Фантастика : Космическая фантастика : Глава 13 : Дэвид Вебер

на главную страницу  Контакты  Разм.статью


страницы книги:
 0  1  2  4  6  8  10  12  13  14  15  16  18  20  22  24  26  28  30  32  34  36  38  40  42  44  46  48  50  52  54  56  58  60  61

вы читаете книгу




Глава 13

Обед и в самом деле пришлось есть остывшим.

Хонор понятия не имела, каким образом разрешится эта сложнейшая, ощетинившаяся во все стороны зазубренными краями ситуация. Она сейчас не могла разобраться даже в себе. Она знала только, что боится это делать.

Это было странно. В её жизни всегда были любящие родители, во всем поддерживавшие дочь. У неё всегда был Нимиц. Она безошибочно различала эмоции окружающих. А свои — нет, не получалось. Странно, но факт.

Лишь одна вещь во вселенной внушала ей ужас: собственное сердце.

Ничего она в этих чертовых сердечных делах не понимала, ровно ничего. Угроза жизни, долг, моральная ответственность… такие вещи она встречала с поднятым забралом. Не без страха, конечно, но зато не было в этом страхе предательской дрожи, обескураживающей неуверенности в себе, боязни поражения по собственной вине. Но на этот раз она словно оказалась посреди минного поля, понятия не имея, как отсюда выбираться, не уверенная, что посмеет взглянуть в лицо опасности. Да, она по-прежнему улавливала и понимала эмоции Хэмиша и Эмили, но это знание никак не превращалось в магическое заклинание, способное в один миг расставить все по местам.

Она знала, что Хэмиш Александер любит её. Она знала, что любит Хэмиша Александера. И знала, что они с Эмили любят друг друга, и знала, что ни один из них троих не желает причинить боль двум другим.

Но их желания ничего не могли исправить. Что бы они ни сделали, что бы ни случилось в дальнейшем, кому-то из них обязательно будет ещё больнее. А за глубоким личным страхом этой грядущей боли таилось леденящее лущу понимание того, скольких еще людей коснется их решение — которое должно касаться только их самих, и никого больше.

«Может быть, — подумала Хонор, сидя за столом напротив Эмили с Хэмишем и потягивая маленькими глоточками вино, — всё было бы иначе, будь у меня побольше уверенности в себе». Она завидовала невозмутимости Эмили, особенно помня, как потрясло графиню пугающее признание, услышанное в атриуме. Эмили давно знала о чувствах Хэмиша, но неожиданное известие о том, что Хонор отвечает ему взаимностью, стало для неё ударом. А ответом на удар был гнев. Короткая, но острая как нож вспышка ярости — Хонор осмелилась любить её мужа! — неосознанная реакция, сформированная голым инстинктом и внезапным осознанием близкой и несравнимо большей опасности. Заставив себя смириться с тем, что её муж в битве с собственными чувствами обречен на поражение, она вдруг обнаружила, что человек, на которого она рассчитывала как на союзника, уже проиграл эту битву. Чудовищное напряжение ревности и обиды не могло не прорваться в тот миг, но затем Эмили в считанные минуты полностью совладала со своими страстями. Хонор это просто потрясло.

Но в Эмили Александер Хонор изумляло многое. Эту, на первый взгляд совершенно непохожую на Алисон Харрингтон женщину, роднило с матерью Хонор спокойное осознание полноты своей личности, и не только в профессиональной сфере, — во всех движениях души. Хонор, которая очень долго была нескладным, угловатым, долговязым подростком, всегда завидовала материнской уверенности — так же, как завидовала, порой отчаянно сбиваясь на возмущение, её красоте и непокорной чувственности. Но даже во власти самой острой обиды она отдавала себе отчет в том, что с её стороны это просто глупо. Мать не может перестать быть красивой и не может перестать быть собой, а если постарается измениться, чтобы дочь не чувствовала себя рядом с ней неполноценной и невзрачной, это будет неправильно. Не должна она быть никем другим, кроме самой себя.

Именно этому учили свою дочь Алисон и отец, пусть и не отдавая себе в этом отчета. Собственным примером и безграничной и безоговорочной любовью. И они добились того, что Хонор чувствовала себя цельной натурой. У нее осталось лишь одно уязвимое место, тщательно скрываемая незаживающая рана в самом сердце. В том уголке души, где должна жить вера в то, что кто-нибудь её обязательно полюбит… если у него не будет другого выхода, мысленно добавляла она про себя.

Как это глупо, глупо, глупо, повторяла она до бесконечности. Казалось бы, рядом с родителями и Нимицем она давным-давно должна была поверить, что не может быть таким уродским исключением из всей Галактики. Всё было без толку. А потом, в Академии, на её пути оказались Павел Юнг и гардемарин Карл Панокулос — один попытался ее изнасиловать, а второй… обидел еще более жестоко. Она пережила тогда страшную душевную драму, но — пережила. Сумела выжить, а потом, благодаря Полу Тэнкерсли, научилась исцелиться. Научилась помнить, что есть люди, которые могут её любить — и любят. На протяжении жизни её любили очень многие люди, так по-разному, но одинаково сильно и искренне — она ощущала это буквально физически. Пол Тэнкерсли, родители, Джеймс МакГиннес, Андреас Веницелос, Эндрю Лафолле, Алистер МакКеон, Джейми Кэндлесс, Скотти Тремэйн, Миранда Лафолле, Нимиц…

Но в самых потаенных глубинах души, там, куда не проникло никакое исцеление, всё еще жил страх. Теперь она боялась не того, что её не будут любить, а того, что любить её никому не позволено. Что сама вселенная карает тех, кто осмеливается нарушить запрет, — слишком многие любившие её люди погибли именно из-за неё.

