Фантастика : Космическая фантастика : 2 ПОПЫТКА СПАСЕНИЯ : Скотт Вестерфельд

на главную страницу  Контакты  Разм.статью


страницы книги:
 0  1  2  3  4  5  6

вы читаете книгу




2

ПОПЫТКА СПАСЕНИЯ

Ни один план не выдерживает столкновения с реальным противником.

Аноним, 81
Сенатор

Она проснулась безумной. Кратковременное оледенение быстро отпустило ее. Переплетение мельчайших переплетенных между собой статических полей спало, и время хлынуло в ее тело, как вода через внезапно обрушившуюся дамбу, и залило долину, так долго противившуюся ему. Сознание очнулось, вынырнуло из холодного сна — обнаженное, незащищенное от бушующего шторма разумов, переполнявших город.

Она проснулась безумной.

Здесь, в эти беспомощные мгновения, в ее мозгу на все лады кричала столица. Миллиарды разумов ревели, стонали, визжали подобно огромной стае чаек, терзающих клювами тушу какого-то гигантского животного, выброшенного волнами на берег, дерущихся друг с другом за добычу. Но даже в своем безумии она осознавала источник этих воплей: гниющей тушей была Империя, а оглушительный хор пронзительных голосов — мириады тех, кто боролся за власть и престиж: в имперской столице. Шум этой борьбы звучал внутри нее раскатами грома. На краткие мгновения она переставала ощущать самое себя. Ее личность превращалась в одинокого альпиниста, поглощенного горной лавиной.

А потом раздалось негромкое шипение, слышное даже на фоне жуткого оркестра. Это антиэмпатический браслет приступил к серии инъекций. Под действием лекарства ее эмпатическая чувствительность пошла на убыль. Голоса начали утихать, шум притупился, вернулось ощущение «я».

Женщина вспомнила, кто она такая, в ее сознании завертелись имена, которыми ее называли в детстве. Нарайя, Найя, Нана. А потом — титулы и звания, полученные в молодости. Доктор Нара Оксам. Депутат Вастхолдской ассамблеи Оксам. Ее превосходительство Нара Оксам, представитель планеты Вастхолд в правительстве его величества. Сенатор Нара Оксам, председатель фракции партии секуляристов.

Известная в народе как Чокнутая Сенаторша.

По мере того как буря в ее психике утихала, Оксам постепенно успокоилась и сосредоточилась на городе, стала прислушиваться к его тону и характеру. Здесь, на планете, которую было принятой именовать Родиной или Домом, ей всегда грозила эта лавина голосов, этот жуткий психический шум, из-за которого ребенком она провела столько лет в лечебнице. Но порой в эти мгновения, когда антиэмпатический препарат наполнял ее кровеносные сосуды, в эти моменты между безумием и здравомыслием Наре удавалось уловить определенный смысл, расслышать отдельные ноты сложной, хаотической музыки, исполняемой городом. Для политика такая способность была совсем не лишней.

Звук политики Империи Воскрешенных сегодня был встревоженным. Что-то сгущалось. Казалось, оркестр настраивается, пытается взять одну и ту же ноту. Нара попыталась сосредоточиться сильнее, подключить свое сознание к этой теме беспокойства. Но очень скоро ее эмпатия утихла окончательно, ликвидированная лекарством.

Ее безумие было временно излечено, она стала глуха к воплю города.

Сенатор Нара Оксам глубоко вдохнула, потянулась, размяла пробуждавшиеся мышцы, села на кровати для холодного сна и открыла глаза.

Утро. Небо цвета лососины, лучи оранжевого солнца сквозь стекла пузыря пентхауза, грани Алмазного Дворца, отсвечивающие кровью. Стеклянные стены приглушали шум столицы. Благодаря вживленным волокнам углерода стекло почти не дрожало, когда мимо пролетали вертолеты. Но город жил и шумел. Нара замечала мигающие огни вывесок, аэрокары вдалеке, разогревавшие воздух так, что возникало жаркое марево. Холодный сон действовал благотворно. Нара не чувствовала сонливости, глаза открывались легко, будто она закрыла их всего на мгновение.

Мгновение, которое продлилось…

Большой настенный дисплей в спальне показывал дату. С той поры, как она погрузилась в холодный сон, здесь, на столичной планете, миновало три коротких месяца. Это было загадочно и пугающе. Как правило, статические перерывы у сенаторов продолжались по полгода.

Значит, происходило что-то очень важное. К Наре Оксам возвратился тот тревожный звук, который она слышала на грани безумия. Она сделала запрос, желая узнать о состоянии своих коллег. Большинство из них уже прошли стадию оживления, остальные пробуждались. Весь Сенат разбудили по какой-то особой причине.


Как только сенатор Нара Оксам перешагнула черту у подножия ступеней Форума, именуемую Рубиконом, ее сразу словно окатило бодрящей волной политики, и эта волна смыла бесформенную тревогу, которую Нара ощутила, выходя из холодного сна.

Краешком сознания она уловила бубнящий голос обструкциониста от фракции наследуемой интеллектуальной собственности. Обструкционисту уже исполнилось восемьсот семьдесят, и его голос для сенатора Нары Оксам звучал расслабляюще и вне времени, как шум волн далекого океана. Еще дальше из наполненного эхом пространства вспомогательной аудиосистемы доносился размеренный гул: заседания комиссий, отрывистые звуки — проходили короткие конференции с представителями масс-медиа. Слышались и самоуверенные голоса тех, кто собрался на заседание Партии Верности. Ну, и конечно, шли дебаты в Большом Форуме. Их легко было отличить по особому, торжественному резонансу.

Нара моргнула и получила извещение о том, что на трибуне сейчас выступает сенатор Пурам Дрекслер. В крошечном уголке синестезического поля зрения Нары появилось его лицо — знакомые молочно-серые глаза и плавные, мягкие складки мясистого лица. Председателю Сената, занимавшему положение номинального главы парламента, по слухам, было больше двухсот пятидесяти лет (не считая анабиоза и прочих скидок на релятивистский возраст — не по имперскому абсолютному времени). Однако его на редкость старческое лицо никогда не казалось Наре настоящим. На Фатаве, планете, которую Дрекслер представлял в Сенате, хирургическое старение было так же модно, как омоложение.

Престарелый солон вяло откашлялся. Этот сухой звук был подобен тому, что возник бы, если бы кто-то медленно высыпал на стекло пригоршню щебня.

Поднимаясь по ступеням Форума, сенатор Оксам сложила в щепоть пальцы левой руки. Это был знак для включения связи с советниками. Другие голоса, звучавшие в инфоструктуре Сената, утихли. Ответственный секретарь просветил Нару относительно повестки дня.

После того как программа на день была утверждена, Нара спросила:

— Где Роджер?

Ритуал утреннего утверждения программы дня обычно проводил Роджер Найлз, ее консультант по особо важным делам. То, что сегодня она не услышала привычного голоса, взволновало Нару Оксам, и к ней вернулась прежняя тревога.

— Он погрузился, сенатор, — ответил секретарь. — Все утро проводит глубинный анализ ситуации. Но он просил вам передать, чтобы вы при первой возможности повидались с ним лично.

Утреннее беспокойство нахлынуло с новой силой. Найлз был крайне необщительным человеком. Если он так настаивал на встрече, значит, у него имелись какие-то серьезные новости.

— Понятно, — негромко произнесла Оксам, гадая, что же такого узнал ее старый консультант.

— Включите мою синестезию на полный спектр. Ее распоряжение было немедленно выполнено.

Заработали вторичные и третичные слух и зрение, расцвели знакомым вихрем ее личной конфигурации. Таблички с именами, кодированные цветом в соответствии с партийной принадлежностью и снабженные результатами недавних голосований, появились над головами других сенаторов, всходящих по ступеням. Поле зрения обрамили диаграммы реакции на результаты голосования со стороны сетевых политоманов. Стоило завершиться голосованию даже по процедурным вопросам — и эти диаграммы начинали волноваться, их словно раздувало ураганным ветром. Сопровождаемые еле слышными тонами, появились последние сообщения с экрана персонального компьютера парламентского руководителя той партии, к которой принадлежала Нара. Законопроекты, которые имели все шансы пройти, сопровождались мягкими и стройными аккордами, те же билли, которые, скорее всего, должны были провалиться, получали в качестве аккомпанемента диссонирующие интервалы. Нара Оксам вдыхала этот поток информации, как пассажир, выбравшийся на палубу парохода подышать свежим воздухом. Это мгновение — на грани Власти, перед тем как нырнуть и потеряться, — восстановило ее уверенность. Суматоха и суета политики давали Наре то, что другим бы дал альпинизм, а может быть — извращенная жестокость, а может быть — первая сигарета, выкуренная перед утренним душем.

Сенатор направилась к своему офису.

Нара Оксам часто думала о том, как могла вершиться политика, когда еще не было изобретено вторичное зрение. Как мог человеческий разум впитать все необходимые сведения без искусственной синестезии, без распространения зрения на другие центры головного мозга? Она могла представить, что без синестезии можно обходиться в других видах деятельности — водить воздушные суда, торговать, делать хирургические операции. Люди, занимавшиеся всем этим, могли сосредоточиться на одном образе, одной картине. Но в политике это было невозможно. Не накладывающиеся друг на друга слои зрения, способность заполнять данными три поля зрения и два — слуха, — все это было прекрасной метафорой самой политики, как таковой. Проверки, балансы, сопоставление величин, уровни власти, денег, риторики. Несмотря на то, что медицинская процедура, делавшая все это возможным, вызывала странные психические отклонения у одного из десяти тысяч реципиентов (кстати, эмпатия у Оксам была именно таким отклонением), она не могла представить себе мир политики — многообразный, мятущийся — без синестезии. Она пробовала прибегать к старым, досинестезическим дисплеям, рассчитанным на обычное поле зрения, но от них у нее возникала клаустрофобия. Разве в Сенате кто-то поверил бы лошади в шорах?

Беспокойство, которое мучило ее все утро, снова навалилось на Нару. Чувство казалось смутно знакомым — как кажутся порой запахи и прочие аспекты deja vu. Нара попыталась установить причину своей тревоги, сравнила ее с волнением перед выборами, важными голосованиями в Сенате, на больших приемах в ее честь. Все это ей вспоминалось легко. Она жила, постоянно сражаясь с этим волнением, стоически выдерживая его и даже находя в нем удовольствие. Она и волнение были старыми приятелями. Волнение… младшая сестренка безумия, с которым даже лекарства не могли справиться до конца.

Но нынешнее чувство было слишком зыбким. Нара никак не могла уловить его причину, начало, точку отсчета. Она посмотрела на запястье. На табло подкожного инъектора радостно мигал зеленый огонек. Значит, дело было не во вспышке эмпатии — об этом лекарство позаботилось. Но впечатление создалось именно такое.

Добравшись до зоны своего офиса, Нара быстро прошла мимо советников и нескольких питавших радужные надежды лоббистов и направилась прямиком к мрачному логову Роджера Найлза в самом центре ее владений. Никто не дерзнул последовать за ней. Двери кабинета Найлза мгновенно открылись. Нара вошла, сбросила с гостевого стула стопку выстиранных и выглаженных сорочек и села.

— Я здесь, — сказала она негромко, постаравшись не выдать волнение. Она понимала, что если проявит нетерпение, то личный интерфейс кибер-интеллекта Найлза отвлечет его от потока информации. Пусть уж лучше он вернется в реальный мир самостоятельно.

Лицо Роджера выглядело вяло, полусонно, но в ответ на слова Нары он вздернул брови, и на его высоком лбу залегли морщины. Один палец на его правой руке дрогнул. Советник казался совсем маленьким за этим столом — круглым чудовищем, окольцовывавшим Найлза, будто некий гигантский аппарат жизнеобеспечения. Сенатор Оксам только недавно узнала, что в бесчисленных ящиках этого стола хранятся только одежда, обувь да несколько аварийных пайков, полученных от военных лоббистов. Роджер Найлз полагал, что привычка по вечерам возвращаться с работы домой представляет собой непростительную слабость.

— Что-то плохо, да? — спросила Нара.

Палец на руке Найлза снова дрогнул.

Он постарел. Нара провела в анабиозе всего три месяца, но за время ее краткого отсутствия висков Роджера успел коснуться иней седины. Сотрудникам Оксам разрешалось прибегать к криотерапии во время отпусков, но Найлз делал это крайне редко, он предпочитал работать на протяжении всех декад сенаторского срока Оксам и поэтому старился у нее на глазах.

«Одиночество сенатора», — подумала Оксам. Мир вертелся слишком быстро.

Сенаторов избирали (или назначали, или покупали, или они сами пробивались к этому посту — в зависимости от традиций планеты) на срок в пятьдесят лет, что составляло половину столетия по имперскому абсолютному времени. Империя Воскрешенных жила, как медленно эволюционирующий зверь. Даже здесь, в области плотных скоплений, ближе к ядру галактики, восемьдесят населенных планет занимали пространство в тридцать световых лет в поперечнике, и поэтому острота войн и оживленность торговли и миграции сдерживались из-за удручающе низкой скорости света. Имперскому Сенату нужно было охватывать взглядом огромные пространства. Как правило, солоны проводили до восьмидесяти процентов своего сенаторского срока в анабиозе, покуда вселенная вершила свой путь. Они принимали решения с отрешенностью гор, взирающих с заоблачных высот на то, как меняют русла текущие внизу реки.

Планета, которую представляла в Сенате Нара Оксам, неизбежно изменилась за первое же десятилетие срока ее сенаторства. Путь от Вастхолда до Дома занял пять абсолютных лет. Ко времени ее возвращения прошло бы шестьдесят лет, все ее друзья сильно постарели бы или умерли, трое ее племянников стали бы пожилыми людьми. Вот и Найлз старел у нее на глазах. Сенат очень многого требовал от своих членов.

Но не всех время могло похитить. Оксам обрела нового близкого человека, он стал ее возлюбленным — капитан звездолета, ее соратник по несчастью в растягивании времени. И хотя сейчас любимого не было рядом и он находился на расстоянии в несколько абсолютных лет где-то ближе к краю галактической спирали, Оксам начала приспосабливать свои анабиозные спячки к его релятивистской временной схеме. Вселенная скользила мимо них обоих с приблизительно одинаковой скоростью. И когда он вернется, для него и для нее пройдет почти одно и то же число лет.

Сенатор Оксам откинулась на спинку стула и переключила половину своего сознания на восприятие политических данных за счет вторичных чувств. Но заниматься чем-то было бесполезно. Оставалось ждать, пока Найлз вынырнет окончательно.

Сенатор Оксам в качестве политического деятеля совершенно не походила на своего главного консультанта. Она воспринимала Сенат как целостный организм, как зверя, которого можно в чем-то приручить, а в чем-то — хотя бы понять. Найлз, напротив, жил под лозунгом того, что всякая политика локальна. Его богами были подробности.

