самые талантливые писатели, работавшие в этом направлении, едва ли подозревали, что они создавали на самом деле, думая, что исследуют только человеческую душу). «Концептуальную» фантастику Оракул, в свою очередь, подразделял на «концептуально-модельную» и «мета-концептуальную»; более подробно об этом будет сказано ниже словами (хочется надеяться!) самого Оракула. Завершая «лирическое вступление», я не могу не привести дословно (я почти уверен в этом) мысль Оракула, как нельзя лучше характеризующую вышесказанное: «Ознакомившись со множеством произведений, написанных в жанре фантастики, то там, то сям натыкаешься на золотые самородки глубоких концепций, на драгоценные россыпи умных и тонких гипотез, а порой дивным блеском сверкнет бриллиант гениального озарения».

Фактический материал записок я (отчасти условно) разнес по разделам: 1) о физической картине Мира; 2) о философских и религиозных учениях; 3) о футурологии, социологии и фантастике. В тексте не понятые мною места обозначены многоточием, мои комментарии (если я ощущал необходимость в таковых) даны курсивом в скобках.

Итак.

Раздел 1. «В основе физической концепции Мак-Киллана лежит, очевидно, понятие «трансфинитного осциллятора». При этом для математического описания должен использоваться аппарат тензорного трансфинитно-осцилляторного анализа и структурная алгебра открытых К-многообразий Кердона — Рейли… Колебания и их неотъемлемая часть — резонанс — играют фундаментальную роль в физике вакуума. Открытые Эйфио нулевые колебания вакуума прямо соотносятся, по-видимому, с квантом действия? формально введенным в физику еще в XX веке (Планк). Исключительно важен вывод Эйфио о том, что все виды кварков и кварк-глюонных взаимодействий (из которых, в свою очередь, строится все многообразие микромира) можно описать как модулированные нулевой частотой вакуум-волн в одиннадцатимерном континууме. Мак-Киллан, вероятно, реализовал идею Эйфио о представлении так называемых суперструн через вакуум-волны, что должно было привести к упрощению переусложненную высокой математикой теорию суперсимметрии и прилегающие к ней… Чтобы быть до конца последовательным, следует предположить существование не двух, как это сделал Эйфио, а четырех групп разновидностей нулевых колебаний и постулировать их попарно-групповую ортогональность в одиннадцатимерном континууме; при этом за информационно-полевую и вещественно-полевую формы материи ответственны только ортогональные между собой группы колебаний… Так же как в трехмерном пространстве взаимодействие ортогональных векторов E и H приводит к потоку энергии электромагнитного поля в направлении вектора Пойтинга, так в одиннадцатимерной Вселенной взаимодействие ортогональных групп нулевых колебаний приводит к движению континуума вдоль обобщенного вектора Минковского — Мак-Киллана, то есть к тому, что мы называем «изменением во времени».

(Я счел необходимым привести этот весьма значительный фрагмент в силу его безусловной (если я правильно его понял и перенес в блокнот) важности. Вообще о физической картине Мироздания Оракул размышлял очень много, но остальное — увы! — полностью выпало за рамки моего восприятия (не говоря уже о понимании), поэтому я практически ничего не могу добавить к первому разделу, кроме разве что нескольких поразивших меня фраз, если (опять-таки!) я их правильно понял и адекватно отобразил… я больше не буду упоминать об этом, самому надоело, но сомнение дамокловым мечом висит над каждой фразой… да что там фразой! — над каждым словом…)

«Так же как в каждой клетке человеческого организма содержится вся информация об этом организме, так и в каждой — сколь угодно малой — точке Мироздания содержится полная информация о самом Мироздании».

«Все сущее в Мире состоит из бесконечного множества воспроизводимых информационно-энергетических структур, своеобразных «космических генов», в каждом из которых содержится информация о всей Вселенной».

Раздел 2. (К сожалению, «воспринимаемость» этого раздела едва ли превосходила аналогичный параметр первого. И хотя, казалось бы, понятийно-смысловой набор должен был быть мне гораздо ближе, огромная скорость мышления Оракула и его сверхсложные смысловые конструкции поставили меня в положение рыбака, который на обычную удочку тщится поймать акулу. Тем не менее…).

«В основе эсхатологического религиозного знания о «начале» и «конце» света лежит либо небывалый по мощности и глубине прорыв к самым основам информационной матрицы Большой Вселенной, либо это знание привнесено извне».

