Фантастика : Космическая фантастика : Глава 22 : Дэвид Вебер

на главную страницу  Контакты  Разм.статью


страницы книги:
 0  1  2  3  4  5  6  7  8  9  10  11  12  13  14  15  16  17  18  19  20  21  22  23  24  25  26  27  28  29  30  31  32  33

вы читаете книгу




Глава 22

Боль.

Бурлящее море боли заполняло ее мозг, мысли, дробясь, расплескивались пенистыми брызгами, и она стиснула зубы, чтобы не застонать. Сознание почти отсутствовало, однако она знала, что ее тело в действительности испытывает лишь малую часть воспринимаемой ею боли. Конечно, ей тоже изрядно досталось, в основном прикладами, однако синяки и ушибы – ничто в сравнении со сломанными костями и разорванными мышцами. Хонор захлестывали волны боли, которую испытывал Нимиц.

Несмотря ни на что, она открыла глаза в надежде получить более или менее связное представление об окружающей действительности. Несколько мучительно долгих секунд ушло у нее на осознание того, что она обвисла на страховочных ремнях кресла шаттла, уставившись в пол, а еще несколько – на попытку сообразить, как к этому относиться.

Потом Хонор с усилием выпрямилась, попутно обнаружив, что пристегнута наручниками к подлокотникам, но тут накатила новая волна боли, и ее сознание затуманилось. В самые тяжелые, отчаянные мгновения их связь особенно обострялась, и Хонор подсознательно поняла, что обретает нечто вроде двойного зрения. Она видела палубу и менее чем в метре перед собой переднюю переборку – но в то же время глазами Нимица смотрела на склонившегося над ней (или над ним?) Фрица Монтойю. Доктор действовал осторожно, однако даже самое нежное прикосновение отзывалось новой вспышкой боли. Хонор знала Фрица как превосходного специалиста, вот только он был знатоком физиологии человека, а не древесного кота со Сфинкса, и она постаралась заглушить свой страх перед возможной врачебной ошибкой, прежде чем этот страх успел передаться Нимицу.

Моргнув, Хонор стиснула зубы, избавляясь от раздвоения ощущений. Это было невероятно трудно, ибо все ее существо стремилось к Нимицу, однако через него она впитывала боль и страхи всех остальных находившихся на катере раненых и пленных, а это в ее нынешнем состоянии было непосильной нагрузкой. Да и Нимиц, тонущий в океане собственной боли, едва ли мог ощущать сострадательное присутствие ее сознания. Желая адекватно оценить действительность, Хонор напрягла волю и оторвалась от второго «я».

Первым результатом был приступ стыда: чувствуя себя покинувшей друга в беде предательницей, Хонор едва не рванулась ему на помощь, но тут же заглушила в себе этот бессмысленный порыв. Даже ей было не под силу разорвать оковы, а случись это, охранники вернули бы ее на место прикладами. У нее сохранились лишь фрагментарные воспоминания о случившемся после посадки, но удары она помнила хорошо.

Стиснув зубы, Хонор сосредоточилась. Боль при всей ее мучительности служила доказательством того, что Нимиц еще жив. Одно это могло вызвать слезы облегчения, однако почему он не погиб, Хонор не понимала. И она, и кот ощутили злобную радость, крывшуюся за приказом Рэнсом «уничтожить животное», и именно понимание того, что терять нечего, подтолкнуло их к действиям. Однако Нимиц уцелел, и теперь Хонор пыталась собрать воедино обрывки воспоминаний и понять, что же случилось.

Картина не складывалась. Ей удалось припомнить прыжок кота, собственную схватку с охранниками, избиение МакКеона, отчаянную попытку пробиться к ней, предпринятую Лафолле (при мысли о том, чего могло стоить друзьям ее неповиновение, она закусила губу), – но это никак не объясняло, почему Нимиц спасся. Если только…

Она нахмурилась, пытаясь идентифицировать звучавший на задворках ее (или Нимица?) обрывочных воспоминаний голос. Слова не складывались, а вот голос… голос принадлежал Форейкер. Должно быть, Шэннон каким-то образом удалось убедить Рэнсом не убивать Нимица, во всяком случае сразу. Но как? И какой ценой для себя?