Никакой логики в этом рассуждении не было, но Хонор потеряла слишком многих, и каждая гибель тяжким бременем ложилась на душу. Сколько их было… Офицеры, старшины, рядовые — служившие под её командованием и заплатившие жизнями за её победы. Телохранители, которые погибли, спасая жизнь своего землевладельца. Друзья, которые сознательно заступили дорогу смерти — и проиграли в схватке — ради Хонор. Слишком часто это происходило, слишком часто цена была непомерной, и Хонор не могла избавиться от ощущения, что любой, кто осмелится полюбить её, получает смертельную черную метку. Логика была слишком слабым оружием против ни на чем не основанной внутренней убежденности. Хонор постепенно училась бороться с иррациональными страхами, но несколько выигранных сражений не означали победы в войне. Её любовь к Хэмишу Александеру окружало облако переплетенных и перепутанных эмоций и желаний, страхов и обязательств, а ставки в этом сражении были исключительно высоки.

— Итак, — сказал наконец Хэмиш, дрогнувшим голосом нарушив затянувшееся молчание, — вы уже решили, как нам найти на них управу?

Говорил он непринужденно, почти насмешливо, но шутливый тон никого не мог обмануть, включая и его самого. Хонор оглянулась на Эмили.

— Думаю, мы нашли, с чего можно начать, — невозмутимо сказала графиня.

Хонор до сих пор не могла справиться с удивлением от того, что невозмутимость Эмили была непритворной.

— Не скажу, что будет легко, и даже не уверена, что сработает так, как мне хотелось бы — с учетом сложившихся обстоятельств, — она бросила короткий взгляд на Хонор, — но мне хочется верить, что по крайней мере самые острые зубы мы им обломаем.

— Каждый раз, когда мне требовалось маленькое политическое чудо, я всегда мог на тебя положиться, Эмили, — с улыбкой сказал Хэмиш. — Когда я занимаюсь боеготовностью флота или выигрываю сражения, я точно знаю, как это делается. Но с такой мразью, как Высокий Хребет или Декруа… — Он покачал головой. — Даже не знаю, с какого конца подступиться.

— Не лукавь, дорогой, — мягко поправила Эмили. — Дело не в том, что ты не способен иметь с ними дело, и ты это знаешь, правда? Просто, едва завидев их, ты впадаешь в бешенство и тут же вскакиваешь на коня своего морального превосходства, чтобы обрушиться на врагов копытами праведного гнева. А когда ты опускаешь забрало шлема странствующего рыцаря, обзор сразу становится заметно хуже. Не так ли?

Улыбка несколько смягчила упрек, но граф все же болезненно — и непритворно — поморщился.

— Я отдаю себе отчет, Эмили, что каждый хороший политический аналитик обязан знать, когда и как нужно высказываться с безжалостной честностью, но вот с этой конкретной метафорой, мне кажется, ты несколько перестаралась. Она не соответствует моему имиджу, — сухо буркнул он.

Хонор невольно захихикала, и Эмили подмигнула ей.

— Правда, у него прекрасно получается «глубоко оскорбленный, но слишком хорошо воспитанный, чтобы это признать, упертый флотский офицер благородного происхождения», а? — отметила она.

— Не думаю, что мне надо отвечать на этот вопрос, — сказала Хонор. — С другой стороны, в прямодушии Дон Кихота что-то есть. Ну, пока крылья ветряной мельницы не вышибут его из седла.

— Браво! — Эмили ела одной рукой, управляясь со столовым прибором с грацией, отточенной десятилетиями, но сейчас отложила вилку, чтобы подняв палец подчеркнуть важность своего замечания.

— Я готова признать, что в политике бывают полезны люди, готовые во имя своих убеждений разбить лоб о стену, но только не мириться с обманом и ложью. Будь их больше, мир стал бы лучше, а те немногие, которые у нас все-таки есть, становятся нашей совестью в этой беспощадной резне. Но они эффективно действуют лишь сами по себе — формируя для нас концепцию морального служения, служа нам примером для подражания, — и не важно при этом, добиваются они практических успехов или нет. Но если политик хочет добиться результата, высокой нравственности недостаточно, как бы мы ею ни восхищались. Нельзя уподобляться врагу, но необходимо понять его, а это значит разбираться не только в его мотивах, но и изучить его тактику. Только после этого вы поймете, как строить контрнаступление. Вы не должны опускаться до их уровня, но обязаны просчитать все, что они могут выкинуть, чтобы предусмотреть необходимые меры.

— В этом Вилли разбирается куда лучше меня, — признался, помолчав, Хэмиш.

— Точно. Поэтому он рано или поздно станет премьер-министром, а ты — нет, — объявила Эмили с широкой улыбкой. — И это, наверное, к лучшему. С другой стороны, при всей моей нежной любви к Вилли, хуже него адмирала не придумаешь!

Все трое дружно рассмеялись. А потом Эмили склонила голову набок и задумчиво посмотрела на Хонор.

— У меня было не так много времени, чтобы понаблюдать за вами, Хонор, но кое-что меня удивило. Вы кажетесь более… гибкой, чем Хэмиш. Нет-нет, я не думаю, что вы, в отличие от него, готовы принести свои принципы в жертву целесообразности, но я уверена, что вы, в отличие от него, способны представить себе, как работают чужие мозги.

