Фантастика : Космическая фантастика : 3 ДЕКОМПРЕССИЯ : Скотт Вестерфельд

на главную страницу  Контакты  Разм.статью


страницы книги:
 0  1  2  3  4  5  6

вы читаете книгу




3

ДЕКОМПРЕССИЯ

Быстро принятые решения похвальны, если только не чреваты необратимыми последствиями.

Аноним, 167
Сенатор

Созвездие глаз сверкнуло, отразив солнечный свет, проникший сквозь двери из искусственно выращенных алмазов. Двери бесшумно и плавно закрылись за сенатором Нарой Оксам. Блеск этих глаз заставил Оксам насторожиться, как если бы ее окружили ночные хищники. На родной планете Оксам, Вастхолде, водились звери-людоеды — медведи, паракойоты и хищные ночные собаки. На глубинном, инстинктивном уровне Нара Оксам понимала, что эти глаза — предупреждение. Существа с сияющими глазами — их было пятнадцать-двадцать — расположились на невидимом ложе, созданном прелестной гравитацией. Покачиваясь, словно разноцветные тучки под легким ветерком, они плыли вдоль широких коридоров внутреннего дворца Императора. Противоэмпатический браслет Нары был включен на полную мощность, как обычно в многолюдной столице, и все же у нее сохранилось достаточно чувствительности для того, чтобы в какой-то мере ощутить нечеловеческие мысли этих существ. Они холодно взирали на сенатора, когда она проходила мимо, неуязвимые, привилегированные, наделенные безмолвной мудростью, накопленной за шестнадцать столетий. Наверняка их род никогда не сомневался в своем превосходстве, даже в те тысячелетия, когда эти звери еще не были указом Императора возвышены до полубожественного статуса.

Они были царственными консортами — эти личные фамилиары его воскрешенного величества. Они назывались felis domesticos immortalis.

Одним словом — кошки.

А еще точнее — бессмертные кошки.

Сенатор Нара Оксам ненавидела кошек.

Миновав невидимое ложе, она остановилась, боясь потревожить потоки воздуха, благодаря которым «перина» с кошками медленно и торжественно проплывала по коридорам. Зверьки, как по команде, повернули головы и воззрились на Нару своими вертикальными зрачками. В их глазах была такая злоба, что Наре пришлось взять себя в руки, чтобы суметь выдержать этот немигающий взгляд. Вот тебе и пресловутая храбрость еретички с противоимперскими убеждениями… Она представляла целую планету, а здесь, в Алмазном Дворце, могущественная женщина-сенатор испугалась домашних зверушек.

Ее утренняя тревога вернулась в то самое мгновение, как только она перешагнула Рубикон, защитный барьер — защитный и в электронном и в правовом смысле, — окружавший форум и обеспечивавший независимость Сената. Аэрокар, ожидавший ее у мерцающего края Рубикона, был так элегантен, так хрупок, словно его изготовили из бумаги и ниток. Но стоило ей оказаться внутри машины — и хрупкость преобразилась в мощь, волокна прелестной гравитации подняли аэрокар ввысь и закружили под ним город — так пальцы жонглера вращают яркие булавы. Машина пролетала между шпилей, над парками и садами, сквозь водяную пыль, вздымаемую каскадами водопадов. Поначалу полет был ленивым и как бы не имеющим четкого направления, но как только впереди завиделся Алмазный Дворец, аэрокар потянуло к нему, как к магниту. Траектория полета уподобилась ножу горшечника, кромсающему мягкую глину, вращающуюся на гончарном круге. Эта безумная растрата энергии, для того чтобы перенести Оксам на столь малое расстояние, была нарочитой демонстрацией могущества Императора: устрашающая роскошь, совершенная в своем изяществе.

И вот теперь Нара успела провести во дворце лишь несколько мгновений — и наткнулась на кошек, парящих на ложе, сотворенном прелестной гравитацией.

Оксам поежилась и, как только кошки исчезли за углом извилистого коридора, облегченно вздохнула и попыталась вспомнить, не было ли среди них хоть одной черной. Но она тут же постаралась отрешиться от суеверий, забыть о кошках и, выпрямившись, зашагала быстрее и решительнее. Ее ожидала встреча с Воскрешенным Императором.

И вновь перед ней распахнулись створки алмазных дверей. Нара гадала, к чему это все. Самым очевидным объяснением было следующее: его величество решил возразить против предложенного ею пакета законопроектов — протеста против проводимой партией лоялистов подготовки к пограничной войне с риксами. Но вызов на аудиенцию последовал слишком быстро — буквально через несколько минут после того, как законодательная программа прошла регистрацию. Сотрудники Нары прекрасно выполнили ее распоряжения и подготовили хитрейшую, лабиринтоподобную систему законов и тарифов, которая никак не напоминала лобовую атаку. Как мог Аппарат настолько быстро догадаться о цели этой программы?

Возможно, произошла утечка информации. Возможно, кто-то из ее сотрудников или один из иерархов партии секуляристов работал как агент под прикрытием, «крот», и успел «настучать» во дворец. Эту мысль Оксам сразу отбросила, как параноидальную. Программу законодательных проектов составляла горстка самых верных и преданных соратников. Скорее всего, Император попросту ждал какой-то, любой реакции. Он понимал, что приготовления лоялистов к войне будут замечены, и потому был наготове. Наготове — с этой демонстрацией устрашающего могущества: с вызовом во дворец, доставкой на машине, работающей на баснословно дорогой прелестной гравитации, с самим этим дворцом, выстроенным из алмазов. Вот о чем предупреждали светящиеся глаза кошек, поняла Нара. Они напоминали: не стоит Его недооценивать.

Оксам осознала, что ее презрение к «серым», к тем живым людям, которые голосовали за верность Императору, которые поклонялись ему и прочим мертвецам как богам, заставило ее забыть о том, что Император — далеко не глупый человек.

В конце концов, это он изобрел бессмертие. А это не так-то просто. Это он за последние шестнадцать столетий внедрил свое единственное изобретение на восьмидесяти планетах, что наделило его практически абсолютной властью.

Двери закрылись, и Нара очутилась в саду — просторном и ярком, куда солнечные лучи проникали через фасетчатые грани алмазного колпака.

Дорожка под ногами у Оксам была вымощена битым камнем. Она изящно петляла по саду и казалась мозаикой, выложенной из осколков расколовшейся древней статуи. «Зрите мои труды, о сильные мира сего», — подумала Нара. Между камнями пробивались короткие стебли красноватой травы, от чего сами камни приобретали оттенок запекшейся крови. В траве по обе стороны от тропинки вились подвижные лианы. Вид у них был довольно пугающий, и, наверное, их высадили для того, чтобы попавшие в сад не бродили, где попало. Дорожка уводила все дальше и дальше, и вскоре Нара миновала миниатюрные яблони, высотой не более метра, потом — волнообразную дюну из белого песка, по которой сновало семейство ярко-синих скорпионов. Невидимые силовые поля переносили по саду стайки колибри. Преодолев всю спираль дорожки и выйдя к ее центру, Нара Оксам оказалась у фонтанов. Разлетавшиеся веерами брызги, водопады, водяные дуги явно не повиновались никаким законам гравитации.

Оксам понимала, что очень скоро увидится с Императором. И вдруг ей встретилась еще одна кошка. Стройная, остроухая, с гладкой шерсткой, она лежала поперек дорожки и грелась на особенно большом плоском камне. Не сказать, чтобы эта кошка принадлежала к какой-то особой породе. В ее шерстке смешались молочный, абрикосовый и черный цвета. Вдоль позвоночника до самого хвоста у кошки был вшит симбиант Лазаря. Она нервно подергивала хвостом, но сама лежала неподвижно. Вертикальные щелочки кошачьих зрачков чуть расширились от любопытства, когда она увидела Нару, но интерес тут же пропал, и кошка лениво, равнодушно моргнула.

Нара сумела выдержать ее взгляд.

На тропинке появился молодой человек, наклонился и привычным движением усадил кошку себе на плечо. Кошка протестующе мяукнула, сползла чуть вниз, но тут же удобно устроилась на согнутой в локте руке молодого человека, одной лапой уцепившись за ткань императорской мантии.

Первая мысль у Оксам была такая: «В жизни он красивее».

— Мой повелитель, — проговорила Оксам, гордясь тем, что автоматически не опустилась на колени. Сенаторство давало особые привилегии.

— Сенатор, — отозвался мужчина, кивнул ей, а затем наклонился и поцеловал макушку кошки. Кошка потянулась и лизнула его в подбородок.

Помимо погибших на войне, большинство воскрешенных были, конечно, очень стары. Традиционная медицина сохраняла богатых и могущественных людей в живых до почти двухсот лет, а смертельные болезни и несчастные случаи происходили крайне редко. Все знакомые Нары Оксам из числа воскрешенных были либо древними солонами, либо умудренными жизнью олигархами разнообразными историческими реликтами. Порой ей встречались паломники, которым удавалось добраться до столичной планеты, именуемой Родиной, после многовековых странствий по галактике с субсветовой скоростью. Они несли свою смерть благодарно, изящно и спокойно — эти седовласые старцы. Но Император совершил Священное Самоубийство в то время, когда ему было едва за тридцать (именно в этом возрасте экзобиологи-структуралисты находятся в поре расцвета своей научной карьеры). Это была последняя проверка его великого изобретения. Старение не успело коснуться его лица. Он казался таким настоящим, его улыбка была настолько очаровательной (а может, хитрой?), его взгляд — столь зорким. Он явно видел, как волнуется Нара Оксам.

Он выглядел потрясающе… живым.

— Благодарю, что приняли мое приглашение, — сказал Воскрешенный Император, повелитель Восьмидесяти Планет, в знак уважения к той, которую оберегала граница Рубикона.

— К вашим услугам, мой повелитель.

Кошка зевнула и уставилась на Оксам, словно бы говоря: «И к моим».

— Прошу вас, сенатор, присядьте с нами.

Оксам последовала за мертвым Императором.

Они уселись в самом центре спиральной дорожки. Летучие подушки удобно улеглись под спину, локти и шею гостьи. Они не только приняли на себя ее вес, но приобрели такую форму, чтобы ей было легко расправить мышцы и сесть так, чтобы руки, ноги и спина не затекали. Между Оксам и Императором стоял приземистый квадратный мраморный блок. Император опустил на него кошку. Та сразу же легла на спину, подставив владыке молочно-белое брюшко.

— Вы удивлены, сенатор? — неожиданно спросил Император.

Удивил Оксам сам этот вопрос. Она собралась с мыслями, гадая, о чем могло сказать Императору выражение ее лица.

— Я не ожидала, что наша встреча будет наедине, ваше величество.

— А вы поглядите на свои руки, — посоветовал он.

Оксам недоуменно заморгала и последовала совету Императора. К ее смуглой коже прилипло множество серебристых, сверкающих на солнце пылинок, похожих на пятнышки слюды на поверхности темной породы.

— Наша служба безопасности, — пояснил Император. — И еще — несколько придворных. Если у вас выступит пот, мы об этом узнаем.

«Наномашины», — поняла Оксам, мельчайшие устройства, предназначенные для регистрации и записи гальванической реакции кожи, пульса, выделений — а следовательно, для проверки на ложь. Некоторые из этих устройств наверняка могли мгновенно убить ее, если бы она вздумала угрожать Императору физически.

— Постараюсь не вспотеть, мой повелитель.

Он рассмеялся. Прежде Наре Оксам никогда не приходилось слышать, чтобы мертвые смеялись. Рассмеялся и откинулся на подушку. Подушка — дитя прелестной гравитации — мгновенно среагировала на перемену позы.

— Вам известно, почему мы так любим кошек, сенатор?

Нара Оксам незаметно облизнула губы, гадая, могли ли крошечные машинки, усыпавшие ее ладони (а может, они и на лицо налипли? и под одеждой?), выявить ее ненависть к этим животным.

— Кошки стали первыми жертвами экспериментов, мой повелитель, — ответила Нара и уловила в собственном голосе нотки послушания — так ребенок отвечает на уроке катехизиса. Такое послушание ей не понравилось.

Она посмотрела на ленивое создание, вальяжно развалившееся на мраморном столе. Кошка глядела на нее подозрительно, словно читала мысли. Тысячи ей подобных корчились в посмертной агонии во время безуспешных Священных Экспериментов по вживлению симбиантов, призванных оживить умершие нервные клетки. Тысячам была суждена участь инвалидов после неполной реанимации. Десятки тысяч погибли сразу — на них изучались параметры оживления после смерти головного мозга, системного шока и распада тканей. Все успешные опыты были проведены на кошках. По какой-то причине с оживлением обезьян и собак возникали проблемы — они либо теряли разум, либо погибали от спазмов, словно не могли свыкнуться с неожиданным возвращением к жизни после смерти. Другое дело — психически уравновешенные, самовлюбленные кошки, которые (как, вероятно, и люди) считали, что заслуживают этой самой жизни после смерти.

Оксам прищурилась, глядя на маленького зверька. «Миллионы таких, как ты, корчились от боли», — послала она свои мысли кошке.

Кошка снова зевнула и принялась вылизывать лапку.

— Так полагают, сенатор, — отозвался Император. — Так часто полагают. Но наша любовь к хищникам семейства кошачьих выше уважения к их вкладу в священную науку. Видите ли, эти хрупкие существа всегда были полубогами, нашими проводниками на пути в новые царства, безмолвными слугами прогресса. Известно ли вам, что на всех стадиях эволюции человека кошкам было суждено сыграть важнейшую роль?

Оксам широко раскрыла глаза. Наверняка это была какая-то научная шутка, словесный эквивалент гравитационно-модифицированных фонтанов в дворцовом саду. Пока разговор был подобен воде, взбегающей вверх по склону горы, — демонстрация имперской изысканной мощи. Оксам решила, что не позволит Императору одурачить ее, заговорить ей зубы.

— Важнейшую, мой повелитель? — постаравшись, чтобы ее вопрос прозвучал серьезно, осведомилась она.

— Вы знакомы с историей Земли, сенатор?

— Древней Земли? — Эта далекая планета на самом краю галактики частенько упоминалась политиками и порой служила точкой отсчета в спорах. — Конечно, сир. Но вероятно, в моих познаниях есть пробел относительно… кошек.

Его величество кивнул и нахмурился — словно бы сокрушаясь из-за того, как распространено такое невежество.

— Возьмем, к примеру, возникновение цивилизации. Один из многих случаев, когда кошки ставились повитухами прогресса человечества.

Он прокашлялся, будто готовился прочесть лекцию.

— В те времена люди жили немногочисленными скоплениями, группами племен, сбивавшимися воедино в целях самозащиты. Эти племена постоянно кочевали в поисках добычи. Люди жили, нигде не пуская корней, ни к чему не привязываясь. Как вид, они были не особо успешными, а число их не превышало населения жилого дома среднего размера здесь, в столице.

А потом люди сделали великое открытие. Они научились тому, как выращивать пищевые растения — вместо того, чтобы заниматься их собирательством.