Не зная ответов, Хонор инстинктивно огляделась по сторонам, ища кого-нибудь, чтобы задать вопрос, но рядом никого не было. В переднем ряду кресел она сидела одна, а при попытке обернуться назад чья-то сильная рука схватила ее за волосы, вынуждая смотреть прямо перед собой.

– Сиди, как сидишь, и не вздумай вертеться! – прорычала капитан БГБ.

Хонор с болезненным уколом в душе поняла, что прекрасно знает этот акцент. Именно такой выговор отличал Томаса Рамиреса и других уроженцев Сан-Мартина, бежавших из системы Тревора после завоевания их мира хевенитами. Наверное, теперь, когда ее родной мир подвергся новому завоеванию, эта женщина испытывала к Звездному Королевству такие же чувства, как Рамирес – к Народной Республике. Однако в данный момент акцент капитана имел для Хонор меньшее значение, нежели глумливое злорадство в ее голосе.

– Не болтай, не вертись, не дергайся! Сиди тихо, пока тебе не прикажут!

Хонор промолчала, и капитан, повернув запястье, подняла ее за волосы над креслом. Сила тяжести на Сан-Мартине превышала даже сфинксианское тяготение, и офицер БГБ обладала чудовищной силой. Хонор, превозмогая боль, закусила губу, а голос капитана стал еще более грубым и злобным.

– Ты поняла, что тебе сказано, чика? – рявкнула она.

– Да.

Хонор заставила себя произнести это единственное слово как можно более ровно и ухитрилась каким-то образом удержаться от облегченного вздоха, когда женщина с довольным смехом выпустила ее волосы. Пульсирующая боль Нимица притупила способность Хонор к восприятию чужих эмоций, однако чтобы распознать злобное удовлетворение этой явно предвкушавшей удовольствие садистки, не требовалось прибегать к телепатии. Было очевидно, что она отнюдь не лишена эмоций и на службу в карательные органы пошла по призванию.

– Вот и хорошо, чика. По дороге в ад тебя ждет еще множество забав. Поверь, тебе мало не покажется, – заявила охранница и откинулась назад в своем кресле. Хонор догадалась об этом по шуршанию ткани мундира.

Харрингтон уже поняла, что оглядываться не имело смысла: никого из своих во втором ряду не было. Стража отделила ее от товарищей, и это наверняка был только первый шаг.

Намерения Рэнсом представлялись очевидными. Карательные органы Народной Республики давно пришли к выводу, что бесследное исчезновение оказывает на общество более сильное воздействие, чем даже публичная казнь. Эта тактика широко использовалась режимом Законодателей, а после переворота стала основой карательной политики новой власти. Политики весьма эффективной, мрачно подумала Хонор, ибо безвестное исчезновение дорогих тебе людей пугает больше, чем смерть. Смерть страшна, но лишь до того, как придет. Ее наступление подводит итог всему, в том числе и страху. А вот если близкие ничего не знают о судьбе пропавшего человека, у них всегда остается безумная надежда на то, что он еще жив и содержится в тайном заточении. А надежда позволяет властям держать друзей и родных пропавшего в покорности, гипнотизируя их иллюзией возможности возвращения того, кого они любят.

Правда, с Хонор дело обстояло иначе: Рэнсом разыграла этот спектакль перед камерами именно для того, чтобы получить официальный повод для казни. Конечно, она могла и передумать: в конце концов, секретарь по открытой информации запросто могла не выпустить в эфир подготовленный материал, однако Рэнсом явно хотела иного – чтобы все враги, внутренние и внешние, реальные и воображаемые, знали о судьбе Харрингтон. Стало быть, репортаж о ее пленении и казни должен был стать темой специальных выпусков новостей выходивших под шапками «Десница народного правосудия» или «Народ карает беспощадно», всегда предварявших сообщения о «суровой, но справедливой каре», постигшей очередного видного «врага народа». По правде говоря, Хонор удивлялась тому, что ее не расстреляли до сих пор: зачем тащить пленницу на другой конец галактики, если ее запросто можно прикончить в системе Барнетта?