Кабинет был заставлен компьютерной техникой, которая позволяла Найлзу держать связь со всеми Восьмьюдесятью Планетами и знать обо всем, что там происходило каждый день. Голодные бунты на Мирзаме. Религиозные теракты на Веридани. Повседневные перипетии на рынках цен, этнические конфликты, медиа-расследования — и все это в реальном времени, по системе квантовой связи. Привилегии советника позволяли Найлзу наблюдать за внутренней деятельностью новостных агентств, финансовых консорциумов и даже за частными контактами тех, кто был достаточно богат для отправки данных по транссветовым каналам. И все это Найлз был способен анализировать и синтезировать в своем удивительном мозге. Сенатор Оксам была знакома со своими коллегами лично, и ей были видны их острые утлы, мелкое тщеславие и пристрастия, но Роджеру Найлзу сенаторы виделись сложными существами, составленными из данных, — ходячими расчетными палатами для всего обилия информации, сыпавшейся на них с родных планет.

Они молча просидели друг напротив друга еще несколько минут.

Палец на руке Найлза снова дрогнул.

Нара терпеливо ждала, понимая, что это неизбежно. В кабинете было темно. Хрустальные колонки компьютерного оборудования возвышались вокруг, будто возведенные насекомыми стеклянные города. «Наверное, их могли бы выстроить светлячки», — думала сенатор. На поверхности кристаллов играли радужные блики — солнце проникало в комнату сквозь крошечные дырочки в синтетическом пологе, тянувшемся вдоль стеклянного потолка.

Оксам раздраженно взглянула вверх. Отверстия шириной в миллиметр среагировали на ее взгляд и немного расширились. Она почувствовала тепло солнца на кистях рук, развернула их ладонями вверх, а тыльной стороной ощутила приятный холодок от металлической крышки стола. В этом пятнистом освещении лицо ее главного консультанта казалось покрытым тонкой дырчатой вуалью.

Роджер открыл глаза.

— Война, — сказал он.

По спине у сенатора Нары Оксам побежали мурашки.

— Я просматриваю данные о снижении имперских налогов по всем дальним планетам, — продолжал Роджер Найлз и постучал кончиком пальца по правому виску — так, словно его голова представляла собой карту Империи. — Во всех системах, находящихся на расстоянии до четырех световых лет от риксской границы, экономика развивается на дотационной основе, благодаря Воскрешенному. И вот теперь партия лакеев ввела параллельные меры в области этой поддержки. Все утро они обсуждали этот законопроект — и вот, пожалуйста.

— Это война? А может быть, извечный патронаж? — с сомнением спросила Оксам. Воскрешенный Император и Сенат занимались взиманием налогов отдельно, и их источники доходов были очерчены столь же четко, как линия Рубикона вокруг здания Форума. Но каким бы раздельным ни предполагалось существование Императора и правительства, Партия Верности, верная своему названию, всегда все делала в угоду Императору. А особенно тогда, когда помогала своим избирателям на родных планетах. Позиции Партии Верности были традиционно сильны на дальних планетах и вообще на окраинах Империи, в опасной близости от соседей, представителей иных культур.

— В принципе, я бы сказал, что это обычная милостыня для верноподданных, — отозвался Найлз. — Но ведь регионам, расположенным ближе к ядру галактики и лежащим по другую сторону спирали, этих милостей не достается. Напротив, их просто-таки обирают. За последние двенадцать часов только и вижу, что повышение налогов с авторских гонораров, с титулов и помилований. Даже имперские ссуды на сто лет — и те взыскиваются. Пока денежки, конечно, не помечены, но такими суммами могут ворочать только военные.

— Следовательно, деньги идут на укрепление флота и оборону Внешних Пределов, — проговорила Оксам. Это походило на войну с риксами. Вливание в фонды армии, утешение для регионов, которым грозило нападение врагов.

Найлз склонил голову к плечу — так, словно кто-то шепнул ему на ухо.

— Рабочие фьючерсы на Фатаве сегодня утром упали на три пункта. На три. Видимо, призывают резервистов. Теперь некому даже полы подметать.

Оксам покачала головой. О чем только он думал, Воскрешенный Император? Прошло восемьдесят лет после Вторжения риксов, так зачем же провоцировать их сейчас? Немногочисленные риксы были тем не менее невероятно опасны. Замысловатые технологии, которые они развивали в угоду своим богам — гигантским разумам, превращали риксов в самых смертельных врагов Империи. Больше того: войны с ними всегда приводили к результатам меньше нулевых. С риксов было почти нечего взять. У них и собственных планет, по сути, не было. Они засевали миры своими гигантскими разумами и двигались дальше. Они служили спорами для существ планетарного масштаба, которым поклонялись, и были скорее культом, чем цивилизацией. Но если риксов обижали, они никогда не оставались в долгу.

— Зачем Воскрешенному Императору понадобилась новая война с риксами? — высказала свои мысли вслух Оксам. — Есть какие-то сведения о конкретных диверсиях?

Она мысленно прокляла секретность, царившую в имперском государственном аппарате. В Сенат крайне редко поступали подробные сведения военной разведки. Что же там происходило, в этой далекой тьме? Нара Оксам поежилась, подумав об одном-единственном человеке, которому, вероятно, грозила опасность. Но сразу же отбросила эту мысль.

— Как я уже сказал, все это произошло за последние несколько часов, — сказал Найлз. — Необработанных данных с фронтира за это время у меня нет.

— То ли эти данные в спешке не обработали, то ли империалы скрывают свои планы, — заключила Оксам.

— Что ж, теперь они, как говорится, сбросили покров, — закончил свою мысль Найлз.

Оксам особым образом переплела пальцы. Этот жест вызывал в ее сознании глубокую, непроницаемую тишину. Все утихло — голоса ораторов-солонов, гул поступавших сообщений и жалоб, пульс голосования, гомон болтовни.

«Война, — думала она. — Желчная обитель тиранов. Обитель, где могут порезвиться боги и те, кто желает стать богами». И что самое противное — профессия ее нового возлюбленного.

Уж лучше бы у Воскрешенного Императора была на редкость веская причина для объявления войны.

Сенатор Оксам откинулась на спинку стула и посмотрела Роджеру Найлзу прямо в глаза. Она немного расслабилась и позволила своему сознанию начать строить планы. Ее мысли вертелись вокруг четко очерченных возможностей Сената. Она искала точку опоры, с помощью которой можно было бы изменить курс, намеченный Императором. И как только ощутила прилив холодной уверенности политической власти, так тревога сразу отступила.

— Наш Воскрешенный Отец вряд ли пожелает прислушаться к нашим советам, наше утешение ему тоже вряд ли нужно, — проговорила Оксам. — Но все же попробуем привлечь его внимание.

Капитан

До тех пор пока Лауренту Заю не исполнилось двенадцать лет, он был, что удивительно, самым высоким из своих одноклассников. Не самым сильным и не самым быстрым. Просто долговязым неуклюжим мальчишкой в мире, где в фигуре ценились ловкость и компактность. Задолго до рождения Лаурента на Ваде избрали губернатором (а потом многократно переизбирали) невысокую, плотного телосложения женщину, которая всегда стояла, сложив руки на груди и широко расставив ноги, — ни дать ни взять, символ стабильности. Когда Лауренту исполнилось семь стандартных лет, он стал молиться Воскрешенному Императору, дабы тот сделал так, чтобы он, Лаурент, перестал расти, однако путь к небу упорно продолжался. К одиннадцати годам уже поздно было просто перестать расти: Лаурент миновал отметку среднего роста для взрослого ваданца. Он умолял Воскрешенное Божество уменьшить его, но киберкомпьютер, обучавший Лаурента биологии, объяснил, что рост вниз с научной точки зрения маловероятен, по крайней мере — в течение ближайших шестидесяти лет. А на Ваде не было принято молиться Воскрешенному Императору об изменении законов природы, ибо это были, в конце концов, и Его законы. Всегда отличавшийся логичностью Лаурент Зай стал просить Императора о единственно возможном решении возникшей проблемы: о том, чтобы Он сделал и его однокашников ростом повыше, чтобы подросли пэры Империи или чтобы произошел какой-нибудь демографический сдвиг, в результате которого Лаурент был бы спасен от участи изгоя.

В том же году во время летнего семестра в школу, где учился Зай, прислали группу учащихся с планеты Крупп-Рейх, отличавшейся низкой силой притяжения. Это были беженцы, изгнанные с родной планеты эпидемией новогерманского гриппа. Долговязые рейхерцы были неуклюжи и сутулы, вечно падали в обмороки и говорили с жутким акцентом. Они выжили и приобрели иммунитет к гриппу, но, конечно, их подвергли санитарной обработке, и бежали они не столько от самого вируса, сколько от последствий эпидемии, выразившихся в чудовищном сокращении количества населения. Но несмотря ни на что, клеймо «заразных» прилипло к ним и не желало отлипать, и к тому же они были такими безобразно высокими.

Зай стал их самым жестоким мучителем. Он достиг вершин в искусстве нападения на рейхерцев сзади — ставил им жесточайшие подножки. Он рисовал на полях церковных молитвенников карикатурные фигурки ростом в целую страницу.

Не один Лаурент вел себя таким образом. Рейхерцев настолько изводили, что через месяц после их появления в школе всех учащихся собрали на футбольном поле у воздушного экрана. На гигантском пространстве экрана (над полем, где Лаурента так часто унижали низкорослые и более ловкие футболисты) ученикам продемонстрировали кадры, снятые во время пандемии на Крупп-Рейхе. Это была чистой воды пропаганда — искусство, которым ваданцы справедливо славились, — рассчитанная на то, чтобы устыдить местных детишек и добиться того, чтобы они перестали измываться над приезжими. Отснятый материал, конечно, подвергся эстетической цензуре: мертвых показывали завуалировано, чтобы не были видны жуткие язвы, вызываемые новогерманским гриппом. Семейные фотографии доэпидемического времени были изменены, чтобы показать, как прогрессировала болезнь. Один за другим члены семейства ретушировались — пока не оставалось всего несколько улыбающихся счастливцев, которым удалось остаться в живых, и их руки обнимали темные призрачные силуэты умерших. Последняя из показанных картин представляла собой серию снимков площади Рейха в Боннбурге, сделанных на протяжении всех воскресений за последние четыре года. Толпы туристов, гуляк, торговцев и обычных пешеходов медленно уменьшались, потом, казалось, количество людей стабилизировалось, а потом резко пошло на убыль. А потом по огромному листу меди прошагала одинокая фигурка. И хотя лишь вверху ничего не было, этот человек в страхе сутулился и втягивал голову в плечи, словно над ним кружила какая-то хищная птица.

Двенадцатилетний Лаурент Зай сидел с раскрытым ртом посреди сдавленной тишины — так молчат только пристыженные дети, — и в голове его крутилась одна и та же фраза:

«Что я наделал!»

Когда воздушный экран померк, Зай опрометью сбежал вниз по ступеням. Его пытался остановить классный руководитель, но мальчик отбросил руку. Он спрятался под трибунами и рухнул на колени на кучу мусора. Молитвенно сложив руки, он принялся просить прощения. Он не просил Императора об этом. Откуда ему было знать, что ответом на его молитву о более рослых одноклассниках станет пандемия гриппа на Крупп-Рейхе?

Чуть ли не касаясь губами земли, он вдохнул запах окурков, бутылок от медового вина и гнилых огрызков фруктов, валявшихся под трибунами. От этого зловония Луарента стошнило прямо на молитвенно сложенные ладони. Горько-кислая жижа обожгла рот и нос. До вечера у него руки остались чуть липкими и пахли блевотиной, как он ни отмывал их, как ни оттирал.

И — словно где-то глубоко внутри щелкнул какой-то выключатель: стоило встать на молитву — и возвращались воспоминания о том мгновении стыда и тошноты. Утренняя церковная служба вызывала в глотке кисловатый привкус. А когда где-нибудь на громадных воздушных экранах возникало изображение Воскрешенного Императора и толпы народа восторженно кричали, глядя на него, желудок Лаурента наполнялся желчью.

Больше Лаурент Зай никогда не молился Воскрешенному Императору.

Он никогда не пил спиртного, потому что в каждом тосте ваданцы просили у Воскрешенного Божества удачи и здоровья. И даже когда кадет Зай ожидал известия о зачислении в Имперскую Академию Флота, он по ночам молча лежал в постели, пока не засыпал, и вспоминал все просчеты и удачи за шесть недель вступительных испытаний. Но не молился.

И вот теперь, тридцать субъективных лет спустя, сидя в кресле капитана флота его величества фрегата «Рысь», капитан Лаурент Зай вдруг поднес руки к лицу.

Он до сих пор ощущал горечь того давнего стыда.

— Сделай все, как надо, — хрипло, требовательно прошептал он. — Что до меня, то я хочу вернуться к моей возлюбленной. Что до нее — то она, черт побери, твоя сестра.

Горькая молитва завершилась. Зай опустил руки и открыл глаза.

— Запуск, — скомандовал он.

Старший помощник

Старший помощник Кэтри Хоббс обратила внимание на то, что по сведениям, поступавшим на ее обзорный экран, капсула, в которой находился посвященный Баррис, не до конца заполнена гелем. Вспомогательный искусственный интеллект протестовал, сообщая об опасности, грозившей десантирующемуся из-за недоброкачественной подготовки капсулы.

Хоббс мрачно усмехнулась, включила программу подавления сигналов системы безопасности, и приказ капитана прошел без сучка без задоринки.

— Операция запуска начата, сэр.

Почти в то же мгновение каждое из четырех электромагнитных орудий, расположенных в днище «Рыси», выпустили по одному разряду плазмы и по одному снаряду. И разряды плазмы, и снаряды были четко направлены на четыре цели внизу.

Разряды плазмы мчались вперед со скоростью, составлявшей двадцать процентов от скорости света. Температура поверхности шаров плазмы составляла двенадцать тысяч градусов, и они прожигали в атмосфере вакуумные туннели. Время горения было рассчитано очень точно. После попадания в цель плазменные шары распались на язычки пламени и оставили после себя четыре идеальных полусферических углубления в каменных стенах дворца.

За шарами плазмы последовали электромагнитные киберснаряды.

Гигантский разум

Атака была зарегистрирована системами сигнализации, установленными гигантским сетевым разумом риксов, который продолжал распространяться по системам данных и связи планеты. Шары плазмы оставили после себя длинный агрессивный след, исходивший именно из той точки, в которой, как и предсказывал Александр, разместится имперский корабль для начала спасательной операции. Гигантскому разуму потребовалось менее двух миллисекунд для того, чтобы определить, что операция началась, и отдать приказ убить заложников. Но боевики-риксы не были связаны сетью с продолжавшим расширяться разумом. Александр, в конечном счете, был создан на базе имперской техники, не совместимой с системами связи риксов. Александру пришлось передать свой приказ через передатчик, установленный посередине стола в зале Совета. Передатчик уловил сигнал гигантского разума и тут же испустил громкий писк — статический разряд с частотами, закодированными, как у какого-нибудь древнего аудиомодема. От передатчика этот сигнал распространялся со скоростью звука. Ближайший боевик находился в четырех метрах, следовательно, звук должен был добраться до него приблизительно за восемь миллисекунд — то есть через сотую долю секунды после того, как началась атака.