— Сельскохозяйственная революция, — проговорила сенатор Оксам.

Император радостно кивнул.

— Вот именно. А от этого открытия происходит все остальное. При эффективном земледелии каждое семейство производит больше зерна, чем нужно, чтобы прокормиться. Вот это-то избыточное зерно и стало основой цивилизации. Некоторые люди перестали трудиться ради добывания пропитания и стали кузнецами, мореплавателями, воинами, философами.

— И императорами? — подсказала Оксам.

Его величество добродушно рассмеялся и склонился к мраморному столу.

— Верно. И сенаторами, кстати, — чуть позднее. Стало возможным управление. За благосостоянием людей приглядывали жрецы, которые были также математиками, астрономами и писцами. Итак, от избытка зерна берет начало цивилизация.

Но была одна загвоздка…

«Мания величия?» — подумала Нара. Быть может, жрец, накопив много зерна, начинал думать о себе как о боге и даже притворяться бессмертным? Но она прикусила язык и терпеливо выдержала драматичную паузу в тираде Императора.

— Представьте себе храм в центре протогорода, сенатор. Где-нибудь в Древнем Египте, например. Это обитель богов, а также — академия. Здесь жрецы изучают небо, следят за движением звезд, создают математику. Храм — это также и государственное учреждение, здесь жрецы ведут учет собранным урожаям и подушным податям, придумывают для записей значки, которые впоследствии превратятся в письменность. На основе письменности возникнут литература, компьютерные программы, искусственный интеллект. Но в самом сердце храма есть еще что-то. Это что-то нужно свято хранить, а если храм не выполняет свою главную задачу, то без нее он — ничто.

Глаза у Императора чуть ли не искрились. Все ого мертвенное спокойствие прогнала страсть, с какой он говорил. Он наклонился к Оксам, сжал кулак. Видно было, как ему хотелось, чтобы она поняла его.

— Житница, — сказала она. — Храмы представляли собой житницы, верно?

Он улыбнулся и довольно откинулся на подушки.

— В этом и состоял источник могущества, — сказал он. — Способность развивать искусство и науку, содержать войско, спасать окрестное население при засухе и наводнениях. Избыточное богатство сельскохозяйственной революции. Но большая гора зерна — это очень привлекательная штука.

— Для крыс, — добавила Оксам.

— Для полчищ непрерывно плодящихся крыс — как плодился бы всякий паразит, дай ему только изобилие еды. Это ведь почти закон, его можно назвать Законом Паразитов: накопленная масса привлекает их. Пустыни Египта кишели крысами, и они неумолимо опустошали запасы протогорода, стояли плотиной на пути потока цивилизации.

— Но большая популяция крыс — это тоже соблазнительная мишень, сир, — сказала Нара. — Для подходящего хищника.

— Вы очень догадливая женщина, сенатор Нара Оксам.

Осознав, что верным замечанием порадовала Императора, Оксам продолжила его повествование:

— И вот из пустыни явился малоизвестный зверек. Маленький: одинокий охотник, который прежде избегал людей. Эти зверьки поселились в храмах и стали с невероятной страстью охотиться на крыс, что позволяло людям сберечь запасы зерна.

Император радостно кивнул и взял на себя продолжение рассказа:

— И жрецы воздали этому животному по заслугам и стали ему поклоняться, а оно оказалось до странности привычным к жизни в храме, словно его место всегда по праву находилось среди богов.

Оксам улыбнулась. Довольно симпатичная история. Вероятно, в ней даже было зерно правды. А может быть, этот человек таким странным образом компенсировал свое гипертрофированное чувство вины за то, что погубил столько невинных животных шестнадцать столетий назад.

— Вы видели статуи, сенатор?

— Статуи, ваше величество?

Губы Императора едва заметно дрогнули — он произнес беззвучную команду. Разбитое на фасетки небо потемнело. Воздух стал прохладнее, и вокруг Оксам и монарха возникли силуэты. «Ну конечно, — догадалась Оксам, — этот величественный алмазный свод — не просто для красоты, в нем — плотная сеть синестезических проекторов». А сам сад представлял собой громадный воздушный экран.

Сенатор и Император оказались на обширной каменистой равнине. Несколько столбов солнечного света подсвечивали взвесь мелких частиц — то была пыль от гор зерна, возвышавшихся со всех сторон. В полумраке поблескивали статуи, высеченные из какого-то гладкого черного камня. Их поверхность, казалось, была намазана жиром. Статуи изображали зверей, сидевших прямо, как домашние кошки, аккуратно сдвинув передние лапы и подвернув хвост. Их вытянутые морды хранили выражение полнейшей безмятежности, а тела отражали геометрические пропорции примитивной доисторической математики. Конечно же, это были божества — древнейшие тотемы-обереги.

— Таковы были спасители человечества, — сказал Император. — Это видно по их глазам.

Сенатору Оксам глаза статуй показались слепыми и пустыми — безликими черными кругами, внутри которых человеку можно было прочесть лишь свое собственное безумие.

Император поднял указательный палец. Еще один сигнал.

Некоторые из пылинок увеличились, загорелись собственным светом. Задвигались, выстроились в силуэт, очертания которого были чем-то знакомы Оксам. Созвездие ярких огоньков образовало огромное колесо, и это колесо медленно завертелось вокруг сенатора и владыки. Через несколько мгновений Оксам поняла, что это такое. Она видела эту фигуру всю свою жизнь — на воздушных экранах, на ювелирных украшениях, на двухмерных снимках государственного флага в Сенате, на гербе Империи. Но ей никогда не доводилось оказываться внутри этой фигуры — хотя нет, не так: она, наоборот, всегда находилась внутри нее. Это были тридцать четыре звезды, тридцать четыре солнца Восьмидесяти Планет.

— Вот наши новые запасы зерна, сенатор. Материальное благополучие и население почти пятидесяти солнечных систем, техника, с помощью которой мы можем подчинить эти ресурсы нашей воле. Бесконечно долгая жизнь и время, которого хватит для того, чтобы сотворить новую философию, а она ляжет в основу новой астрономии, математики, письменности. Но этому процветанию снова угрожают извне.

Нара Оксам смотрела на Императора в темноте. Неожиданно его воззрения и увлечения перестали казаться столь уж безвредными.

— Риксы, ваше величество?

— Риксы, эти почитатели паразитов, — прошипел Император. — Их безумная религия заставляет их заражать все человечество гигантскими разумами. И снова Закон Паразитов: наши богатства, наши колоссальные резервы энергии и информации привлекают из пустынь орды паразитов — паразитов, жаждущих истребить нашу цивилизацию, пока она еще не достигла обетованных высот.

Несмотря на то, что противоэмпатический браслет притуплял ее чувствительность, Нара все же ощущала владеющую Императором страсть, до нее доходили волны паранойи, гулявшие по его могущественному сознанию. Помимо собственной воли она все-таки оказалась застигнутой врасплох — настолько неожиданно и виртуозно Император вывел разговор к этой теме.

— Сир, — осторожно проговорила Оксам, размышляя о том, смогут ли привилегии, полагавшиеся ей как сенатору, реально защитить ее от маниакальных поступков этого человека. — Я не представляла, что феномен гигантских сетевых разумов настолько разрушителен. Планеты, где поселяются такие разумы, в материальном отношении не страдают. На самом деле некоторые даже сообщают о большей эффективности в плане передачи информации, об улучшении систем контроля за водными ресурсами, о снижении числа аварий воздушного транспорта.

Император покачал головой.

— Но что при этом теряется? Непроизвольные, случайные коллизии данных, питающие сетевой разум, — это ведь сама культура человечества. Этот хаос — не какой-то периферический побочный продукт, он и есть суть человечества. Мы не узнаем, какие эволюционные сдвиги никогда не произойдут, если превратимся в бездумные сосуды для этих компьютерных программ-мутантов, этих гадин, которых риксы осмеливаются называть разумом.

Оксам чуть было не указала на очевидное — на то, что Император, осуждая риксов, приводил те же самые аргументы, с помощью которых секуляристы возражали против его бессмертного правления: живые божества никогда не приносили пользы человечеству. Но Оксам сдержалась. Даже в состоянии апатии она ощущала его убежденность, его странную фиксацию на собственных мыслях. Она понимала, что обращать внимание Императора на слабое место в его доктрине сейчас ни к чему. Риксы и их гигантские разумы были личным кошмаром Императора. Оксам попыталась предпринять менее очевидную атаку.

— Сир, партия секуляристов никогда не ставила под вопрос вашу тактику препятствования распространению гигантских разумов. В коалиционном правительстве мы держали твердую позицию во время Вторжения риксов. Но на дальних границах все было спокойно почти целое столетие, не правда ли?

— Это хранилось в секрете, хотя наверняка до вас доходили какие-то слухи за последние лет десять. Но риксы снова выступили против нас.

Император поднялся и указал в темноту. Вращающееся колесо остановилось и заскользило по воздуху. К Императору приблизились Дальние Пределы его владений. Одна из звездочек легла на подушечку вытянутого пальца монарха.

— Это Легис-XV, сенатор. Несколько часов назад риксы атаковали эту планету, небольшими силами, но весьма решительно. Самоубийственная атака. Их цель состояла в том, чтобы взять в плен мою сестру, Дитя-императрицу, и держать ее в заложницах, покуда они будут распространять по планете гигантский разум.

На несколько мгновений все другие мысли покинули сознание Нары Оксам. «Война», — вот все, о чем она могла думать. Дитя-императрица в руках врагов. Если с ней что-то случится, «серые» поднимут грандиозную политическую бурю, после которой вооруженный конфликт станет неизбежен.

— Так вот, мой повелитель, почему лоялисты сделали такой крен в сторону милитаризации экономики, — наконец выдавила Оксам.

— Да. Мы не можем полагаться на то, что эта атака случайна и единична.

Эмпатический дар позволил Наре Оксам уловить вспышку раздражения Императора.

— С вашей сестрой все в порядке, сир?

— Неподалеку стоит наготове фрегат, готовый приступить к спасательной операции, — ответил Император. — Собственно, капитан уже начал ее. Результаты будут нам известны в течение часа.

Он погладил кошку. Оксам ощутила его уверенность и решимость. Быть может, он уже знал об исходе спасательной операции и просто не говорил ей об этом.

И тут Оксам поняла, что ее партии грозит страшная опасность. Ей нужно было дать отвод своему пакету законопроектов до того, как просочатся новости о диверсии риксов. Как только об этой возмутительной акции станет известно широкой общественности, ее демарш против «серых» покажется изменническим. Император и ей лично, и всей партии своим предупреждением дал фору.

— Благодарю вас, сир, за то, что вы рассказали мне об этом.

Он положил руку ей на плечо. Даже через плотную ткань сенаторской мантии Оксам ощутила холод этой руки, ее мертвенность.

— Сейчас не время нам бороться друг с другом, сенатор. Вы должны понять: мы не имеем ничего против вашей партии. Мертвые и живые нужны друг другу, во дни мира и во время войны. Будущее, к которому мы стремимся, — это не могила.

— Конечно, нет, сир. Я немедленно отведу законопроекты.

Произнеся эти слова, Оксам вдруг поняла, что Император даже не попросил ее об этом. «Вот в этом и состоит истинная власть, — подумала она. — Когда твои желания удовлетворяются, а тебе даже не нужно приказывать».

— Благодарю вас, Нара, — сказал он, и она перестала ощущать в нем остервенелого маньяка. К Императору вновь вернулось былое монаршее спокойствие. — Мы питаем большие надежды в отношении вас, сенатор Оксам. Мы знаем, что ваша партия будет плечом к плечу с нами в этой битве с риксами.

— Да, сир.

А что еще она могла сказать?

— И мы надеемся, что вы поддержите нас во всем, что будет связано с ликвидацией гигантского разума, который наверняка уже пустил корни на Легисе-XV.

Нара гадала, что именно подразумевал Император. Но он не дал ей спросить, а продолжал:

— Нам хотелось бы назначить вас членом военного совета, сенатор.

Оксам в ответ изумленно заморгала. Император сжал ее плечо, отпустил и встал к ней боком. Она поняла, что ее согласие не требуется. Если, того и гляди, начнется новое Вторжение риксов, Сенат наделит военный совет огромной властью. Она будет заседать в палатах с самыми могущественными людьми Восьмидесяти Планет. Нара Оксам сравняется с ними в привилегиях, в доступе к информации, в способности вершить историю. И просто — во власти.

— Благодарю вас, мой повелитель, — вот и все, что она смогла сказать.

Он едва заметно кивнул, не спуская глаз с белого брюшка кошки. Та в сладкой неге выгнула спинку — так высоко, что край идущего вдоль позвоночника симбианта уподобился греческой букве «омега».

Война.

Звездолеты, несущиеся навстречу друг другу в сжатом времени релятивистских скоростей… Члены их экипажей, тающие в памяти родных и друзей… Жизни, обрывающиеся в сражениях продолжительностью в несколько секунд… Энергия, высвобождавшаяся при этих сражениях, которой хватало, чтобы на краткое время вспыхнули новые солнца. Истребление населения недовольных планет, гибель сотен тысяч человек в течение считанных минут, на столетия отравленные континенты. Конец мирных научных исследований, крах систем образования — из-за того, что планетарная экономика переориентировалась на производство вооружений и муштру солдат. Целые поколения мирных людей, становящиеся жертвами воюющих сторон, — раненые, изможденные люди, игрушки в руках войны. А еще… Еще — очень высокая вероятность того, что ее новый возлюбленный погибнет до того, как все будет кончено.

Нара Оксам вдруг жутко разозлилась на себя, на свои амбиции, на жажду власти, на то волнение, которое она испытала, когда ей предложили возглавить военные действия. Все это она еще ощущала внутри себя: эхо радости от получения высокого поста, от покорения новых высот власти.

— Мой повелитель, я не уверена…

— Первое заседание совета — через четыре часа, — прервал ее Император. Может быть, почувствовал ее сомнения и не пожелал их услышать. Рефлекторная учтивость взяла свое, усмирила вихрь противоречивых аргументов.

«Не уверенамолчи», — приказала себе Оксам и наполнила спокойствием всю себя, с головы до ног. Она старалась не спускать глаз с синестезической модели Восьмидесяти Планет, которая медленно вращалась вокруг нее и монарха.

Император продолжал:

— К этому времени у нас уже будут сведения с «Рыси». Мы узнаем, что произошло на Легисе-XV.

Взгляд Оксам буквально приковала к себе красная звездочка на периферии Империи. Зрение затуманилось. Казалось, она вот-вот упадет в обморок. Может быть, она ослышалась?

— «Рысь», сир?

— Так называется фрегат, дежурящий около Легиса-XV. Очень скоро они приступят к развертыванию спасательной операции.

— «Рысь», — эхом повторила Оксам. — Фрегат, мой повелитель?

Император посмотрел на сенатора и наконец заметил выражение ее лица.

— Именно так.