«Не исключено, что между основными религиями Земли (причем как их числом, так и направленностью) и четырехполюсной моделью событийного пространства Вселенной существует глубокая связь… не проекция, а конформное отображение».

«Кантовскую «вещь в себе» можно, в частности, трактовать как вполне реальный информационный образ, закодированный в ортогональных нуль-колебаниях суперструн вакуума (что также можно сравнить с используемым Даниилом Андреевым понятием «брамфатура»)».

«Гегель, пожалуй, наиболее близко из философов подошел к пониманию сути процесса развития Большой Вселенной, ибо его Мировой Дух можно интерпретировать как генеральную матрицу информполя, изменяющуюся и усложняющуюся под действием расщепляющих структуру поля обратных связей и в конце концов превращающуюся в носителя истинного Мирового Разума».

«Однажды, еще человеком, я высказал тезис: жизнь есть единство и борьба Добра и Зла. Обобщая термин «Добро» и «Зло» как некие иерархии законов созидания и разрушения, можно сказать, что существование нашей Большой Вселенной есть результат взаимодействия — единства и борьбы! — созидающего и разрушающего начал. Информация и вещество, созидание и разрушение — вот «образы» четырех групп попарно ортогональных нулевых колебаний вакуума. И, наконец, четырехполюсная модель — вновь число «четыре»…

«Между категориями «информационный образ» и «вещественный мир», с одной стороны, и общеизвестными физическими понятиями потенциальной и кинетической энергии — с другой, вполне вероятно, существует достаточно глубокая аналогия. Подобно тому как потенциальная энергия может преобразовываться в кинетическую, информационный образ переходит, реализуясь, в материальный мир. Соответственно закону сохранения энергии должен существовать закон сохранения «обобщенной информации», если под таковой понимать совокупность «чистой» информации и ее вещественного воплощения… Сами же процессы перехода ИНФОРМАЦИЯ — ВЕЩЕСТВО (как, впрочем, и процессы обратные — есть и такие!), их математика и физика, и — более всего — их инициирующие и управляющие факторы являются одной из самых жгучих тайн Мироздания. Чувствую, что стою на пороге этой тайны…».

«С жизнью и смертью живых существ, а тем более существ разумных, дело обстоит далеко не так просто, как следовало из оптимистических реляций Эйнарда Эйфио в нашем памятном разговоре после не менее памятной экспедиции на Землю. Человек, очевидно, и в самом деле не умирает в полном смысле слова, оставляя в поле информации следы, причем двух, качественно отличных видов. Но что остается после человека и как это что-то существует? Вопрос вопросов. Я склоняюсь к мысли, что пресловутая бессмертная душа или, в иных терминах, психоэнергетическая информационная матрица человека, покинув бренную оболочку, существует в своеобразном латентном состоянии. Однако всегда существует возможность ее инициации как в «чистом» виде — как, например, в опытах по спиритизму, вызыванию душ умерших, занятию отнюдь не всегда шарлатанскому, — так и в опосредованном — вспомним об одном из центральных постулатов индуистской религии о переселении душ…».

«О Пути Равновесия. Идея такого Пути родилась вместе с нашей Большой Вселенной и была заложена в ее базисной (генеральной) информматрице — для меня это очевидно. На Землю она пришла вместе с возникновением разума. В древние, средние и новейшие века она будоражила умы философам и мыслителям. Я не буду приводить много примеров — достаточно вспомнить «Путь Золотой Середины» Конфуция и просто-таки филигранное утверждение известного ученого XX века Себастьяна фон Хорнера: «Наука и техника в значительной мере, если не исключительно, развились в результате борьбы за власть и стремления к легкой жизни. Обе эти силы ведут к разрушению, если их не обуздать: первая ведет к всеобщей гибели, а вторая — к биологической или умственной деградации». Справедливости ради следует отметить, что автор адресовал свое утверждение только технологическим цивилизациям типа земной, и он вряд ли подозревал об универсальности этой идеи; вообще, до Августа Кауфмана никто не постиг глубинной и, если так можно выразиться, многомерной сути этой идеи, ее универсальности и того, что можно назвать трансфинитной предопределенностью».

