Фантастика : Космическая фантастика : Глава 11 : Дэвид Вебер

на главную страницу  Контакты  Разм.статью


страницы книги:
 0  1  2  3  4  5  6  7  8  9  10  11  12  13  14  15  16  17  18  19  20  21  22  23  24  25  26  27  28  29  30  31  32  33

вы читаете книгу




Глава 11

Будучи человеком далеко не молодым, Говард Клинкскейлс уже очень давно избавился от обыкновения конфузиться на публике. Начав службу шестьдесят семь стандартных лет назад, причем даже не кадетом, а рядовым гвардейцем, он к тридцати шести годам получил чин бригадира дворцовой гвардии, а ко времени реставрации Мэйхью уже был генералом и министром безопасности планеты. Сохранив свой пост и при отце нынешнего Протектора, Говард успешно боролся с маньяками и психопатами, обычной уголовщиной и организованной преступностью, заговорами, мятежами и политическим терроризмом

Людей, знавших Говарда до вступления Грейсона в Альянс, поражало то, что этот давно сложившийся профессионал воспринял потрясшие его родной мир до основания социальные перемены достаточно спокойно. На момент подписания союзного договора с Мантикорой ему было под восемьдесят, и он имел стойкую репутацию реакционера, не отличающегося вдобавок широким кругозором. Даже самые близкие друзья не назвали бы его выдающимся человеком. Разумеется, он не был глупцом и за столь долгую жизнь приобрел определенный и, как хотелось верить ему самому, небесполезный опыт, однако признаков гениальности никогда не выказывал. Многие полагали, что старый служака непременно отвернет преобразования, подрывавшие привычный с детства жизненный уклад, однако думавшие так проглядели три качества, позволившие ему достигнуть высокого положения: неистощимую энергию, неколебимое чувство долга и безжалостную честность.

Именно последнее качество сыграло определяющую роль в его выборе, ибо в отличие от многих людей, честных по отношению к своим обязанностям и другим людям, Клинкскейлс никогда и ни при каких обстоятельствах не допускал самообмана. Соответственно, он скорее отправился бы в полет без антигравитационного пояса, чем решил закрыть глаза на правду лишь потому, что правда эта ему неприятна.

Бенджамин Девятый назначил его регентом Хонор Харрингтон, ибо в глазах Протектора верность Клинкскейлса долгу являлась лучшим страховым полисом. Представлялось несомненным, что Говард будет служить своему землевладельцу и лену наилучшим образом, а тот факт, что его консервативные воззрения были прекрасно известны всем традиционалистам планеты, придавал назначению особый политический смысл. Как полагал Протектор Бенджамин, это должно было стать примером для реакционеров, среди которых насчитывалось немало ценных специалистов: если уж Клинкскейлс может мириться с не радующими его лично переменами, то почему бы и другим не забыть о разногласиях и не потрудиться на благо родины?

Правда, все обернулось не совсем так, как задумывалось. Разумеется, пример Клинкскейлса оказал определенное воздействие на здравомыслящих консерваторов, но это не мешало фанатикам плести заговоры против Хонор и реформ Мэйхью. По большому счету иначе и быть не могло: едва ли стоило надеяться, что одно политическое назначение заставит закоснелых реакционеров изменить свои взгляды. Однако принятие Клинкскейлсом новой должности привело к результату, которого Бенджамин никак не предвидел и к которому, пожалуй, не стремился. Старик не превратился в радикального реформатора, зато постепенно стал воспринимать происходящие перемены как благодетельные. По долгу службы ему пришлось вести огромную организационную работу – последний новый лен был создан на планете семьдесят два стандартных года назад, – находясь при этом в постоянном контакте с Хонор Харрингтон. Он не только вынужден был признать, что женщина может обладать способностями, отвагой и – что, пожалуй, важнее всего – чувством долга, ничуть не уступающим его собственному, но и оказался перед необходимостью лично, собственноручно претворять в жизнь реформаторские идеи, трудясь над чистым холстом, каким стал для него новообразованный лен Харрингтон.

Надо отдать старику должное: несмотря на естественную для почтенного возраста приверженность минувшему, он сумел адаптировать свое мышление к происходящим переменам. Сам Клинкскейлс по-прежнему считал себя консерватором, старающимся минимизировать вред, проистекающий из требований наиболее радикальных реформаторов, однако на практике выходил далеко за рамки консерватизма. Сама Хонор порой удивлялась его суровым отзывам о «смутьянах», пытающихся повернуть историю вспять.