С этим сигналом тревоги мчались наперегонки четыре киберснаряда, выпущенные из электромагнитных пушек «Рыси». Эти снаряды, весившие менее нескольких сантиграммов, летели со скоростью, составлявшей десять процентов от световой, по вакуумным туннелям, прожженным для них шарами плазмы, — точно и прямо, как лучи лазера. Они преодолели расстояние до дворца гораздо быстрее, чем атмосферное давление заполнило вакуумные туннели. Через семь миллисекунд снаряды долетели до подготовленных для них разрядами плазмы углублений в стенах дворца. Снаряды представляли собой цилиндрики не шире луковицы человеческого волоса. Они пронзили древние дворцовые стены, израсходовав точно рассчитанную часть своей гигантской кинетической энергии. Камень вокруг отверстий, проделанных снарядами, подернулся паутиной трещин — так трескается бронированное стекло, когда в него попадает пуля. При ударе снаряды изменили конфигурацию и приняли, согласно программе, другую форму — более крупного сфероида, который при ударах уплощался. Пронзая стены и перекрытия, снаряды сбавляли скорость. Через несколько секунд древний дворец должен был охнуть и сотрястись, а его стены превратиться в пыль. Очень скоро воздух, возмущенный полетом снарядов, должен был взвихриться локализованными, но чудовищно мощными смерчами.

В точном соответствии с расчетами, выполненными на архитектурной модели бортовым компьютером «Рыси», после седьмого из этих столкновений, снаряды увеличились до максимального размера. Их оболочка, составленная из множества шестиугольников, растянулась подобно вырезанной ребенком из бумаги снежинке и по площади поверхности стала равной большой монете.

Вот эти-то пули, значительно сбавившие скорость по сравнению с первоначальной, попали в риксов в тот момент, когда сигналу от аварийного передатчика оставалось пролететь еще метр. От начала атаки миновало восемь тысячных секунды.

Пули проделали в телах боевиков отверстия — такие же ровные и круглые, как если бы их просверлили дрелью в металле. Однако ударная волна протащила через отверстия распыленную кровь, мягкие ткани и материалы биомеханических устройств. В зале Совета завертелись алые вихри. Четверо боевиков рухнули навзничь, их кости треснули, а многочисленные имплантаты расплавились. Заложники на время обрели безопасность.


Врач

Десантники были в пути.

Двадцать пять капсул разогнались до бешеной скорости в пусковых трубах, снабженных электромагнитными рельсами. Ускорение тридцать семь g доктор Вехер ощутил как кровоизлияние в мозг. Цвет за его сомкнутыми веками из красного стал розовым, а потом раскалился добела. Запечатанные гелем уши наполнил рев, и врач почувствовал, как его тело уродуется, словно распластывается по дну капсулы, придавленное ступней великана. Если бы он не был напичкан гелем и накачан разными хитрыми полимерами, то мог бы умереть мгновенно и разнообразно-экзотично.

Между тем и живому ему приходилось не сладко.

Десантные капсулы почти сразу же вошли в плотный воздух мезопаузы и совершили разворот на сто восемьдесят градусов, в результате чего пассажиры повернулись ногами вниз, после чего кормовые ракетные двигатели начали торможение и прицеливание. Жутко воющими метеорами капсулы рассекли залитое солнцем небо Легиса-XV.

Только три из них были нацелены на площадки в непосредственной близости к залу Совета: приземление любой капсулы слишком близко от заложников грозило опасностью для Императрицы. Десантники должны были рассредоточиться, уничтожить троих оставшихся боевиков-риксов и окружить взорванный дворец.

Капсула доктора Вехера летела чуть впереди остальных и должна была приземлиться ближе всех к залу Совета. Она прорвалась через три кольца наружных стен дворца, и от этих ударов доктора Вехера тряхнуло так, будто он стал языком звонящего церковного колокола.

А вот само приземление, при котором капсула израсходовала остатки реактивной массы, показалось почти мягким. Последний толчок — и капсула выплюнула доктора Вехера на раскаленный выхлопом пол. Гель, испаряясь, зашипел.

Адмирал

В одно мгновение состояние обреченности и тревоги сменилось для заложников сущим хаосом. Пули достигли целей задолго до того, как звуки ударных волн ударили по стенам зала Совета. Ревущий смерч возник, казалось, ниоткуда. Четверо захватчиков взорвались, разбрызгав кровь и разжиженные хрящи. Воздух наполнился распыленной плотью риксов, заложники раскашлялись. Через несколько мгновений, за счет запаздывания звука, послышался грохот падения наружных стен дворца, заглушивший беспомощный писк передатчика на столе.

Но адмирал Фентон Прай ожидал чего-то подобного. Его дипломная работа при окончании военного колледжа была посвящена освобождению заложников, и последние четыре часа он вел себя спокойно и, словно жевательную резинку, пережевывал иронию судьбы. После семидесятилетней (по субъективному времени) карьеры он наконец столкнулся с реальным захватом заложников — но с другой стороны. На столике у его кровати лежали последние статьи по этому не слишком популярному в профессиональной литературе вопросу, распечатанные и аккуратно переплетенные адъютантом. Прочесть статьи адмирал не успел. В последнее время он не слишком внимательно следил за публикациями. Но, в общем и целом, представлял себе, как именно развернется атака, и уже несколько часов сжимал в руке шелковый носовой платок. Теперь он прижал платок, к губам и встал.

Ногу сразу свело судорогой. Адмирал попытался размять мышцу, но это было непросто, поскольку он просидел на стуле целых четыре часа. Неглубоко и часто дыша и пытаясь проморгаться, он похромал туда, где, по его представлениям, должна была находиться Дитя-императрица. Пол дрожал — где-то поблизости обрушилась какая-то часть древней кладки дворца.

Десантники на подходе?

«Они слишком близко», — подумал адмирал. Этот дворец, ради безопасности ее величества, был выстроен из натурального камня. Адмирал Прай мог бы втолковать тому, кто отвечал за спасательную операцию, кое-что насчет того, как следует проникать в конструкции, возведенные без использования ферропластмасс.

Кровавый туман начал оседать ровной патиной на все открытые поверхности. Императрица сидела, как раньше. Адмирал Прай увидел на полу поверженную женщину-рикса. Она лежала на боку, поджав ноги, — так, словно ее ударили в живот. Рана, нанесенная меткой пулей, со стороны груди не была видна, но из спины под углом в сорок пять градусов торчали обломки рассеченных позвонков.

Прай с профессиональной радостью отметил, что выстрел был необычайно метким. Он едва заметно кивнул, что в разговорах с подчиненными означало у него «славная работенка». Бластер, нацеленный женщиной на Дитя-императрицу, был нетронут.

Адмирал осторожно приподнял пальцы мертвой захватчицы — так, чтобы не задеть спусковой рычажок, и обернулся к неподвижно сидевшей Императрице.

— Миледи? — проговорил он.

Лицо Императрицы было искажено болью. Она прижала руку к левому плечу и часто, хрипло задышала.

Неужели пуля ранила ее, великую Первопричину? Да, Императрица была забрызгана риксской кровью, но вроде бы ее одежда осталась неповрежденной. Наверняка она не могла быть ранена из такого грубого оружия, как бластер.

Адмирал Прай еще несколько секунд гадал, что же произошло, и тут распахнулись тяжелые створки ясеневых дверей.

Капрал

Капрал морской пехоты Мирам Лао первой выбралась из капсулы.

Ветеран, участница двадцати шести боевых десантов, она заранее установила параметры своей капсулы на наивысшую скорость и минимальную безопасность. При таких характеристиках настройки капсулу «стошнило» в момент удара о пол, с капрала Лао струями потек разжиженный гель, и она покатилась по нему, как приземлившийся парашютист покатился бы по жидкой грязи. Лао встала на ноги. Клапан, которым был запечатан ствол ее мультигана, чтобы туда не попал гель, вылетел, как пробка из бутылки шампанского, остатки противоперегрузочного геля вылились из-под шлема на пол. Перед глазами десантницы замелькали красные строчки. Результаты диагностики показали, чем заплатила Лао за скорость: левая нога у нее была сломана, левое плечо вывихнуто. Не так уж плохо при таких параметрах.

Нога у Лао уже онемела, поскольку в нее было автоматически впрыснуто обезболивающее средство. Сервомоторчики скафандра приняли на себя движение конечности. Лао догадывалась, что перелом тяжелый: стоило ноге согнуться — и она чувствовала, как обломанные края кости льдинками врезаются в пропитанные анестетиком мышцы. Лао стиснула зубы и постаралась забыть о неприятном ощущении. Однажды, во время перестрелки на Дханту, Лао шесть часов подряд участвовала в бою с переломом таза. А эта операция — с победным, проигрышным или ничейным результатом — должна была продлиться не дольше шести минут. С помощью зрительной «мыши» Лао подтвердила запрос, мигавший на ее синестезическом дисплее в виде желтого значка, и приготовилась действовать. Бронированный скафандр заработал, вывихнутое плечо вправилось, но тоже дало о себе знать.

Наконец, примерно через четырнадцать секунд после приземления, капрал-десантница сверилась с картой-планом, запечатленной в ее вторичном зрении. Справа от нее военный врач яростно выбирался из желе, выплюнутого вместе с ним из капсулы. Вид у него был ошарашенный, но врач явно не пострадал. Капсула, доставившая на планету посвященного из Аппарата, пока не откупорилась. Что-то с ней было не так — может быть, в полете заклинило люк.

Не повезло.

Капрал Лао бросилась к тяжелым дверям, отделявшим ее от зала Совета. Даже со сломанной ногой, двигалась она очень быстро. Вообще-то Лао была правшой, но створку ясеневых дверей толкнула раненым левым плечом — не было смысла травмировать еще и правое. Двери распахнулись — а по плечу Лао разлилась жгучая боль.

Она вбежала в зал Совета, держа оружие наготове. Обвела помещение взглядом в поисках риксов.

Найти их было легко. Все четверо боевиков валялись на полу, и труп каждого из них служил центром багрового овала распыленной по залу жидкости. Более тонкий слой человеческой крови лежал на всем, что находилось в зале, — от резных украшений на столе до заложников, одни из которых пребывали в ступоре, а другие в страхе визжали.

Четверо риксов были явно мертвы. Лао прищелкнула языком. Это был условный сигнал для «Рыси»: «Взале Совета все в порядке».

— Сюда! — послышался чей-то голос.

Звал старик, с головы до ног покрытый кровавой патиной. Судя по всему, он был в форме адмирала. Он стоял на коленях около двух людей, один из которых не шевелился, а другой извивался на полу.

Дитя-императрица и мертвая рикс.

Капрал Лао бросилась к ним, на бегу забросила руку за плечо, где у нее находился ранец. От этого движения плечо сковало дикой болью, глаза залило кровью. Лао отказалась от предложения скафандра сделать укол обезболивающего, ей было нужно, чтобы обе руки работали одинаково ловко. В здании дворца еще оставалось трое живых риксов, так что могла начаться перестрелка.

Диагностическое табло генератора мигало зелеными огоньками. Прибор благополучно пережил полет. Лао уже была готова приняться за работу с пультом, но за счет периферического кругового зрения, обеспечиваемого шлемом, заметила, как что-то появилось сзади. Лао развернулась, держа наготове мультиган, и ее плечо снова охватило болью.

Это был военный врач.

— Сюда! — распорядилась капрал, и ее шлем транслировал врачу одно из немногих слов, которые можно было закодировать, прищелкнув языком. Легкие у Лао пока наполнял гель, и его псевдоальвеолы продолжали снабжать внутренние органы смесью с повышенным содержанием кислорода. — Сэр! — добавила она.

Доктор, пошатываясь, побрел к ней, неуклюжий, как новобранец после первой тренировки по перегрузкам. Капрал схватила его за руку и втащила в зону действия генератора. Нельзя было терять ни секунды. Вспомогательная аудиосистема капрала передавала сигналы от других приземлившихся десантников. Товарищи Лао, коротко, по-военному переговариваясь, вели операцию по уничтожению оставшихся риксов.

Капрал включила прибор, и статическое поле первого уровня окружило пятерых: Императрицу, мертвую рикс, адмирала, врача и Лао. Все вокруг подернулось дымкой. Снаружи статическое поле выглядело гладкой, блестящей сферой черного цвета, непроницаемой для разрядов, выпущенных из обычных бластеров. От прибора доносилось шипение кислорода — поле было еще и воздухонепроницаемым.

— Сэр? — приказала Лао. — Лечите.

Военный врач уставился на нее через толстый прозрачный пластик лицевой пластины шлема. Вид у него был озадаченный. Он пытался говорить. Это он плохо придумал.

Несмотря на жуткую боль в плече, на грозящую атаку риксов, на то, что нужно было следить за всем сразу, Лао все же зажмурилась, когда врача вырвало. Лицевую пластину шлема изнутри залило парой литров зеленой жижи.

Лао наклонилась к Вехеру, чтобы отстегнуть его шлем. Захлебнуться гелем было невозможно, но гораздо опаснее и противнее было вдохнуть его вторично.

Капитан

Статическое поле в зале Совета включено, сэр, — негромко проговорила старший помощник Хоббс.

Ее слова прорвались через шквал визуальных и словесных сообщений, носившийся по инфоструктуре «Рыси». Капитану Лауренту Заю пришлось мысленно повторить их, прежде чем он поверил в сказанное. Впервые за четыре часа он позволил себе увидеть искорку надежды.

Акустики наконец завершили анализ взрывного звука в зале Совета. Оказалось, что это был вовсе не выстрел. Вероятно, кто-то перевернул стакан, в который спикировал разведывательный микрокорабль, и этот звук был усилен его чувствительной аудиосистемой. В общем, Зай раньше времени отдал приказ о начале спасательной операции, но пока она проходила успешно. Таковы военные удачи.

— Рикс номер пять мертв. Локальные потери — четверо десантников, — последовало еще одно сообщение.

Зай одобрительно кивнул и вгляделся в воздушный экран. Его десантники рассредоточились по дворцу почти правильным шестиугольником, симметрия которого была лишь немного нарушена за счет приземления с большой высоты. Бойцы умело обходили ловушки и вели перестрелку с двумя оставшимися в живых риксами. Дела у ребят шли совсем неплохо. («Ребята» — не совсем верное слово, поскольку семнадцать из двадцати пяти десантников были женщинами, но ваданцы привыкли пользоваться старой доброй военной лексикой.)

«Если Дитя-императрица еще жива, — подумал Зай, — быть может, я сумею пережить этот кошмар».