Как ни странно, Хонор не могла заставить себя не задаваться такого рода вопросами, ибо размышления о собственной кончине содержали в себе некое странное очарование. Не потому ли Рэнсом избрала местом казни лагерь «Харон», подумала она, что решила официально признать существование этого тайного узилища? Это означало бы отказ от политики, практиковавшейся в течение десятилетий МВБ Республики Хевен и сохранившейся после замены министерства на Бюро ГБ: в отдаленном уголке сознания Хонор даже промелькнула мысль о том, что ей стоит гордиться ролью катализатора столь значимого события.

В течение семидесяти с лишним лет Законодатели, а следом и Комитет общественного спасения упорно отрицали сам факт существования планеты Аид и лагеря «Харон». Все распространявшиеся на этот счет слухи объявлялись клеветническим вымыслом, распространяемым врагами безо всякого на то основания – в чем Законодателям почти удалось убедить даже разведывательные службы Звездного Королевства. Как отмечали многие аналитики, для поддержания в обществе атмосферы постоянного страха достаточно одних лишь слухов о существовании столь ужасного места, к тому же распускать слухи намного дешевле, чем действительно содержать тайный концентрационный лагерь. Существовали и свидетельства противоположного: немногочисленные восставшие из небытия «реабилитированные» в массе своей держали язык за зубами, однако иногда в обрывках разговоров проскакивало упоминание о планете, официально носившей имя Аид, но именовавшейся побывавшими там не иначе как Адом. Координаты ее оставались тайной БГБ, но все донесения сходились на том, что побег оттуда невозможен и что именно туда были отправлены все сколько-нибудь заметные узники, исчезнувшие в застенках Республики за последние семь стандартных десятилетий.

И вот теперь Рэнсом вознамерилась воспользоваться казнью Хонор для того, чтобы официально признать существование якобы «придуманного» лагеря. На миг Хонор даже воодушевилась, сочтя такое намерение свидетельством слабости: только неуверенность в прочности своей власти и желание подкрепить ее еще большим страхом могли подтолкнуть Рэнсом к раскрытию мрачной тайны. Однако воодушевление тут же сошло на нет: о чем бы ни свидетельствовало принятое решение и каковы бы ни были его долгосрочные последствия, ей, Хонор Харрингтон, этих последствий не увидеть. Она понимала это, как понимала и другое: Рэнсом и выполняющая ее приказы охранница добиваются, чтобы ощущение беспомощности и безысходности раздавило ее как личность еще до казни. Память Хонор, словно заезженная пластинка, вновь и вновь прокручивала слова Корделии, явно стремившейся вбить в ее сознание мысль о том, что ни у нее, ни у Нимица нет будущего. Это погасило последние тлеющие угольки надежды, заставив Хонор осознать свое положение с ужасающей ясностью, однако принесло и своего рода облегчение: терять больше было нечего. К ее сознанию услужливо подкрадывалась апатия.

Какой смысл упорствовать, силясь до последнего вздоха сохранить честь и достоинство офицера Ее Величества, если итогом, так или иначе, будет неизбежная кончина? Стоит ли обрекать себя на лишние мучения, если свидетелями твоего последнего вздоха будут лишь торжествующие враги. Пусть перед лицом смерти ты проявишь высочайшее мужество, никто, кроме врагов, все равно об этом не узнает.

Логика подсказывала, что сопротивление лишено смысла, ибо любое проявление героизма пропадет втуне, так и не став примером для соотечественников. Однако иррациональное начало протестовало против такой логики утверждая, что важнее всего то, что имеет значение только для нее самой. Долг королевского офицера являлся неотъемлемой составляющей ее личности, и поступиться им – означало предать себя. И она, и Нимиц были обязаны сохранить достоинство не ради кого-то, а ради самих себя. И пусть платой должны были стать лишние страдания, Хонор с осознанием этого ощутила возвращение внутренней силы.