— Внешность бывает обманчива, — лукаво ответила Хонор. — Честно говоря, я и не пыталась понять, как мыслят и чем руководствуются такие люди, как Высокий Хребет или Яначек. А если совсем честно, я этого и знать не хочу.

— А вот тут вы не правы, — неожиданно для Хонор решительно возразила Эмили. — Вы не понимаете их мотивов, но, согласитесь, вам вполне по силам понять, чего именно они добиваются. А если вы знаете цель, вы можете успешно анализировать, как именно они попытаются её добиться.

— Не всегда, — мрачно сказала Хонор. — Я не смогла предугадать, что такое… — она обвела рукой всех троих присутствующих, — … может произойти.

— Да, но теперь это свершившийся факт, и вы точно знаете, что они добились чего хотели. Вот почему вам так больно видеть, что это сходит им с рук, — мягко сказала Эмили. — Никто не вправе обвинять вас, Хонор, за то, что вы не ожидали их грязной провокации, столь чуждой вашей натуре, но даже в самые тяжелые мгновения вы не позволяли гневу ослепить вас. Я видела вас обоих и в новостях, и в ток-шоу, и я знаю, что говорю. А теперь, когда познакомилась с вами лично, смею предположить, что вы станете очень искусным политиком — со временем.

Хонор уставилась на нее в недоумении, и Эмили рассмеялась.

— О, вы, конечно, не такой прирожденный политик, как Вилли! Вы похожи на Хэмиша, в коллегиальной атмосфере — именно такую, по идее, должна создавать Палата Лордов — вы чувствуете себя как рыба в воде. Я видела ваши выступления, как публичный оратор вы добиваетесь несравнимо большего успеха, чем Хэмиш. — Она улыбнулась мужу. — Я не собираюсь его оговаривать, но он слишком нетерпелив и склонен читать нотации, а вы — нет.

— Но, Эмили, произносить речи еще не значит быть настоящим политиком, — возразил Хэмиш.

— Разумеется. Но Хонор неоднократно демонстрировала умение анализировать множественные угрозы на поле боя и эффективно противостоять им, а её выступления в Палате Лордов убедили меня в том, что она вполне способна применить свои аналитические способности и в других областях, надо только выучить действующие правила новой игры. Ей еще многому предстоит научиться в политике, особенно в той её кровавой разновидности, которая привилась у нас в Звездном Королевстве, но как человек, наблюдавший за ней в течение нескольких лет, могу сказать, что учится она невероятно быстро. Сорок лет она совершенствовалась в профессии офицера военного флота; дайте мне половину этого срока на политическую карьеру, и я сделаю из неё премьер-министра!

— Вот уж дудки! — резко возразила Хонор. — И десяти лет не пройдет, как я перережу себе глотку!

— Это чересчур радикальное решение, — мягко заметила Эмили. — Пожалуй, в вас несколько больше от Доньи Кихот, чем мне показалось.

Её зеленые глаза блеснули, и Хонор с коротким сожалением сообразила, что ей следовало тщательней выбирать слова. Впрочем, графиня просто отмахнулась от создавшейся неловкости.

— Просто, она психически здоровый человек, — указал Хэмиш, не заметив, как переглянулись женщины.

Он вообще на них не смотрел. Почти весь вечер внимание графа было приковано к Саманте: вот и сейчас он взял из чаши очередной стебелек сельдерея и вручил его кошке.

— Хэмиш, твоими стараниями у нее будет расстройство желудка, — укорила мужа Эмили.

Тот смутился — и вдруг сделался до того похожим на нашкодившего мальчишку, что Хонор захихикала.

— Не беспокойтесь, Эмили, для этого травы потребуется намного больше, — заверила она хозяйку и, обращаясь уже к Хэмишу, более строго добавила: — Однако слишком много сельдерея им действительно вредно. Она не сможет его переварить, и если переест, запор гарантирован.

Саманта бросила на нее исполненный достоинства укоризненный взгляд, и Хонор с облегчением ощутила скрытую за ним лукавую усмешку. Несмотря на переполняющую её радость от обретения уз с Хэмишем, Саманта почти мгновенно реагировала на приливы смятения и тревоги, которые охватывали её нового человека и Хонор, и все эти ощущения долгим эхом прокатывались через её сознание.

Правда, судя по характеру её эмоций, кошка до сих пор не понимала до конца, чем, собственно говоря, так расстроены люди. Из чего видно, подумалось Хонор, что, несмотря на длящиёся веками тесный контакты, древесные коты и люди остаются чужими друг другу. Нимицу и Саманте — как, вероятно, и прочим их сородичам — при их врожденной эмпатии, сама мысль о том, что необходимо скрывать свои чувства, представлялась нелепой. За долгие годы Нимиц усвоил, что в человеческом обществе при определенных обстоятельствах эмоции проявлять не следует, особенно если это раздражение или гнев, направленные на человека, который является начальником для Хонор. Но даже Нимиц соглашался на эти условности лишь потому, что это важно для его человека. Он руководствовался своими представлениями о хороших манерах — либо снисхождением к непонятным людским обычаям. Ни он, ни Саманта даже в фантазиях не могли представить, что пытаются отказаться от проявления истинных чувств — особенно по отношению к чему-то важному.

