Фантастика : Космическая фантастика : 4 ВЫСОКАЯ ГРАВИТАЦИЯ : Скотт Вестерфельд

на главную страницу  Контакты  Разм.статью


страницы книги:
 0  1  2  3  4  5  6

вы читаете книгу




4

ВЫСОКАЯ ГРАВИТАЦИЯ

Болезненный урок для любого командира: послушание никогда не бывает абсолютным.

Аноним 167
Сенатор

После полуночи военный совет снова собрали на заседание. Сенатор Оксам не спала, когда прозвучал зов. Всю ночь она смотрела на костры, горевшие в Парке Мучеников. Это полыхающее пламя при всем желании невозможно было не увидеть с балкона, подвешенного чуть ниже ее личных апартаментов и обеспечивавшего круговой обзор столицы. Балкон слегка покачивался, и этого хватало, чтобы чувствовать дуновение ветра, но голова не кружилась и не подташнивало. По ночам Парк Мучеников казался с балкона черным прямоугольником — будто громадный ковер накрывал огни города.

В эту ночь на фоне обычно темного прямоугольника светились десятки огоньков. Посвященные из числа сотрудников Аппарата целый день воздвигали пирамиды поленьев, напиленных из стволов священных деревьев, — и все только собственными руками, используя лишь блоки и рычаги. Ведущие выпусков новостей взахлеб описывали их самоотверженный труд и гадали, что же объявят после того, как костры запылают. По мере того как пирамиды поленьев поднимались все выше, раздувались и предположения, становились все более дикими, но при этом все еще были очень далеки от правды.

Аппаратчики всегда осторожничали. Они не любили одаривать население Империи Воскрешенных, а особенно жителей столицы, неожиданными сюрпризами — дабы не вызвать лишних волнений, которых тут и так всегда хватало. Долгие ритуалы в Парке Мучеников позволяли добиться того, что дурным вестям всегда предшествовала волна возбуждения, некое предупреждение — вроде сполохов отдаленной грозы. Службы новостей, как правило, в своих предсказаниях грешили преувеличениями, и к тому времени, когда озвучивались подлинные факты, они казались до оптимизма банальными.

Но на этот раз новости должны были превзойти все ожидания. Как только весть о смерти Дитя-императрицы стала бы достоянием широкой общественности, могла начаться настоящая военная лихорадка.

Поленьев навалили столько, что церемониальные костры могли гореть до самого утра. Наре Оксам нужны были силы к тому моменту, когда объявят жуткую весть, но все же она вышла на балкон и смотрела на костры в парке. Как ни измучилась она после всего, что случилось за день, уснуть не могла.

Теперь письмо Лауренту Заю казалось ей таким безнадежным поступком, тщетной попыткой поставить барьер на пути неотвратимых сил войны: этих огромных костров внизу, продолжавших стекаться в парк толп народа, солдатской муштры, военных кораблей, державших путь к Дальним Пределам. Все это разворачивалось плавно и гладко, с отработанностью какого-то древнего, неизменного ритуала. Империя Воскрешенных была рабыней ритуалов, всех этих сожжений и пустых молитв… и бессмысленных самоубийств. Она ничего не могла сделать для того, чтобы остановить эту войну, а ее дерзкий пакет законопроектов даже не отсрочил начало. Оксам гадала, даст ли хоть что-нибудь ее участие в работе военного совета.

И что самое ужасное — она чувствовала, что ничем не может помочь Лауренту Заю, не в силах его спасти. Нара Оксам очень хорошо умела убеждать, но только с глазу на глаз, словами и жестами, а уж никак не короткими посланиями на громадном расстоянии. Лаурент находился слишком далеко от нее, чтобы она могла спасти его, — и это расстояние измерялось не только световыми годами, но и барьерами его воспитания.

Балкон едва заметно покачивался. Болезненно-сладкий аромат горящих священных деревьев напоминал Оксам о сельских запахах Вастхолда. Вокруг огня собирались люди, звуки многоголосой молитвы смешивались с шипением сырой древесины, потрескиванием пламени и шелестом ветра в волокнах, из которых была сплетена корзина балкона.