Силы, по природе своей отличавшейся от той доблести, в которую она облачалась, словно в броню, когда вела людей в бой, навстречу возможной гибели. Сейчас, оставшись наедине с собой, Хонор с поразительной ясностью осознала, что мужество, увлекавшее в горнило битвы, было… сродни браваде. При всей своей несомненности оно приходило не изнутри, а извне и предназначалось не для нее самой, а для других. В каком-то смысле оно являлось подарком, силой, данной для того, чтобы увлекать людей за собой. Эта сила складывалась из чувства долга, из принятых обязательств, из осознания того, что от нее зависят судьбы других, из решимости скорее умереть, чем нарушить клятву, поскольку добровольно принятые правила игры предписывали доводить ее до конца. А за всем этим незримо стояли тени великих капитанов Звездного Королевства, служивших ей образцом и примером. Сколько раз, пусть даже подсознательно, примеряла она мантию Эдуарда Саганами, Тревиса Вебстера или Элен д'Орвилль.

Но сила, обретаемая ею сейчас, не имела ничего общего с какими-либо внешними источниками, включая долг перед кем-либо посторонним. Впервые в жизни это не имело для нее значения. Нет, прежние ценности не перестали быть ценностями, но отступили на второй план, уступив место осознанию долга перед собой и Нимицем. Новая сила заполняла ее, отгоняя отчаяние прочь.

«Странно, – подумала она, – неужели мне следовало распрощаться с надеждой и заглянуть в глаза небытию, чтобы обнаружить в глубинах своей души сокровенный источник истинной силы?»

Сейчас, рассматривая его ясным мысленным взором, Хонор постигла, что силы эти беспредельны. Их можно подавить, они могут отступить, но непременно вернутся снова, ибо, по существу, эти силы и она сама тождественны. Разумеется, Хонор отдавала себе отчет в том, что специалисты, работавшие на БГБ, располагали широким спектром средств физического, психического и медикаментозного воздействия, позволяющих сломить или перепрограммировать кого угодно, но уничтожение личности представляло собой просто иную форму казни, а пока она оставалась собой, ее силы оставались с ней. И никто не обладал властью отнять их у нее: она могла лишь отказаться от них сама.

Коммодор леди Хонор Харрингтон, вся в синяках и ссадинах, пронизываемая болью Нимица, сидела в кресле катера, к которому была прикована наручниками, но гордое спокойствие ее лица больше не представляло собой лишь маску, предназначенную для обмана врагов.

* * *

– Можете войти, гражданин коммандер.

– Спасибо, – резко ответил Уорнер Кэслет, тут же пожалев о своей несдержанности.

Стоявший в карауле у дверей адмиральской каюты старшина Мэйнард ни в чем перед ним не провинился, а давать волю своим чувствам было небезопасно.

Войдя в кабинет Тейсмана, Кэслет опешил, увидев стоящего рядом с адмиральским письменным столом Денниса Ле Пика. Правда, замешкался коммандер лишь на мгновение – при виде народного комиссара на него словно ушат холодной воды вылили, – после чего решительно зашагал по ковру вперед. Он кипел от ярости, усугублявшейся пониманием того, что ему следует воздерживаться от каких-либо ее проявлений. Офицер отнюдь не винил в случившемся лично Ле Пика, а злился на него, потому что этот порядочный человек добровольно связался с теми, на ком лежала подлинная вина.

«А сам-то ты, Уорнер, чем лучше? – ехидно спросил себя Кэслет. – Кто тебе мешал открыто выказать неповиновение новому режиму и героически сложить голову, не поступившись принципами? Ты ведь мог пойти на расстрел с гордо поднятой головой… а если не захотел, так пристало ли тебе смотреть с укором на Ле Пика?»