Оксам поняла, что он мог неправильно истолковать ее поведение — как некий опыт в военных делах. Она снова взяла себя в руки и продолжила:

— Какая удача, сир, что в центре событий оказался столь прославленный офицер.

— Ах, да, — вздохнул Император. — Лаурент Зай, герой Дханту. Жаль было бы потерять его. Но с другой стороны, это может стать вдохновляющим фактором для всех остальных.

— Но вы сказали, что риксы нанесли удар малыми силами, мой повелитель. Наверняка при проведении спасательной операции сам капитан не…

— Жаль было бы потерять его как виновного в Ошибке Крови — вот что я хотел сказать. Это случится, если операция по спасению заложников закончится неудачно.

Император поднялся. Оксам тоже встала. Ноги плохо держали ее. В саду снова стало светло, исчезли виртуальные горы зерна и богоподобные статуи кошек и даже Восемьдесят Планет. Фасетчатое небо над головой вдруг на мгновение показалось хрупким, невероятно глупым домиком из стеклянных карт, который развалится, только дунь на него.

«Оно такое же глупое и зыбкое, как любовь», — подумала Оксам.

— Я должен готовиться к войне, сенатор Оксам.

— Я покидаю вас, ваше величество, — сумела-таки выговорить она.

Нара Оксам ушла из сада по спиральной дорожке. Она ничего не видела по сторонам. В ушах у нее звенели слова Императора:

«Потерять его… если операция закончится неудачно».

Старший помощник

Кэтри Хоббс задержалась перед входом в блистер — прозрачный колпак наблюдательного пункта. Постояла, собралась с мыслями. Ее сообщение имело важнейшее значение для жизни капитана. Не время было поддаваться детским страхам.

Она вспомнила, как проходила гравитационные тренировки на орбитальной станции академии под названием «Феникс». Орбитальная станция, расположенная на небольшой высоте над Родиной, каждый день подвергалась произвольной переориентировке. Через прозрачные наружные потолки и полы можно было видеть планету то над головой, то внизу, то повернутой под любым невообразимым углом. Параметры искусственной гравитации на станции, и так неустойчивые из-за близости к планете, менялись каждый час. Таких станций на орбите было несколько, и курсантам приходилось быстро перемещаться с одной на другую, согласно расписанию и «кабинетной» системе. При этом им доводилось менять ориентировку десятки раз, поскольку направление притяжения в каждом коридоре менялось как угодно. Только немногочисленные, второпях нанесенные на поручни метки показывали, что произойдет с тобой при переходе из одного коридора в другой.

Целью всего этого хаоса была ломка двухмерного мышления людей, рожденных в условиях постоянно направленной гравитации. На «Фениксе» не было ни верха, ни низа — ориентироваться помогали только номера кают, географические координаты да расположение столов в аудиториях.

Безусловно, в карьере офицера космического флота неустойчивая гравитация являлась одним из самых невинных субъективных кризисов из тех, которые предстояло пережить. Большинству курсантов гораздо больше огорчений, нежели стена, за ночь ставшая полом, приносило Воришка-Время, похищавшее родных и друзей. Но для Хоббс потеря абсолютного «низа» всегда оставалась одним из самых тяжелых испытаний во время космических полетов.

Невзирая на долгий опыт пребывания в условиях меняющейся гравитации, Хоббс сохранила здоровый страх падения.

И вот теперь, перед входом под прозрачный купол капитанского наблюдательного пункта, у нее, как обычно, закружилась голова. «Наверное, так себя чувствуешь, если идешь по рее, — подумала Хоббс. — Но рею-то хотя бы видишь». Она вовремя сообразила, что лучше не смотреть под ноги, когда сошла с гиперуглеродного пола шлюзового люка и оказалась на прозрачном полу блистера. Хоббс не спускала глаз с капитана Зая. Его знакомый силуэт вселял в нее уверенность. Он стоял в строевой позиции «вольно» спиной к ней и, казалось, был подвешен в пространстве. Черная шерсть его формы сливалась с мраком космоса. Знаки отличия, нашивки, голова капитана, форменные серые перчатки — все это существовало как бы отдельно, пока глаза Хоббс не привыкли к темноте. Во дворце вскоре должен был наступить полдень, поэтому «Рысь» была повернута к солнцу кормой. Свет исходил только от планеты Легис-XV — зеленого шара, тускло горевшего над левым плечом Зая. При том, что длина геосинхронной орбиты составляла шестьдесят тысяч километров (день на этой планете был долгим), теперь Легис не был похож на тот свирепо раздувшийся диск, каким он был виден во время попытки проведения спасательной операции. Теперь он скорее напоминал укоризненно глядящее око.

Хоббс с ненавистью посмотрела на планету. Это она погубила ее капитана.

— Старший помощник с докладом, сэр.

— Докладывайте, — ответил Зай, не оборачиваясь.

— При проведении посмертного… — Губы Хоббс словно заледенели. Она не подумала о первоначальном значении этого слова в данном контексте.

— Постарайтесь вернее подбирать термины, старший помощник. Продолжайте.

— При проведении вскрытия, сэр, мы обнаружили некоторые аномалии.

— Аномалии?

Хоббс взглянула на бесполезный шифровальный ключ, который она сжимала в руке. Она старательно подготовила презентационные файлы, но здесь, в блистере, не было подходящего оборудования для показа. Отсутствовала и аппаратура для демонстрации изображения с высоким разрешением — здесь можно было наблюдать только вселенную. Те снимки, которые она намеревалась показать капитану, при синестезии с низким разрешением смотреть просто бесполезно. Хоббс предстояло все описать словами.

— Мы установили, что рядовой Эрнесто погиб от выстрелов из нашего оружия.

— При бомбардировке из электромагнитных орудий? — печально спросил Зай, готовый принять на себя дополнительный груз вины.

— Нет, сэр. Он был убит выстрелами из мультигана посвященного.

Зай сжал кулаки.

— Идиоты, — тихо вымолвил он.

— В механизме мультигана посвященного отключен режим, предупреждающий стрельбу по своим. Оружие пыталось убедить его отказаться от стрельбы.

Зай покачал головой и проговорил в глубокой тоске:

— Видимо, Баррис понятия не имел о том, что означает этот сигнал тревоги. А мы очень сильно сглупили, выдав ему оружие. Тупой сотрудник Политического Аппарата — это отнюдь не исключение, Хоббс.

Хоббс сглотнула подступивший к горлу ком. Не стоило вести такие дерзкие разговоры в то время, когда на борту фрегата присутствовали двое аппаратчиков. Правда, капитанский блистер являлся самым безопасным местом на корабле. К тому же сильнее наказать Зая уже было невозможно. Гибель Императрицы — ее мозг был поражен из риксского бластера настолько, что о реанимации и речи быть не могло, — равнялась обвинению в Ошибке Крови. Адепт Тревим лично засвидетельствовала результаты вскрытия.

Но это было настолько не похоже на капитана — такая пассивность. Столь спокойным Хоббс не видела своего командира со времени его возвышения — и даже, пожалуй, со времени освобождения из плена на Дханту. Зай обернулся, и Хоббс обратила внимание на морщину, залегшую поперек подбородка капитана. В его организме шла какая-то физическая перестройка. «Как странно звезды управляют его судьбой, — подумала Хоббс. — Сначала этот жуткий плен, потом — невероятная история с заложниками».

— Это — не единственная аномалия, сэр, — сказала она, старательно подбирая слова. — Мы самым внимательным образом просмотрели записи с камеры шлема капрала Лао.

— Хороший она была парень, капрал Лао, — пробормотал Зай. Ваданское отношение к грамматическому роду, как всегда, показалось Хоббс необычным. — Но при чем тут видеозапись? Ведь капрал Лао была отсечена силовым полем.

— Да, сэр. И все же несколько раз связь ненадолго устанавливалась. Этого вполне достаточно для проведения диагностики оружия и даже для получения кое-какого изображения.

Зай пристально посмотрел на Хоббс. Отрешенное, философическое выражение наконец покинуло его осунувшееся лицо. Хоббс догадалась, что ее сообщение вызвало у капитана интерес.

Капитан обязательно должен был посмотреть на видеозаписи, сделанные камерой, вмонтированной в шлем Лао. В ходе проведения операции «Рысь» поддерживала постоянную связь с оружием и бронекостюмами десантников. Фиксировались наличие боеприпасов, состояние здоровья десантников, изображения с поля боя. Камера шлема передавала монохромное изображение с низким разрешением и скоростью всего десять кадров в секунду, но при этом осуществляла обзор на триста шестьдесят градусов и порой «видела» больше, чем сам десантник.

Зай обязательно должен был просмотреть эти записи, прежде чем распорет себе живот ритуальным «клинком ошибки». Старший помощник Кэтри Хоббс решила позаботиться об этом.

— Сэр, входное отверстие раны на теле боевика-рикса выглядит как прямое попадание.

Ну вот. Она сказала то, что хотела сказать. Хоббс почувствовала, как у нее по спине потекла струйка пота. Она стояла по стойке «смирно», и между шерстяной тканью формы и кожей оставалась тонкая прослойка воздуха. Тщательный анализ этого разговора, который в один прекрасный день мог предпринять Аппарат, мог бы, наверное, склонить его служащих к тем же самым предположениям, какие возникли у Хоббс и некоторых офицеров во время анализа данных. Предположения ну очень забавные.

— Старший помощник, — проговорил капитан, выпрямившись во весь рост, — вы случайно не пытаетесь… спасти меня?

Хоббс была готова к этому вопросу.

— Сэр, «разбор состоявшегося сражения не менее важен, чем разбор грядущего». Сэр.

— Не «сражения», а «баталии», — поправил Зай. Наверное, он предпочитал более ранний перевод. Но вроде бы порадовался — как радовался всегда, когда Хоббс цитировала древнюю военную сагу анонимного автора, числящегося под номером сто шестьдесят семь. Капитан даже ухитрился улыбнуться — впервые с момента гибели Императрицы. Однако его улыбка тут же стала горькой.

— Хоббс, у меня в руке — в некотором роде «клинок ошибки».

Он разжал кулак. На ладони у него лежал маленький черный квадратик. Одноразовый программируемый пульт управления.

— Капитан?

— Малоизвестный факт: возвышенный имеет право выбрать любую разновидность «клинка». Вспомните, к примеру, Рикарда Тэша и вулкан.

Хоббс нахмурилась, припомнив древнее предание. Одна из первых Ошибок Крови — сражение, проигранное во времена объединения Родины. Она никогда не задумывалась о том, почему Тэш избрал для себя такое необычное самоубийство. Перспектива заживо свариться в кипящей лаве не казалась столь уж заманчивой.

— Сэр? Я не уверена…

— Этот пульт дистанционного управления запрограммирован на приведение всего вооружения «Рыси» в состояние боевой готовности в обход всех ограничений, — объяснил Зай и повертел пультик в руке, будто миниатюрный шокер. — На самом деле — стандартная последовательность команд. Очень удобно при блокаде.

Хоббс прикусила губу. Может быть, она чего-то недопонимала?

— Но капитанский блистер не относится к боевой конфигурации «Рыси» — правильно я говорю, Хоббс?

У Кэтри Хоббс снова закружилась голова, будто корабельная система гравитации неожиданно сработала в диаметрально противоположном направлении. Она закрыла глаза, стараясь удержаться на ногах, и принялась проговаривать в уме последовательность включения боевой тревоги: снятие пломб со стволов орудий, ручное оружие — на предохранители, энергетический отсек — готовность к расходованию всех резервов, а еще — выкачивание атмосферы из всех временных, чувствительных к ускорению отсеков — таких, как этот блистер. Конечно, существовали ограничители режима боевой тревоги, но их можно было обойти.

Хоббс казалось, что она падает, кувыркается в пространстве с этим человеком, стоящим на пороге смерти.

Когда она открыла глаза, оказалось, что Зай шагнул к ней. Он заботливо смотрел на своего помощника.

— Прости, Кэтри, — негромко проговорил он. — Но ты должна была знать. Когда придет время, командование на себя возьмешь ты. И никаких попыток спасения, понятно? Не хочу очнуться в камере автомедика с лопнувшими глазными яблоками.

— Конечно, сэр, — выдавила Хоббс. Голос ее прозвучал хрипловато, словно она вдруг простудилась. Она сглотнула подступивший к горлу ком и попыталась не думать о том, как будет выглядеть лицо капитана после декомпрессии. Такое превращение попросту не могло произойти. Она непременно должна была спасти его.

Зай прошел мимо Хоббс, шагнул в открытый люк шлюзовой камеры — с черного звездного поля на прочный металл. Хоббс вошла в люк следом за ним и включила механизм задраивания люка.

— А теперь, — сказал капитан Зай, когда открылся наружный люк, — мне хотелось бы взглянуть на эти видеозаписи. «Ни одно из свидетельств военного времени нельзя сбрасывать со счетов, каким бы незначительным оно ни казалось». Правильно, Хоббс?

— Правильно, сэр.

Снова — аноним под номером сто шестьдесят семь.

Шагая вслед за капитаном в командный отсек и радуясь тому, что подошвы ее ботинок касаются прочного, надежного гиперуглеродистого сплава, Кэтри Хоббс позволила себе полюбоваться крошечной искоркой надежды.

Гигантский разум

Александр «потянулся» и ощутил, как волны его воли распространились по инфостуктуре Легиса-XV.

Кризис с заложниками на время прервал нормальное течение информации. Остановилась торговля на бирже, закрылись школы, управление вместо робкой гражданской ассамблеи взял на себя исполнительный парламент. Но теперь, когда имперские войска отбили у риксов дворец, по артериям планеты вновь потекла кровь данных, между ее органами закипел обмен сведениями.

Ближайшие дни наверняка должны были стать днями траура, но пока смерть Императрицы держалась в строжайшей тайне. Легис-XV пережил короткое риксское вторжение, и в данный момент здесь царило чувство необычайного облегчения, нервная энергия высвобождалась и распространялась по сложно переплетенным системам торговли, политики и культуры.

Пока инфоструктура не паниковала по поводу присутствия Александра. Как только мирное население планеты обнаружило, что телефоны, компьютерные блокноты и домашняя автоматика не ополчились против людей, гигантский сетевой разум стал вызывать скорее любопытство, нежели ощущение угрозы. Как бы ни буйствовала пропаганда «серых», «призрак из машины» еще не успел выказать своей враждебности.

Словом, планета пробудилась к жизни.

Александру это нарастание активности придало бодрости и азарта. Первый день самоосознания стал для него необычайно волнующим, но теперь гигантский разум по-настоящему чувствовал и понимал истинную суть Легиса-XV. Бурное возвращение планеты к обычной, повседневной жизни: мерцание деятельности миллиардов человек, вспышки торговых операций и политических решений — все это гигантский разум ощущал так, будто для него снова закончился период тени. Потоки данных из систем вторичного зрения и слуха, стройное функционирование устройств, управлявших транспортными потоками, водоочистными сооружениями, контролем климата — и даже подготовкой местной гражданской обороны к новой атаке. Все это было подобно состоянию после приема утреннего бодрящего напитка.