Но потом его снова охватили сомнения. Императрица могла быть убита во время обстрела зала Совета пулями, выпущенными из электромагнитных орудий. Или когда в зал ворвались десантники. Риксы могли прикончить Императрицу в то самое мгновение, когда взяли ее в заложницы, — они запросто могли таким образом попытаться обеспечить себе гарантию от спасательной операции. Но даже если Императрица до сих пор была жива, где-то на сложном, запутанном поле боя пока находились еще двое уцелевших риксов.

— Второй этап, — приказал Зай.

«Рысь» сотряслась — это сработали пусковые установки, и к поверхности «Легиса» устремились катера с десантниками из отряда подкрепления. Вскоре имперские силы должны были получить подавляющее численное преимущество. Каждая минута, в течение которой не происходило катастрофы, приближала Лаурента Зая к победе.

— А где этот треклятый Вехер? — процедил капитан сквозь зубы.

— Он внутри статического поля, сэр, — ответила Хоббс.

Зай кивнул. Система связи скафандра врача не могла послать сигнал за пределы статического поля. Но уж если десантники решили включить поле, это означало, что Императрица, скорее всего, жива.

— Риксы стреляют! — послышался синтезированный голос десантника — кого-то из тех, кто находился во дворце. Бойцы пока дышали кислородным гелем — на тот случай, если бы риксы вздумали использовать отравляющие газы. Тактический бортовой искусственный интеллект произвел расчеты на основе звука разряда бластера, уловленного наушниками шлемов нескольких десантников. На плане дворца появилась вычерченная холодными синими линиями трапеция — границы района, где мог находиться рикс.

Зай скрипнул зубами, В условиях города боевики-риксы были подобны квантовым частицам, духам или привидениям, местонахождения и намерения которых были только вероятны. Уверенность приходила лишь в тот момент, когда риксов настигала смерть. Ближайшая граница местонахождения данного боевика пролегала всего в ста метрах от зала Совета. Достаточно близко, чтобы думать об угрозе для Императрицы, но достаточно далеко для того, чтобы…

— Обстрелять этот район из электромагнитных орудий, — приказал Зай.

— Но, сэр! — запротестовал второй стрелок Томпсон. — Целостность дворца уже и так под вопросом. Это же не гиперуглерод, это камень. Еще один залп…

— Я рассчитываю на обрушение, стрелок, — сказал Зай. — Или вы думаете, что нам так сказочно повезет и мы уложим эту риксскую бабу метким выстрелом?

— Статическое поле выведено всего лишь на первый уровень, но оно должно выдержать, — негромко добавила Хоббс.

Старший помощник поняла ход мыслей капитана. Тем, кто находился внутри статического поля, упавший камень не повредил бы. При обрушении дворца могли пострадать другие — остальные заложники, десантники, все прочие, кто находился во дворце. Ими можно было пожертвовать. Но и имперские десантники, и риксы носили броню и не должны были погибнуть от камнепада. В худшем случае их могло засыпать обломками.

— Огонь, — скомандовал первый стрелок, и на воздушном экране появились прямые зеленые лучи, вонзившиеся в синюю трапецию, будто булавки в игольную подушечку. Зай ступнями ощутил орудийную отдачу, и это ощущение добавилось к другим, передававшим движения и ускорение.

«Какое же это мощное оружие, — подумал Зай, — если от его отдачи сотрясается огромный звездолет — при том, что снаряд весит меньше грамма!»

После того как от отдачи «Рысь» дрогнула четыре раза, стрелок сообщил:

— Первый залп выпущен, сэр. Дворец, похоже, держится.

— Если так, дайте еще один залп, — распорядился Зай.

Сенатор

Трое сенаторов стояли в нескольких метрах от законодательного табло. Было видно, что они смущены его сложностью и обилием данных.

Нара Оксам взяла на себя ознакомление сенаторов с табло, объяснила многое достаточно простыми словами и с помощью кобальтово-синей воздушной указки. Сенаторы отважились подойти ближе. Законодательное табло занимало большую часть воздушного экрана во фракционном зале Партии Секуляристов. В самом центре схемы светилась галактика минимальных налогов — смехотворные поборы с производителей оружия, сниженные тарифы на доставку стратегически важных металлов, чуть более высокие налоги в тех регионах, где отмечалось многочисленное скопление войск: любые меры, которые могли непосредственно или опосредованно опустошить казну имперского флота. Вокруг этого внутреннего ядра располагались несокрушимые пикеты ограничительных дебатов, в ходе которых не допускалось введение поправок и запрещались выступления обструкционистов. Свободные участки были обведены блестящими линиями разного цвета. Другие пункты законопроектов плавали беспорядочными облачками. Их движение как будто бы не имело определенной цели, но для взгляда опытного человека намерения законодателей не оставляли сомнений. Налоги с продаж и просто налоги, тарифы, закрытие доступов к привилегиям, временная приостановка выплаты обещанных сумм — то есть несомненный, неопровержимый отток экономических мощностей от дальних регионов Империи. Все было старательно сбалансировано ради того, чтобы воспрепятствовать задуманному Императором и лоялистами.

Сенатор Оксам гордилась тем, что ее сотрудники сумели сотворить такой сложнейший комплекс мероприятий меньше чем за час. Серебристая чаша предложений в центре воздушного экрана была едва видна за густым блестящим лесом всевозможных значков.

Эдикты, поступавшие из Алмазного Дворца, представляли собой удары кузнечного молота — непоправимый шаг навстречу войне. А законодательная программа, как ни сложна была ее иероглифическая схема, по-своему была столь же незатейлива — как другой кузнечный молот, занесенный для ответного удара. Причем сила удара была тщательно выверена и уравновешена — так, чтобы, ударившись об имперский молот, лишить его сил. Некоторые сенаторы из рядов Партии Секуляристов выглядели невесело — казалось, они прикидывают, что будет, если они окажутся между двумя молотами.

— Уверены ли мы в том, что нам непременно подходить к этому со столь ярко выраженной… конфронтацией? — спросил сенатор Пимир Уат и робко указал на сверкающую линию, которой был обозначен налог на транспорт. Вид у сенатора был такой, словно он смотрел на валяющийся на крыльце его дома оголенный электрический кабель, гудящий от высокого напряжения и рассыпающий искры. Сенатор Оксам ради этого совещания заранее уменьшила дозировку своего антиэмпатического лекарства, увеличив эмпатическую чувствительность. Она чувствовала, как нервность Уата наполняет зал подобно статическому электричеству, разряды которого посверкивали при каждом резком движении или неосторожно оброненном слове. Оксам была хорошо знакома эта особая разновидность волнения — специфическая паранойя профессиональных политиков. Законодательная программа, представленная на обсуждение, и была направлена на то, чтобы вызвать именно такие эмоции — волнение, из-за которого политики почувствовали себя хрупкими, уязвимыми.

— Вероятно, мы могли бы выразить нашу озабоченность в более символической форме, — предложил сенатор Верин. — Дадим всем знать о том, что столь бдительно обнаружила сенатор Оксам, и выдвинем эту тему на дебаты.

— И тем самым дадим Отцу нашему Воскрешенному возможность ответить, — добавил сенатор Уат.

Оксам повернула голову к Уату и в упор посмотрела на него своими сверхъестественно синими вастхолдскими глазами.

— Отец наш Воскрешенный не вышел к нам с символическим жестом, — возразила она. — Нас ни о чем не проинформировали, с нами никто не проконсультировался, нас даже не предупредили. Наша Империя просто-напросто шагнула к войне, наши соотечественники подвергнуты опасности, а военным предстоят большие испытания.

Заканчивая высказывание, Оксам посмотрела на третьего из присутствующих парламентариев, сенатора Ану Маре, чья откровенно секуляристская родная планета находилась в самом центре подвергавшихся опасности нападения риксов регионов. Сотрудники Аны помогли в составлении схемы. Конечно, наиболее доходные статьи родной планеты Маре не были затронуты законодательной программой Оксам.

— Верно, люди поставлены под удар, — проговорила сенатор Маре. Взгляд у нее был несколько рассеянный — как будто она слушала вспомогательную аудиосистему. — И к тому же Император действовал намеренно скрытно. — Она склонила голову к плечу, взгляд ее стал острым. — Поэтому я не согласна с предложением уважаемого Верина превратить нашу реакцию на происходящее в символический жест, обычную декларацию намерений. Думаю, такой шаг ни к чему. Всякие законопроекты символичны по своей сути — риторика, подписи, предположения, намерения, — по крайней мере до голосования.

Оксам почувствовала, как спало напряжение в зале. Уат и Верин с облегчением решили, что законопроекты в действительности не пройдут. Программа Оксам представляла собой брошенную перчатку, блеф, сигнальный огонь для остальных членов Сената. Замысел был очерчен, как зеркальное отражение намерений Императора, как обнаружение его обратной стороны, как подобие гипсового слепка. Оксам могла бы выступить с пространной речью, обнародовать результаты анализа, проведенного Найлзом, привести доказательства намерений Империи — но ее выступление не услышали бы и не заметили. А вот законопроекты, поддержанные мажоритарной партией, всегда вызывали большой интерес. Оксам давно поняла, что в умно завуалированную правду верят скорее, чем в высказанную открыто.

— Верно, — сказал Уат. — Этот билль послужит сигналом.

Верин кивнул.

— Вороньим карканьем!

Несмотря на то, что они с Маре в итоге и ожидали именно такого эффекта, Оксам немного расстроилась из-за того, что остальные сенаторы так быстро сдались. Она думала о том, что после определенных доводок законопроект мог и пройти. Но Оксам была одной из самых молодых в Сенате, и к тому же ее называли Чокнутой Сенаторшей. Лидеры секуляристской партии порой ее недооценивали.

— Итак, я могу рассчитывать на вашу поддержку? — спросила она.

Трое старых солонов переглянулись. То ли они решили переговорить друг с другом по личным каналам, то ли просто-напросто слишком хорошо друг друга знали. Как бы то ни было, за счет своей повышенной эмпатической чувствительности Нара Оксам четко определила мгновение возникновения согласия. Ее сознание словно обволокло прохладной пеленой тумана.

Первой кивнула сенатор Маре. Она взяла серебряную чашу предложений и поднесла ее к губам. Затем она передала чашу Уат, а ее верхняя губа стала красной от налипших на нее микроустройств, которые теперь старательно диагностировали ДНК, составляли слепок с зубов, слушали голос, чтобы затем переслать все собранные данные на искусственный интеллект, отвечавший в Сенате за безопасность. Эта программа отличалась жуткой параноидальностью. Через несколько секунд после того, как содержимое чаши допил Верин, схема законопроектов Оксам превратилась в обычный экран заседания фракции Партии Секуляристов.

Теперь схема окрасилась в более спокойные и торжественные тона предложенного законопроекта. Она выглядела изящно и красиво.

Через пять минут, когда Нара Оксам шла по одному из широких коридоров в секуляристском крыле, вход куда был разрешен только сенаторам, с огромным наслаждением слушала шум волн политики и власти и ощущала, как у нее в крови бушует победа, поступило сообщение.

Воскрешенный Император, правитель Восьмидесяти Планет, приглашал сенатора Нару Оксам на аудиенцию. Со всем приличествующим уважением, но безотлагательно.

Гигантский разум

Александр делал все, что мог, чтобы помешать имперцам.

Арсенал Легиса-XV, конечно же, оставался для гигантского разума недоступен. В такой близости от риксов было крайне рискованно подсоединять к планетарной инфоструктуре компьютерное оборудование, ведавшее контролем над оружием. Всевозможные физические средства защиты и аварийные шунты не давали Александру возможности применить столичное оружие класса «земля-космос» как против самой «Рыси», так и против отправленного со звездолета десанта. Но Александр все же мог принять участие в сражении.

Он передвигался по дворцу и следил за ходом событий глазами камер наружного наблюдения, и слушал звуки через систему слежения за движением, и наблюдал за действиями имперских десантников, когда те прорвались в зал Совета. Александр переговаривался по интеркому с двумя боевиками-риксами, уцелевшими после первой атаки, делился с ними разведывательными данными, вел их, помогал в противоборстве со спасателями.

И вот теперь сложившаяся ситуация стала напоминать игру. Жизнь заложников для Александра утратила значение. Спасатели прибыли слишком поздно. Подданные Империи уже не сумеют истребить гигантский разум на Легисе-XV, не разрушив всю инфоструктуру планеты.

Риксы одержали победу.

Александр заметил, что во дворец прибыли подразделения местной полиции, намеревающиеся оказать поддержку десантникам. Вскоре прихвостней Империи должно было стать в несколько сот раз больше, чем риксов. Однако гигантский разум увидел возможность спасительной уловки. Он транслировал приказы, использовал одного из боевиков для отвлекающего маневра, и при этом дал хитрые инструкции второму.

Александр обезопасил себя. Его нельзя было изъять из инфоструктуры Легиса-XV, как нельзя было выкачать из биосферы планеты кислород, но он не забывал о том, что защитники Империи просто так не сдадутся. И все же гигантский разум возлагал большие надежды на единственного бойца, находившегося под его командованием. Этот боец еще многое мог сделать.

Врач

Доктор Вехер почувствовал, как чьи-то руки очищают его глаза от геля.

Он опять закашлялся, и его рот снова наполнился солоноватым сгустком. Вехер выплюнул остатки геля, провел кончиком языка по зубам. Возле него по полу разлилась зеленая лужица.

Тяжело дыша, он запрокинул голову, чтобы посмотреть, кто рядом с ним.

На него смотрела женщина-десантница. Лицевая пластина ее шлема была поднята. Орлиный профиль… Необычное лицо для десантника — гармоничное, даже красивое в этом полумраке. Они находились под небольшой полусферой статического поля.

Десантница (в звании капрала — Вехер успел разглядеть знаки отличия) прищелкнула языком, и прозвучал ее синтезированный голос:

— Сэр, лечите.

Она указала на лежавшего на полу человека.

— О… — выговорил Вехер, начавший соображать более или менее ясно — теперь, когда его легкие очистились от этой мерзости.

Перед ним, на руках у окровавленного старика-офицера, лежала Дитя-императрица. Она была скована судорогой. По подбородку Императрицы стекала струйка слюны, глаза вытаращены и остекленели. Кожа была бледна — бледна даже для воскрешенной. Вехер обратил внимание на то, что Императрица прижимает правую руку к груди, и подумал: «Сердечный приступ».

Но это было невероятно. Симбиант ни за что не допустил бы, чтобы с Императрицей произошло что-либо опасное, типа сердечного приступа.

Вехер порылся в ранце и вытащил чемоданчик со всем необходимым для оказания первой помощи. Он закрепил детектор на запястье Императрицы, включил прибор, а сам приготовил инъекцию с аналогом адреналина. Через секунду браслет детектора раздулся, стал похож на маленькую металлическую кобру, и в кровеносные сосуды Императрицы вонзились две крошечные иголочки. Синестезический диагностической экран показал параметры пульса и артериального давления, а детектор быстро провел целый ряд проб крови — на яды, на наличие микроустройств и антител. Пульс оказался необычайно частым. Значит, не инфаркт, не остановка сердца. Результаты всех проб крови были отрицательны.