Всякий, набравшийся мужества напрямую спросить Говарда, что заставляет его поддерживать новшества, получил бы весьма простой ответ: долг перед землевладельцем. Не удовлетворившись и проявив настойчивость, упрямый интервьюер после долгих трудов смог бы добиться признания в том, что помимо долга регент руководствуется и глубоким личным уважением, которое стал испытывать к Хонор, познакомившись с ней поближе. Однако Клинкскейлс никогда не раскрыл бы перед посторонними подлинного отношения к этой женщине, к которой при всем признании за ней достоинств воина, вождя и правителя он испытывал… отцовские чувства. Говард гордился ею, гордился искренне и глубоко, как мог бы гордиться родной дочерью, – но, пожалуй, убил бы на месте всякого, позволившего себе намек на его чувства. Подобно многим людям, испытывающим сильные, глубокие переживания, он всячески старался скрыть их от окружающих. К этому его приучила и работа в службе безопасности: он не мог позволить себе проявлять эмоции, не рискуя обнаружить свои уязвимые места. Внешняя бесстрастность стала для него привычной маской, из чего, однако, вовсе не следовало, будто регент не отдает себе отчет в том, что и как чувствует он на самом деле.

Отчасти именно поэтому его в настоящий момент терзало беспокойство. Хонор покинула лен, оставив горы незавершенной работы. Хуже того, не объяснив подлинной причины своего скоропалительного отлета. Разумеется, она дала целую кучу правдивых объяснений – он знал, что леди Харрингтон никогда не лжет, и сомневался в том, что она вообще умеет говорить неправду, – однако все эти аргументы к истинной причине отношения не имели. И Говард не мог не тревожиться, ибо считал заботу о своем землевладельце первейшим долгом регента. Если в свое время Хонор не заставил покинуть планету даже заговор недоброй памяти фанатиков лорда Бёрдетта и брата Маршана, значит, сейчас ею двигало нечто весьма серьезное, а стало быть, заслуживающее самого пристального внимания.

Но даже это, со вздохом признался себе Говард, наблюдая за спуском шаттла, объясняло его дискомфорт лишь частично. Имело значение и то, что, даже проводя в жизнь реформы, в глубине души он оставался старомодным грейсонским патриархом. Он признавал, что в галактике имеются женщины (в том числе и уроженки Грейсона), ничуть не уступающие по способностям ему самому, но сердце продолжало протестовать. Для того чтобы признать за конкретной женщиной право считаться равной мужчине, он должен был сам убедиться в наличии у нее необходимых качеств. Говард находил такой подход – равно как и неизбывное покровительственное отношение к женщинам – устаревшим и честно старался изжить в себе этот недостаток. Однако он пришел к выводу, что былые представления укоренились в нем слишком глубоко и освободиться от них полностью ему не удастся никогда. И вот сейчас ему предстояло вновь столкнуться с той же проблемой, ибо на катере к нему летел блестящий специалист, высококлассный профессионал… и при этом женщина. Тот факт, что прибывающая женщина была матерью его землевладельца, а стало быть, входила в число двух или трех сотен самых важных персон на этой планете, ничуть не менял сути дела. А уж место ее рождения и воспитания резко усугубляло ситуацию.

Доктор Алисон Чоу Харрингтон родилась на планете Беовульф в системе Сигмы Дракона, славившейся своими более чем либеральными обычаями в сексуальной сфере. Обычаями, при ознакомлении с которыми вставали дыбом волосы даже у уроженца Мантикоры, не говоря уж о благонравном грейсонце. Правда, сам Клинкскейлс считал, что многие, особенно самые пугающие слухи нужно считать домыслами, однако возникли они все же не на пустом месте. Но все признавали, что, помимо своеобразных взглядов на секс и семейную жизнь, Беовульф одарял человечество лучшими специалистами в области медицины.