А потом послышался зов. Мелодичный звон призыва на заседание военного совета проник сквозь все звуки, доносившиеся снизу, словно голос сирены маяка сквозь туман и шум волн. Настойчивый и неизбежный, он прервал тоскливые размышления Нары. Ее пальцы сами сложились в комбинацию, предназначенную для вызова личного вертолета.

Но тут она увидела подсвеченный отблесками костров силуэт приближавшегося к балкону императорского аэрокара. Изящный и безмолвный, он подплыл к балкону сбоку и замер. Он раскрылся, как цветок, и протянул к балкону крыло — мостик через пространство. Это крыло было так похоже на руку, протянутую в приглашении к танцу.

Ритуальное приглашение, от которого Нара не могла отказаться.


— С фронта пришли странные новости, — начал заседание Воскрешенный Император.

Советники ждали. Голос его величества звучал очень тихо, и в нем проявлялось больше эмоций, чем Нара Оксам когда-либо ощущала от мертвого человека. До нее доносилась вибрация эмпатического резонанса, смесь смущения, гнева и… и чувства, что его обманули.

Губы Императора шевельнулись, словно он готовился произнести какое-то слово, но затем передумал и в отвращении дал знак мертвой женщине-адмиралу.

— Мы получили послание с борта «Рыси», от представителей его величества, — сообщила адмирал, обозначив столь почтительным определением сотрудников Политического Аппарата.

Она умолкла. Голову поднял другой мертвый воин. Казалось, они договорились поделить между собой тяжесть этого объявления.

— Капитан Лаурент Зай, возвышенный, отказался от «клинка ошибки», — сказал генерал.

Нара не выдержала и ахнула. Рот она прикрыла ладонью с опозданием. Лаурент был жив. Он отверг древний ритуал. Он прислушался к ее посланию, к ее единственному слову.

В палате заседаний все заерзали, зароптали. Нара всеми силами постаралась сдержать охватившие ее чувства. Большинству советников и в голову не пришло подумать о Зае. На фоне таких событий, как смерть Императрицы и предстоящая война с риксами, судьба одного человека мало что значила. Между тем истинный смысл этой новости скоро должен был стать очевиден.

— А из него получился бы славный мученик, — сказал Ратц имПар Хендерс и печально покачал головой.

Несмотря на то, что Нара испытала несказанное облегчение, она осознала истинность слов сенатора-лоялиста. Отважный пример героя Зая послужил бы отличной точкой отсчета для начала войны. Отказавшись от бессмертия, Зай воодушевил бы всю Империю. В доктрине, состряпанной аппаратчиками, его самоубийство символизировало бы жертвы, которые потребуются от следующего поколения.

Но он избрал жизнь. Он отверг вторую по значимости древнейшую традицию Воскрешенного Императора. Цитата из старинного катехизиса возникла перед мысленным взором Оксам: «Вечная жизнь — за служение престолу, смерть — за ошибку». Всю жизнь она ненавидела эту формулу, но только теперь поняла, насколько глубоко та засела в ее сознании.

На одно страшное мгновение Оксам почувствовала, как ее ужаснуло решение Зая, поразилась беспредельности его измены.

Затем она овладела собственными мыслями, глубоко вдохнула и ввела себе дозу антиэмпатического препарата, дабы отрешиться от эмоций, заполнивших палату заседаний. Рефлекторный ужас стал всего-навсего следствием воспитания, неизбежного даже на секуляристской планете. Он уходил корнями в детские сказки и молитвы. Будь она проклята, эта традиция.

И все равно Оксам поражалась тому, что Лаурент нашел в себе силы так поступить.

— Это катастрофа, — нервно проговорила Акс Минк. — Что об этом подумает народ?

— А еще родом с Вады, — пробормотал мертвый генерал.

С самой «серой» из планет, где обитали самые закоренелые лоялисты.

— Следует придержать эту новость как можно дольше, — изрек сенатор Хендерс. — Пусть ее объявление прозвучит потом, как будто о нем забыли, — потом, когда война начнется по-настоящему и интерес народа будет направлен на другие события.

Адмирал покачала головой.