Вот почему коты всё сильнее расстраивались, видя, как Хонор день за днем изводит себя страданием, подавляя свои чувства к Хэмишу. Нимиц и Саманта знали, как сильно она любит его, они знали, как сильно Хэмиш любит её, но поведение людей, по мнению древесных котов, представляло собой добровольное сведение себя с ума путем причинения себе и другому непрерывной боли. И не только им, между прочим; у котов ведь не было выбора, кроме как разделять страдания своих людей.

Рассудком Нимиц и Саманта понимали, что все люди — за исключением самой Хонор — относятся к категории существ, определяемой шестилапыми как «мыслеслепых». Они даже готовы были согласиться, что из-за этой «слепоты» люди вынуждены строить общественные и даже личные отношения по другим критериям. Но абстрактное понимание чисто теоретических проблем никак не влияло на непосредственные ощущения котов, а они ощущали не только печаль и досаду, но и гнев на необъяснимое человеческое упрямство, не позволяющее Хэмишу и Хонор признать очевидную для любого древесного кота истину и наладить наконец нормальную жизнь без дурацких бессмысленных страданий.

После того как схлынула эйфория от принятия нового партнера-человека, Саманта нос к носу столкнулась с полузабытыми условностями, так жестко определяющими жизнь её двуногих друзей. Исключительный ум в сочетании с эмпатией позволил Саманте быстро разобраться в создавшейся ситуации. Получалось, что, выбрав себе этого человека, она резко осложнила ему жизнь, вызвав конфликт с этими самыми человеческими условностями. Оставалось только проанализировать причины этой человеческой путаницы.

— Но если они не переваривают сельдерей и он… э-э.. засоряет их пищеварительный тракт, то почему все они так его любят? — спросила Эмили.

— Это всегда ставило в тупик всех, кто изучал биологию древесных котов, — ответила Хонор. — Как только коты научились изъясняться знаками, их спросили и об этом. Почти все ответили, как и следовало ожидать, очень просто: им нравится этот вкус. Вспомните самого страстного любителя шоколада, которого вы встречали среди людей, возведите его страсть к шоколаду в третью степень, и вы начнете понимать, как самозабвенно любят сельдерей древесные коты. Но это только часть правды. На самом деле в сфинксианском сельдерее содержатся некоторые необходимые им вещества.

— Именно в сфинксианском? — уточнила Эмили.

— На вкус им нравится любой сельдерей, — пояснила Хонор. — Но ещё когда люди обживали систему Мантикоры, им пришлось внести некоторые модификации во флору и фауну Старой Земли, прежде чем внедрить их в новую окружающую среду. Точно так же, — очень сухо добавила она, едва заметным жестом показав на себя, — в некоторых случаях поступили и с людьми. На Сфинксе никаких радикальных изменений не понадобилось, но большинство сельскохозяйственных культур подверглись незначительным генетическим модификациям. Во-первых, в тканях растений не должны были накапливаться вредные для человека вещества, во-вторых, надо было помочь растениям противостоять особенно опасным местным паразитам и болезням. Решение было довольно изящное: модифицированные растения получили способность вырабатывать и запасать в тканях сфинксианское органическое вещество, которое безвредно для человека, но служит естественным репеллентом для насекомых. Модификация успешно привилась у всех растений, у некоторых, правда, менее удачно, зато на сельдерее эффект проявился лучше всего. Нынешний сфинксианский сельдерей произошел от модифицированных земных растений, но несколько отличается от вида, произрастающего на Земле в естественной среде, — своего рода гибрид. Так вот, это вещество оказалось то ли необходимым, то ли просто крайне полезным для поддержания эмпатических и телепатических способностей котов.

— Но откуда же они получали это вещество до того, как появились мы со своим сельдереем? — поинтересовалась Эмили.

— На Сфинксе встречается местное растение, которое вырабатывает это же вещество. Они называют его «пурпурный шип», и его коты знали всегда. Но его мало, найти его трудно, и, как сознаются сами коты, сельдерей гораздо вкусней. Вот, — Хонор пожала плечами, — и вся Великая Тайна Похищения Сельдерея, которая объединила котов и людей.

— Восхитительно, — сказала Эмили, с восторгом глядя на Хонор.

Потом она обменялась серьезными и задумчивыми взглядами с Нимицем и Самантой, глубоко вздохнула, и, вновь повернувшись к Хонор, продолжила:

— Я вам завидую. Вам в любом случае есть за что завидовать — в первую очередь за то, что вы связаны с древесным котом, — но именно вы нашли ответы на множество вопросов и загадок, волновавших нас несколько столетий. Первой достичь успеха после долгих безуспешных поисков… Это, наверное, замечательно.

— Да, — тихо подтвердила Хонор и вдруг, неожиданно для четы Александеров и для себя самой, захихикала. — С другой стороны, — пояснила она извиняющимся тоном, — наблюдать, как они общаются знаками, порой довольно утомительно… особенно когда вместе собирается с десяток котов! Все равно что угодить в механический цех или турбину мотора.

— Боже мой! — со смехом воскликнула Эмили. — Об этом я как-то не подумала.

Тут Нимиц, до сих пор пристально следивший за улыбающимися собеседниками, привстал на высоком детском стульчике, который раздобыл Нико специально для древесных котов, и принялся жестикулировать. Спину он держал преувеличенно прямо, демонстрируя гордое достоинство, и Хонор, переводившая его речь Эмили и Хэмишу, старалась подавить желание снова расхохотаться.