Катер приземлился, и открывшийся люк заставил Говарда прервать размышления. Бросив взгляд на выдвинувшийся трап, он повернул голову и кисловато улыбнулся Миранде Лафолле. Ответная улыбка представляла собой смесь лукавства и сострадания, а сидевший рядом с Мирандой Фаррагут хихикнул на свой кошачий манер. Еще не успев как следует разобраться в характере древесного кота, Клинкскейлс заподозрил, что по части чувства юмора Фаррагут очень похож на Нимица. Однако Нимиц, проведя среди людей сорок лет, приобрел определенный лоск, которого молодому коту явно недоставало. Он выказывал пристрастие к примитивным, грубоватым розыгрышам. Правда, Миранда провела с ним серьезную беседу о правилах приличного поведения в обществе, и Клинкскейлс тешил себя надеждой на то, что ее увещевания не пропадут втуне.

Оркестр грянул «Гимн Харрингтон», и он спохватился, вспомнив, что сейчас не до размышлений о Фаррагуте. «Гимн землевладельцев» по протоколу исполнялся лишь при встрече самого землевладельца, однако любого члена семьи леди Харрингтон подобало встречать гимном лена. Выстроившиеся в две безупречные шеренги по обе стороны дорожки от эскалатора к терминалу и одетые в зеленые, как трава на лужайке возле посадочной площадки, мундиры, харрингтонские гвардейцы вытянулись по стойке «смирно». Ступившая на трап миниатюрная женщина замерла на середине шага.

При виде Алисон Харрингтон Клинкскейлс заморгал: зная, что мать Хонор уступает ростом дочери, он все же не ожидал увидеть такую малютку. У него просто не укладывалось в голове, что эта низкорослая даже по грейсонским меркам женщина произвела на свет Хонор, превосходившую ростом практически всех жителей лена, включая и самого Клинкскейлса.

Растерянность новоприбывшей явно объяснялась тем, что никто не предупредил ее о торжественной встрече. Конечно, будь сама землевладелец на месте, она, скорее всего, предпочла бы просто прилететь к посадочной площадке на аэрокаре и увезти мать к себе без всех этих «смехотворных церемоний». Клинкскейлс, разумеется, не мог позволить себе подобное нарушение этикета, однако мысленно выругался: надо было не ошарашивать гостью, а уведомить ее обо всем заранее.

Впрочем, замешательство длилось недолго, и его почти никто не заметил. Быстро совладав с растерянностью, доктор Харрингтон расправила плечи и продолжила спускаться по ступеням, в то время как Миранда, Клинкскейлс и Фаррагут двинулись ей навстречу. В отличие от Хонор Миранде не хватало сил, чтобы носить кота на плече, однако он вполне довольствовался тем, что, царственно распушив хвост, вышагивал между ней и Клинкскейлсом с таким видом, будто оркестр и почетный караул присутствуют здесь исключительно ради него. Идеально рассчитав время, встречающие оказались в двух шагах от подножия трапа как раз к тому моменту, когда доктор Харрингтон шагнула с последней ступеньки. Она подняла на них взгляд, и в ее миндалевидных, совсем как у дочери, глазах загорелся проказливый огонек.

– Вы, должно быть, лорд Клинкскейлс, – сказала она, протягивая ему руку.

Говард не пожал ее, а согласно этикету поднес к губам, и на щеках Алисон появились ямочки.

– К вашим услугам, миледи, – ответил он, и ямочки сделались еще глубже.

– Надо же, «миледи», – повторила она вслед за ним. – Выходит, дочурка была права. Чувствую, мне здесь понравится.

Брови Клинкскейлса выгнулись дугой, но гостья уже повернулась к Лафолле.

– Вы, конечно же, Миранда, – сказала она, протягивая молодой женщине руку. – А это, – она наклонилась, чтобы подать руку и древесному коту, – если не ошибаюсь, Фаррагут.

Кот уверенно, на манер Нимица, обменялся с ней рукопожатием, и она рассмеялась:

– Следует ли мне считать, что кто-то из вас сподобился сомнительного счастья быть принятым?

– Это я, миледи, – с улыбкой ответила Миранда.

– В таком случае, очень рада за вас, – сказала доктор Харрингтон, обняв служанку за плечи.

– Спасибо, миледи.

Клинкскейлс молча прислушивался к разговору. По правилам его молодости общаться с высоким гостем следовало в первую очередь ему, а не Миранде. Впрочем, в прежние времена столь высокий гость не оказался бы женщиной, да и старые правила уже вышли из моды. Да что там, он мог лишь порадоваться тому, что две женщины с ходу нашли общий язык: это давало ему возможность как следует присмотреться к новоприбывшей и составить о ней мнение.