– Вы посылали за мной, гражданин адмирал? – спросил Кэслет, чеканя слова, чтобы скрыть отголоски гнева.

Тейсман кивнул.

В облике адмирала что-то изменилось. На лице не добавилось ни единой морщины, но выглядело оно постаревшим, словно последние несколько часов стоили ему нескольких лет жизни. Увидев командира, Уорнер решил, что история с пленными, пожалуй, была еще хуже, чем ему сообщили. А может, и нет. Не исключено, что Тейсман переживает случившееся так сильно, поскольку видел все собственными глазами и понял суть разыгранного представления.

– Боюсь, что да, Уорнер, – ответил адмирал после недолгого молчания. – Вы наверняка уже слышали о… постыдных событиях, имевших место сегодня утром?

Вопрос был обращен к Кэслету, но смотрел Тейсман на Ле Пика. Комиссар промолчал. Глаза его блеснули, губы поджались, ноздри расширились, однако он кивнул, словно бы соглашаясь с услышанным определением. Это потрясло Кэслета, ибо в известном смысле молчаливое согласие со сказанным ставило народного комиссара на одну доску с военными, за которыми он был приставлен шпионить.

– Так точно, гражданин адмирал, слышал, – ответил коммандер, полностью согласный с использованным Тейсманом прилагательным. Причина отправки его в инспекционную поездку, из которой он только что вернулся, не обсуждалась, но Кэслет все прекрасно понял и сейчас разрывался между благодарностью, с одной стороны, и ощущением вины, как будто он уклонился от исполнения своего долга, – с другой.

– Полагаю, эти события повлекут за собой определенные последствия, – сказал Тейсман, и снова, словно прикидывая, какую меру откровенности может себе позволить, покосился на Ле Пика.

Его осторожность Уорнера не удивляла: в чем-то комиссар являлся его временным союзником, но все равно адмирал мог позволить себе быть при нем откровенным лишь в определенных пределах. Те же мысли, похоже, промелькнули и в голове Тейсмана, однако тот тряхнул головой, словно конь, отгоняющий мух… или бык, готовый броситься в атаку.

– В частности, – продолжил он, – гражданка член Комитета Рэнсом, кажется, пребывает в убеждении, что военные не совсем правильно понимают суть ведущейся сейчас против наших классовых врагов тотальной войны. По ее мнению, многие офицеры продолжают цепляться за такие изжившие себя аристократические предрассудки, как понятие «воинской чести». Она считает необходимым покончить с пережитками эксплуататорской идеологии, вызывающими неоправданное сочувствие к врагам народа. Это играет им на руку, ибо подрывает нашу революционную решимость сражаться за правое дело и сурово карать его противников.

В голосе Тейсмана звучал горький сарказм такой силы, что Кэслет при всем его гневе изумленно вытаращился и невольно перевел взгляд на комиссара. Разумеется, к словам адмирала придраться было невозможно, вся его речь была выдержана вполне в духе Рэнсом, но язвительное презрение, с которым она была произнесена, не оставляло сомнений относительно его истинных чувств. Народный комиссар поежился – и опять промолчал. Как понял Кэслет, Ле Пика огорчал не столько тон Тейсмана, сколько его правота.

– Такого рода соображения, – продолжил гражданин адмирал с прежней едкой иронией, – привели гражданку члена Комитета общественного спасения к выводу о необходимости начать кампанию по изжитию упомянутых недостатков из сознания офицерского корпуса. С этой целью она потребовала командировать группу флотских офицеров для сопровождения своего корабля – с тем, чтобы сотрудники БГБ, в ведение которых переданы пленные, поделились с ними своим богатым опытом в плане обращения с арестованными врагами народа. По ее приказу «Граф Тилли» направляется на Цербер, ибо сердцевину упомянутой группы предстоит составить офицерам штаба гражданина контр-адмирала Турвиля во главе с ним самим. Кроме того, – при этих словах глаза Тейсмана впились в Кэслета, как два маленьких лазера, – она особо подчеркнула желательность включения в эту группу вас.