— Он говорит, что если мы, двуногие, думаем, что следить за жестами котов трудно, то мы должны посмотреть на это с точки зрения Народа. Если бы мы были полноценным биологическим видом, если бы наши возможности не ограничивались «шумом изо рта», этим жалким, но единственно доступным нам средством коммуникации, тогда Народу не пришлось бы учиться вертеть пальцами, только чтобы поговорить с нами.

Кот закончил выступление, и все три человека покатились со смеху. Нимиц в негодовании встопорщил усы, громко фыркнул и вздернул нос. Но Хонор почувствовала, как он радуется тому, что сумел всех развеселить, и послала в ответ мысленное одобрение.

— Эмили права, это действительно замечательно, — сказал, поразмыслив, Хэмиш. — Я непременно должен научиться языку жестов. Но шутки в сторону: и вам, и Саманте, и Нимицу, и мне следует согласиться с тем фактом, что её решение «принять» меня создало множество проблем. Я благодарен — и преисполнен восторга — за то, что она это сделала, но все же хотел бы понять, как такое могло случиться. И почему это случилось именно сейчас?

— Хэмиш, вам еще многое предстоит узнать о древесных котах, — сказала Хонор, стараясь говорить ровным тоном. — Мы все непрерывно учимся, и, в некоторых отношениях, тем из нас, кого «приняли» давно, надо учиться больше всех, поскольку нам приходится отвыкать от многих теорий и представлений, которые долго казались незыблемой истиной. Одно из таких заблуждений как раз состоит в том, что «выбор» котом своего человека считался сознательным процессом.

— Что вы имеете в виду? — заинтересовалась Эмили.

— Я много часов разговаривала об этом с Нимицем и Самантой, но до сих пор не уверена, что все поняла правильно. Попробую объяснить самое простое: все древесные коты обладают одновременно и эмпатическими, и телепатическими способностями. Но некоторые рождаются с особым даром — ощущать людей так же, как и представителей своего вида.

Александеры кивнули, но было ясно, что они не готовы к такому быстрому постижению тайн древесных котов. Пожалуй, решила Хонор, для начала неплохо бы ввести их в курс дела, а уж потом попытаться ответить на заданный вопрос.

— Все коты способны улавливать и мысли, и чувства других котов, — начала она. — Они называют мысли «мыслеречью» а эмоции — «мыслесветом». Вернее, это человеческие слова, которые коты предложили нам использовать для описания этих понятий. Надо полагать, доктор Ариф совершенно права: телепатам слова как таковые просто не нужны. Именно это стало камнем преткновения, так долго мешавшим двум нашим видам выработать механизм общения. Они знали, что нам коммуникативным средством служит «шум изо рта», но концепция языка была им настолько чужда, что потребовались века, чтобы они смогли освоить значение хотя бы отдельных слов.

— Как они вообще смогли это сделать? — спросил Хэмиш, нежно поглаживая острые ушки Саманты.

— Чтобы ответить, нам опять придется вернуться к Саманте, — сказала она.

Хэмиш наконец оторвал взгляд от кошки и стал внимательно слушать.

— На то, чтобы научиться свободно понимать древесных котов, уйдут многие годы, но мы уже знаем намного больше, чем знали раньше. И мы, со своей стороны, и они, со своей, всё еще боремся с трудностями в передаче сложных понятий, особенно когда речь идет о таких способностях, как телепатия и эмпатия, о которых люди не могут судить по собственному опыту.

Задумчивый прищур Хэмиша, сопровождавший последнюю фразу, Хонор предпочла игнорировать.

— Пока совершенно ясно одно: коты не склонны к изобретению и введению новшеств. Они, как правило, просто не ставят перед собой таких задач или, во всяком случае, не ставили в прошлом. Не исключено, что теперь ситуация изменится, ведь взаимодействие становится более тесным и информативным, но до сих пор коты, одаренные способностью придумывать новые идеи или новые способы их реализации, встречались очень, очень редко. По-видимому, это одна из причин, определяющих необычайную стабильность сообщества древесных котов. Им, как биологическому виду, видимо, очень трудно менять точку зрения, после того как была выработана некая согласованная позиция.

Мгновение поколебавшись, Хонор решила, что некоторые детали пока опустит. Например то, что коты почти четыреста стандартных лет успешно скрывали от вторгшихся в их мир и обосновавшихся на их планете людей истинный уровень своего интеллекта. Сама Хонор прекрасно понимала, какими мотивами они руководствовались, и не сомневалась в том, что Эмили с Хэмишем тоже поймут, однако прежде чем они и все остальное человечество будут посвящены в этот маленький кошачий секрет, им не повредит узнать о шестилапых побольше.

— Однако, хотя среди котов очень редко рождаются новаторы, — продолжила она после крохотной заминки, — они обладают невероятным преимуществом в широком внедрении нужных изменений. Как только один из котов изобретает нечто новое, это знание очень быстро передается всем остальным котам.

— Телепатия! — с блеском в глазах воскликнул Хэмиш. — Они просто телепатируют друг другу!

— Не совсем так, — возразила Хонор. — Судя по тому, что рассказывают Нимиц с Самантой, уровень взаимопонимания у большинства древесных котов — во всяком случае, при сознательном обмене информацией — в известном смысле можно соотнести с человеческим языком. Правда, людям не под силу даже представить себе, каково это — воспринимать целиком все излучаемое переплетение эмоций, которым сопровождается каждый разговор древесных котов. Но способность котов объяснить некую структурированную информацию не намного превосходит человеческую. У них это происходит быстрее, чем у нас, даже гораздо быстрее, но все же не так, как это описывают некоторые фантасты: мгновенная передача из мозга в мозг, «я знаю все, что ты думаешь».