Ее кровное родство с землевладельцем можно было безошибочно определить с первого же взгляда – по огромным, темным, миндалевидным глазам. Однако этим сходство матери с дочерью не исчерпывалось. Черты лица доктора Алисон поражали изяществом пропорций, хотя некоторые отклонения от идеала указывали, что в данном случае красота являлась природной и не имела отношения к достижениям биоскульптуры. Леди Харрингтон обладала почти теми же чертами, однако в сравнении с утонченностью облика матери выразительное лицо дочери было высечено гораздо резче. Создавалось впечатление, будто кто-то, пройдясь по нежному профилю суровым резцом, обнажил скрытую под наружной мягкостью силу, придав Хонор сходство с соколом.

Говард прекрасно знал, что доктор Харрингтон на два года старше его, однако принять этот факт ему было трудно. Он уже свыкся с юным обликом Хонор, но та, по крайней мере, по возрасту годилась ему в дочери. А вот ее мать в такие-то годы не имела и намека на седину! Ни единой морщинки! Правда, Алисон не выглядела моложе дочери, но методику пролонга разработали именно на Беовульфе, и относившейся ко второму поколению реципиентов доктору Харрингтон с виду можно было дать на несколько лет меньше, чем Миранде. А тут еще заставлявший Клинкскейлса нервничать озорной блеск в ее глазах…

«Что за дурацкие мысли, – строго сказал себе регент. – Как бы ни выглядела эта особа, ей уже почти девяносто стандартных лет, не говоря уже о том, что она выдающийся врач, один из ведущих генетиков Звездного Королевства и мать его землевладельца.»

Но, как он себя ни урезонивал, ему не удавалось забыть о шальных огоньках в ее взоре… или не обращать внимания на то, как она одета.

Говард Клинкскейлс ни разу не видел Хонор в гражданской мантикорской одежде – только в мундире или в платье грейсонского фасона. Зато ее мать красовалась в короткой, до талии, темно-синей жакетке, надетой поверх сшитой на заказ из кремового шелка со Старой Земли и стоившей, наверное, несколько сот мантикорских долларов блузки. Слава богу, не прозрачной, но вызывающе тонкой. Выполненные из серебра, поражавшие изысканной простотой украшения контрастировали с кожей цвета сандалового дерева, а элегантные слаксы были выбраны в тон к жакету.

До вступления Грейсона в Альянс ни одна женщина не появилась бы на людях в наряде, столь откровенно подчеркивающем формы. В случае с Хонор можно было отговориться (хотя закоренелые реакционеры этой отговорки не принимали) тем, что она – офицер Королевского флота и носит предписанный Уставом мундир, но ее мать на службе не состояла и такого оправдания не имела.

«Впрочем, Говард, эта женщина и не нуждается ни в каких оправданиях! – сурово укорил себя регент. – Причем не только потому, что она мать леди Харрингтон, но и потому, что „фривольность“ в ее облике есть лишь плод твоего дурного воображения. Да и в любом случае никто не может отказать ей в праве одеваться так, как принято на Мантикоре. И если нам на нашей отсталой, захолустной планете трудно с этим смириться, то это не ее проблема, а наша!»

Он глубоко вздохнул. Приток воздуха помог привести мысли в порядок, однако где-то глубоко внутри сохранилась мерцающая искорка беспокойства.

Это все ее глаза, подумал он. Огоньки в глазах, так похожих и вместе с тем так не похожих на глаза его землевладельца. На Грейсоне, где на протяжении тысячелетия единственным достойным жизненным поприщем для женщины считалось поприще жены и матери, девочки рождались втрое чаще мальчиков, вследствие чего даже многоженство не спасало от нехватки мужчин. Местные красавицы умели бороться за свое счастье, хотя и ухитрялись сохранять при этом внешнюю благопристойность. Говард видел такие же огоньки во многих женских глазах и знал, что они свидетельствуют о желании очаровывать и пленять. Правда, он привык видеть их в очах юных прелестниц, но отразившийся во взгляде Алисон Харрингтон жизненный опыт ничуть не убавлял опасного озорства.