Вехер замер, держа в руке шприц. Он не знал, как быть. Из-за чего Дитя-императрица в таком состоянии? Он протянул руку и большим пальцем приподнял по очереди веки Императрицы. В одном глазу лопнул кровеносный сосудик, алело пятнышко. В горле у Императрицы заклокотало, на губах появились пузыри.

«Когда сомневаешься, лечи от шока», — решил Вехер, извлек из ранца упаковку противошокового средства и прижал к предплечью пациентки. Зашипел инъектор, напряженные мышцы Императрицы вроде бы немного расслабились.

— Получается, — с надеждой проговорил старик. «Адмирал», — успел понять Вехер. Адмирал — а сейчас просто человек, посторонний.

— Это было всего лишь общеукрепляющее средство, — отозвался Вехер. — Понятия не имею, что тут на самом деле.

Он вытащил из чемоданчика ультразвуковой бинт. Адмирал помог ему обернуть Императрицу тонким металлическим одеялом. Бинт заработал, и на его поверхности начало проступать изображение. Мало-помалу оно обрело четкость, и Вехер стал рассматривать внутренние органы Императрицы. Бьющееся сердце, сегменты симбианта вдоль позвоночника, мерцание нервной системы и… что-то еще, прямо под сердцем. Что-то не так, что-то не на месте.

Вехер включил связь с медицинским искусственным интеллектом на борту «Рыси», но через несколько секунд его система связи сообщила, что соединение невозможно. Ну, конечно… Статическое поле блокировало связь.

— Мне нужна помощь диагностического бортового компьютера, — объяснил Вехер капралу. — Отключите поле.

Женщина посмотрела на адмирала — похоже, искала поддержки у старшего по званию. Старик кивнул. Капрал забросила оружие за плечо, провела сканирование зала Совета и протянула руку к пульту регулировки генератора статического поля.

Но прежде чем ее пальцы коснулись клавиш пульта, зал сотряс громкий взрыв. Капрал опустилась на колени, схватила пистолет и стала искать цель, что было непросто, притом что все вокруг заволокло пеленой пыли. Прозвучал еще один взрыв — на этот раз ближе. Под ногами у Вехера дрогнул пол, его подбросило, он распластался рядом с драгоценной пациенткой и ударился макушкой о границу поля. Мраморный пол по окружности полусферы поля растрескался. «Понятно, — догадался Вехер. — На самом деле статическое поле представляет собой не полусферу, а сферу, поэтому ударная волна его не задела, но оказалась достаточно сильной для того, чтобы пол треснул вокруг».

Еще два взрыва подряд сотрясли дворец. Вехер очень наделся на то, что под мрамором лежит перекрытие из какого-нибудь более пластичного материала, чем камень. В противном случае аккуратный кружок мрамора мог легко провалиться на нижний этаж, а кто знал, какая это высота…

Внутрь статического поля проникали приглушенные крики заложников, на пол упали обломки потолочного декора. Прямо над головой у Вехера о поверхность черной полусферы ударился здоровенный кусок штукатурки.

— Вот идиоты! — вскричал адмирал. — Почему они нас бомбардируют?

Женщина-десантник промолчала и осторожно потрогала ботинком потрескавшийся мрамор у края поля. Потом запрокинула голову и посмотрела на потолок.

А потом стащила с головы шлем, и ее вытошнило, но она сделала это профессионально, аккуратно, как жутко опытный алкоголик. На пол вылилась солидная порция зеленого геля.

— Простите, доктор, — сказала она в конце концов. — Я не могу отключить поле. В любой момент может обрушиться потолок. Придется вам пока обойтись без помощи.

Вехер с трудом поднялся и кивнул. Клубничный привкус кислородного геля сменился вкусом металла. Он сплюнул на ладонь и увидел кровь — оказывается, он прикусил язык.

— Просто восторг, — пробормотал врач и вернулся к пациентке.

Ультразвуковая оболочка послушно работала и продолжала демонстрировать внутренние органы Императрицы. Тончайший металлизированный покров двигался, словно живое существо, и плотнее, оборачивался вокруг тела пациентки. Теперь то, что Вехер увидел под сердцем у Императрицы, стало видно четче. Врач в ужасе вытаращил глаза.

— Проклятье, — выругался он. — Да это же…

— Что? — спросил адмирал.

Капрал на миг отвела взгляд от раскрытых дверей зала и оглянулась через плечо.

— Похоже, часть симбианта.

Дворец снова содрогнулся. Четыре взрыва прозвучали один за другим. На поверхность поля посыпались обломки камней.

Вехер не отрывал глаз от ультразвукового бинта. — Но это не должно находиться здесь… — растерянно проговорил он.

Рядовой

Рядовой Бассириц, уроженец «серой» деревушки, где при обращении друг к другу обходились именами, без фамилий, рассматривал мелкие трещинки на каменном полу дворца Императрицы Анастасии Висты Каман.

Секунду назад прямо перед ним пролетели и завернули за угол поисковые пули — стайка огненных птиц, наполнивших коридор светом и пронзительными воплями. Рядовой бросился на пол. К счастью, рефлекторные показатели у рядового Бассирица были хорошие, одни из лучших, какие только могли быть у человека с планеты, которой правила Империя. По этим показателям он вошел бы в тысячу избранных — профессиональных спортсменов, дилеров на товарных биржах, змееловов. Эти способности позволили ему одолеть учебу в академии, где часто приходилось драться. Интеллектом и культурой Бассириц не блистал, поскольку вырос в провинциальном секторе галактики, на заштатной планете, где к технике относились с должным уважением, а над наукой, лежавшей в основе этой техники, посмеивались за замысловатые словечки и понятия. Преподаватели в академии научили Бассирица всему, чему могли, и выпустили из стен заведения, зная, что он сумеет достойно сориентироваться в сложной, экстремальной боевой обстановке — как раз в такой, в какой он сейчас оказался.

Он был очень подвижным и ловким молодым человеком. Ни одна из малюсеньких воющих риксских пуль не задела Бассирица. Ни одна даже близко не подлетела — а это было немало, если учесть замкнутое пространство.

Зрение у Бассирица тоже было отменное. Бросили бы монетку вперед на десять метров — и Бассириц мог бы догнать и схватить ее, причем так, чтобы монетка легла на его маленькую желтую ладонь так, как заказывали: «орлом» или «решкой». Все остальное человечество представлялось Бассирицу айсбергами, ледниками — огромными напыщенными существами, которые очень многое знали, но чьи движения и реакции казались невероятно, преступно медлительными. Этих людей выводили из строя простейшие ситуации: упал со стола стакан, рядом резко затормозила машина, порыв ветра вырвал из рук газету — и они терялись, как умственно отсталые дети. Почему бы просто не среагировать?

Но эта рикс. Вот уж быстра!

Несколько мгновений назад Бассириц ее чуть было не прикончил. Сервомоторы его костюма работали в заглушённом режиме, мультиган заранее подготовлен к выстрелу, и Бассириц незаметно подкрался к риксу. Ее отделяли от него только прозрачные блоки стены, стоящей в этой части сада. Вражеского боевика держал на месте огонь, открытый по ней товарищами Бассирица — Астрой и Саманом, которые проявили сообразительность и предоставили ему возможность разделаться с мерзавкой. Астра и Саман обстреливали территорию разрывными снарядами, в результате чего повсюду вздымались вихри битого стекла и завывала шрапнель. Рикс приходилось пригибаться. Она упала на колени и поползла по земле. Ее тень была искажена стеклянной кладкой — все эти блоки были отлиты вручную, и все же со своей нынешней позиции Бассириц видел рикса довольно хорошо и мог пристрелить.

Он вывел параметры действия своего мультигана (это оружие было трудным для Бассирица, поскольку, пользуясь им, всегда нужно выбирать, каким именно способом кого-то убить) на самый точный и убойный режим взрывчатого типа. Хватило бы единственного попадания феррокарбоновой пули с магнитным сопровождением. И выстрелил.

С режимом он, увы, напутал. Как не понимал Бассириц смысла релятивистских уравнений, из-за которых при каждом визите на родину он видел, как его родители и сестры быстро старились и увядали, и которые за счет всех этих сдвигов времени украли у него невесту, точно так же он никак не мог запомнить, что некоторые из пуль, вылетавших из мультигана, летят медленнее звука. Бассириц вообще не мог уразуметь, откуда у звука может взяться скорость — а его товарищи утверждали, что у зрения она тоже есть.

И все же треск выстрела долетел до рикса быстрее убийственного шарика из феррокарбона, и она пригнулась с быстротой, сделавшей бы честь самому Бассирицу. Пуля разнесла вдребезги три слоя прекрасной узорчатой стены вокруг дворцового сада, но пролетела мимо цели.

И теперь эта женщина-рикс знала, где находится Бассириц! Доказательством стал шквал поисковых пуль, обрушенных на него, — и это при том, что сама женщина исчезла. Быстрая, мерзавка, — пожалуй, даже резвее Бассирица!

Бассириц решил наплевать на свою гордыню и запросить помощи с «Рыси».

Правой рукой он вытащил из подмышечной кобуры черный диск. Сорвав сверху красную пластиковую пломбу, Бассириц выждал несколько секунд, и диск подтвердил включение. Красный огонек говорил о том, что теперь внутри диска находится человек — вернее сказать, крохотный невидимый человечек. Бассириц встал в позу, какую принимает ребенок, собирающийся запустить по воде плоский камешек, и бросил диск вдоль по длинному коридору. Диск ударился о мраморный пол, издав при этом звук, как если бы по камню стукнули молотком, и взмыл вверх, будто листок, подхваченный порывом ветра…

Пилот

…Мастер-пилот Иоким Маркс взял на себя управление тактическим флайером общего назначения так же легко, как натянул бы футболку. Какой бы недотепа ни запустил диск, но флайер приобрел хорошее, устойчивое вращение, и крыльчатый двигатель заработал без турбулентности.

Маркс осмотрел местность, материализовавшуюся в синестезическом пространстве, увеличил масштаб и расширил перспективу, поскольку флайер был в сотни раз больше разведывательного микрокорабля. Он больше любил водить флайеры с обратным обзором, при котором пол дворца превращался в потолок у него над головой, а ноги людей свисали с него, как гигантские сталактиты.

В данном случае целью являлась женщина-рикс, боевик с необычайно острым слухом, поэтому флайер был вынужден обойтись пассивными датчиками и высокочастотной эхолокацией. Поле зрения из-за этого осталось чуть затуманенным, но, с другой стороны, в длинных безликих коридорах и не попадалось особых препятствий.

Мастер-пилот набрал высоту — приподнял свой летательный аппарат еще на несколько сантиметров над полом и остановил его за резной колонной. Судя по данным с поля боя, сведенным воедино бортовым искусственным интеллектом «Рыси», ближайший из боевиков-риксов находился в двадцати метрах впереди. Из динамиков под виртуальным шлемом Маркса доносились свист и вой: стреляли из бластера. Женщина-рикс двигалась, она приближалась к тому десантнику, который запустил флайер.

Она точно знала, где десантник, и намеревалась прикончить его.

Воздух наполнялся пылью и мелкими обломками. Из-за того, что дворец был выстроен из камня и бьющегося стекла, требовалась самая грубая тактика: непрерывно обстреливать противника, осыпать его дождем пуль, чтобы он не мог следить за твоим передвижением. Риксские бластеры как нельзя лучше подходили для этой цели, а вот для флайера такая среда была не самой оптимальной.

Маркс отвел флайер подальше от десантника, уклонился от смерча пыли и осколков битого стекла, сделал разворот по кругу и занял позицию позади наступавшей рикс. Хорошо хоть, из-за этой жуткой какофонии она вряд ли могла расслышать тихое жужжание двигателя. Маркс включил активные датчики и решил подлететь ближе.

Существовало несколько способов убить человека с помощью флайера. Можно было пометить цель лучом лазера, и тогда десантник мог бы выстрелить по боевику управляемым снарядом размером с сигарету. Можно было выпустить с флайера отравленные ядом иглы и обездвижить врага. А можно было просто засечь позицию врага с безопасного расстояния, а потом шепнуть об этом на ухо десантнику.

Но Маркс слышал дыхание своего подопечного десантника. А дышал тот часто и хрипло — так дышит человек, убегающий от того, кто за ним гонится. В общем, Маркс решил, что от хитрых маневров лучше отказаться и действовать надо прямо.

Он вывел флайер на таранную скорость.

Вылетев из-за угла, дискообразное суденышко Маркса переместилось в сад, где было полным-полно статуй. Дорогу то и дело преграждали фигуры птиц в полете, стеблей тростника под ветром, цветущих деревьев — и все они были изготовлены из прочной, но тонкой металлической проволоки. Маркс вскоре оказался совсем близко от рикса. Урчание ее сервомышц слышалось даже на фоне пальбы из бластера. Но между тем женщина-боевик продвигалась между колоннами с нечеловеческой, риксской быстротой. Она то пригибалась, то лавировала между краями статуй, острыми, как лезвия бритвы. Может быть, она заметила флайер, поскольку переместилась именно в ту область сада, которая для Маркса была наиболее неудобна. Если бы флайер налетел на одну из этих скульптур, его крыльчатый двигатель сразу же вышел бы из строя, и тогда от самого флайера не было бы никакого толка. Дистанционное управление микромашиной осуществлялось с поправкой на скорость света, и поэтому полет в этом треклятом саду превращался в страшный сон.

Ну, а для истинного мастера своего дела — в вызов его мастерству. Подумав об этом, Маркс улыбнулся.

Настигая врага, он громко дал голосовую команду, и флайер ощетинился «юбочкой» отравленных игл.

Рядовой

Бассириц истекал кровью.

Рикс загнала его в угол, где сходились два длинных коридора. Перекрытия здесь покоились на несущих стенах, и эти стены были одними из немногих гиперуглеродных деталей в архитектуре дворца. Прострелить такие стены из мультигана и думать было нечего. Бассириц, измотанный и раненый, угодил в ловушку. Женщина-рикс не переставала стрелять, десантника то и дело осыпало обломками камней. Один особенно острый обломок угодил в тонкую щелочку в бронекостюме и вонзился за коленной чашечкой.

Лицевая пластина шлема Бассирица была исцарапана, подернулась трещинами. Он едва видел что-либо сквозь нее, но снять шлем не решался.

Астра и Саман погибли. Они слишком уповали на меткий выстрел Бассирица и выдали себя.

Но вдруг на мгновение эта мерзавка рикс словно бы прекратила погоню. То ли оттягивала миг убийства, то ли волшебный человечек из черного диска ухитрился отвлечь ее.