— И как же тогда? — спросил граф. — Вы сказали, что они могут передавать новое знание очень быстро, значит, происходит что-то другое?

— Так оно и есть. Видите ли, общество древесных котов строится вокруг специфической группы индивидуумов, которых называют «певицами памяти». Это всегда кошки — видимо, потому что у них от природы сильнее развиты как мыслеречь, так и мыслесвет. В кошачьем социуме они вроде как матриархи, хотя и не вполне.

Хонор задумчиво наморщила лоб.

— Вообще-то кланами древесных котов руководят несколько старейшин, избираемых обычно за определенные таланты в сферах деятельности, важных для выживания клана. Хотя надо сказать, процесс избрания старейшин и близко не похож на принятые у людей выборы или передачу власти по наследству. Но певицы памяти образуют особую профессиональную группу, почти касту, весь клан относится к ним с величайшим почтением. В сущности, каждая певица памяти автоматически становится старейшиной клана, вне зависимости от возраста. Всех певиц самоотверженно защищают остальные члены клана, им не позволяют заниматься тем, что может подвергнуть их хотя бы малейшей опасности. Вроде как землевладельцам.

Она улыбнулась. Это была её первая искренняя шутка за… ей казалось, за долгие годы. Оба Александера одобрительно рассмеялись.

— Певицы играют важнейшую роль, потому что они являются хранительницами исторической памяти. Своего рода информационной базой всего сообщества. Каждая из них способна установить с другим котом столь тесный ментальный контакт, что воспринимает все его воспоминания как произошедшее с ней самой. Мало того, она может во всех подробностях воспроизвести все это и передать другим котам… или другим певицам памяти. Отчасти это напоминает устную традицию человечества, только у котов передается весь опыт целиком, и не только от особи к особи, но и от поколения к поколению. Нимиц и Саманта утверждают, что существует «песнь памяти», сохранившая воспоминания кота-разведчика, ставшего почти тысячу стандартных лет назад очевидцем первой исследовательской высадки колонистов на Сфинксе.

Хэмиш и Эмили вытаращили глаза на невозмутимых Нимица и Саманту.

— То есть, — медленно проговорил граф, — получается, что эти «певицы памяти» способны воспринять новые концепции или новые навыки любого кота, который их приобретет, а затем передать их как целостный образ всем остальным! — Он покачал головой. — Боже мой. Может быть, новости появляются у них не так уж часто, зато они здорово приспособились распространять хорошие новости как можно быстрее!

— Совершенно верно, — подтвердила Хонор. — Особенным уважением в сообществе котов пользуются инноваторы, одновременно являющиеся певицами памяти. Именно такой, судя по всему, была сестра Львиного Сердца, кота, «принявшего» мою прапрапра… — не помню точно сколько «пра» — … бабушку. Она практически самолично убедила древесных котов в том, что связь котов с людьми имеет практический смысл в будущем. И тут я наконец приближаюсь к поворотному пункту моего затянувшегося рассказа. Видите ли, никто из котов никак не мог понять, как это люди вообще общаются между собой, пока одна из певиц памяти не получила при падении травму.

На миг лицо Хонор потемнело, но она тут же тряхнула головой и ровным голосом продолжила:

— Вы, конечно же, знаете, что, когда мы были в плену, Нимиц получил… увечье, в результате чего утратил способность пользоваться мыслеречью. Поскольку он лишился возможности «разговаривать» с другими котами, моей матери пришла в голову блестящая идея научить его и Саманту общаться с помощью знаков. Такую попытку уже предпринимали пару столетий назад, но тогда она не увенчалась успехом, главным образом потому, что коты не понимали самого механизма человеческого общения. Поскольку сами они слов не используют, увидеть связь между движениями рук и мыслями им было ничуть не легче, чем понять, как связан с передачей мыслей «шум изо рта». Однако к тому времени, когда языку жестов начали учиться Нимиц с Самантой, у котов появился новый опыт. Ситуацию изменила певица памяти по имени Поющая-Из-Безмолвия. В результате несчастного случая она потеряла способность слышать чужую мыслеречь. Эмоции — мыслесвет — она воспринимала по-прежнему, но ко всему прочему была глуха.

Хонор глубоко вздохнула.

— Такого рода «глухота» — тяжкое испытание для любого кота, но особенно для певицы, хотя она и сохранила способность проецировать в сознания сородичей ранее усвоенные песни памяти. Учить новые она уже не могла. Хуже того, начисто лишенная обратной связи, она не могла быть уверена в том, что все «услышали» её правильно, что посланный ею сигнал не подвергся искажению. Она покинула свой клан, отказавшись от высокого положения старейшины, и присоединилась к клану Яркой Воды — клану Нимица и Львиного Сердца. Она выбрала этот клан потому, что он всегда теснее других был связан с людьми, а ей хотелось проводить больше времени с двуногими. Она знала, что двуногие, не владея мыслеречью, все же каким-то образом умудряются общаться. Ею двигало страстное желание освоить этот способ общения. Успеха она все же не добилась, ибо коты не в состоянии воспроизводить звуки человеческой речи. Но хотя ей так и не удалось преодолеть собственную «глухоту», она много лет слушала, как говорят люди, и постепенно изучила механизм функционирования устной речи. А поскольку способность передавать собственные песни памяти она не утратила, она смогла передать это знание всем остальным котам — вот почему они довольно прилично понимали нас, когда мы разговаривали с ними, еще до того, как научились отвечать нам при помощи жестов.