Говард Клинкскейлс не испытывал ни малейших сомнений в том, что в своей профессии мать выкажет не меньшую одаренность, нежели дочь – в своей, но полагал, что в некоторых других отношениях между ними обнаружится различие. Неожиданно для себя он сообразил, что какая-то часть его «я» с нетерпением ожидает столкновения этой особы с ревнителями старины. Перспектива пугала, но не могла и не волновать: ему нравились блеск ее глаз и нескрываемый вкус к жизни. О том чтобы пришпилить такую женщину на булавку и сделать украшением чьей-то коллекции, и мечтать не приходилось.

* * *

– …а это ваш кабинет, миледи, – сказала Миранда, входя в просторное, великолепно оборудованное помещение.

Проследовав за ней, Алисон Харрингтон огляделась по сторонам и подняла брови, подивившись продуманности обстановки. Компьютерное и коммуникационное оборудование превосходило даже то, что имелось у нее на Сфинксе, хотя этому едва ли стоило удивляться. Дочь обещала оснастить Генетическую клинику имени Дженифер Чоу (в честь бабушки Хонор) по последнему слову медицинской техники – и обещание свое выполнила. Она не поскупилась на расходы, и Алисон ощутила прилив гордости. Конечно, ей было известно, что личное состояние дочери достигло величины, при которой даже такие траты не обременительны, но многие ли богачи вкладывали деньги в подобные проекты? И ведь Хонор не ожидала от этого вложения никакой отдачи… кроме, разумеется, того, что ее инициатива поможет тысячам ребятишек вырасти крепкими и здоровыми.

– Надеюсь, миледи, вам здесь нравится, – сказала Миранда.

Алисон растерянно заморгала и сообразила, что задумалась, стоя как вкопанная посреди кабинета. Ее спутница выглядела слегка встревоженной, и доктор Харрингтон поспешила ее успокоить.

– Да, все просто замечательно. Хонор обещала мне что-то в этом роде, а она всегда была девочкой, на которую можно положиться.

Глаза ее весело полыхнули при виде реакции Миранды на слово «девочка». Алисон знала свою дочь и прекрасно понимала, что та может просто задохнуться в атмосфере излишнего почитания и подобострастия. Может быть, сообразив, что для кого-то их землевладелец просто «девочка», эти люди поумерят свои восторги.

«Кроме того, – сказала она себе, – девочка всегда воспринимала жизнь чересчур серьезно, и ей пойдет только на пользу, если по ее возвращении обнаружится, что я малость расшевелила здешний чопорный двор.»

При этой мысли Алисон едва не хихикнула, но вовремя спохватилась. Ни ей, ни Хонор не нравилось собственное хихиканье: обеим казалось, что они хихикают, как школьницы, а доктор Харрингтон считала, что ее маленький рост усугубляет сходство. Впрочем, добродушно рассудила она, едва ли кто-нибудь примет меня за школьницу, если не поленится приглядеться ко мне как следует. Последнее заключение едва не вызвало у нее настоящий взрыв смеха, однако ей и на сей раз удалось сдержаться. Заметив, что Миранда вновь смотрит на нее с тревогой, доктор Харрингтон успокаивающе помахала ей рукой.

«Бедняжка, небось, вообразила, что со мной приключился припадок», – подумала она и продолжила осмотр кабинета. Обстановка и оборудование завладели лишь частью ее внимания: скользя по ним взглядом, она вспоминала последние шестьдесят лет в Звездном Королевстве и, мысленно потирая руки, предвкушала завоевание нового мира.

Алисон прекрасно знала, как в других системах относятся к уроженцам Беовульфа. Порой она даже задавалась вопросом, почему ее родину все и всюду провозглашали «самой декадентской планетой галактики». По части вольности нравов Старая Земля вполне могла оспорить этот сомнительный титул. Впрочем, пути Вселенной неисповедимы: возможно, такова была благодарность человечества за бесспорное первенство Сигмы Дракона в области биологических наук. Разработка методики пролонга явилась лишь самым впечатляющим из изобретений и открытий, повлиявших на здоровье и продолжительность жизни всего человеческого рода. Иными словами, влияние, которое оказала родная планета доктора Харрингтон практически на каждого человека в населенной галактике, уступало разве что влиянию Старой Земли, и уроженцы Беовульфа в глазах обитателей других миров автоматически воспринимались как нечто особенное. Правда, это не объясняло, почему все прицепились именно к сексуальным обычаям, а не, скажем, к патологическому пристрастию драконидов к головокружительным гонкам на гравилыжах.