(Небольшое замечание по ходу. «Цитировал» Оракул столь своеобразно, что у меня просто нет слов, чтобы это описать; хочу сказать только, что все цитаты мною скрупулезно перепроверялись, что порой отнимало много времени. Также хочу отметить, что все «казенные» обороты речи необходимо введены мною для «гладкости слога». У Оракула — вспышка, огненный росчерк, концентрат, — а мне приходится писать что-то типа «справедливости ради следует отметить» и т. п.).

«Исключительно любопытна следующая древняя восточная (конкретно — даосская) мудрость, которой я попытался дать современную трактовку в терминах теории Мак-Киллана: «Природа, достигнув совершенства, возвращается к свойствам (вероятно, имеется в виду обратное преобразование вещества в поле информации). Свойства в высшем пределе становятся тождественными первоначалу (то есть океану Мак-Киллана), тождественные первоначалу становятся пустыми (готовыми к взрыву «пузыря» — вселенной), а пустые — великими (собственно акт рождения Вселенной — Большой Взрыв)».

«Одна из возможных интерпретаций знаменитой восьмиполюсной схемы Мироздания даосской философии: две наложенные друг на друга четырехполюсные модели, одна из которых соответствует вещественному миру, а вторая — информационному полю».

«Исходя уже из собственного опыта могу утверждать, что некоторые ошибки известных ясновидцев есть не собственно ошибки, а считывание информации с альтернативных мировых линий».

«Изменения, происходящие во мне, иллюстрируют, в частности, идею об энергетической эволюции жизненных форм. Конечная фаза — потребление энергии непосредственно из базисных (нулевых) колебаний вакуума — скоро, очевидно, будет достигнута».

«Считавшееся достаточно спорным высказывание: «Абсолютная истина недостижима в деталях, но достижима в целом», — получает неожиданно ясную трактовку в теории Мак-Киллана, если предположить, что «в целом» — это базисная, изначальная матрица информполя, которая в принципе постижима, а «в деталях» — это то, что получается из нее в результате обратных связей, то есть в результате образования тонкой и сверхтонкой структуры поля. Число «линий» этой структуры бесконечно, но в отличие от бесконечного счетного множества фазных вселенных последнее множество имеет как минимум мощность континуума».

«События в Мире имеют не только внепространственные, но и вневременные связи, выходящие за пределы линейного времени и законов причинности».

«Иерархия морально-этических ценностей строится по принципу обратной пирамиды. В ее основе лежат несколько краеугольных положений (например, общеизвестные библейские заповеди, среди которых также есть неравнозначные), направленные на сохранение, неуничтожение того, что уже создано. Дальнейшие пласты пирамиды расширяются в направлении совершенствования гармонии в мире, создание все более высоких ступеней гармонической иерархии. Путь этот, однако, чреват опасностями (обратная пирамида неустойчива!) в виде многочисленных, порой очень хитро замаскированных ловушек — недаром возникло знаменитое: «Благими намерениями вымощена дорога в ад». Примеров тому только в земной истории несть числа… Можно вообразить и антипирамиду, которая зиждется на простейших актах разрушения, уничтожения (увеличение энтропии!), которая также усложняется в своих глубинных слоях, так что порой крайне сложно давать экспертные оценки типа «что такое хорошо, а что такое плохо». Вообще говоря, сами понятия — «Добро» и «Зло» — есть громадные ловушки для разума, и не угодить в них можно только одним способом — идти Путем Равновесия».

«Способность к осознанному творчеству есть главнейшая черта Разума. Возможно, истинное предназначение Разума, прошедшего Путь Равновесия до конца, есть некий акт ГЛОБАЛЬНОГО ТВОРЧЕСТВА. Интересно в этой связи одно старое изречение: «Человек в этом мире должен сделать то, чего не знает Бог».

«Однажды в каком-то из файлов Суперинформа я наткнулся на поразившее меня высказывание: «Вселенная отразилась в человеке, как в капле воды — океан». И у меня тотчас возник вопрос: а не пребывает ли степень соответствия отражения оригиналу в процессе перманентного динамического развития, и не в конце ли Пути Равновесия она достигает максимума?»

(Сознаюсь, что лично у меня отнесенные мною ко второму разделу мысли Оракула породили больше вопросов, чем дали ответов, но… но может, так и надо?)