— Замечательно, — с восторгом повторил Хэмиш. Потом нахмурился и покачал головой. — Но вы, кажется, сказали, что это имеет какое-то отношение к Сэм?

— Самое прямое. Видите ли, кошачье имя Саманты — Золотой-Голос. Она — певица памяти, Хэмиш.

— Что?

Несколько секунд Хэмиш ошеломленно таращился на Хонор, после чего повернулся к кошке — и та совсем по человечески кивнула.

— Да, она певица, — повторила Хонор. — Помните, я уже говорила, что коты не выбирают «принимаемых» людей в человеческом смысле этого слова. Но сама по себе повышенная восприимчивость к мыслесвету, в принципе позволяющая осуществить «принятие», побуждает таких восприимчивых держаться к нам поближе. Из песен памяти котов, имеющих опыт «принятия», они знают, что это такое, но не имеют ни малейшего представления, кого именно ищут. Они решают, что хотят «принять» человека… нет, не так. Коты, которые обладают этим даром — связать себя с человеком, — сознательно ищут человеческого общества, чтобы «принятие» могло произойти. Но сам момент установления связи является скорее не выбором, а узнаванием. «Принятие»… просто происходит тогда, когда кот встречает «своего», «того самого» человека. Так вот, Саманта — Золотой-Голос — первая древесная кошка, насколько известно ей и ее сородичам, обладающая одновременно обоими этими свойствами: и даром певицы памяти, и даром принятия людей. Она дала мне понять, что выбрать одно и отказаться от другого было для неё очень непросто, но она выбрала союз с человеком и, встретив Гарольда Чу, связала свою жизнь с ним.

— А Гарольд погиб в Силезии, служа на вашем корабле, и к тому времени Саманта и Нимиц уже стали супругами, — медленно кивая, сказал граф.

— Да, и только благодаря супружеству она после гибели Гарольда не покончила с собой, — мрачно ответила Хонор.

Глаза графа сузились от ужаса. Хонор почувствовала, что он все же не совсем верит в возможность самоубийства. Она вскинула голову и с вызовом посмотрела на него.

— Именно так обычно поступают древесные коты, лишившиеся своих спутников жизни, Хэмиш, — тихо сказала она. — Кончают самоубийством или… просто замыкаются в себе, умирают от голода или обезвоживания. Почти три стандартных столетия, до изобретения пролонга, позволившего нам жить так же долго, как и они, величайшей трагедией «принятия» являлось то, что, связав себя с человеком, древесный кот сознательно сокращал свою жизнь на десятилетия, а то и на целый век и даже больше. Однако тяга к человеческому мыслесвету заставляла их идти на это, несмотря ни на что.

Глаза Хэмиша заволокла тень: он задумался о жертвах, которые веками приносились во имя радости и любви. Хонор склонила голову и продолжила:

— Слияние супружества и «принятия» столь глубоко и сильно — во всяком случае, со стороны котов, — что потеря своей «половинки» вызывает такое внутреннее опустошение, что большинство из них просто решают не жить. Монро, кот короля Роджера, наверняка уморил бы себя голодом, если бы…

Она осеклась. Тот факт, что убийство отца королевы Елизаветы было организовано хевами, являлся тайной, известной лишь немногим. Хонор, как и Вильям Александер, входила в число этих немногих, они были посвящены в эту тайну одновременно. И оба тогда поклялись хранить молчание.

— Он наверняка уморил бы себя голодом, если бы на принца-консорта Джастина, — только Джастин не носил тогда титула, он был помолвлен с Елизаветой, но еще не вступил в брак, — не напал какой-то сумасшедший. Это произошло как раз в тот момент, когда Джастин пытался уговорить кота поесть. Эмоциональное потрясение и схватка с этим сумасшедшим привели Монро в состояние повышенной чувствительности, и они с Джастином оказались связаны. Только по этой причине Монро жив до сих пор. Так вот, ситуация с Нимицем и Самантой отчасти похожа. Насколько я знаю, они были единственной семейной парой, в которой у каждого был свой человек, и связь с Нимицем оказалась настолько сильной, что не позволила Сэм покинуть нас навсегда.

— Понятно.

Несколько мгновений Белая Гавань молча смотрел на Хонор, потом снова потянулся к Саманте, погладил ее пушистую спинку и тихо спросил:

— Ты была одинока и несчастна, да?

Маленькая изящная древесная кошка взглянула на него зелеными, как трава, бездонными глазами, потом повернулась к Хонор, выпрямилась и уселась на задние лапы, чтобы удобнее было изъясняться жестами.

Большой палец правой передней лапы коснулся подбородка, затем описал короткую дугу по направлению вперед, после чего Сэм подняла обе передние лапы, держа мизинцы кончиками вверх и параллельно друг другу на расстоянии в полсантиметра. Она несколько раз подряд свела мизинцы вместе, каждый раз возвращая в прежнее положение. Потом её руки расположились горизонтально перед грудью, ладонь к ладони, правая под левой, не касаясь друг друга. Сэм согнула пальцы и описала обеими руками два круга в противоположных направлениях.

— Она говорит, что сознание её было спутано, но одинокой она не была, — перевела Хонор, но тут лапы Саманты задвигались намного быстрее.