Но обычаи обычаями, а влюбившись в студента Семмельвейсского университета Альфреда Харрингтона, Алисон оказалась перед необходимостью переселения в новый мир как в фигуральном, так и в буквальном смысле. Разумеется, Альфред не был простачком из захолустья: на протяжении веков Звездное Королевство уступало по уровню научно-технического развития разве что Солнечной Лиге, и Мантикора являлась не менее значительным центром цивилизации, чем сам Беовульф. Однако Альфред родился не на Мантикоре, а на Сфинксе, который среди трех обитаемых планет двойной системы Мантикоры пользовался репутацией наиболее строгого в вопросах нравственности мира. И все-таки Альфред вовсе не заставлял ее принять и признать провинциальные воззрения на мораль. Проблема заключалась в том, что он являлся стипендиатом военного ведомства и по завершении образования должен был оттрубить на действительной службе как минимум пятнадцать лет. У него не было возможности отказаться от возвращения, и таким образом, если она не хотела расстаться с ним, ей предстояло поселиться в его мире и столкнуться с господствующим там мировоззрением.

Будь в его словах хоть намек на неискренность, она бы улыбнулась, погладила его по головке и заверила, что давно выросла. Но озабоченность Альфреда ее судьбой настолько тронула Алисон, что она, скрывая смех, с восхитительной серьезностью заверила молодого человека, что обдумала его предостережения и, несмотря на весь ужас прозябания в захолустье, пришла к выводу, что сумеет выжить и там – раз уж иначе нельзя.

Впрочем, все оказалось не так страшно, как можно было подумать, исходя из его рассказов. На самом деле жители Беовульфа ничуть не превосходили «распутством» всех прочих и отличались, скорее, большей откровенностью и соответственно меньшим лицемерием в вопросах взаимоотношений между полами. Декларируя в этой сфере полную свободу, они признавали за каждым право на приемлемый для него образ жизни. Будь она ярой приверженкой стандартов, способных огорчить Альфреда, Алисон просто не приняла бы его предложение – как поступила бы и в том случае, если бы он думал, что она станет коверкать себя, пытаясь перенять чуждый ей стиль поведения.

Это не мешало ей считать обычаи Сфинкса чрезмерно пуританскими (ее искренне беспокоило то, что до связи с Полом Тэнкерсли Хонор практически не знала интимной жизни), однако за все время жизни с Альфредом у нее ни разу не возникло искушение завести себе еще и любовника.

Впрочем, Алисон вовсе не стремилась сделать факт своей супружеской верности всеобщим достоянием. Блюстители морали ждали от уроженки Беовульфа – того самого Беовульфа! – вызывающего поведения, а природное озорство заставляло ее постоянно поддразнивать их, балансируя у грани допустимого, но никогда ее не преступая. Она забавлялась, уверенная – как врач, – что оказывает благотворное воздействие на здоровье любителей посплетничать. Они с волнением следили за каждым ее шагом, а волнение, как известно, учащает пульс и разгоняет кровообращение. Время от времени это полезно.

Разумеется, она вовсе не хотела ставить Хонор своим поведением в неловкое положение, но собиралась внести в здешнюю жизнь некоторое разнообразие. Дочери это совсем не помешает.

После смерти Пола и дуэли с Павлом Юнгом Алисон узнала наконец об инциденте в Академии, так тяжело отразившемся на самовосприятии Хонор. Она поняла, что в свое время многое не смогла увидеть из-за собственного воспитания и скрытности Хонор, однако и сейчас дочь казалась ей слишком серьезной и эмоционально отстраненной. В конце концов, Пол погиб уже более пяти стандартных лет назад, и как бы Хонор ни любила его, ей давно пора перестать жить прошлым и подумать о будущем. А если дочери требуется немного встряхнуться, то разве не долг матери об этом позаботиться?