Пожалуй, можно было рискнуть смыться. Но в обоих широких коридорах на протяжении ста метров не было ни единого укрытия, а Бассириц слышал, как рикс передвигается по саду, где торчали эти жуткие металлические фигуры. Затравленный Бассириц вспомнил о тиграх, которые порой хватали людей за околицей его родной деревни. «Вверх! — подсказало подсознание. — Влезь на дерево!»

Бассириц обшарил взглядом гладкую гиперуглеродную стену.

Зоркость помогла. Бассириц заметил в стене щели, которые равномерно поднимались до самого верха. Может быть, это было специально придумано для того, чтобы такие стенки можно было переставлять с места на место. Бассириц бросил свой мультиган — большая часть боеприпасов все равно была истрачена — и вынул из-за голенищ ботинок два маленьких гиперутлеродных ножа. Эти ножи ему подарила мать до того, как ее похитило Воришка-Время.

Бассириц воткнул нож: в щель. Нож вошел идеально, и Бассириц подтянулся. Гиперуглеродное лезвие, естественно, не гнулось, но пальцы рук сводило сильнейшей болью, потому что держать свой вес, цепляясь за малюсенькую рукоятку, было очень и очень тяжело.

Не обращая внимания на боль, Бассириц начал взбираться вверх по стене.

Пилот

Маркс гнался за топочущими ботинками рикса, одолевая крутые повороты и извилистые дорожки сада. Костяшки его пальцев на пульте управления машиной побелели от напряжения. Флайер едва поспевал за женщиной-машиной. Теперь Маркс уже не сомневался в том, что рикс знает о погоне: дважды она оборачивалась и вслепую стреляла по флайеру, выставив бластер на широкий радиус обстрела. Из-за этого Марксу приходилось то и дело прятаться за металлическими скульптурами.

Но теперь он начал мало-помалу обретать преимущество.

Рикс один раз упала — поскользнулась на крупном осколке стекла, которые в изобилии усыпали дорожки сада после предыдущих перестрелок, — налетела на скульптуру, изображавшую стаю летящих птиц, и ударилась о ее острые края. Поднявшись, женщина побежала дальше, роняя на мраморные плиты капли жидкой риксской крови. Бежала она, заметно прихрамывая. Маркс вел свое круглое суденышко, лавируя между препятствий, и понимал, что может настичь рикса через несколько секунд.

Неожиданно лес скульптур оборвался. Охотник и жертва оказались на открытом пространстве. Понимая, что такая местность для нее опасна, рикс не слишком ловко развернулась и обстреляла флайер Маркса. Он перевернул флайер вверх дном, тот ударился об пол и, подскочив вверх, избежал шквала бластерного огня, изрешетившего мраморный пол множеством кратеров. Затем Маркс повел флайер к голове рикса и на лету выставил на полную длину таранные иглы. Он старался не опускать флайер слишком низко, зная, что в этом случае диск попросту отскочит от лицевой пластины вражеского шлема. Ему нужно было нацелить оружие на уязвимые участки — руки или сочленения брони, но ударные волны от выстрелов из бластера швырнули флайер вперед.

Однако рикса подвели ее собственные рефлексы. Увидев диск, летящий прямо ей в лицо, она подняла руку и заслонилась ею — это было инстинктивное движение, которое не смогли побороть риксские инженеры за три тысячи лет технического прогресса. Иглы вонзились в тыльную сторону руки, которая ради обеспечения полной подвижности была защищена только тонкой перчаткой, и выпустили яд.

От удара о тело рикса флайер отскочил в сторону. Теперь звук его двигателя стал каким-то нездоровым. Тонкий механизм крыльчатки явно поврежден. Но дело было сделано. Маркс постарался поднять «захромавший» флайер на безопасную высоту, дабы пронаблюдать за тем, как умрет его жертва.

Но она продолжала держаться на ногах. Она дрожала — наносомы, содержавшие яд, распространялись по ее кровотоку и механическим частям тела. И все же рикс сделала еще несколько шагов, отчаянно оглядываясь по сторонам.

Она что-то заметила.

Маркс проклял все риксское, что только существовало на свете. Она ведь должна была рухнуть как подкошенная. Но, видимо, за те десятилетия, которые миновали после Первого вторжения, иммунная система риксов успела эволюционировать и подарила этой бабе еще несколько мгновений жизни. А заметила она имперского десантника. Этот парень находился к ней спиной, неведомо как ухитрившись взобраться на гладкую стенку всего в двадцати метрах впереди.

Рикс дрожащими руками подняла бластер. Она хотела унести с собой хотя бы еще одного защитника Империи.

Маркс подумал, не уколоть ли ее снова, но его поврежденный флайер теперь мог развить усилие всего в несколько граммов. От укола не было бы толку. Десантник был обречен. Но Маркс не мог позволить, чтобы эта дрянь пристрелила его в спину. Он включил систему аварийной сигнализации флайера, и остатки тающей энергии маленький диск потратил на то, чтобы издать скрежещущий вой.

Маркс с изумлением наблюдал за реакцией десантника. Одним движением этот парень развернулся, заметил рикса и спрыгнул в то самое мгновение, как та выстрелила в него из бластера. Одной рукой он как бы заслонился от выстрела. Разряд угодил в гиперуглеродную стенку, ударная волна отшвырнула десантника, он пролетел по воздуху метров десять и рухнул на каменный пол. Бронекостюм при ударе о камень издал грохот. С неожиданным изяществом парень-десантник встал на ноги и повернулся лицом к врагу.

Но рикс была мертва. Она упала наземь.

Сначала Маркс решил, что на нее наконец-то подействовал яд, но потом заметил, что из шеи женщины хлещет кровь. Из мягкого шва бронекостюма торчала рукоятка ножа. «Нож!» — изумился Маркс. Десантник бросил его в падении.

Мастер-пилот Маркс присвистнул, и именно в это мгновение запас энергии флайера иссяк окончательно и черный диск начал падать. Наконец-то Марксу встретился нормальный человек, у которого рефлексы были не хуже, чем у него самого, — а может быть, и лучше.

Он вышел на канал связи с десантником.

— Отличный бросок, солдат.

Поле зрения флайера быстро меркло, но Маркс успел увидеть, как десантник подбежал к риксу и выдернул нож из ее глотки. Вынув из-за голенища ботинка маленькую тряпочку, он аккуратно вытер лезвие ножа и наклонился ближе к флайеру, плавно опускавшемуся на пол.

— Спасибо, волшебный человечек, — проговорил десантник с грубым акцентом.

«Волшебный человечек?» — удивился Маркс.

Но спрашивать, с какой стати десантник так его назвал, не было времени. Только что был активирован еще один тактический флайер общего назначения системы Y-1. В живых оставалась последняя женщина-рикс. Таланты Маркса требовались в другом месте.

Посвященный

Посвященный Баррис был замкнут во мраке.

В мозгу у него словно надрывалась сигнализация, которую никто не удосуживался отключить. Одна щека онемела, как парализованная. С первого же мгновения после запуска капсулы он догадался: что-то не так. Гравитационный гель не до конца наполнил капсулу, и когда капсулу ощутимо тряхнуло при запуске, шлем был приоткрыт. В течение нескольких секунд жуткого полета капсула вертелась, как волчок, и головной мозг у Барриса будто взорвался. Вот тогда и начался этот противный звон в ушах.

Наконец капсула приземлилась — голова у посвященного кружилась, но, по его подсчетам, прошло уже несколько минут, а автоматическая система разгерметизации так не сработала. Баррис стоял, до плеч погруженный в гель, который медленно вытекал через какую-то трещину в обшивке.

Гель поддерживал его избитое тело — мягкий, нежный, похожий на материнскую утробу, но, согласно инструкции, Баррис должен был покинуть капсулу. Он торопился. Следовало спасти Тайну Императора.

Посвященный попытался прострелить люк капсулы, но мультиган почему-то не стрелял. Может быть, ствол забился гелем? Баррис вытащил оружие из чавкающей массы и понял, что на самом деле дуло было защищено от попадания геля. Герметизирующий механизм не давал возможности произвести выстрел.

Он сорвал пломбу и еле расслышал хлопок.

В темноте Баррис не мог понять, на какой режим ему вывести мультиган. Сержант-десантник на борту «Рыси» объяснял ему, что в тесных помещениях лучше не пользоваться разрывными гранатами, и, похоже, был прав. Баррис сглотнул подступивший к горлу ком, представив, как разлетается шрапнель в этом «тесном помещении» размером с гроб.

Однако полученные инструкции не давали ему остановиться. Медлить было нельзя. Баррис скрипнул зубами, наставил дуло мультигана на крышку люка и выстрелил. Послышался противный звук — будто циркулярная пила вонзилась в ствол какого-то прочного дерева. Сверкнула яркая дуга — это в капсулу через образовавшийся надрез хлынул свет. А потом под тяжестью геля крышка люка резко открылась, и посвященный выбрался наружу.

Не без труда поднявшись на ноги, он огляделся по сторонам.

Чего-то словно бы не хватало. Что-то было не так. Мир как бы разделился пополам. Баррис посмотрел на мультиган, который сжимал в руках, и все понял.

Он ослеп на один глаз.

Баррис поднял руку, чтобы потрогать лицо, но ткань бронекостюма затвердела. Он попытался преодолеть ее сопротивление, решив, что сломался сервомотор в суставе, но ничего не получилось. Затем отчаянно замигал диагностический значок — один из многих таинственных символов в синестезическом поле зрения под шлемом. И тут Баррис понял, что происходит.

Бронекостюм не позволял ему прикасаться к лицу. Естественный инстинкт — потрогать рану — был противопоказан. Баррис поискал взглядом свое отражение на какой-нибудь металлической поверхности, но передумал. Щека онемела от обезболивающего укола, и кто знал, какую ужасную картину он бы увидел в зеркале.

Нужно было как можно скорее выполнить поручение Императора.

Несколько мгновений размышлений — и карта дворца, спроецированная на лицевую пластину шлема, обрела смысл. Сосредоточиться было непросто. Может быть, контузия, а может — и что-то похуже. С мрачной решимостью Баррис зашагал к залу Совета. Сервомоторы бронекостюма работали исправно, гладко, но сам он дрожал с головы до ног.

Сквозь звон в ушах пробились звуки перестрелки, но откуда они доносились, Баррис не понял. Он слышал и отрывистые фразы, которыми обменивались ведущие бой десантники, но смысла не постигал, и вообще, голоса звучали как-то уж очень высоко, тоненько. Видимо, слух у него тоже пострадал. И все же он упрямо шел вперед.

Несколько взрывов — два раза по четыре — сотрясли пол. Похоже, «Рысь» пыталась взорвать дворец. Что ж, если Баррис не сделает дело, так хотя бы вояки в этом преуспеют.

Посвященный подошел к дверям, ведущим в зал Совета. Какой-то десантник, которого в бронекостюме было не узнать, стоял на коленях у самого порога. Зал был захвачен имперскими войсками. Неужели Баррис опоздал?

Но может быть, тут находился всего один десантник?

Посвященный Баррис направил свой мультиган на десантника и нажал на спусковую кнопку. Оружие в первое мгновение не послушалось — может быть, в его конструкции была предусмотрена какая-то система противодействия стрельбе по своим. Но Баррис упрямо нажал на кнопку снова, и к десантнику устремился поток разрывных пуль.

Десантник рухнул навзничь. От мраморной стены и пола вверх взметнулось облако пыли и осколков. Упавший десантник исчез за этим облаком, но Баррис шагнул вперед, продолжая стрелять. Пару раз он видел, как из облака высунулась рука, но вскоре бронекостюм не выдержал и разлетелся на куски под проливным дождем пуль.

Наконец боеприпасы кончились, и мультиган умолк. Наверняка десантник погиб.

Баррис наугад переключил оружие на другой режим и вошел в зал Совета.

Капитан

— Стрельба около зала Совета, сэр.

Капитан Лаурент Зай удивленно взглянул на старшего помощника. До сих пор сражение шло успешно. Еще одну рикс уничтожили, последнего уцелевшего боевика отогнали почти к наружной стене дворцового комплекса. Эта рикс явно отступала. Зай только что отдал приказ о прекращении бомбардировки дворца из электромагнитных орудий. Второй отряд десантников и подразделение местной полиции окружали рушащийся дворец.

— Риксское оружие?

— Судя по всему, наше, сэр. По данным телеметрии на уровне отряда десантников, стрелял посвященный Баррис. Диагностические параметры его бронекостюма не до конца понятны, но если верить полученным данным, он только что израсходовал весь разрывной боекомплект. Один убитый.

Зай выругался. Именно то, что было нужно сейчас: обезумевший аппаратчик мог сорвать всю спасательную операцию.

— Сделайте так, чтобы его бронекостюм отказал, старший помощник.

— Есть, сэр, — проговорила Хоббс и едва заметно прикоснулась к собственному запястью. Похоже, она заранее подготовилась к этому приказу.

Зай переключился на канал связи с сержантом-десантником.

— Забудьте о последнем боевике, сержант. Окружайте зал Совета. Приступайте к эвакуации заложников, пока еще чего-нибудь не стряслось.

Капрал

Капрал морской пехоты Мирам Лао уже приняла решение об отключении силового поля, когда около входа в зал началась стрельба. Бомбардировка из электромагнитных орудий прекратилась, потолок зала Совета, похоже, рушиться не собирался. Один десантник стоял на посту у входа в зал. Несколько заложников спрятались под столом. Лао подумала, что ситуация не слишком опасна, и решила выйти на связь с «Рысью».

Но тут приглушенный вой мультигана стих, дверной проем заполнила туча пыли. Лао прислушалась — не раздадутся ли выстрелы из риксских бластеров, но плотная завеса силового поля плохо пропускала звуки. Лао решила не отключать поле и встала лицом к дверям, заслонив собой Императрицу.

Вехер разговаривал сам с собой. Он еле слышно что-то бормотал себе под нос, прикасаясь к ультразвуковому бинту то пальцами, то щупами приборов. По всей вероятности, некую часть симбианта Императрицы поразила какая-то странная опухоль. Неужели это сделали риксы?

Через несколько секунд звуки стрельбы стихли. Сквозь клубы пыли в зал кто-то вошел. Раненый десантник в бронекостюме. Шлем с одной стороны у него был разбит. По мере того как раненый приближался, Лао сумела разглядеть за прозрачной пластиной его лицо. Она знала в лицо всех десантников с «Рыси», но этого изуродованного человека узнать не смогла. Левый глаз у него вытек, глазница пламенела сгустками крови, скула побелела от введенного обезболивающего. Травму он скорее получил при десантировании, нежели от выстрела из бластера.

Отчаянно размахивая руками, человек шел к Лао. В нескольких шагах от границы силового поля десантник вдруг оступился и упал на пол с неловкостью сломанной куклы. Десятки сервомоторов, обеспечивавших подвижность бронекостюма, разом отказали. Десантник беспомощно распластался на полу.

Лао прислушалась. Снаружи было тихо.

— Доктор, — спросила она, — как Императрица?