Конечно, поборники Империи предприняли запоздалые попытки уничтожить Александра. Они запустили в инфоструктуру информационные шунты и «охотничьи» программы, попытались стереть последствия распространения гигантского разума, разорвать самоосознающую обратную связь, которая теперь царила в информационной сети планеты. Но все эти попытки запоздали. Риксы это поняли давно, а тугодумы-империалисты никак не желали смириться: гигантский разум — это так естественно. Когда Риксия Хендерсон проводила теоретические изыскания во времена запуска «Амазонки», она установила, что все системы достаточного уровня сложности тяготеют к самоорганизации, экспансии и в конце концов — к самоосознанию. Вся история биологии и техники для риксов представляла собой отражение этого главнейшего закона, такого же неизбежного, как энтропия. Философия Риксии Хендерсон вытеснила такие понятия, как социальный прогресс, невидимая рука рынка, «дух времени». Все это было мелко и тщетно. Да и сама история существовала исключительно для того, чтобы выработать единственный закон: человечество — это всего лишь сырье для создания более совершенных разумов. Поэтому, уж если Александр зародился, уничтожить его было нельзя — только вместе со всей технологической цивилизацией на Легисе-XV.

Гигантский разум глубоко вдохнул ощущение собственного существования, обозрел колоссальные энергетические резервы своих владений. Наконец-то риксы проникли в Империю Воскрешенных, принесли сюда свет сознания.

Единственными районами на Легисе-XV, остававшимися недоступными для Александра, были анклавы «серых» — города мертвых — крапинки на поверхности планеты. Ходячие трупы презирали технику и потребительство, поэтому от этих городов в сознание Александра не поступали ни телефонные звонки, ни данные о приобретениях или о передвижении транспорта. Эта жизнь после смерти создавала только возмутительное отсутствие шума и трения. Нужды, поддерживающие технику: потребность покупать, продавать, общаться, вершить политику, спорить — все это не существовало в анклавах «серых». Воскрешенные безмолвно и одиноко прогуливались по садам своих некрополисов, занимались примитивными искусствами и ремеслами, отправлялись в замысловатые и бесцельные паломничества по Восьмидесяти Планетам и всем своим существованием подтверждали клятву верности Императору. Но у них не было борьбы, не было ничего такого, на почве чего мог бы зародиться истинный искусственный интеллект.

Александра озадачивала эта до странности разделенная культура. Живые граждане Империи были включены в процессы безудержного капитализма, искали экзотических наслаждений и престижа, а воскрешенные вели уединенную, аскетичную жизнь. «Теплые» участвовали в политической жизни, представлявшей собой невероятно раздробленную многопартийную демократию, — «холодные» единогласно поклонялись Императору. Два общества — одно хаотичное и живое, другое статичное, монокультурное — не только сосуществовали, но ухитрялись поддерживать продуктивные взаимоотношения. Вероятно, оба этих социума являли собой необходимые грани глобальной политики: перемены и их противовес — стабильность; конфликт и его противоположность — согласие. Но разделение было ужасающе жестким, поскольку барьером между двумя культурами было не что иное, как сама смерть.

Культ риксов не признавал жестких границ — в особенности границ между живым и неживым. Рикс-женщины (или просто риксы, поскольку понятие рода риксы отвергали как ненужное) свободно передвигались по континууму между органикой и техникой, брали и выбирали лучшее и сильнейшее из того и другого. Бессмертие риксов не зацикливалось на точном моменте смерти, они предпочитали постепенную трансмутацию-апгрейд. И конечно же, риксы преклонялись перед гигантскими сетевыми разумами — этой восхитительной смеси человеческой активности, опосредованной машинами, высшей степени слияния плоти и металла, на почве которого и возникал Разум с большой буквы.

Александр размышлял о том, что из-за этих разногласий в восприятии действительности Империя и риксы будут воевать вечно. Застойные традиции «серых» являлись антитезой самому существованию гигантских разумов, ведь воскрешенные противились конкуренции, активности, проявлениям жизни, переменам. Мертвые тормозили прогресс Империи, истощали почву, на которой риксы могли бы сеять семена своих божеств.

Мысли гигантского разума вернулись к тем данным, которые он почерпнул из «поверенного» Императрицы — странного устройства, вплетенного в тело мертвой девочки. Сама девочка теперь была навсегда, безвозвратно уничтожена из-за глупости кого-то из спасателей, но Александру не давали покоя мысли о ней. Гигантский разум никак не мог определить предназначения «поверенного». Александр был способен проникнуть в любой компьютер, засечь любой процесс пересылки сведений, перехватить любое послание, он обладал неограниченным доступом к базам данных планеты, к тому бульону, в котором вызревала информация, кристаллизовалось ее значение. Но это устройство выглядело бессмысленным: ни руководства по использованию, ни принципиальной схемы, ни списка медицинских противопоказаний — ничего этого для него не существовало. Нигде. «Поверенный» не содержал частей, выпускаемых в условиях массового производства, и сохранял собственные данные в уникальном формате. «Поверенный» был лишен смысла или, вернее, был наделен отрицательным смыслом, и это ужасно раздражало Александра.

После того как Александр обшарил базы данных всех библиотек на планете и ничего не обнаружил, он начал догадываться, что этот «поверенный» — тайна. Единственное в своем роде устройство, и к тому же — невидимое. Никто на Легисе-XV никогда не патентовал и не приобретал ничего, хотя бы смутно напоминающего этот прибор. Его не обсуждали в новостях, никому не пришло в голову нарисовать его эскиз в рабочем блокноте, никто не упомянул его даже в дневниковых записях.

Короче говоря, это была тайна глобального — вероятно, Имперского — значения.

Александр ощутил теплый прилив интереса, всплеск энергии, подобный флуктуациям в курсах семи собственных валют планеты при открытии рынков ценных бумаг. Он знал — пусть только из миллионов романов, пьес и игр, питавших его ощущение драматизма: когда правители хранят тайны, они обречены.

И вот Александр приступил к более тщательному анализу скудных данных, которые он успел выкачать из «поверенного» в те краткие мгновения, когда захватил власть над этим устройством. Оно явно было предназначено для управления телом Императрицы — странный аксессуар одной из бессмертных мертвых. Ее здоровье должно было быть извечно совершенным. Для Александра записи из памяти «поверенного» представляли собой сплошной шум. По всей вероятности, все исходные данные были внесены в одноразовый «блокнот». Этот «блокнот» должен существовать где-то на Легисе — где-то вне планетарных сетей. Гигантский разум запомнил те несколько секунд, которые он провел внутри «поверенного», прежде чем устройство само себя уничтожило во избежание захвата. Один миг Александр смотрел на мир «глазами» этой машины.

Итак, начав от этой хрупкой ниточки, он принялся не воссоздавать таинственное устройство, а, скорее, деконструировать его в попытке определить предназначение.

Вероятно, Александру предстояло поучаствовать в захвате еще одного заложника — здесь, на Легисе-XV. Нужен был новый рычаг, с помощью которого можно было попытаться свергнуть Империю, заклятого врага всего риксского.

Посвященная

Тело чернело и поблескивало на анатомическом столе. Только по расположению конечностей, туловища и головы можно было догадаться, что оно принадлежало человеку. Виран Фарре отступила. Обугленный труп пугал ее — ей казалось, что погибшая может дернуться, произвести какое-то движение и тем самым укорить тех, кто не смог ее уберечь. На других столах лежали трупы еще троих людей и одной женщины-рикса. Эти пятеро погибли в зале Совета.

Посвященная Фарре и адепт Тревим затребовали официальное разрешение на доступ к этим телам — на тот случай, если какое-то из них окажется годным для воскрешения. Но ни о какой реанимации и речи не шло. Чудо симбианта здесь совершиться не могло. Эти люди были разрушены. Истинная цель аппаратчиков состояла в том, чтобы произвести вскрытие трупа Императрицы и убедиться в том, что все свидетельства Тайны Императора ликвидированы.

У Фарре неприятно засосало под ложечкой. Там образовалась пустота, заполненная только жутким трепетом — страхом, какой ощущаешь при неожиданном падении с большой высоты. Фарре не раз занималась пересадкой симбианта и мертвые тела видела часто. Но из-за столь осязаемой близости к Тайне Императора Фарре ощущала что-то вроде протеста, какой-то странной войны со всем, чему она была обучена, к чему была подготовлена как посвященная. Ей хотелось заслониться от вида изуродованного тела Императрицы, выбежать из комнаты, приказать, чтобы здание сожгли дотла. Но адепт Тревим велела Фарре успокоиться и взять себя в руки. Здесь необходимы были медицинские познания посвященной. А Фарре была воспитана в послушании старшим.

— Какой из этих резаков вам подать, Фарре?

Фарре сделала глубокий вдох и заставила себя окинуть взглядом огромный набор моноволоконных скальпелей, вибропил и лазерных резаков, разложенных на патолого-анатомическом столике. Инструменты были рассортированы по виду и размеру. Самые дальние лежали на верхней полочке ступенчатого столика и были похожи на судейскую коллегию. Все вместе они напоминали удаленные зубы какого-то древнего ископаемого хищника, сгруппированные по форме и функции: клыки, резцы, коренные моляры.

— Я бы предпочла не пользоваться лазерными резаками, адепт. И моноволоконными инструментами мы с вами не слишком хорошо владеем.

«Поверенный» был изготовлен из нервной ткани, его извлечение следовало провести деликатно. Нужно было вскрыть тело наименее разрушительным способом.

— Тогда — вибропилу? — предложила Тревим.

— Да, — с трудом выговорила Фарре.

Она выбрала маленькую вибропилу, установила режим самой тонкой и короткой резки — именно такие параметры, какие были нужны для вскрытия грудной клетки. Фарре передала пилу адепту и поморщилась, увидев, как неуклюже, неловко воскрешенная взяла инструмент. На самом деле, конечно, право вскрытия тела Императрицы должно было быть предоставлено Фарре, которая до поступления на службу к Императору работала врачом. Но правительственная «обработка» была слишком сильна и глубока. Она могла только ассистировать. Если бы она сделала хотя бы малейший надрез на трупе, содержавшем Тайну, внутренние мониторы Фарре ответили бы на это реакцией, опасной для нее самой.

Вибропила в руках Тревим зажужжала, будто комар над ухом. Видимо, даже адепту, которая была уже пятьдесят лет как мертва, этот звук был неприятен. Она прижала пилу к почерневшему трупу. Следовало признать, что работала адепт хорошо: пила рассекала обугленную плоть, будто бритва воду.

От трупа в воздух поднялась дымка — тончайшая серая взвесь. Фарре поежилась и взяла медицинскую маску. Эта дымка напоминала пепел от погасшего костра — да, собственно, в химическом отношении это и был самый настоящий пепел, углерод, дистиллированный огнем, вот только его источником было не дерево, а человеческая плоть. Фарре старательно прикрыла рот респиратором, пытаясь не думать о мельчайших частичках тела Императрицы, которые застрянут между волокнами маски и уже сейчас оседают на коже.

Адепт закончила надрез. Работу она исполнила, пожалуй, даже слишком тщательно. Вибропила рассекла соединительную ткань, и стоило Тревим слегка потянуть, как грудная клетка погибшей Императрицы легко приподнялась. Фарре осторожно наклонилась, пытаясь преодолеть гневные протесты «обработки». Вскрытая грудная клетка казалась почти абстрактной, как пластиковый муляж на занятиях в медицинском институте. Жуткий разряд тепла от риксского бластера сплавил кости и мышцы в темную сухую массу.

— Теперь — нервный локатор?

Фарре покачала головой.

— Ими пользуются только тогда, когда оперируют живых. Или тех, кто умер только что. Вам потребуется набор нанодатчиков для поиска нервной ткани и дистанционный вьюер, а также подвижный зонд. — Она снова сделала глубокий вдох. — Позвольте, я вам покажу.

Адепт отошла в сторону. Посвященная Фарре рассыпала микроскопические датчики по грудной полости. Немного подождав, пока датчики сами распространились по обугленным тканям, Фарре аккуратно ввела в темную спекшуюся массу тонкий зонд и стала с замиранием сердца следить за его показаниями на маленьком экране. Ей хотелось убедиться в том, что она не повредила деликатные волокна структуры «поверенного». Ловкие «пальчики» зонда, тоненькие, как проволочка для рояльных струн, начали разрыхлять мышцы, снимать слои плоти с трупа Императрицы.

Только тогда, когда Фарре с помощью зонда одолела первые несколько сантиметров, она поняла, что делает. Ее замутило.

— Адепт… — с трудом шевеля губами, выговорила она.

Тревим осторожно взяла из пальцев Фарре инструмент. Та, пошатываясь, отошла от аутопсического стола.

— Все хорошо, посвященная, — услышала она голос Тревим. — Пожалуй, я поняла, как он работает. Благодарю вас.

У Фарре подкосились ноги, и она тяжело опустилась на пол. Перед глазами у нее упорно стояла одна и та же картина: сестра Императора, Анастасия, Первопричина симбианта, лежала на столе, раскроенная, будто зажаренная на вертеле свинья.

Уязвимая. Раненая. Тайну можно увидеть!

И она, Виран Фарре, участвовала в этом. Желудок у посвященной свело спазмом, ее рот наполнился жгучей желчью. Этот ужасный привкус заставил ее забыть обо всем. Фарре сильно вырвало. Адепт Тревим тем временем продолжала извлекать «поверенного» из тела погибшей Императрицы.

Капитан

Лаурент Зай убрал одноразовый пульт в карман. Пока он даже запрограммирован не был — Зай вовсе не желал убить себя случайно. Он просто хотел показать старшему помощнику Хоббс, как именно собирается совершить самоубийство. Как воин, он был всегда готов к какой угодно заварушке, но ему была нестерпима мысль о неуклюжей передаче командования, происходящей в панике, впопыхах.

Шагая вместе с Хоббс к командному отсеку, Зай ощущал странное спокойствие. Волнение и тревога, владевшие им все то время, пока решалась судьба заложников, отступили. Теперь он понимал, что в последние два года любовь поставила под вопрос его отвагу. И вот обреченность и безнадежность вернули ему храбрость — в полном порядке и в рабочем состоянии.

Заю вдруг показалось странным: зачем на «Рыси» два мостика. Боевой корабль принадлежал к новому классу и не был похож; ни на один из фрегатов «Ациноникс». Некоторые из концепций дизайна этого звездолета казались Заю несколько странными. Помимо боевого капитанского мостика на корабле был еще и командный — как будто в один прекрасный день на фрегат мог прибыть адмирал и стал бы отсюда командовать флотом. Этот, второй мостик на «Рыси» вошло в обыкновение использовать как хорошо оборудованный конференц-зал.

Когда Зай и Хоббс вошли, все собравшиеся офицеры встали по стойке «смирно». Уже был подготовлен плоский экран, длинный стол разложен, все стулья развернуты к экрану. Офицеры смотрели на Зая с взволнованной решимостью — так, словно задумали учинить бунт.