– Меня, гражданин адмирал? – искренне изумился Кэслет, а когда Тейсман угрюмо кивнул, спросил: – А гражданка член Комитета как-нибудь объяснила, почему ей потребовался именно я?

– Нет, – ответил Тейсман, голосом дав понять, что о причине догадывается.

А спустя несколько секунд догадался о ней и сам Кэслет.

Ему уже донесли, что Шэннон оказалась слишком неосторожной и сама накликала на себя беду. А коль скоро она привлекла внимание Рэнсом, та при ее въедливости наверняка тщательно изучила ее послужной список. А сделав это, выяснила, что Кэслет был прежде командиром Шэннон и дважды представлял ее к повышению. Это, в свою очередь, обратило внимание Корделии на его весьма своевременное убытие в инспекционную поездку. Поскольку улетел он по приказу гражданина адмирала, придраться было не к чему, однако гражданка член Комитета наверняка сопоставила одно с другим и пришла к однозначному выводу: коль скоро Кэслет способствовал продвижению столь ненадежного офицера, как Шэннон, он наверняка и сам заражен аристократическими предрассудками. Возможно, именно это и заинтересовало Рэнсом – шанс лишний раз уязвить Тейсмана.

Она не собиралась позволять офицерам флота поддерживать и прикрывать друг друга, вводя в заблуждение политическое руководство.

Кэслет прервал свои размышления, ибо они заводили его слишком далеко и отнюдь не способствовали хорошему настроению.

– Понятно, гражданин адмирал, – сказал он после недолгой паузы. – Когда мы отправляемся?

– Гражданка член Комитета планирует стартовать к системе Цербер сегодня вечером, в девятнадцать тридцать. Вы сможете собраться к этому времени?

– Так точно, гражданин адмирал. Полагаю, на время моего отсутствия мои обязанности примет на себя гражданин лейтенант-коммандер Ито?

– Думаю, да.

– В таком случае, до того как я поднимусь на борт «Графа Тилли», мне нужно потолковать с ним и удостовериться, что он готов к выполнению программы, которую мы обсудили с тобой и гражданином комиссаром Ле Пиком… – начал Кэслет, но, увидев выражение лица Тейсмана, осекся и поднял брови.

– С Ито тебе и впрямь стоит поговорить, – со вздохом сказал адмирал, – но на «Графе Тилли» ты не полетишь.

– Не полечу, гражданин адмирал?

– Не полетишь, гражданин коммандер. Гражданка член Комитета Рэнсом предложила прикомандировать тебя к ее штабу в качестве представителя военных при охране военнопленных до доставки их на Цербер.

– При охране… – Кэслет сжал кулаки и встретился с Тейсманом умоляющим взором. – Гражданин адмирал, мне кажется, что я плохо подхожу для таких обязанностей. У меня полностью отсутствует соответствующий опыт и нет ни малейшего представления о специфике работы в службах безопасности. Мне не доводилось служить даже в разведке флота. Наверняка многие наши офицеры подготовлены для осуществления надзора за неприятельскими военнопленными гораздо лучше меня.

Тейсман полностью разделял данную Кэслетом невысокую оценку своей квалификации как тюремщика, однако, не отводя глаз, покачал головой. Коммандер перевел взгляд на Ле Пика, который вздохнул и без тейсмановской язвительности, но с несомненным сочувствием в голосе пояснил:

– Боюсь, что гражданка член Комитета не согласится на другую кандидатуру.

Почувствовав, что Ле Пик, будучи представителем Комитета, относится к действиям Рэнсом с очевидным неодобрением, Кэслет задумался, понимает ли эта женщина, как навредила она своим поведением собственному делу.

Впрочем, как бы ни аукнулись выходки Рэнсом в отдаленном будущем, ему, Уорнеру Кэслету, едва ли удастся избежать ее гнева в ближайшем.