— Даже не знаю, помогаю я ей или нет, — ответил врач. — У нее симбиант… особенный. Прежде чем я приступлю к ее лечению, мне понадобится помощь диагностического бортового компьютера.

— Хорошо. Адмирал?

Адмирал кивнул.

Лао отключила поле и на секунду зажмурилась, пока лицевая пластина не скомпенсировала относительно яркое освещение. Держа на прицеле дверной проем, Лао наклонилась и втащила раненого десантника внутрь окружности силового поля. Если бы снова началась перестрелка, он оказался бы в безопасности.

Десантник перекатился на спину.

«Да кто же это такой?» — гадала Лао. Пусть он так сильно изуродован — все равно она должна была его узнать. Она со всеми десантниками с «Рыси» была знакома. А у этого еще и знаков различия не имелось.

У дверей появилось еще несколько десантников. Они шли, пригнувшись, держались настороже. Вторичный слух улавливал тактические приказы: в живых оставалась еще одна рикс.

Раненый десантник попытался заговорить, и его рот наполнился зеленоватым кислородосодержащим гелем.

— Рикс… здесь, — пробулькал он.

Пальцы Лао прикоснулись к пульту. Она снова включила поле.

— Проклятье! — выругался врач. — Связь прервалась. Мне нужен медицинский искусственный интеллект «Рыси»!

— Простите, доктор, — отозвалась Лао. — Ситуация небезопасна.

Лао оглянулась на раненого десантника, хотела предложить ему помощь. Раненый пополз к мертвой рикс, из последних сил волоча за собой по полу дезактивированный мультиган.

— Лежите на месте, солдат, — приказала Лао. За несколько секунд, пока восстанавливалось поле, она получила на свой тактический дисплей последние данные. Десантники и полицейские окружали зал Совета. Совсем скоро должна была прийти помощь.

Десантник развернулся к Лао. В руке он сжимал риксский бластер и целился в капрала.

Под колпаком силового поля он мог прикончить всех одним выстрелом.

Старший помощник

— Статическое поле в зале Совета снова включено, сэр.

— Установите с ними связь, проклятье!

Хоббс отчаянно пыталась выйти на связь с капралом Лао. Методом исключения она установила, что под куполом силового поля из десантников находится именно Лао. Несколько секунд назад поле было отключено, но потом снова включилось, и времени на связь не хватило.

— Лао! — проговорила Хоббс по широкополосному каналу. — Больше не включайте поле. Ситуация безопасна.

Второй отряд десантников окружил зал Совета. На крышу дворца приземлился медицинский вертолет, предназначенный для эвакуации раненых.

Капрал Лао не отвечала.

— Доктор Вехер, — снова попыталась вызвать хоть кого-нибудь на связь Хоббс.

Телеметрия бронекостюмов не работала. Даже сигналы от диагностического оборудования врача не определялись.

— Сэр, — сказала Хоббс, обернувшись к капитану. — Там что-то не так.

Он не отозвался. Со странной беспомощной улыбкой капитан Зай откинулся на спинку командирского кресла, кивнул и что-то еле слышно пробормотал.

Похоже, это было слово «конечно».

А потом снизу посыпались сообщения — торопливые и яростные.

Зал Совета был взят в кольцо. Но Лао оказалась мертва, погибли также доктор Вехер, посвященный Баррис и двое заложников. Все они сгорели от выстрела из риксского бластера. Генератор силового поля был уничтожен. По всей вероятности, последняя рикс все же уцелела, пережила электромагнитную бомбардировку и оказалась внутри силового поля. В маленьком, полностью замкнутом пространстве одного выстрела хватило, чтобы убить всех, в том числе и саму рикс.

А еще через несколько мгновений стало ясно, кем были двое заложников.

Первым из них оказался адмирал Фентон Прай, офицер генерального штаба малого флота Дальних Пределов Спирали, обладатель ордена Иоанна, матрицы Виктории и уймы медалей за участие в сражениях, начиная с подавления бунта в Ближних Пределах, битве на Мурхеде и заканчивая мятежом на Варее.

А второй была Дитя-императрица Анастасия Виста Каман, сестра его императорского величества, Воскрешенного Императора.

Спасательная операция закончилась провалом.

Хоббс слушала, как капитан Зай записывает короткое заявление на свой личный канал. Хоббс решила, что он подготовил это сообщение заранее, чтобы спасти жизнь команде корабля.

— Десантники и экипаж «Рыси» великолепно, с величайшей храбростью повели себя в сражении с вероломным противником. Операция была проведена четко, но основной план и направление развертывания оказались ошибочны. Ошибка Крови моя, и только моя. Капитан Лаурент Зай, флот его величества Императора.

Потом капитан развернулся и медленно вышел из командного отсека на глазах у остолбеневших офицеров. Он шел шаркающей походкой — так, будто был уже мертв.


На сто лет раньше (по имперскому абсолютному времени)

Дом

Дом был посеян посреди гор, которые почти замыкали в кольцо величественную полярную тундру планеты. Семя замедлило свое падение с помощью длинного черного тормозного парашютика, изготовленного из углеродистых киберволокон и замысловатых сплавов, прокатилось по пятиметровому слою мягкого снега у подножия выбранной вершины и остановилось. Зарывшись в снег, семя пролежало три часа, проводя последние диагностические процедуры. Это семя представляло собой сложный механизм, и какой-нибудь неожиданный просчет мог обречь будущий дом на годы бесконечных неприятных проблем и постоянного ремонта.

Спешить было некуда. На рост семени было отведено несколько десятилетий.

И вот наконец семя решило, что его состояние вполне удовлетворительно. Если какие-то проблемы и существовали, то они были из разряда скрытых: нарушение процедуры диагностики, повреждение внутреннего датчика. Но с этим поделать ничего было нельзя — таковы естественные ограничения всякой самоосознающей системы. Чтобы отпраздновать свое доброе здравие, семя хорошенько напилось воды, собранной тормозным парашютом. Черная ткань парашюта распласталась на снегу. Она поглощала солнечную энергию и вызывала таяние снега под собой. Эта вода медленно просачивалась к семени. Каждую минуту к его оболочке поступало несколько сантилитров.

«Кишечник» семени быстро расщеплял воду на водород и кислород. Водород семя сжигало, пользуясь им как источником энергии, а кислород накапливало. Тепло, выделявшееся при этой реакции, семя излучало и передавало парашюту, в результате чего таяние снега шло быстрее. Собиралось еще больше воды. Сжигалось еще больше водорода.

Наконец, когда этот цикл выработки энергии достиг критической отметки, семя окрепло достаточно для того, чтобы приступить к первым заметным движениям. Семя потянуло к себе парашют и спокойно и медленно, словно пациент, посаженный на тщательно разработанную и сбалансированную диету, поглотило все умные и полезные материалы, из которых парашют был изготовлен. С этого момента, когда за счет выработанного тепла семя еще больше углубилось в снег, оно начало производить машины.


Цилиндры — простейшие думающие палочки, чьи рты хватали, кишечники обрабатывали и анализировали, а анальные отверстия выбрасывали отчасти измененные материалы, — поползли по горной вершине, около которой в снег упало семя. Они сканировали структуру горы и определили, что ее крутые, но прочные склоны были устойчивы, как пирамида, и способны выдерживать внезапные шквалы, сотрясения при строительстве и даже землетрясения на протяжении десяти тысяч лет. Цилиндры обнаружили в недрах горы залежи полезных металлов: меди и магния, и даже несколько граммов метеоритного железа. Цилиндры испускали гравитационные волны в поисках трещин или полостей в каменном массиве и провели ликвидацию таких дефектов — где использовав компрессионные бомбы, где с помощью гравитонного расширения. В конце концов семя решило, что строительная площадка обладает достаточным запасом прочности.

Из снега выбрались мотыльки с углеродными крылышками и усиками. Один из них полетел к вершине заснеженного пика, другие обследовали ущелья и выступы со всех сторон горы. Крылышки мотыльков обладали светочувствительностью. Странные насекомые замирали посреди легкого дуновения ветра и вели медленную художественную фотосъемку горных пейзажей. Затем искусственные мотыльки спустились к равнине, полетали над соседними горами, засняли их склоны, разноцветные лишайники, дельтаобразные русла потоков талой воды. Нагрузившись изображениями, мотыльки вернулись к семени и снова закопались в снег. Данные, покоившиеся в их брюшках, затем были распутаны и поглощены, заснятые виды обработаны и на их основе определено возможное расположение окон, рассчитаны закаты, рассветы и сезонные сдвиги в пейзаже, а также проблемы, связанные с бурным таянием снегов в пору середины лета.

В течение нескольких недель мотыльки совершали свои вылеты, фотографировали виды, собирали пробы и оставляли после себя метки размером не более рисового зернышка.

Семя пришло к выводу о том, что эстетические соображения учтены в полной мере. Эта гора была признана годной как функционально, так и внешне.

Семя сделало запрос на начало второй стадии и стало ждать.


Здесь, посреди гор, этих гипотетических строительных площадок, были разбросаны и другие семена. Они лежали друг от друга на довольно большом расстоянии: такие устройства сами по себе стоили недешево, как и строительство в этой местности — на холодном и пустынном южном полюсе Родины. Но почти все остальные семена упали не слишком удачно. Этому же сопутствовала редкая удача. И когда пришло время второй стадии, поступила большая партия всего необходимого: материалы, которых не было в наличии на месте будущей стройки, детальные чертежи, подготовленные настоящими архитекторами-людьми на основании данных, собранных семенем. А самым замечательным подарком стал необыкновенно умный новый искусственный интеллект, который должен был возглавить строительство. Он был не только способен осуществить планы архитекторов, но обладал даром творческой импровизации. Семя ощутило собственное включение в этот новый разум. Оно было подобно могущественному толчку. Наверное, что-то подобное чувствует нищий сиротка, которого неожиданно усыновляет богатое семейство, принадлежащее к почтенному древнему роду.

Вот теперь работа закипела по-настоящему. Были созданы новые устройства. Одни из них в спешном порядке приступили к завершению разметки строительной площадки. Другие принялись бурить скальный массив горы, добывать материалы и придавать им нужную форму. Тысячи новорожденных мотыльков разлетелись по окрестным горам. У этих мотыльков крылья имели отражательную поверхность, они собирали свет долгого летнего солнца и фокусировали его на строительной площадке, повышая температуру выше точки замерзания, а когда последний снег на вершине стаял и запас водорода иссяк, мотыльки стали снабжать трудяг-дронов солнечной энергией.

Пик начала окружать паутина длинных тонких трубок, изготовленных из «родной» горной породы. Эта волоконная конструкция покрыла строительную площадку, будто разросшийся грибок. Материалы разносились по поверхности горы с ровным ритмом пульсации постаревшей оболочки семени, которая теперь трансформировалась и превратилась в паровую турбину. Внутри этих объятий начал расти и обретать очертания дом.

В конце концов появилось шесть балконов. Они стали одними из немногих элементов дизайна, которые новый разум сохранил из первоначального плана. Поначалу бригада людей-архитекторов поддерживала независимость мышления искусственного интеллекта. Если на то пошло, они сами вывели его операционные параметры на высочайшую креативность. На все изменения люди реагировали примерно так, как родители — на капризы ребенка-вундеркинда. Появление оранжереи на северной стороне вызвало у людей бурю аплодисментов, а система зеркал, с помощью которой эта оранжерея должна была снабжаться солнечным светом, отражённым от дальних гор в долгие зимние месяцы, также получила похвалу. Не сумели архитекторы ничего возразить и против такого добавления, как каскад орнаментальных водопадов, устроенный на обрывистых уступах ущелий, в изобилии пролегавших к западу от дома. Недовольство архитекторов-людей вызвал камин. Совершенно варварская, на их взгляд, деталь, которая со всей очевидностью намекала на то, что дом стоит посреди снегов, и была совершенно бесполезной. Геотермальная шахта дома и так уже заглубилась в кору планеты на семь тысяч метров. Если дом того желал, он мог быть очень теплым и без всякого камина. А камин потребовал бы химического топлива или, что хуже того, настоящих дров, которые пришлось бы доставлять с орбиты. Словом, эта деталь, по мнению архитекторов, самым грубым образом нарушала эстетику первоначального дизайна. Следовало положить конец всем этим роскошествам. Архитекторы предприняли массированную атаку на изменения, вводимые искусственным интеллектом, и завершили свое вторжение тем, что выдвинули крайне жесткие требования.

Но искусственный интеллект не был одинок. Он уже давно не был одинок в компании множества механических устройств, строителей, каменщиков, шахтеров, скульпторов и всевозможных крылатых слуг. Он целый год наблюдал за сменой сезонов, он зафиксировал данные о четырех сотнях рассветов и закатов из каждого окна в доме, позаботился об игре теней на каждом квадратном сантиметре мебели.

В итоге разум-проектировщик, на манер хитрых подчиненных, какие найдутся в любой организации, ухитрился «недопонять» претензии своих начальников. Они находились так далеко, а он был всего-навсего искусственным. Может, интерпретаторы его языка ошиблись, а сам он плоховато понимал язык людей из-за того, что так долго существовал в одиночестве, а может быть, во время долгого падения с неба произошла какая-то поломка. Но какова бы ни была причина, искусственный интеллект просто-напросто не понял, чего от него хотели архитекторы. Он все сделал по-своему, а его начальники, занятые не только этим проектом, но и множеством других, развели руками и передали всю документацию по планировке дома, который теперь рос и хорошел день ото дня, будущему владельцу.

И вот наконец, с опозданием всего на несколько месяцев, дом решил, что он готов. И запросил разрешения приступить к третьей стадии.

С сурового, холодного полярного неба опустился последний грузовой дрон. Он приземлился на умно спрятанной посадочной площадке, затерянной между ледяных скульптур (изображавших мастодонтов, минотавров, лошадей и прочие мифические существа) посреди западной равнины. Дрон доставил предметы из личной коллекции хозяина дома — уникальные, чудесные вещи, которые невозможно было воссоздать при помощи нанотехнологии. Фарфоровая статуэтка с Земли, маленький телескоп, подаренный хозяину в детстве, большая вакуумная упаковка особого сорта кофе… Эти драгоценные вещи были выгружены, и многоногие роботы понесли их к дому, сгибаясь под тяжестью противоударных ящиков.

Теперь дом стал совершенным и законченным. Уже была подготовлена коллекция одежды, в точности соответствующая той, что находилась в городских апартаментах хозяина. Ткани для одежды были изготовлены из органических волокон, выращенных на подземных, экологически чистых плантациях. Эти «огороды» выглядели по-разному — от промышленных цистерн до грядок аналога сои, освещаемых искусственным солнцем. В сыром подвале росли аккуратные ряды бельгийского цикория. Подземная ферма производила столько продуктов, что их хватило бы для хозяина и как минимум троих гостей.

Дом ждал. Он то заделывал дырочки в шторах, то заменял выцветший на солнце ковер и вел постоянную войну с тлей, которая каким-то образом пробралась на ферму вместе с грузом семян и дождевых червей.