«Ты сначала выслушай, а потом скажешь, — приказали ей мелькающие пальцы. — Тебе больно. Ему больно. Мы с Нимицем чувствуем вашу боль. Нам больно не меньше, чем вам, но мы понимаем. Это боль двуногих, потому что все, кроме тебя, мыслеслепые. Твой Народ и мой Народ чувствуют по-разному. У вас есть причина, почему вы не можете стать парой. Но это ничего не меняет: когда не делаешь то, что тебе нужно, — болит сильнее. Когда он пришел, тебе было очень больно. Такая большая боль, что даже слепой может почувствовать, и он почувствовал. И тогда его боль стала намного, намного сильнее. Боль — ужасно, но когда очень больно, мыслесвет становится сильнее, и он стал сильнее. В первый раз почувствовала по-настоящему, не только сама, через тебя тоже, его мыслесвет меня притянул. Не планировала. Не хотела. Но теперь — это великолепно. Извини, что все стало ещё сложнее, но и хотела бы — не смогла бы это изменить».

Лапы Саманты замерли, и она доверчиво заглянула в лицо Хонор.

Странно, что каждый из них жестикулирует с собственным «произношением», рассеянно подумала Хонор, но тут же упрекнула себя за то, что пытается укрыться за посторонними мыслями.

Она понимала, что человек, оказавшийся на месте Саманты (если, конечно, можно представить себе человека на её месте), почти наверняка не решился бы объяснить ситуацию Хэмишу в таких подробностях. Как утолить ту безнадежную тоску, которая терзала их с Хэмишем, как сделать невозможное возможным? У Хонор не было даже намека на ответ. Но если невозможное так и не станет возможным, то как сказать ему, что именно его боль, вызванная любовью к женщине, привлекла к нему Саманту? Ведь это может отравить принятие такой же болью и безнадежностью. Хонор ощущала мыслесвет Саманты и то переплетение эмоций, о котором она рассказывала Хэмишу и Эмили. Интуиция подсказывала ей, что узы принятия существуют независимо от чувств, которые она и Хэмиш испытывают друг к другу. Вовсе не причина страданий заставила сознание Хэмиша «засиять» для Саманты с новой силой — определяющим был сам факт существования сильной боли. Но Хэмиш обостренной восприимчивостью не обладал. Он не смог бы непосредственно это ощутить и поверить, что слияние с ним Саманты возникло совершенно независимо от связи Нимица и Хонор и не предопределено сложностями эмоционального напряжения между ним самим и Хонор. Саманта сумела разобраться во всех этих тонкостях. Возможно, от певицы памяти этого и следовало ожидать. Но Хонор, при всем своем опыте общения с древесными котами, была потрясена и глубоко тронута восприимчивостью кошки к чуждым ей человеческим правилам, понятиям и волнениям… а также ее решимостью уберечь Хэмиша от самых острых, мучительных ран, наносимых этими правилами.

Теперь и Хонор должна была защитить его. Отведя глаза от Саманты, она встретила вопросительный взгляд Хэмиша.

— Она говорит, что напряжение, в котором мы с вами находимся, настолько усилило ваш мыслесвет, что она увидела вас словно впервые.

— Правда?

Удивленный граф откинулся в кресле. На лице его появилась неуверенная улыбка, и Хонор остро ощутила сложное переплетение его чувств — горьких и радостных одновременно.

— Понятно, — сказал он, не сознавая, что его глаза сейчас кристально ясно отражают все, что происходит в его сердце, и для Хонор, и для Эмили. — Ну что ж, если это свело нас вместе — пусть даже на редкость не вовремя, — я должен, наверное, поблагодарить за это судьбу.


Содержание:
 0  Война Хонор : Дэвид Вебер  1  Пролог : Дэвид Вебер
 2  Глава 1 : Дэвид Вебер  4  Глава 3 : Дэвид Вебер
 6  Глава 5 : Дэвид Вебер  8  Глава 7 : Дэвид Вебер
 10  Глава 9 : Дэвид Вебер  12  Глава 11 : Дэвид Вебер
 13  Глава 12 : Дэвид Вебер  14  вы читаете: Глава 13 : Дэвид Вебер
 15  Глава 14 : Дэвид Вебер  16  Глава 15 : Дэвид Вебер
 18  Глава 17 : Дэвид Вебер  20  Глава 19 : Дэвид Вебер
 22  Глава 21 : Дэвид Вебер  24  Глава 23 : Дэвид Вебер
 26  Глава 25 : Дэвид Вебер  28  Глава 27 : Дэвид Вебер
 30  Глава 29 : Дэвид Вебер  32  Глава 31 : Дэвид Вебер
 34  Глава 33 : Дэвид Вебер  36  Глава 35 : Дэвид Вебер
 38  Глава 37 : Дэвид Вебер  40  Глава 39 : Дэвид Вебер
 42  Глава 41 : Дэвид Вебер  44  Глава 43 : Дэвид Вебер
 46  Глава 45 : Дэвид Вебер  48  Глава 47 : Дэвид Вебер
 50  Глава 49 : Дэвид Вебер  52  Глава 51 : Дэвид Вебер
 54  Глава 53 : Дэвид Вебер  56  Глава 55 : Дэвид Вебер
 58  Глава 57 : Дэвид Вебер  60  Глава 59 : Дэвид Вебер
 61  Использовалась литература : Война Хонор    



 




sitemap