Или вступили в заговор с целью спасения жизни своего капитана.

— Вольно, — распорядился Зай и сел в кресло командира корабля. — Докладывайте, старший помощник, — сказал он, обратившись к Хоббс.

Хоббс нервно глянула на дискету-ключ, которую сжимала в руке все то время, пока они с капитаном разговаривали в наблюдательном блистере. Ей на какое-то мгновение показалось, что эта штуковина не годится для осуществления задуманного. Но вот она с суровым выражением лица вставила дискету в щель дисковода.

Началась загрузка. Зай чувствовал вибрацию оборудования ладонью, лежавшей на крышке стола. Он заметил, как сменилось освещение. Погас верхний свет. Миллиарды крошечных элементов, из которых была составлена стена-экран, подготовились к работе. Еще Зай заметил, что его офицеры немного расслабились, как всегда расслабляются люди, готовясь к просмотру заранее подготовленных материалов, каким бы неприятным ни было положение дел. Зай смотрел на смерть — и детали открывались перед ним в своей ужасающей ясности. Но эта ясность была подобна усиленному вторичному зрению — все виделось необычайно резко, но вместе с тем казалось невероятно далеким. Суть этих мизерных подробностей была утрачена, вкупе с его будущим. Его богатейший опыт вдруг потерял всякую силу, будто обесценившаяся за ночь валюта.

На экране возникло зернистое изображение — черно-белое. При передаче узкополосного сигнала с маленькой нашлемной камеры на орбиту все цвета терялись. Картинка выглядела вытянутой — вот так, словно ириска, растягивалось изображение с камеры кругового обзора. Потребовалось несколько секунд, чтобы зрение Зая освоилось с непривычным ракурсом. Наверное, подобно этому зрители в театре привыкали к английскому языку, относящемуся к временам до Рассеяния, на показе старинной пьесы.

Но вот наконец фигуры и поверхности распределились, рассортировались, и Зай рассмотрел боевика-рикса, забрызганного кровавой взвесью адмирала и пошатывающегося доктора Вехера, а также — тело Императрицы Анастасии Висты Каман. Все они почти не шевелились, их движения пыли до жути замедленными. Крупная зернистость изображения подчеркивала весь ужас этой сцены, придавала ей особую, страшную эстетичность.

— Время — 67:21:34, — сообщила Хоббс. Ее воздушная «мышь» парила напротив того участка экрана, который демонстрировал время. — Ровно за пятнадцать секунд до первого включения силового поля капралом Лао.

«Мышь» запорхала по экрану, Хоббс перечислила всех участников происходящего.

— Обратите внимание на то, что у Императрицы не отмечается ранений, видимых невооруженным глазом. На ее одежде и коже, как и на одежде и коже адмирала, заметны мельчайшие капельки крови, но они распределены равномерно. По всей вероятности, кровь принадлежит боевикам-риксам, обстрелянным с орбиты разрывными электромагнитными пулями.

Среагировав на эти слова, «мышь» переместилась — словно бы унюхала проникающую рану рикса. Зай вынужден был признать, что все говорило о прямом смертельном попадании. При таком ранении можно было кишки с пола ведрами собирать. И как же, спрашивается, она могла выжить?

— Теперь я перейду к тому моменту, когда при включении силового поля связь прервалась.

Фигуры задвигались. Вехер захромал, Лао произнесла: «Сюда, сэр», взяла врача за руку и подтащила к Императрице. Затем капрал извлекла из ранца генератор силового поля, ее пальцы прикоснулись к клавишам на пульте. После этого экран почернел.

— Теперь, — сказала Хоббс, — сосредоточимся на некоторых деталях. Сначала — Императрица.

Все, что произошло за пятнадцать секунд, заново было проиграно на экране, при этом изображение Императрицы подверглось увеличению. Она непрерывно и очень сильно дрожала — состояние походило на судорожный припадок. Адмирал обнял и держал Дитя-императрицу, как живого ребенка, который бился и метался в кроватке из-за того, что ему приснился страшный сон.

— Дитя-императрица явно жива. Вероятно, у нее какой-то сильный стресс. Возможно, она ранена. Но жива. Теперь взглянем на рикса.

Вся сцена была проиграна еще раз. Зай почувствовал, что с каждым разом происходящее становится все ближе, все понятнее. Рикс лежала на полу совершенно неподвижно.

— Она мертва, — вырвалось у первого пилота Марадонны.

— Или притворяется мертвой, — отозвался капитан Зай.

— Возможно, сэр, — проговорила Хоббс. — Физиология риксов неисповедима. То есть они, к примеру, не делают периодических вдохов, а постоянно фильтруют воздух. И сердца у них скорее вертятся, чем бьются.

— Итак, обычно они всегда внешне неподвижны, с каким бы разрешением мы их ни рассматривали.

— Да, сэр. Но позвольте мне перейти к записи, произведенной в то время, когда ситуация была уже под нашим контролем и капрал Лао отключила силовое поле. Эти кадры засняты камерой шлема доктора Вехера.

На экране появилась новая картинка. Вехер стоял на коленях около Императрицы. «Мышь» передвинулась и указала на рикса; за истекшее время та явно не изменила своего положения на полу. Хоббс оставила этот факт без комментариев.

— Обратите внимание на ультразвуковое полотно, которым обернута Императрица, — продолжала Хоббс. — Сейчас мы увеличим изображение, и вы увидите, как бьется ее сердце.

На пять секунд изображение увеличилось, потом снова включилось статическое силовое поле, и связь пропала. Но биение сердца было отчетливо видно. В эти мгновения Императрица явно еще жила.

«Проклятье, — подумал Зай. — Мы были так близки к успеху».

— Почему у нас нет данных от ультразвукового полотна? — спросил он. — Разве оно не должно быть автоматически соединено с медицинским искусственным интеллектом «Рыси»?

— Увы, по протоколу безопасности для соединения требуется более пяти секунд, сэр. В компьютерной сети «Рыси» установлено несколько последовательных антивирусных барьеров — на тот случай, если вирусы будут иметь конфигурацию срочных медицинских данных.

Заю стало интересно, какой умник некогда сочинил такую программу. Больше всего это походило на тунгайский саботаж.

— Теперь снова взглянем на место происшествия глазами капрала Лао, — продолжала Хоббс. — Тут возникает новый персонаж. Посвященный Баррис в десантном бронекостюме. Его костюм был подвергнут отключению по приказу капитана. Баррис только что убил нашего десантника, выстрелив из своего мультигана.

Баррис неподвижно лежал у самой границы силового поля. Изображение увеличилось. Лао втащила посвященного внутрь спасительного круга.

— Лао хочет помочь пострадавшему товарищу, — сухо проговорила Хоббс.

Баррис перевернулся. На лицо посвященного было страшно смотреть — так его изуродовало во время полета в поврежденной капсуле.

«Здесь… Рикс», — проговорили губы Барриса.

Рука Лао снова потянулась к клавишам пульта генератора. Экран потемнел.

— В это время во дворце ни одного рикса уже не было, — твердо проговорила Хоббс. — И Баррис никакого рикса не видел. Почему-то он солгал.

Зай покачал головой.

— Он только что вступил в перестрелку с другим десантником, которого, возможно, принял за рикса. Посвященный Баррис не лгал. Просто он непроходимо туп.

— А не могли бы мы просмотреть видеозаписи, сделанные камерой шлема Барриса? — спросил кто-то из офицеров. — В те мгновения, когда он убил десантника?

— Боюсь, что во время полета передатчик шлема пострадал. Но мы можем взглянуть на этот эпизод с противоположной стороны.

На экране возникла новая сцена. Сопроводительный текст указал на то, что данные кадры засняты камерой шлема рядового Эрнесто. Он стоял на коленях перед самыми дверями в зал Совета, спиной к ним. Вдалеке, за плечом рядового, в глубине зала, виднелась черная полусфера силового поля.

Посвященный Баррис, которого легко было узнать по разбитому шлему, появился в поле зрения Эрнесто. Эрнесто помахал ему рукой, но Баррис поднял и нацелил на него мультиган.

Оружие посвященного выстрелило, поле зрения Эрнесто завертелось — он был сбит и повален на пол градом мелких пуль. Обстрел продолжался. Все повреждения бронекостюма и ранения рядового скрупулезно регистрировались и были представлены в виде маленьких значков у нижней границы экрана. За секунду до того, как Эрнесто уже должен был умереть, бронекостюм утратил способность передавать сигнал. Изображение на экране замерло.

— Не сказал бы, что все это сильно смахивает на военный психоз, — прокомментировал увиденное Марадонна.

— Баррису наверняка пришлось обойти предупреждение системы, препятствующее стрельбе по своим, — добавил сержант-десантник.

«Интересно, — подумал Зай, — они, случайно, не записали эти комментарии заранее?» И вообще, какие предположения появились у его подчиненных? Они решили, что посвященный нарочно убил Эрнесто? Или Императрицу, если на то пошло?

Это было немыслимо. Аппаратчики связаны по рукам и ногам ограничениями покруче какой-то там системы предупреждения стрельбы по своим. Их годами подвергали мучительной обработке, так накручивали мозги, что эти люди вообще забывали о себе и о чем-либо, кроме верности Императору. На некоторых «серых» планетах их отбирали при рождении на генетической основе, по особой чувствительности к промыванию мозгов. Нет, посвященные были вне подозрений.

— Почему не предположить, что у Барриса развился психоз? — возразил Зай. — Во время полета в капсуле он получил сильнейшую травму головы. Очень может быть, что в любом бронекостюме ему мерещился рикс.

— Именно так, сэр, — согласилась Хоббс. — «Здесь… Рикс…» Его последние слова.

Экран разделился на три части. В первых двух рамках боевик-рикс лежала в одном и том же, успевшем запомниться, положении и выглядела столь же мертвой. Но в последней, третьей рамке ее тело представляло собой обуглившийся остов. Даже мраморный пол под нею почернел после выстрела из бластера, который убил всех находящихся под колпаком силового поля. Теперь, по трем кадрам, было совершенно ясно: положение тела рикса не изменилось. Да, ее, вероятно, подбросило ударной волной, но ничто не говорило о том, что она вдруг вскочила, ожила, подняла оружие. Риксский бластер валялся поперек ее левой лодыжки — гораздо ближе к рукам Барриса, чем к рукам рикса.

— А где оружие посвященного? — спросил кто-то.

Ответ Хоббс не заставил себя ждать. Зай снова раздраженно подумал о том, что офицеры сговорились и все вопросы и ответы продумали заранее. На экране снова появились последние кадры, заснятые камерой шлема Лао. Вот она втащила тело Барриса внутрь окружности силового поля. Его мультиган остался снаружи. Он выронил оружие, когда по приказу с «Рыси» отключились сервомоторы его костюма.

Собравшиеся офицеры загомонили.

— У него не было оружия, — сказала Хоббс. — А вот риксский бластер находился внутри…

— Хоббс! — резко проговорил капитан Зай.

Его голос прозвучал так гневно, что на командном мостике сразу стало тихо. Офицеры замерли и стали так же неподвижны, как фигуры на кадре, заснятом камерой шлема Лао.

— Благодарю вас за этот брифинг, — сказал Зай. — Старший офицер, прошу вас зайти в мой наблюдательный блистер. Немедленно.

Он встал, развернулся на каблуках и быстро вышел из отсека. Офицеры проводили его ошеломленными взглядами. Зай шагал так стремительно, что Хоббс не сразу догнала его в коридоре.

До самого прозрачного блистера, повисшего над бездонной пучиной космоса, капитан и старший помощник шли молча.

Боевик

Сердце боевика-рикса — если можно это назвать сердцем — скорее напоминало турбину, чем насос. В груди у нее вращались два удлиненных винта: один венозный, второй артериальный — и гоняли жизненную жидкость по ее телу с нечеловечески высокой скоростью и при этом невероятно равномерно. Жидкость разносила по телу кислород и питательные вещества, но не являлась, в строгом смысле, кровью. Она служила и тем целям, которые выполняет лимфа, и разносила по организму наноустройства от тысяч лимфатических узлов, расположенных вдоль артерий. Вещество, протекавшее по сосудам рикса, однако, не имело никакого отношения к иммунной системе. Оно не содержало белых кровяных клеток — лейкоцитов. Их функции уже много веков назад были переданы целой популяции органов, рассеянных по всему организму и размерами не превышающих рисового зернышка. Выработка же самих этих органов осуществлялась небольшими машинами, спрятанными в костном мозге, а костный мозг лежал внутри прочных, как авиационная сталь, но при этом легких, как у птицы, костей.

Между тем в жизненной жидкости содержалось довольно много железа, и она окрашивалась в красный цвет, окисляясь на воздухе, — то есть, когда проливалась. Вот как раз этого и старалась избежать рикс в данный момент — потери жизненной жидкости.

Она забилась в пространство, более тесное, чем обычный спальный мешок. Обычно тут хранили робота-уборщика. Рикс быстро и ловко разобрала предыдущего «жильца» этой ниши на части. Она очень надеялась на то, что разбросанные по полу детали не подскажут преследователям, где именно она укрылась. Затем она втиснулась в нишу, сложив руки и ноги под острыми углами, отчего стала похожей на игрушку-оригами. Судя по сообщениям, которые все время отправлял риксу Александр — невидимый и вездесущий доброжелатель, — местная полиция разыскивала ее с помощью звуковых «сачков». Эти приспособления были сконструированы для выявления беглых преступников, а сам поиск осуществлялся на основе равномерного, неостановимого, красноречивого ритма человечества — сердцебиения.

Видимо, никто не подсказал местным умникам, что у нее, боевика-рикса, сердцебиения нет.

Крошечная турбинка урчала у нее в груди. Она издавала инфразвуковое шипение, лишенное ритма и вибрации. Нервные операторы поисковых установок в туфлях на мягких подошвах проходили мимо убежища рикса, но ее не замечали.

Боевик-рикс, иначе — х_рд, в конце концов нашла приют в здании, которое на местном языке именовалось «библиотекой». Это учреждение служило пунктом распределения нужных данных, той информации, которую нельзя было потребить из общественной инфоструктуры. Корпоративные секреты, технические патенты, личные медицинские записи, кое-какие эротические стихи и изображения, которые можно получить лишь за определенную плату, — все это было сосредоточено здесь и доступно только тем, кто имел особые — настоящие, а не виртуальные ключи, тотемы владельцев информации. Александр привел х_рд сюда, помог пробиться по многолюдному городу, кишевшему полицейскими и милиционерами, где попадались и имперские десантники, — и все они искали ее. Путь до библиотеки составил километров сто, не меньше, и все это время Александр заботливо вел х_рд вперед, оберегал ее от всех опасностей. Он был могущественным союзником, а даже один-единственный боевик-рикс мог стать смертельно опасным для врагов. Местные силы правопорядка устроили из погони настоящий спектакль: эвакуировали жителей из домов, устраивали «зачистки», время от времени постреливали. Но их куда как больше интересовало самосохранение, нежели слава. А имперских десантников на весь город было менее сотни.