Но хозяин все не приезжал.

Он собирался несколько раз; получив сообщение об этом, дом спешно готовился к его прибытию, но какие-то мелочи все время мешали хозяину. Он был сенатором Империи, а в это самое время происходило Вторжение риксов (правда, тогда его так не называли). Проблемы военного времени многого требовали от старого солона. Однажды он все-таки смог отвлечься от дел и был так близок к тому, чтобы вступить во владение домом… Суборбитальный летательный аппарат хозяина уже приближался к дому, а тот, волнуясь и ожидая, в это время уже готовил полный кофейник драгоценного кофе. Однако в районе горного массива вдруг начался ураган. Шаттл сенатора отказался совершать посадку (во время войны граждане столь высокого ранга не имели права на риск выше одной сотой доли процента) и унес своего престарелого пассажира обратно в столицу.

На самом деле сенатору не было особого дела до этого дома. У него был еще один, неподалеку от столицы, и еще один — на родной планете. Посеяв этот дом, он совершил вложение капитала в недвижимость, и вложение получилось не слишком удачным. Предполагаемая волна мигрантов так и не хлынула на полюс. А когда Вторжение риксов закончилось, владелец дома погрузился в давным-давно просроченный холодный сон и так и не удосужился навестить свои владения.

Дом понял, что хозяин может не приехать никогда. Пару десятков лет он грустил и наблюдал за медленной сменой времен года, и даже составил проект новой картины игры света и тени на окружающем ландшафте.

И кроме того, дом решил, что, пожалуй, ему пора немного расшириться.


Скоро должна была приехать новая хозяйка!

Дом все еще мысленно именовал ее «новой», хотя она владела им уже несколько месяцев и приезжала сюда десятки раз. Первый, ни разу не появившийся здесь владелец засел у дома в памяти, как мертворожденный ребенок. Его кофе особого сорта дом хранил в подземной кладовой. Но эта новая хозяйка была живая, она дышала.

И вот теперь она должна была приехать снова.

Как и ее предшественник, она была сенатором. Вернее говоря, ее только-только избрали сенатором, она еще не приступила к исполнению своих полномочий. Она страдала от какой-то болезни, из-за которой ей время от времени требовалось уединение. По всей вероятности, нахождение вблизи от большого скопления людей вредило ее психике. Дом, который за несколько лет расширил уставленные ледяными скульптурами пространства на двадцать километров в каждую сторону, был для этой женщины прекрасным убежищем от столичных толп.

Новоявленная сенаторша оказалась прекрасной хозяйкой. Она предоставила дому значительную самостоятельность, поощряла частые перепланировки и постоянные программы прогулок в горы. Она даже распорядилась, чтобы дом отрешился от сомнений, которыми страдал с тех пор, как его искусственный интеллект переступил порог законности, в результате чего и произошло последнее расширение прилегающей территории. Новая хозяйка заверила дом в том, что ее «сенаторские привилегии» позволяли подобные поступки, что она обладает иммунитетом против посягательств Аппарата. И еще она сказала, что повышенные способности интеллекта к обработке данных могут в один прекрасный день понадобиться ей в ее сенаторских делах, из-за чего дом просто-таки засиял от гордости.

Дом вновь велел своему разуму проверить, все ли готово. Он приказал стайке отражательных мотыльков послать больше солнечного света на склоны гор выше величественной скальной вершины: за счет талой воды лучше напиталась бы система водопадов, которая теперь стала еще более замысловатой. Дом развернул центральный колпак так, чтобы фасетчатые окна через несколько часов разбили лучи закатного солнца на яркие оранжевые пятна на полу в зале. В подогреваемых магмой недрах дом включил роботов-садовников и поваров, дабы те занялись приготовлением нескольких блюд.

Новая хозяйка в кои-то веки приезжала с гостем.

Этого человека звали капитан-лейтенант Лаурент Зай. «Герой» — так сообщила дому частица его обширного разума, которая была подсоединена к новостной системе. Дом занялся приготовлениями с необычайным энтузиазмом, гадая, что же это за визит.

Политический? Имеющий военно-стратегическое значение? Романтический?

Дому еще ни разу не приходилось наблюдать под своей крышей взаимодействие двоих людей. Все, что ему было известно о человеческой природе, он черпал из фильмов, выпусков новостей и романов — а также наблюдая за одиноким времяпрепровождением женщины-сенатора. В эти выходные дом мог узнать значительно больше.

И он решил наблюдать очень-очень внимательно.


Суборбитальный шаттл был удивительной машиной.

Кривая его торможения в атмосфере была напрямую связана с датчиками дома, поэтому корабль виделся дому в виде нисходящей и расширяющейся линии тепла и света — неким знаком препинания в волнующем алфавите, составленном из двигающихся и сверкающих рун.

Дом порой получал кое-какие грузы — всяческую экзотику, которую не мог произвести сам. Эти грузы тоже доставляли суборбитальные челноки, но они были небольшими, одноразового использования. Этот же шаттл, рассчитанный на четверых пассажиров, был намного крупнее и мощнее. Появлению челнока предшествовал громкий звук, который оказался достаточно резким для системы чувств дома, но затем появился сам челнок — элегантный и легкий. Он выпустил компактные маневровые крылья, чтобы сбавить скорость. С затихающим гулом шаттл пролетел над северными горами, снизился и опустился на посадочную площадку посреди садов.

Взметнулись клубы снега, и он начал таять от распространяемого шаттлом тепла. А потом на коротком трапе появились две фигуры. Люди торопились — видимо, их подгонял холод. Дыхание срывалось с губ маленькими облачками пара. Их одежда с автоподогревом светилась на видеоэкране дома инфракрасным светом.

Дом нервничал. Он так старательно разработал приветствие. В главном здании уже вовсю полыхали в камине настоящие дрова, смешивались ароматы варящегося кофе и готовящейся еды, роботы в последний раз переставляли в вазах свежесрезанные цветы, повинуясь приказам искусственного интеллекта, чье эстетическое чутье подсказывало, что вот этот цветок надо на сантиметр сдвинуть, а этот — приподнять или опустить.

Но когда сенатор и ее гость подошли к входным дверям, дом мгновение помедлил, прежде чем распахнуть ее — просто для того, чтобы заставить людей немножко поволноваться.

Капитан-лейтенант оказался высоким мужчиной, темноволосым, смуглым, сдержанным. Походка у него была ловкая, плавная — казалось, у него не две ноги, а больше. Он благовоспитанно и с большим вниманием прошелся с хозяйкой по дому, а она устроила ему экскурсию. Он обратил внимание на окружавшие дом горы — причем так, словно рассматривал их с точки зрения обороны. На взгляд дома, он таки произвел впечатление на гостя. Лаурент Зай похвалил окружающую местность и сады, спросил о том, как они обогреваются. Дом был готов объяснить это гостю во всех подробностях, рассказать о системе зеркал и горячей воде из подземных источников, но хозяйка запретила ему говорить. Этот человек был ваданцем, а ваданцы не жаловали говорящих машин.

Отреагировав на запахи еды, Зай и хозяйка вскоре сели за стол. Дом постарался и достал из своих кладовых самые изысканные деликатесы. Он сделал все (вернее, дал распоряжения множеству слуг), чтобы добиться идеального результата. Были поданы грудки маленьких, похожих на воробьев птичек, которые обитали в южном лесу. Эти грудки, каждая размером со столовую ложку, были зажарены на козьем жире с добавлением тимьяна. К жаркому дом подал соус из молоденьких артишоков и моркови, в который для густоты были добавлены темные томаты и какао, выращенные на подземной ферме. Сочные апельсины и груши, приученные вызревать при низких температурах и выросшие на дереве, покрытом кристалликами льда, были мелко нарезаны в шербет, который люди пили в промежутках между блюдами. Главное блюдо представляло собой ломтики выловленной в горных ручьях форели, приготовленной в лимонном соке и наномашинах. Стол был усыпан лепестками черных и лиловых наземных цветов, которые цвели в садах в течение несколько недель осени.

Дом не пожалел ничего. Он даже вскрыл ту самую, заветную упаковку кофе, принадлежавшую прежнему владельцу. Этот волшебный напиток он приготовил после того, как люди покончили с трапезой.

Дом наблюдал и ждал. Ему не терпелось увидеть, что же произойдет в результате всех его стараний. Он так часто читал о том, что хорошо приготовленная еда была ключом к началу доброй беседы.

И вот теперь настало время проверить справедливость этого утверждения.

Капитан-лейтенант

После обеда Нара Оксам отвела гостя в комнату, откуда открывались восхитительные виды. Как и предельно изысканные блюда, поданные к обеду, так и пейзажи за окнами буквально сразили Зая. Обрывистые склоны гор, чистые небеса и чудесные далекие водопады. Наконец-то — возможность отдохнуть от столичных толп. Но наибольшее восхищение у гостя все-таки вызвал камин — очаг, который обязательно нашелся бы в наданском доме. Хозяйка и гость вместе сложили маленькую пирамидку из настоящих дров. Нара длинными ловкими пальцами разожгла огонь.

Зай бросал взгляды на лицо хозяйки, озаренное языками пламени. Взгляд Нары Оксам менялся. С каждым часом, проведенным в полярном доме, взгляд ее становился все более рассеянным, несфокусированным — как у сильно пьющей женщины. Лаурент догадывался, что она перестала принимать лекарство, которое спасало ее от безумия в городе. Она становилась более чувствительной. Он почти физически ощущал силу ее эмпатии, настроенной на него. «Интересно, что она сумеет выудить?» — гадал он.

Зай старался не думать о том, что может произойти между ним и хозяйкой дома. Он ничего не знал о традициях Вастхолда. Эта экскурсия на полюс могла быть обычным жестом вежливости по отношению к чужаку, общепринятым проявлением внимания к получившему высокую награду герою и даже попыткой скомпрометировать политического оппонента. Но это был дом Нары, и они тут были совсем одни.

Мысли о возможной близости возникали сами собой и продвигались по сознанию со скрипом — Зай давно забыл о чем-либо подобном. Со времени освобождения полученные в плену побои и перенесенные пытки часто давали о себе знать, тело отзывалось болью, порой приводило в отчаяние, время от времени появлялись чисто технические проблемы, но с той поры Зай никогда не ощущал желания.

Могла ли Нара заметить его мысли — вернее, полумысли — о возможной близости? Зай знал, что большинство синестезических способностей обостряются в благоприятной среде. А у нее?

Зай решил выказать любопытство, чтобы хотя бы немного отвлечь Нару (и себя самого) от других его мыслей. И он задал вопрос, который вертелся у него на языке со времени их первой встречи.

— А как ощущается эмпатия в детстве? Когда вы поняли, что умеете… читать мысли?

Такое определение вызвало у Нары смех — как и ожидал Зай.

— Не сразу, — ответила она. — Я этого долго не понимала.

Я выросла на равнине. Там так пусто… На Вастхолде есть префектуры, где на один квадратный километр приходится меньше одного человека. Бескрайние равнины в поясе ветров, чье однообразие нарушают только Кориолисовы горы. Они и создают туннели, из-за которых ветры пробивают эрозионные русла, а эти русла в конце концов превращаются в ущелья. Повсюду на равнине слышно, как поют горы. Резонансы ветра непредсказуемы, нельзя искусственно настроить гору на определенный звук. Говорят, что даже риксский гигантский разум не смог бы справиться с такой математической задачкой. Каждое ущелье как бы играет собственную мелодию — медленную, протяжную, как стоны китов. Порой горы производят звуки более низкой частоты, чем способно воспринять человеческое ухо, и тогда ноты звучат, как удары в басовый барабан. Проводники, которые водят экскурсии по горам, способны различить по звуку склоны разных гор с закрытыми глазами. Наш дом выходил на гору Баллимар, а ее северный склон издает звуки от басовых биений до сопрано — это когда усиливается ветер. Словно сирены предупреждают о начале бури.

Сначала мои родители думали, что я идиотка.

Зай изумленно взглянул на Нару, гадая, нет ли у этого слова на ее родной планете более мягкого значения. Она в ответ покачала головой. Эту мысль было легко прочитать.

— Там, на равнине, мои способности были незаметны. В пустынной, безлюдной местности я не страдала безумием, а эмоциональное излучение от многочисленного семейства было почти неощутимым и не доставляло мне страданий. С родственниками я могла не только читать эмоции, но и передавать их. Эта связь давалась мне очень легко. В семье меня считали глупенькой, но при этом — девочкой с хорошим, легким характером. Мне во всем угождали, а я понимала все, что происходило вокруг меня, но не любила помногу говорить. И так ведь все было ясно, без слов.

Зай вздернул брови.

— Странно, почему же я тогда стала политиком, да?

Он рассмеялся.

— Вы читаете мои мысли.

— Прочла, — не стала спорить она, наклонилась и пошевелила дрова кочергой.

Огонь теперь горел ровно, стало так жарко, что они отодвинулись на метр.

— Но говорить я умела. И родители ошибались насчет моих способностей, я была очень сообразительна. Если я знала, что мне светит поощрение, то старательно выполняла устные уроки с компьютером. Но мне была не нужна речь, поэтому страдали вторичные языковые навыки — чтение и письмо.

А потом я впервые попала в город. Зай заметил, что ее пальцы крепче сжали кочергу.

— Я думала, что город — это гора, потому что слышала его звуки издалека. Я думала, город поет. На большом расстоянии город подобен океану. Удары волн звучат приглушенным гулом, постоянным, беспрерывным фоновым шумом. В Плейнберге тогда жило несколько сотен тысяч человек, но я слышала несколько десятков резких теноровых нот, которые доносились от того места, куда мы ехали. Это был шумный, крикливый политический праздник. Местная мажоритарная партия пробилась в континентальный парламент. Мы ехали по равнине на неспешном наземном транспорте, и этот звук радовал меня, и я пела в ответ на пение такой веселой, чудесной горы.

Интересно, что думали о моем поведении родители. Наверное, что-нибудь вроде: «Вот распелась наша дурочка».

— Они вам ничего не говорили? — спросил Зай.

Нара, похоже, удивилась вопросу.

— С того дня я с ними не разговаривала.

Зай часто заморгал. Он почувствовал себя бессердечным чурбаном. Биография сенатора Нары Оксам наверняка была хорошо известна в политических кругах — по крайней мере, голые факты. Но Заю она была известна тол


Содержание:
 0  Вторжение в Империю : Скотт Вестерфельд  1  1 ЗАХВАТ ЗАЛОЖНИКОВ : Скотт Вестерфельд
 2  вы читаете: 2 ПОПЫТКА СПАСЕНИЯ : Скотт Вестерфельд  3  3 ДЕКОМПРЕССИЯ : Скотт Вестерфельд
 4  4 ВЫСОКАЯ ГРАВИТАЦИЯ : Скотт Вестерфельд  5  Эпилог : Скотт Вестерфельд
 6  Использовалась литература : Вторжение в Империю    



 




sitemap