Доктор Харрингтон понимала, что Грейсон еще более консервативен, нежели Сфинкс, и к уроженке Беовульфа здесь будет приковано еще более пристальное внимание. Однако Миранда, похоже, чувствовала себя в обществе гостьи вполне комфортно. Это радовало, ибо Алисон уже успела понять, что, несмотря на официальный титул «служанки», Миранда пользуется немалым влиянием во Дворце и во всем поместье. Доктор Харрингтон в любом случае постаралась бы заручиться ее расположением, а коль скоро они сразу нашли общий язык, готова была счесть Лафолле своей первой союзницей в предстоящем завоевании Грейсона.

«Нужно воспользоваться тем, что Хонор в космосе, и провести кампанию по всем правилам», – мечтательно подумала Алисон, и тут ей в голову пришла новая мысль.

Усевшись в удобное кресло, она знаком пригласила Миранду занять место за кофейным столиком напротив. Как только служанка села, Фаррагут вскочил ей на колени. Алисон усмехнулась:

– Помню, как Хонор впервые принесла домой Нимица, – сказала она. – Глядя на нее, сейчас в это трудно поверить, но она относится к третьему поколению прошедших пролонг, а поэтому расти начала поздно, лет в шестнадцать. Когда Нимиц принял ее, он был чуть ли не с нее ростом, но она все равно повсюду таскала его на плече. Я боялась, что у него ноги атрофируются.

– Фаррагут не так плох, миледи, – с улыбкой сказала Миранда, почесывая урчащего кота за ушами.

– Пока не так плох, – хмыкнула Алисон. – Но древесные коты – народ бессовестно гедонистический, так что будьте настороже.

– Постараюсь, миледи.

– А еще я хотела бы попросить вас об одолжении. Даже о двух.

– Чем могу служить?

– Прежде всего я попросила бы не называть меня «миледи», – сказала доктор Харрингтон и, увидев, как изменилась в лице Миранда, с лукавой усмешкой пояснила: – Дело в том, что родом я вовсе не из знати. Мне понятно, что Хонор теперь большая шишка, и по отношению к ней такое обращение, наверное, уместно, но я, слыша слово «миледи», не сразу понимаю, что разговаривают со мной.

Миранда покрепче прижала Фаррагута к груди, положила ногу на ногу и, серьезно глядя на собеседницу, сказала:

– Боюсь, тут все не так просто, как вам кажется, ми… доктор. Ваша дочь – землевладелец, первая в истории женщина, носящая такой титул, а правила обращения к землевладельцам и членам их семей… Они и так претерпели изменения. Раньше существовало лишь обращение «милорд». Нельзя же одним махом изменить все. Давайте признаем, что грейсонцы имеют право на некоторое упрямство.

– Тем не менее, если вам, конечно, не трудно, попробуйте называть меня Алисон, а еще лучше просто Элли; во всяком случае наедине, в неофициальной обстановке, – с нарочитой серьезностью сказала доктор Харрингтон.

Миранда чуть покраснела, но тут же улыбнулась, и Алисон ответила ей такой же улыбкой:

– Припоминаю, дочка как-то рассказывала мне о пресловутом грейсонском упрямстве, но это тот случай, когда, замечая в чужом глазу соломинку, в своем не видят бревна. По моему мнению, вы, например, ничуть не упрямее ее, а если мы с вами дружно возьмемся за дело и будем стараться изо всех сил, то, пожалуй, сможем изменить некоторые здешние обычаи. Этак примерно за столетие.

Миранда рассмеялась. Доктор Харрингтон улыбнулась ей, но тут же подалась вперед, оперлась локтями о столешницу и, уже вполне серьезно, сказала:

– Что до второго одолжения, то мне хотелось бы знать, почему Хонор улетела гораздо раньше, чем планировала?

– Прошу прощения, ми… Алисон?

– У вас хорошо получилось.

– Что получилось?

– Изобразить при этом вопросе полнейшее недоумение, – пояснила доктор Харрингтон, и на сей раз Миранда покраснела до корней волос – Ага, я в точку попала! Сознавайтесь, это ведь неспроста?

– Во всяком случае, со мной она ничего подобного не обсуждала.