Рикс отсиживалась в библиотеке с нечеловеческим терпением. Семь часов она пролежала, свернувшись в клубок, в тесном шкафчике.

Здесь, в темноте и одиночестве, она испытывала странные ощущения. Всю жизнь х_рд провела в тесном кругу своих сестер, никогда не отлучаясь из группы сиблингов дольше, чем на несколько минут. Все пятнадцать прибывших на Легис-XV боевиков воспитывались вместе, вместе прошли курс тренировок и стали совершенными солдатами, и умереть, по идее, должны были вместе. Рикс не тосковала — это чувство ей, представительнице касты воинов, оставалось неведомо, но все же она по-своему оплакивала погибших сестер. Она одна уцелела во время этой самоубийственной операции и оказалась в сущем аду — металась по враждебной планете, как бродячий призрак незахороненного трупа. Только чувство долга перед новорожденным Александром удерживало ее от того, чтобы пойти в отчаянную, блестящую и отважную контратаку против превосходящих сил врагов и поскорее соединиться с сестрами, разделить их участь.

Наконец погоня ушла. Александр проложил длиннейшую цепочку ложных следов в виде разбитых систем мониторинга транспортных потоков, неожиданно сработавших пожарных сигнализаций, отключенных устройств безопасности. В итоге преследователи х_рд устремились к базе противовоздушной обороны на южной окраине города, а имперские войска принялись ее срочно укреплять. Александр ловко дирижировал обманными маневрами и уводил погоню, а х_рд сохраняла неподвижность. Пусть прихвостни Империи обороняют свою противовоздушную базу. Арсеналы планеты нисколько не интересовали гигантский сетевой разум. Его привлекала информация.

Александр выискивал тайны и секреты.

В металлическую дверцу шкафчика кто-то постучал. Это был отчетливый ритм военного языка риксов. Рикс выбралась из укрытия, мгновенно расправилась и приобрела человеческое обличье — ни дать ни взять, марионетка, которую потянули за ниточки и вытащили из коробки. Она обнаружила перед собой небольшого библиотечного дрона. Александр ни разу не передавал инструкции для рикса в узкочастотном диапазоне — она была несовместима с разумом, зародившимся в Империи. Гигантский сетевой разум управлял действиями боевика при помощи множества аватар — роботов-садовников, терминальных дисплеев, плата за пользование которыми осуществлялась в кредит, транспортной сигнализации, работавшей в режиме двоичных кодов. Дрон развернулся и направился вдоль по коридору библиотеки, все сотрудники которой были эвакуированы. По мере того как дрон набирал скорость, его единственное резиновое колесико начало по-мышиному попискивать. Х_рд, прихрамывая на одну ногу, поспешила следом за дроном. После долгого пребывания в сложенном состоянии в тесном шкафчике то, что у людей мы назвали бы кровообращением, возвращалось к риксу с болезненным покалыванием. Библиотечный дрон двигался вперед чуть быстрее, чем хотелось бы риксу, а писк его колесика был сущей пыткой для ее высокочастотного слуха. Х_рд испытывала что-то вроде искушения дать пинка маленькой машинке, хотя та и была посланником ее божества. Семь часов, проведенные в шкафчике, показались риксу невыносимо долгими — все-таки она, как и прочие ее сородичи, была не до конца лишена эмоций.

Дрон-библиотекарь привел х_рд к лестнице и проворно покатился вниз по витому пандусу. Рикс заковыляла следом за ним. Они спустились на глубокий подземный уровень библиотеки — помещение с низкими потолками и узкими коридорами, вдоль стен которых штабелями лежали блоки с записанными данными. Тусклое красноватое освещение вполне устраивало фоточувствительные «глаза» дрона. За время долгого спуска по лестнице онемение в ноге у рикс прошло, и теперь она быстро и смело шла следом за попискивающим дроном. В темном углу полуподвала, куда дрон проник через тяжеленную стальную дверь, и где пахло затхлостью, хотя было очень чисто, дрон остановился и выпустил щуп со штекером на конце. Этим щупом он деликатно постучал по герметичной дверце стального сейфа, снабженной значками фракталов безопасности и «иконкой», обозначавшей медицинские данные. Х_рд неплохо разбиралась в имперской военной иконографии.

Х_рд подняла бластер и вывела его в режим лазерной резки. Раскаленным добела лучом она прошлась вдоль плотного плетения фрактала безопасности, спалив тем самым и провода контура, и металл.

Библиотечная система безопасности заметила это проникновение и разразилась вихрем сообщений в местную полицию, в Политический Аппарат, в летний и зимний дома главного библиотекаря. Все эти сообщения были перехвачены Александром. Он ответил на них официальными кодами процедуры сохранения. Эта часть библиотеки была предназначена для секретной документации уровня Политического Аппарата, но даже самая надежная система безопасности оказалась бессильна перед инфоструктурой всей планеты, попавшей в руки врагов. Александр на самом деле не был врагом — просто-напросто нежелательным аспектом личности. Из-за него, как при аутоиммунном заболевании, все защитные механизмы инфометрического организма ополчились против самих себя.

Как только система безопасности перестала возмущаться, дрон-библиотекарь стал терпеливо наблюдать за работой х_рд. Мало-помалу на полу возле сейфа образовалась аккуратная стопка листов металла. Около противопожарных датчиков на потолке клубился дымок. Дрон сунул свой щуп внутрь сейфа и начал поочередно прикасаться к одному блоку за другим в поисках едва уловимого запаха тех данных, что были ему нужны. Дрон искал секретную документацию по «поверенному» Императрицы, ключ, с помощью которого можно было бы расшифровать последние прижизненные записи.

По тоненькому стволу щупа дрона-библиотекаря потекли данные, и Александр улыбнулся, радуясь притоку новой информации. Здесь, на Легисе-XV, Александр был повелителем, он был воплощением данных. Какую бы тайну он ни вздумал найти, рано или поздно он этого добьется.

Очень скоро в его руках должно было появиться еще одно оружие.

Сенатор

— Значит, я был прав.

Эти слова Роджер Найлз произнес уже раз пять за последний час. Говоря это, он обреченно смотрел в одну точку, как человек, напророчивший неожиданную смерть друга. Наверное, он повторял и повторял эту фразу, чтобы бороться с то и дело подступавшими приливами неверия.

— Ты как будто удивлен, — сказала Оксам.

— Я надеялся, что ошибаюсь.

Они сидели в логове Найлза, самом надежном и безопасном из кабинетов сенаторского офиса Оксам. Острые башни компьютерного оборудования краснели в лучах закатного солнца — словно город насекомых, выкупанный в крови. Найлз наполовину погрузился в поток данных, пытаясь определить, кто еще станет членами военного совета. Оксам ожидала сведений о тех, с кем ей придется работать в совете, и о вопросах, которые предстоит обсуждать.

— Один — из партии лакеев, — сообщил Найлз. — Вряд ли это окажется беззубый старик Хиггс. Император выберет такого, кто ему в эти дни по-настоящему верен.

— Это будет Ратц имПар Хендерс.

— Почему ты так думаешь? Он избран на первый срок.

— Так же, как и я. Новая сила лоялистов.

— Да он на своем-то месте сидит не слишком надежно.

— Я предчувствую, что это будет он, Роджер.

Найлз нахмурился, но Оксам заметила, как запорхали по клавиатуре его пальцы. Ее верный товарищ сменил направление поиска.

Сенатор плыла в собственном, синестезическом облаке данных. Она обшаривала каналы сплетен Форума, открытые заседания, выпуски новостей, системы голосования. Она хотела узнать, остались ли какие-то следы в политическом организме от ее предложенного и поспешно отозванного пакета законопроектов. Кто-то из тех, кто составлял бесчисленные орды аналитиков СМИ, «выгребателей мусора», пиарщиков, — кто-то из них наверняка должен был поинтересоваться, что означал этот странный ход. Кто-то, проявив интерес и обладая достаточным опытом, мог расшифровать содержание законопроектов, понять суть предложенных налоговых и ленных мер и законов. Это было только делом времени.

Конечно, через несколько дней — а может, и часов — новость о диверсии риксов должна была стать известна всем. Если повезет, то пертурбации в системе властных полномочий, паническая переориентация рынков и ресурсов, бешеные потоки военных новостей смоют все следы злосчастных законопроектов. Тогда у Оксам не было бы причин для беспокойства. Одно дело — слегка уколоть Императора в мирное время, другое — в тот момент, когда Империи грозила опасность, и уж совсем особое — если ты член военного совета. И главное: молодая сенаторша очень не хотела, чтобы все выглядело так, словно она купила себе место в совете, отозвав свои законопроекты.

Ей самой, по крайней мере, так не казалось.

— И еще кто-то — с Чумной Оси, — объявил Найлз.

— Это еще почему, объясни, ради всего святого?

— А я предчувствую, — чуть ехидно отозвался он.

Оксам улыбнулась. Они тридцать лет работали вместе, а Роджер по сей день терпеть не мог, когда она ссылалась на свои эмпатические способности. Тем самым она, видите ли, оскорбляла его ощущение политики как дела житейского, людского. Найлз до сих пор считал проявления действия синестезических имплантатов в чем-то… сверхчеловеческими.

Но Чумная Ось? Наверное, Найлз пошутил. Империя Воскрешенных была поделена между живыми и мертвыми, а Чумная Ось служила чем-то вроде сумеречной зоны. Тамошние жители были переносчиками древних болезней, ходячими депозитариями старинных врожденных дефектов. В те времена, когда тысячу лет назад люди начали управлять собственной генетической судьбой, в итоге было избрано очень немногое число признаков, и большой массив информации оказался утерян. Слишком поздно евгенисты осознали, что в «нежелательных» признаках таились определенные преимущества: серповидные клетки передавали иммунитет к латентным заболеваниям, аутизм был напрямую связан с гениальностью, а некоторые формы рака за счет не до конца понятого механизма способствовали стабилизации крупных человеческих популяций. Чумная Ось, средоточие напичканных микробами людей, подверженных любым капризам эволюции, была нужна для сохранения ограниченной изменчивости населения, в избытке пользующегося услугами генной инженерии.

Но чтобы эти люди были представлены в военном совете?! О да, Оксам и сама, строго говоря, не могла похвастаться совершенным здоровьем, если вспомнить о ее безумии, но при мысли о прокаженных ей стало зябко.

Сенатор опять принялась рассматривать список, который они с Найлзом составили. По традиции в военный совет должно было входить девять членов, включая Императора. Главным приоритетом при формировании этого органа являлось равновесие сил: для того, чтобы Сенат мог делегировать военному совету реальную власть в условиях войны, здесь должны были быть представлены все партии. Главные властные блоки в Империи отличались более или менее ясно обозначенной консолидацией, однако существовали мелкие «кирпичики», которые предстояло втиснуть на свободные места за столом Совета. Тут вариантов было — как в покере. И течение войны зависело от того, как лягут карты, каким образом Император заполнит эти места за столом.

От этих размышлений Нару Оксам отвлек мелодичный звук. Она уловила его вторичным слухом. Сигнал был настолько силен, что перекрыл все остальные каналы информации. Низкий, непрерывный, устрашающий сигнал самой басовой трубы органа. К тембровой окраске этого звука примешивались и звуки иных частот: еле различимое дыхание далекого океана, шелест птичьих крыльев, разрозненные писклявые звуки настраивающегося оркестра. Звук был властным, безошибочно различимым.

— Созывают заседание совета, — проговорила Нара Оксам.

Она воочию увидела, как Найлз один за другим сбросил слои вторичного зрения. Его внимание переключилось на «здесь и сейчас», и он стал похож на некоего обитателя подземных глубин, выбравшегося на поверхность, где светило доселе неведомое ему солнце.

Итак, сбросив сотканную из данных вуаль, Найлз подслеповато уставился на Оксам. За пару мгновений взгляд его стал сосредоточенным и в нем отразился удивительный, могучий ум этого человека. Он осторожно осведомился:

— Нара, ты помнишь о толпах?

Он имел в виду толпы людей на Вастхолде во время первых избирательных кампаний Оксам — в ту пору, когда она наконец избавилась от страха безумия.

— Конечно, Роджер. Помню.

В отличие от большей части Империи, политика на Вастхолде никогда не становилась заложницей средств массовой информации. Здесь она скорее была подобна представлениям уличных театров. Важные вопросы дискутировались лицом к лицу в многонаселенных городах, на уличных манифестациях, где население одного дома спорило с другим, на подпольных собраниях, на сборищах у костров в парках. Импровизированные дебаты, демонстрации, открытые стычки были в порядке вещей. Для того чтобы избавиться от застарелого страха перед большими скоплениями людей, Оксам в свое время дала согласие произнести свою предвыборную речь на политическом диспуте. Однако за счет усилия воли она лишь отчасти сумела подавить в тот день свою эмпатическую чувствительность, сознательно решившись на встречу с теми демонами, которые так мучили ее в детстве. Поначалу вихри психики, исходящие от толпы, приняли знакомые очертания, уподобились огромному зверю, воплощению «эго» и противоречий, голодной буре, жаждавшей поглотить ее, сделать ее частью бушующего смерча страстей. Но к тому времени Оксам уже стала взрослой, ее собственное «эго» успело закалиться за защитным барьером лекарства, снижавшего уровень эмпатии. Ее голос был усилен, изображение увеличено, и она усмирила демонов страха, она оседлала толпу, будто дикую лошадь, она смогла управлять эмоциями множества людей своими словами, жестами, даже ритмом своего дыхания. В тот день она узнала, что по другую сторону страха лежит… власть. Найлз кивнул — он все понял по ее глазам.

— Теперь мы очень далеко от них, от тех толп. Здесь столько притворства, что легко забыть о реальном мире, который ты призвана представлять.

— Я не забыла, Роджер. Но помни: я не бодрствовала столько, сколько ты. Для меня прошло не десять лет, а всего два года.

Он потрепал рукой свои седые волосы и улыбнулся.

— Тогда постарайся не забывать вот о чем, — сказал он. — Твои изысканные законопроектики теперь будут выглядеть проявлениями войны. Любое принятое тобой решение будет означать насилие и гибель людей.

— Конечно, Роджер. Ты должен понять: граница с риксами не так уж далеко. Для меня — нет.

Роджер нахмурился. Она никому, даже Найлзу, не рассказывала о своем романе с Лаурентом Заем. Все казалось таким кратким, таким внезапным. А для Найлза это случилось более десяти лет назад.

— Один человек, который мне очень дорог, — там, Найлз. На передовой. И когда речь будет идти о жизни далеких, абстрактных людей, я буду вспоминать о нем.

Роджер Найлз прищурился, его высокий лоб от изумления подернулся морщинами. Видимо, могучий разум консультанта пытался понять, кого она имеет в виду. А Оксам порадовалась тому, что ей все еще удавалось хоть что-то сохранить в секрете от главного советника. Так хорошо, что никому ничего не рассказала, и то, что было между ней и Лаурентом, принадлежало только им, им одним.