– Я все понял, сэр, – сказал он Ле Пику с тяжелым сердцем, и невеселое выражение лица народного комиссара заставило его проникнуться к Деннису странным сочувствием. – Я проинструктирую Ито к назначенному времени, двух-трех часов на это вполне хватит. Будете ли вы присутствовать при инструктаже, гражданин адмирал?

– Да. У меня есть такое намерение, – ответил Тейсман, встав из-за стола, и протянул коммандеру руку с печальной и предостерегающей улыбкой. – А пока вам стоит пойти и собрать вещи. Гражданин старшина Мэйнард уже оформляет командировочные документы; к тому времени, когда мы встретимся с Ито, все будет готово.

– Есть собрать вещи, гражданин адмирал, – ответил Кэслет.

Крепко пожав руку Тейсману и поклонившись Ле Пику, он направился к выходу, но задержался, поскольку адмирал прокашлялся.

– Не сомневаюсь, Ито все сделает как надо, однако мы с гражданином комиссаром Ле Пиком будем с нетерпением ждать вашего скорейшего возвращения. Есть основание полагать, что в ближайшие недели военная обстановка осложнится. И поскольку система будет нуждаться в каждом боевом офицере, мы просили гражданку члена Комитета не задерживать тебя надолго.

Светло-карие глаза Кэслета расширились: он понимал, как рисковало начальство, обращаясь к Рэнсом с подобной просьбой, и если мог ожидать чего-то в этом роде от Тейсмана, то самоотверженность комиссара его просто потрясла.

– Спасибо. Благодарю за заботу… вас обоих, – произнес он хриплым от волнения голосом.

– Не за что, гражданин коммандер, – отозвался Ле Пик, – мы относимся к тебе так, как ты того заслуживаешь.

– Все равно спасибо, сэр. Я вернусь при первой возможности.

– Я в этом уверен, Уорнер, – спокойно сказал Тейсман. – Удачного полета.

– Спасибо, гражданин адмирал.

Встретившись на прощание глазами со своим командиром, Кэслет поклонился и покинул каюту. Дверь за ним плавно затворилась. Оставшиеся наедине Томас Тейсман и Деннис Ле Пик молча переглянулись.


Содержание:
 0  В руках врага : Дэвид Вебер  1  Пролог : Дэвид Вебер
 2  Глава 1 : Дэвид Вебер  3  Глава 2 : Дэвид Вебер
 4  Глава 3 : Дэвид Вебер  5  Глава 4 : Дэвид Вебер
 6  Глава 5 : Дэвид Вебер  7  Глава 6 : Дэвид Вебер
 8  Глава 7 : Дэвид Вебер  9  Глава 8 : Дэвид Вебер
 10  Глава 9 : Дэвид Вебер  11  Глава 10 : Дэвид Вебер
 12  Глава 11 : Дэвид Вебер  13  Глава 12 : Дэвид Вебер
 14  Глава 13 : Дэвид Вебер  15  Глава 14 : Дэвид Вебер
 16  Глава 15 : Дэвид Вебер  17  Глава 16 : Дэвид Вебер
 18  Глава 17 : Дэвид Вебер  19  Глава 18 : Дэвид Вебер
 20  Глава 19 : Дэвид Вебер  21  Глава 20 : Дэвид Вебер
 22  Глава 21 : Дэвид Вебер  23  вы читаете: Глава 22 : Дэвид Вебер
 24  Глава 23 : Дэвид Вебер  25  Глава 24 : Дэвид Вебер
 26  Глава 25 : Дэвид Вебер  27  Глава 26 : Дэвид Вебер
 28  Глава 27 : Дэвид Вебер  29  Глава 28 : Дэвид Вебер
 30  Глава 29 : Дэвид Вебер  31  Глава 30 : Дэвид Вебер
 32  Эпилог : Дэвид Вебер  33  Использовалась литература : В руках врага



 




Всех с Новым Годом! Смотрите шоу подготовленное для ВАС!

Благослави БОГ каждого посетителя этой библиотеки! Спасибо за то что вы есть!

sitemap