– Обсуждала? – повторила Алисон последнее слово. В этот момент она очень походила на свою дочь: обе имели обыкновение вычленять из любой фразы самое важное. Прижавшись щекой к голове Фаррагута, Миранда задумалась, вправе ли она сказать то, что ей известно, не имея на то разрешения землевладельца. Тот факт, что леди Харрингтон действительно не только не обсуждала данный вопрос, но и не обмолвилась на сей счет даже словечком, лишь затруднял для нее принятие решения

– Миледи, – произнесла она наконец официальным тоном, – я личная служанка вашей дочери и, поскольку состою у нее на службе, связана по отношению к ней долгом в той же мере, что лорд Клинкскейлс или мои брат. И этот долг предписывает мне не злоупотреблять доверием и не рассказывать без ее дозволения о том, о чем она не сочла нужным рассказать сама. Никому. Даже ее матери.

Глаза Алисон расширились: такой отповеди она не ожидала. Однако ответ подтвердил не только сложившееся у нее мнение относительно честности Миранды, но и предположение о наличии у Хонор серьезной причины для скоропалительного отлета. Да иначе и быть не могло – дочери не терпелось встретить ее на Грейсоне и лично показать клинику. Очевидно, стряслось нечто из ряда вон, иначе Хонор послала бы весточку и предупредила об изменении планов. Однако было совершенно очевидно, что вытащить правду у Миранды ей не удастся.

– Хорошо, Миранда, – сказала она после недолгого молчания. – Не буду ни на чем настаивать: спасибо вам за преданность Хонор.

Миранда слегка кивнула, поблагодарив собеседницу скорее не за похвалу, а за обещание не приставать больше с такими вопросами. С ответным кивком Алисон встала.

– Правильно ли я поняла, что сегодня вечером нам с вами предстоит отужинать с лордом Клинкскейлсом и его женами?

– Да, ми… Алисон. Я надеюсь, вы не обидитесь, но у меня просто не хватит смелости назвать вас по имени в присутствии лорда Клинкскейлса.

Миранда выразительно поежилась, и доктор Харрингтон рассмеялась.

– О нет, дорогая, можете не беспокоиться. У меня на уме кое-что другое.

– Вот как? – настороженно сказала Миранда, склонив голову набок.

Алисон лукаво улыбнулась.

– Конечно. Видите ли, я еще не успела обзавестись местными нарядами, так что волей-неволей буду вынуждена явиться к ужину одетой по нашей моде. Тут мне потребуется совет.

На лице служанки отразилось нечто вроде испуга, а улыбка Алисон сделалась еще задорнее и шире.

– Боюсь, – продолжила она с нарочитой озабоченностью, – на Мантикоре носят несколько иные фасоны, чем здесь, но перед отъездом я купила несколько платьев, как раз подходящих для официальных церемоний. Не знаю только, какое выбрать: с открытой спиной, с глубоким декольте или с разрезом до талии?


Содержание:
 0  В руках врага : Дэвид Вебер  1  Пролог : Дэвид Вебер
 2  Глава 1 : Дэвид Вебер  3  Глава 2 : Дэвид Вебер
 4  Глава 3 : Дэвид Вебер  5  Глава 4 : Дэвид Вебер
 6  Глава 5 : Дэвид Вебер  7  Глава 6 : Дэвид Вебер
 8  Глава 7 : Дэвид Вебер  9  Глава 8 : Дэвид Вебер
 10  Глава 9 : Дэвид Вебер  11  Глава 10 : Дэвид Вебер
 12  вы читаете: Глава 11 : Дэвид Вебер  13  Глава 12 : Дэвид Вебер
 14  Глава 13 : Дэвид Вебер  15  Глава 14 : Дэвид Вебер
 16  Глава 15 : Дэвид Вебер  17  Глава 16 : Дэвид Вебер
 18  Глава 17 : Дэвид Вебер  19  Глава 18 : Дэвид Вебер
 20  Глава 19 : Дэвид Вебер  21  Глава 20 : Дэвид Вебер
 22  Глава 21 : Дэвид Вебер  23  Глава 22 : Дэвид Вебер
 24  Глава 23 : Дэвид Вебер  25  Глава 24 : Дэвид Вебер
 26  Глава 25 : Дэвид Вебер  27  Глава 26 : Дэвид Вебер
 28  Глава 27 : Дэвид Вебер  29  Глава 28 : Дэвид Вебер
 30  Глава 29 : Дэвид Вебер  31  Глава 30 : Дэвид Вебер
 32  Эпилог : Дэвид Вебер  33  Использовалась литература : В руках врага



 




sitemap