Сенатор Нара Оксам встала. Призывный звук еще слышался — как отголоски звона гигантского колокола, которые, казалось, не умолкнут никогда. Ей вдруг стало интересно: а не зазвучит ли сигнал громче, если она не откликнется на него.

Взгляд Найлза снова стал отрешенным, советник нырнул в поток данных. Оксам точно знала, что после того, как она уйдет, Найлз будет волноваться из-за сказанного ею напоследок и наверняка обшарит обширные кладовые баз данных, чтобы выяснить, кого же она имела в виду. И в конце концов докопается до истины и поймет, что речь шла о Лауренте Зае.

И вдруг у Оксам мелькнула мысль о том, что к тому времени ее любимый может погибнуть.

— Я уношу все твои тревоги с собой, Роджер. Война очень, очень реальна.

— Спасибо, сенатор. Вастхолд верит в вас.

Древняя ритуальная фраза, которой сенаторов провожали с Вастхолда на пятьдесят лет. Найлз произнес ее так печально, что Оксам не выдержала, обернулась и снова посмотрела на него. Но он уже словно бы снова набросил на себя вуаль, опустился в недра своего виртуального царства и приступил к поиску данных по всей Империи, чтобы найти ответы на вопросы, поставленные… войной. На мгновение он вдруг стал таким маленьким и одиноким, потерялся посреди гор своего оборудования. На его плечи как будто легла тяжесть всей Империи. Оксам остановилась на пороге. Она должна была показать ему… Найлз должен был увидеть тот знак любви, который она хранила.

— Роджер.

Оксам подняла руку с зажатым в пальцах маленьким черным прямоугольником, испещренным желтыми предупреждающими полосками. Это был одноразовый пульт, закодированный для отправки срочного сенаторского послания. На пульте стоял знак личных привилегий Оксам, дававший возможность отправить сообщение по выделенной имперской информационной сети. С одноразовой уникальной кодировкой, предназначенное только для прочтения адресату. Вскрытие, раскодировка карались смертью. Пульт содержал также сведения о ДНК Оксам, профиле ее феромонов и фонограмме голоса.

Найлз взглянул на пультик, и его взгляд прояснился. Оксам ухитрилась привлечь внимание советника.

— Может быть, мне придется воспользоваться этой штукой, когда я буду находиться на заседании военного совета. Она сработает из Алмазного Дворца?

— Да. В правовом отношении Рубикон простирается от Форума до того места, где ты находишься, а вместе с ним — возможность передачи сообщений на нанометровых волнах.

Оксам улыбнулась, порадовавшись этому подарку из области сенаторских привилегий.

— Сколько времени потребуется, чтобы сообщение дошло до Легиса-XV?

При упоминании об этой планете Найлз вздернул брови. Теперь он понял, что ее возлюбленный действительно на передовой.

— Длинное послание?

— Одно слово.

Найлз кивнул.

— По этому выделенному каналу сообщения передаются мгновенно — но только в том случае, если квантовые устройства приемника физически вывезены с Родины…

— Это так, — коротко подтвердила Оксам.

— Значит, он…

— На боевом корабле.

— Ну, тогда о времени молено вообще не говорить. — Найлз помедлил, поискал в выражении глаз Оксам хоть какие-то признаки ее намерений. — Можно спросить, что за сообщение?

— Нет, — ответила она.

Старший помощник

Хоббс нервно вытянулась по стойке «смирно». Зай кодированными жестами отдал несколько команд небольшому персональному компьютеру, размещенному рядом со входом в наблюдательный блистер.

Хоббс неотрывно смотрела во мрак космоса. Привычное головокружение при виде прозрачного пола отступило, сменилось сокрушительным ощущением поражения. Под ложечкой у нее пульсировала мертвенная пустота, во рту появился металлический привкус — словно она держала под языком монетку. Скрупулезнейшее изучение обстоятельств спасательной операции, бессонные часы, посвященные рассматриванию каждого кадра с десятков разных ракурсов, — все ее труды не дали ровным счетом ничего. Она не спасла своего капитана, она только разозлила его.

Казалось, ничто не заставит согнуться этого упрямого ваданца. Никто не убедит его, что провалили спасательную операцию аппаратчики, а не военные. Посвященный отправился с десантниками, невзирая на все возражения капитана, помахав императорской бумажкой, — так почему же капитан Зай не мог поверить в свою невиновность?

Можно было хотя бы представить собранные свидетельства в трибунал. Зай был героем, он принадлежал к числу возвышенных. Он не мог отдать свою жизнь просто так, ради какой-то жестокой и бессмысленной традиции.

Старший помощник Хоббс родилась на одной из утопианских планет, что среди военных было большой редкостью. Привлеченная ритуалами «серых», их традициями и дисциплиной, Хоббс отказалась от гедонистического образа жизни, царствовавшего у нее на родине. Жизнь «серых» была целиком посвящена служению, и из-за этого они казались Хоббс чуть ли не инопланетянами, хотя и ей тоже были чужды недолгие плотские радости. Для Хоббс капитан Лаурент Зай, стоявший рядом с нею здесь, в холодном блистере, такой спокойный и сильный, с лицом, не тронутым пластической хирургией, был воплощением стоицизма «серых».

Но под этой маской стоика Хоббс видела в нем израненную человечность: следы невероятных страданий, пережитых на Дханту, печальное достоинство, отражавшееся в каждом его шаге, сожаление о каждом из потерянных «парней».

И вот теперь понятия Зая о чести требовали, чтобы он покончил с собой. Неожиданно вся религиозная уверенность, все традиции «серых», которые так восхищали Хоббс, стали казаться ей попросту варварскими, приобрели образ грубой сети, в которую по собственной воле угодил ее капитан в своей патетической слепоте. Спокойствие и смирение Зая были еще горше, чем его гнев.

Капитан отвел взгляд от клавиатуры.

— Стойте крепче, — распорядился он.

Пол дрогнул так, словно корабль полетел с ускорением. Хоббс с трудом удержалась на ногах. Вся вселенная словно бы на миг сместилась. Но вот прозрачный пузырь блистера уравновесился, и Хоббс увидела, что произошло. Блистер действительно превратился в пузырь. Теперь он висел в пространстве отдельно от корабля, его удерживали лишь гравитационные генераторы «Рыси» и наполняли только те воздух и тепло, что заключались внутри оболочки. Ощущение притяжения казалось неправильным, хотя генераторы «Рыси» и старались создать некие произвольные «верх» и «низ» внутри этого маленького воздушного шарика.

Головокружение мстительно возвратилось к Кэтри.

— Теперь мы можем говорить свободно, Хоббс. Она медленно кивнула, не решаясь вымолвить хоть слово, чтобы не беспокоить вестибулярный аппарат.

— Похоже, вы не понимаете, что сейчас поставлено на карту, — сказал Зай. — Впервые за шестнадцать столетий член императорской семьи умер. И не из-за несчастного случая, а в результате вражеской диверсии.

— Вражеской диверсии? — осмелилась переспросить Хоббс.

— Да, проклятье. Это все случилось из-за риксов! — прокричал Зай. — Не важно, кто нажал на курок этого бластера, — рикс, притворявшаяся мертвой, или этот сбрендивший после десантировочной травмы имбецил-аппаратчик. Не имеет значения. Императрица мертва. Они победили. Мы проиграли.

Хоббс уставилась на свои ботинки. Ей так хотелось, чтобы под ними появился нормальный пол!

— Очень скоро вам придется принять на себя командование этим кораблем, Хоббс. Вы должны понимать, что с командованием приходит ответственность. Я отдал приказ о начале этой спасательной операции. Я и должен ответить за ее исход, каким бы он ни был.

Хоббс посмотрела в сторону, оценила расстояние, отделявшее блистер от «Рыси». Эту пропасть не могли преодолеть звуковые волны, капитан обо всем позаботился. Она могла говорить свободно.

— Вы возражали против того, чтобы посвященный участвовал в десанте, сэр.

— У него имелось предписание Императора, Хоббс. Мои возражения были бесполезной позой.

— Ваш план спасательной операции был продуман верно, сэр. Император совершил ошибку, выдав этим тупицам предписание.

Зай со свистом вдохнул через стиснутые зубы. Каким бы он ни был осторожным, но таких слов явно не ожидал.

— Это подстрекательство, старший помощник.

— Это — правда, сэр.

Зай сделал два шага к Хоббс. Прежде ваданская сдержанность всегда удерживала его от чего-либо подобного. Он заговорил почти шепотом, старательно подбирая слова:

— Послушайте, Хоббс. Я мертвец. Призрак. Для меня нет такого понятия, как «завтра». И никакая правда меня не спасет. Вы, по-видимому, этого не поняли. И еще вы, кажется, полагаете, что правда защитит вас и всех остальных офицеров «Рыси». Нет. Не защитит.

Хоббс с трудом выдерживала взгляд Зая. Ее щек коснулись несколько капелек слюны, слетевшей с его губ, и обожгли ее, словно кислота. Такие горькие, такие обидные слова… Из-за кормы «Рыси» выглянуло яркое, слепящее солнце. Оболочка блистера была поляризованной, но все же внутри прозрачного пузыря сразу стало заметно жарче. Из-под мышки у Хоббс потекла струйка пота.

— Если еще раз вы устроите что-то наподобие такого брифинга, вы убьете и себя, и всех остальных офицеров. Я не позволю, не допущу этого.

Хоббс сглотнула подступивший к горлу ком, часто заморгала от неожиданно яркого света. У нее резко закружилась голова. Неужели так быстро кончался кислород?

— Прекратите попытки спасти меня, Хоббс! Это приказ. Вам все ясно?

Ей хотелось, чтобы он замолчал. Ей хотелось вернуться под надежную обшивку корабля. К уверенности и порядку. Подальше от этой жуткой пустоты.

— Да, сэр.

— Благодарю вас, — выдавил он.

Капитан Зай отвернулся и на шаг отступил. Он смотрел на зеленоватый шар Легиса-XV, висящий в черном космическом пространстве. Зай негромко выговорил команду, и Хоббс почувствовала, как «Рысь» потянула к себе блистер.

Все время, пока блистер приближался к фрегату, Хоббс и Зай молчали. Когда люк шлюзовой камеры открылся, капитан знаком позволил Хоббс уйти. Она заметила у него в руке черный прямоугольник дистанционного пульта. Его «клинок ошибки».

— Отправляйтесь на капитанский мостик, старший помощник. Скоро вы там понадобитесь.

Хоббс послушно покинула блистер. В ее легкие хлынул прохладный, свежий воздух. Ей казалось, что она непременно должна оглянуться и бросить последний взгляд на капитана — хотя бы для того, чтобы запомнить его лицо другим: не злым, брызгающим слюной. Но она не сумела обернуться.

Она утерла слезы и побежала.

Боевик

Дрон-библиотекарь передвигался от одного блока к другому, будто глуповатый ребенок, не знающий, какую игрушку выбрать. Он работал старательно и искал некую тайну, упрятанную внутри этих сухих, строгих кирпичиков. Х_рд, выпотрошив стеллаж-сейф, терпеливо сидела рядом и прислушивалась к любому звуку, какой бы ни донесся сверху.

Поначалу она нервничала, оказавшись в библиотечном подвале. Риксы вообще не любили подземных помещений. Она и ее сестры выросли в космосе и в гравитационных шахтах оказывались только во время тренировок или боевых вылетов. На х_рд словно давила вся тяжесть металла и камня. Час назад она, оставив дрона возиться с блоками данных, наведалась на первый этаж и включила сигнализацию, реагирующую на движения, около всех входов и выходов. Но на прилегавших к библиотеке улицах было пусто, ее преследователи явно ушли в другом направлении, двинувшись по какому-то из ложных следов, проложенных Александром. А в этом районе города все еще действовал объявленный милицией режим эвакуации.

Кроме нее и дрона, в библиотеке не было никого.

С трудом верилось в то, что Александр, разум планетарного масштаба, вдохнул жизнь в это грубое маленькое устройство. Единственное колесико дрона позволяло ему ловко передвигаться по ровным проходам между рядами шкафов, но здесь, посреди развороченных обломков сейфа, он явно чувствовал себя не слишком уверенно, его движения стали неловкими. Наверное, так чувствовал бы себя цирковой унициклист, случись ему проехаться по строительной площадке. Х_рд с улыбкой наблюдала за комичным зрелищем. Все-таки лучше компания безмолвного робота, чем одиночество.

Неожиданно дрон словно бы вздрогнул и жадно запустил свой щуп в очередной исследуемый блок. Еще мгновение дрон жутко дрожал, а потом отпустил блок и развернулся. Расшвыряв обломки, он с удвоенной скоростью покатился дальше по узкому проходу.

Х_рд медленно поднялась. Ее тело сморщилось, покрылось мелкой рябью. Включился двухсекундный режим, в течение которого все одиннадцать сотен мышц рикса поочередно растянулись. Спешить было некуда. Дрон не мог от нее убежать. Одним прыжком х_рд оказалась по другую сторону груды металлических обломков — свидетельств ее вандализма — и развернулась на сто восемьдесят градусов. Задав бластеру режим широкого низкоразрядного луча, она направила его дуло на искореженные плиты металла и гору кубиков с данными. В итоге блоки данных получили ровно такую дозу облучения, чтобы все их содержимое стерлось и даже никаких намеков не осталось на то, что здесь мог обнаружить Александр. Противопожарное устройство над головой у х_рд застрекотало, но она успела заблокировать его, прежде чем оттуда вылетела хоть капля пены.

Х_рд круто развернулась и побежала. Буквально в несколько широченных шагов она догнала дрона. Они продолжили путь вместе — парочка странных спутников в покинутой всеми библиотеке. Попискиванию колесика робота вторило еле слышное ультразвуковое шелестение сервомоторов рикса.

Х_рд шла за дроном вверх по пандусам. Они одолели все подземные уровни и выбрались на первый этаж. Дрон со скрипом прокатился вдоль рабочих столов сотрудников библиотеки, проехал в проем в стене, вырезанный точно по его размерам — словно дверка для кошки или собаки. Эта полоса препятствий предназначалась для малютки-дрона, а никак не для амазонки двухметрового роста. Возникшие трудности вызвали у рикса улыбку. Х_рд пригнулась, подпрыгнула и ввинтилась в тесный проем. Они с дроном оказались в смежном кабинете. Дрон притормозил и остановился около неровной стопки пластиковых квадратов, размером приблизительно с человеческую ладонь.

Рикс взяла один из квадратиков. Это был портативный компьютер — редкое материальное средство для хранения и показа информации в мире, где царствовали вездесущие инфоструктуры и вторичное зрение. Риксам приходилось оказываться в боевых условиях на враждебных планетах вне доступа к местным инфоструктурам, так что х_рд знала, как обращаться с этим устройством. В библиотеке такого типа портативные компьютеры предназначались для того, чтобы старшие сотрудники могли выносить из ее стен важную информацию, которую следовало держать подальше оттуда, где она могла стать достоянием общественности. Портативный компьютер должен был быть снабжен интеллектом определенного уровня и паролями, чтобы его содержимое не попало в чужие руки.