Глава 5

Зоров

И вновь, в который уже раз за последнее время, он проснулся, будто кто-то ощутимо толкнул его в спину. Как всегда в таких случаях, сердце гулко колотилось, а лоб и виски покрыла противная испарина. Снова кошмар, и снова он не мог вспомнить его… хотя на этот раз одна деталь зримо стояла перед глазами: круглое, похожее на иллюминатор окно, стекла нет — разбито, а за ним… Стонет, ревет, бесится океан под тяжестью свинцового неба… и кто-то тонет в нем… время от времени голова и руки человека показываются среди кипящей водяной круговерти и исчезают…

Что-то не так, подумал Зоров, бесшумно спрыгивая с койки (ему осталось два дня до выписки из госпиталя, и физически он чувствовал себя вполне удовлетворительно. Но вот морально, психически…). В окно палаты он увидел холодные, пустые поля, залитые зыбким лунным светом… Ночь. Остров Капри, самая равнинная его часть, десять минут ходьбы до моря… Говорили, что когда-то давно здесь было все не так, и остров покрывала буйная субтропическая флора… Ничего, даст Бог, закончим проект «Зеленая планета»…

Он взглянул на часы. 2.44 по местному времени… но что это?! Окошечко с зелеными цифрами вдруг прыгнуло на него… волны душной слабости и леденящего озноба одна за другой прокатились по телу, что-то мигнуло и вспыхнуло, смрадно чадя, возникли и уродливо завертелись кошмарные тени… перекошенные одноглазые морды со звериным оскалом бритвенных клыков… какие-то мертвенно-синюшные монстры тянули к нему когтистые лапы… Но вот тонкий и ясный хрустальный звон возник где-то далеко, пытаясь просочиться к нему сквозь ужас и тьму, страшные молоты мрака обрушились на него со всех сторон, разбивая вдребезги, и осколки брызгами света разлетались веером, медленно угасая… и все-таки одна тонюсенькая нить уцелела и упрямо тянулась к нему сквозь кипящую, засасывающую тьму, сквозь коловращение абсолютного ничто… отчаянный призыв достиг-таки его… да что же это в конце концов?! В грудь медленно, неровно, скудными порциями вливалась СИЛА, но ее было мало… и все же она помогла. Неимоверным усилием Зоров разорвал путы мертвой паутины, окутавшей его мозг… и вырвался на волю.

…Он лежал навзничь на травяном склоне какого-то холма, местность вокруг была совершенно не знакома. Сердце болезненно сжалось… но боль тут же отпустила, стоило ему сфо


Содержание:
 0  вы читаете: Все цвета радуги : Александр Соболь  1  Глава 1 Зоров : Александр Соболь
 2  Глава 2 Рангар : Александр Соболь  3  Глава 3 Зоров : Александр Соболь
 4  Глава 4 Рангар : Александр Соболь  5  Глава 5 Зоров : Александр Соболь
 6  Глава 6 Зоров и Рангар : Александр Соболь  7  ЧАСТЬ ВТОРАЯ ПРЕДДВЕРИЕ : Александр Соболь
 8  Глава 2 : Александр Соболь  9  Глава 3 : Александр Соболь
 10  Глава 4 : Александр Соболь  11  Глава 5 : Александр Соболь
 12  Глава 6 : Александр Соболь  13  Глава 1 : Александр Соболь
 14  Глава 2 : Александр Соболь  15  Глава 3 : Александр Соболь
 16  Глава 4 : Александр Соболь  17  Глава 5 : Александр Соболь
 18  Глава 6 : Александр Соболь  19  ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ ЗЕЛЕНАЯ ДОРОГА : Александр Соболь
 20  Глава 2 : Александр Соболь  21  Глава 3 : Александр Соболь
 22  Глава 4 : Александр Соболь  23  Глава 1 : Александр Соболь
 24  Глава 2 : Александр Соболь  25  Глава 3 : Александр Соболь
 26  Глава 4 : Александр Соболь  27  ЭПИЛОГ : Александр Соболь
 28  2. Скерцо в миноре : Александр Соболь  29  3. И вечная музыка! : Александр Соболь
 30  1. Аккорд в мажоре : Александр Соболь  31  2. Скерцо в миноре : Александр Соболь
 32  3. И вечная музыка! : Александр Соболь  33  Использовалась литература : Все цвета радуги
 
Разделы
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 


электронная библиотека © rulibs.com




sitemap