Дрон подключился к одному из устройств, и они словно слились в кратком объятии. Еще мгновение… Послышалось тихое жужжание, и маленький экранчик ожил.

Рикс взяла компьютер у дрона. На первой странице оказалась карта планеты, яркими линиями был начертан маршрут. Х_рд пробежалась ловкими пальцами по миниатюрной клавиатуре и обнаружила, что в памяти компьютера — тысячи страниц информации: подробный план того, как ей добраться до следующего места назначения — крупного коммуникационного комплекса связи на полюсе. Этот комплекс открывал доступ ко всей информации, поступавшей на Легис-XV и уходившей с него.

До цели было четыре тысячи километров.

Х_рд вздохнула и с укором посмотрела на маленького дрона.

Каждая рикс из группы близнецов, которые добровольно вызвались участвовать в этом рейде, хорошо осознавала, что данная миссия граничит с самоубийством. Посеять зерно гигантского разума — да, это было достойным великой славы ударом по Империи Воскрешенных, и боевикам сопутствовал успех сверх всех ожиданий. Впервые на имперской планете зародился риксский разум. То, что в результате этой дерзкой акции могла вспыхнуть полномасштабная война, значения не имело. Риксам было все равно — мир или война с теми политическими образованиями, которые оказывались вблизи их военных баз. Риксское существование представляло собой непрекращающийся джихад, непрерывные миссионерские попытки распространения гигантских сетевых разумов.

Но четыре тысячи километров по враждебной территории? В одиночку?

Как правило, самоубийственные задания хотя бы были короткими.

Х_рд быстро пробежала глазами странички на экране. Нашла карту маршрутов поездов на магнитной подвеске. Хотя бы есть возможность не идти пешком. Еще она обнаружила записи из истории болезни одной дамочки из рядов легисской милиции, которая внешне походила на х_рд и обладала опытом, который очень пригодился бы при выполнении этого задания. Рикс поняла: Александр хочет, чтобы она действовала под прикрытием, чтобы она сошла за обычного человека, подданную Империи. Как это было неприятно.

Х_рд зашагала к выходу из библиотеки. Лучше скрыться отсюда сейчас, пока не отменили режим эвакуации.

Попискивание колесика дрона слышалось за спиной у рикса, пока она шла к двери. Через какое-то время маленький библиотекарь обогнал х_рд и поспешно загородил ей дорогу.

Х_рд резко остановилась. Он, что же, решил пойти с ней?!

Однако она тут же догадалась о намерениях дрона. Александр перекачивал через его память тот самый драгоценный секрет, ради которого были предприняты поиски. Очень могло быть так, что где-то внутри дрона остался какой-то осадок, какие-то следы той информации, которую дрон нашел для Александра.

Х_рд установила высокоразрядный режим на регуляторе бластера и навела оружие на дрона. Робот попятился назад. Но нет, это просто-напросто Александр заботился о х_рд, чтобы она не оказалась в зоне действия бластерного разряда. И все-таки этот робот-малютка казался таким жалким и испуганным, балансируя на своем единственном колесике, словно понимал, что сейчас погибнет.

Х_рд вдруг стало не по себе. Ей не хотелось уничтожать дрона. Несколько часов он был ее спутником здесь, в этом чужом мире, где все были против риксов, он стал ей почти сестрой. Странно было думать так о дроне, аватаре одного из ее божеств. И все же у х_рд было такое ощущение, будто она убивает друга.

Но приказ есть приказ.

Она закрыла глаза и нажала на кнопку.

Из дула бластера вылетел язык плазмы. Дрон превратился в язычки пламени и куски металла. Х_рд перепрыгнула через его останки и устремилась во мрак ночи.

Она бежала между онемевшими домами и постепенно теряла ощущение одиночества. Александр был с ней, он был повсюду вокруг нее, следил за ней со всех мониторов, установленных над дверями подъездов, заметал ее следы всеми возможными способами. Она была единственным человеком — агентом гигантского сетевого разума на этой вражеской планете. Она была его возлюбленной.

Х_рд бежала быстро и старательно. Она исполняла волю бога.

Сенатор

На этот раз до Алмазного Дворца пришлось добираться по туннелю, о существовании которого Оксам даже не догадывалась. Путь занял несколько секунд, и ускорение, которое Оксам ощутила физически, на уровне среднего уха, показалось ей почти незаметным для такого расстояния.

Оксам встретил молодой аспирант из Политического Аппарата. Его черная форма из новенькой кожи похрустывала, когда они шагали по широкому коридору. Несмотря на то, что Оксам намеренно почти не снизила уровень своей эмпатии, дабы воспользоваться этим даром в полной мере во время заседания совета, эмоций, исходящих от аспиранта, она совсем не ощущала. Видимо, этот молодой человек обладал особой чувствительностью к обработке, которой подвергались аппаратчики. Очень могло быть и так, что именно потому его и избрали для этой миссии. Его сознание выглядело для Нары сущей пустыней — она ощущала только разрозненные обрывки воли, видела словно бы холодные пни, оставшиеся от выжженного леса.

Она обрадовалась, когда оказалась в палате совета, — хотя бы потому, что избавилась от леденящей тьмы отсутствия психики рядом с собой.

Стены палаты заседаний военного совета, как и у большинства помещений в Алмазном Дворце, были сложены из структурированного углерода. Повсюду в эти кристаллические стены были вмонтированы проекторы воздушных экранов, записывающие устройства и громадные имперские базы данных. Поговаривали, будто бы среди мощных процессоров этой структуры зародилось нечто подобное крупному искусственному разуму, против существования которого Император, однако, не возражал. Дворец был напичкан уймой всяких кибернетических устройств и полон мистики, которая всегда сопутствует очагам власти и могущества. Между тем пол под ногами у Оксам оказался прочным, сложенным из какого-то природного минерала. По крайней мере, имел вид каменного.

Она вошла в палату последней. Все остальные молча выждали, пока она займет свое место.

Сама по себе палата заседаний размерами оказалась скромнее других апартаментов, которые Оксам довелось повидать во дворце. Тут не было ни сада, ни высоченных колонн, ни животных, не отмечалось никаких гравитационных фокусов. Отсутствовал даже стол. В стекловидном полу было вырезано углубление с плоским дном, и сенаторы сидели на его бортике — словно некая компания полуночников вокруг высохшего фонтана. Дно углубления было выложено тем же самым гиперуглеродом, из которого состояли все прочие структуры во дворце. Непрозрачная, слепяще-белая, жемчужно-костяная поверхность.

Оксам была вынуждена признаться в том, что в этой сцене есть изящная простота.

Искусственные вторичные ощущения пропали, еще когда Оксам только приблизилась к палате заседаний военного совета, теперь она не слышала мурлыканья и шелеста новостей и политики, была отрезана от источников связи и бесконечных слоев данных. Сев на бортик белой впадины, сенатор поразилась внезапной тишине. Тот торжественный зов, который вел ее сюда, наконец утих.

Здесь, в этом алмазном зале, царили безмолвие и спокойствие.

— Заседание военного совета объявляется открытым, — сказал Император.

Оксам обвела взглядом членов совета и обнаружила, что предсказания Найлза оказались, по обыкновению, очень точными. На заседании присутствовало по одному представителю от четырех главных партий, включая и саму Оксам. Она не ошиблась насчет того, что лоялистов будет представлять Ратц имПар Хендерс. От партий утопианцев и экспансионистов в совет вошли именно те люди, о которых говорил Найлз. Подтвердилось и его показавшееся диким предположение: поодаль от остальных сидел посланник с Чумной Оси, чей пол было трудно определить из-за того, что посланник был облачен в неизбежный для такого случая скафандр.

Двое советников из числа воскрешенных были, как водится, военными. Женщина-адмирал и генерал. «Темная карта», как именовал Найлз традиционно неполитическое и невоенное место в совете, досталась крупному магнату, владельцу интеллектуальной собственности Акс Минк. Оксам прежде никогда с ней лично не встречалась. Баснословное богатство этой женщины вынуждало ее окружать себя плотным коконом безопасности. Как правило, она обитала на одной из своих личных лун — спутников планеты Шейм, родной сестрицы Родины. Оксам почувствовала, как некомфортно ощущает себя Минк здесь, лишенная обычной свиты телохранителей. Зря она боялась. В могиле было не так безопасно, как в Алмазном Дворце.

— Дабы придерживаться полной объективности, — проговорил мертвый генерал, — заметим, что мы еще не являемся военным советом в полном смысле этого слова. Сенату пока даже не известно о нашем существовании. Пока мы действуем в обычных рамках власти Воскрешенного Императора: контроль над флотом, Аппаратом и Живой Волей.

«Власти предостаточно», — подумала Оксам. Это означало управление военными, политиками и невероятными богатствами Живой Воли — всеми накоплениями возвышенных, которые по традиции добровольно передавались Императору. Одной из движущих сил развития капитализма на Восьмидесяти Планетах было то, что самые богатые всегда относились к числу возвышенных. Другой — то, что каждому новом поколению все приходилось начинать сначала: такое устаревшее понятие, как передача ценностей по наследству, отводилось для низших классов.

— Я уверен в том, что как только Сенат будет проинформирован об этих наглых происках риксов, нам будут приданы подобающие полномочия, — заявил Ратц имПар Хендерс, осуществив тем самым свою лакейскую функцию. Слова эти он произнес набожно, будто какой-нибудь не блещущий большим умом деревенский проповедник, наставляющий свою приходскую паству. Оксам была вынуждена напомнить себе о том, что этого человека не стоит недооценивать. Как она заметила за время нескольких последних сессий Сената, сенатор Хендерс мало-помалу начал прибирать к рукам партию лоялистов, хотя отслужил еще только половину своего первого сенаторского срока. Его собственная планета, к слову сказать, не блистала благонадежностью: за последние три столетия в Сенате ее представляли поочередно то секуляристы, то лоялисты. Видимо, Хендерс был то ли блестящим тактиком, то ли фаворитом Императора. По самой своей природе лоялисты являлись партией старой гвардии, где соблюдались незыблемые традиции наследования. Хендерс представлял собой аномалию, к которой следовало самым старательным образом присмотреться.

— Быть может, вопрос о наших полномочиях следует оставить на усмотрение Сената, — проговорила Оксам. Ее резкая реплика вызвала у Хендерса всплеск удивления. Оксам выждала, пока рябь на эмоциональной поверхности успокоится, и добавила: — По традиции.

В ответ на эти слова Хендерс сдержанно кивнул.

— Верно, — согласился Воскрешенный Император, и его губы тронула едва заметная улыбка. Вероятно, после стольких лет абсолютной власти ему было даже забавно наблюдать эту маленькую стычку.

Хендерс заметно приободрился. Каким бы он ни был ловким политиком, следить за его эмоциями труда не составляло. Возражение Оксам его взбудоражило, поскольку он даже представить не мог, чтобы Воскрешенному кто-то перечил — пусть даже по протокольному вопросу.

— Сенат ратифицирует вопрос о наших полномочиях сразу же, как только станет известно о том, что произошло на Легисе-XV, — холодно изрек генерал.

У Нары Оксам перехватило дыхание. Все удовольствие от того, что ей удалось уколоть Хендерса, как рукой сняло, оно сменилось ощущением беспомощного волнения, какое можно испытать в больничной комнате для посетителей. Оксам сосредоточила свое внимание на «сером» генерале. Она пристально разглядывала его бледное восковое лицо, ища там отгадку, но, имея дело с такой безжизненной древностью, это было бесполезно.

Найлз был прав. Не игра. Жизнь или смерть.

— Три часа назад, — продолжал мертвый генерал, — мы получили подтверждение сообщения о том, что Императрица Анастасия была хладнокровно убита захватчиками в разгар осуществления спасательной операции.

В палате стало совсем тихо. Оксам слышала, как бешено колотится ее сердце. На ее собственную реакцию повлияла вспышка эмоций всех остальных членов совета. Животный страх сенатора Хендерса рикошетом ударил по Наре. Акс Минк напугали грядущие нестабильность и хаос — и Оксам охватило чувство, близкое к панике. Генерал с мрачной болью припомнил былые сражения — и Наре показалось, будто она проехалась зубами по стеклу. В палате воцарился трепет, словно бы предчувствие страшного урагана. Все до одного понимали, что в конце концов война могла оказаться неизбежной.

Как в те мгновения, когда она просыпалась после холодного сна, Оксам заполонили эмоции окружавших ее людей. Ее неудержимо потянуло в омут безумия, в бесформенный хаос стадного сознания. Даже голоса миллиардов жителей столицы проникли сюда, в палату совета; белый шум вопля сорвавшихся с поводка политики и торговли, жуткий, металлический скрежет бури в сознании жителей столицы — все это могло вот-вот поглотить Оксам.

Дрожащими пальцами она дотронулась до своего лечебного браслета и ввела себе дозу лекарства. Знакомое шипение инъектора успокоило ее. Нужно было посидеть, послушать это шипение, подержаться за него, как за амулет, пока психика не среагирует на лекарство. Препарат подействовал быстро. Нара почувствовала, как в палату возвращается реальность, как убегают прочь вихри демонов на фоне притупления ее эмпатического дара. Все это пропало. Вернулось холодное, гнетущее безмолвие.

Теперь слово взяла мертвая в чине адмирала. Она подробно описала спасательную операцию. Десантники достигли поверхности планеты, спустившись на скоростных гондолах, по всему дворцу закипела перестрелка, но одна-единственная, последняя рикс только притворялась мертвой и убила Дитя-императрицу тогда, когда победа уже была на стороне сил Империи.

Эти слова ничего не значили для Нары Оксам. Она знала одно: ее любимый обречен, ему грозит обвинение в Ошибке Крови. Он теперь занимается делами, готовит команду корабля к своей смерти, а потом… потом он распорет себе живот тупым ритуальным клинком. Сила традиции, несгибаемая жесткость культуры «серых» и его собственное понятие о чести — все это обрекало его на самоубийство.

Оксам незаметно извлекла из потайного кармана в рукаве маленький пульт. Ладонь словно закололо мельчайшими иголочками — устройство впитывало испарину, знакомилось с кожей. Закончив идентификацию, пультик одобрительно завибрировал. Нара, пользуясь тем, что остальные члены совета внимательно слушают монотонную речь адмирала, при


Содержание:
 0  Вторжение в Империю : Скотт Вестерфельд  1  1 ЗАХВАТ ЗАЛОЖНИКОВ : Скотт Вестерфельд
 2  2 ПОПЫТКА СПАСЕНИЯ : Скотт Вестерфельд  3  вы читаете: 3 ДЕКОМПРЕССИЯ : Скотт Вестерфельд
 4  4 ВЫСОКАЯ ГРАВИТАЦИЯ : Скотт Вестерфельд  5  Эпилог : Скотт Вестерфельд
 6  Использовалась литература : Вторжение в Империю    



 




sitemap