— Если риксы больше не предпримут неожиданных атак, то до следующего сражения может пройти несколько месяцев, — сказала она. — Даже несколько лет. Службы новостей заметят, что сообщения о самоубийстве капитана Зая не было.

— Может быть, этот вопрос смогли бы как-то уладить представители вашего величества? — негромко спросила Акс Минк.

Император недоуменно вздернул брови. Нара сглотнула ком, подступивший к горлу. Минк предлагала убийство. Сценически разыгранный ритуал ошибки.

— Думаю, нет, — ответил Император. — Калека заслуживает лучшей участи.

Адмирал и генерал дружно кивнули. В какое бы замешательство ни привел их поступок Зая, они не желали, чтобы аппаратчики вмешивались в дела военных. Волю Империи по благовидным причинам лучше было проявлять раздельно. Пропаганда и обеспечение внутренней безопасности государства не слишком хорошо сочеталось с более чистыми целями военного искусства. А Зай по-прежнему оставался имперским офицером.

— Говоря о его участи, боюсь, я имею в виду нечто более неприятное, — продолжал Воскрешенный Император.

Его слова вызвали в палате завороженное молчание. Император позволил паузе затянуться на несколько секунд.

— Помилование.

Ратц имПар Хендерс ахнул. Остальные не проронили ни звука.

Помилование? — изумилась Оксам. Но она тут же уловила логику Императора. Помилование будет объявлено до того, как станет известно о том, что капитан Зай отверг «клинок ошибки». Измена традиции будет скрыта от общественности, а то, что Лаурент останется в живых, превратится в беспрецедентный акт монаршей милости. До сих пор указы об амнистии и помиловании всегда подписывала Дитя-императрица. При том, что речь шла о ее смерти, помилование определенно приобрело пропагандистски-поэтический оттенок.

Однако Нара инстинктивно догадывалась о том, что не так все будет легко и просто. Воскрешенный Император не позволит, чтобы Зай получил вознаграждение за свое предательство.

Император кивнул мертвой адмиральше.

Женщина шевельнула бледными пальцами, и в зале сгустилась темнота. В синестезическом пространстве возникло схематическое изображение звездной системы, в которой все узнали Легис. Плотные концентрические круги планетарных орбит (у солнца Легиса насчитывался двадцать один крупный спутник) затем растянулись, а само изображение увеличилось. У дальней границы системы появился векторный маркер — стрелочка, протянувшаяся от планет земного типа к широким орбитам медленно вращавшихся газовых гигантов. Этой красной стрелкой был обозначен путь к звездной системе, располагавшейся поблизости от Легиса.

— Три часа назад, — сказала адмиральша, — средства наблюдения, установленные на границах системы Легис, обнаружили приближение риксского военного звездолета, движущегося примерно с одной десятой от скорости света. Этот корабль не идет ни в какое сравнение со звездолетом, с помощью которого было совершено первое нападение. Судно намного более мощное, но, к счастью, ему гораздо труднее подобраться незамеченным. На этот раз мы предупреждены.

Если этот корабль атакует Легис-XV напрямую, то средства орбитальной защиты уничтожат его до того, как он приблизится на миллион километров.

— А какой ущерб он может причинить с такого расстояния? — поинтересовалась Оксам.

— Если крейсер намеревается атаковать, он способен причинить вред главным населенным центрам, сбросить любой объем биологического оружия, в любом случае нарушить целостность инфо— и инфраструктуры. Все зависит от того, как оснащен корабль. Но одно можно сказать точно: не будет залпов в атмосфере, разрушений на поверхности планеты, массового облучения. Короче говоря, не следует ожидать ударов близкого радиуса действия.

Нара Оксам была потрясена сухостью оценки, данной мертвой адмиральшей. Несколько миллионов людей погибнут — и все. Ну, и еще несколько поколений скатятся к доиндустриальным показателям смертности от радиации и болезней.

— Риксский корабль летит с отрицательным ускорением около шести g. Это достаточно быстро для того, чтобы его скорость скоро уравнялась со скоростью обращения планеты. Однако угол его приближения не подходит для лобовой атаки, — продолжала адмирал. — По всей вероятности, крейсер намеревается пройти в нескольких световых минутах от Легиса-XV. Для корабля этого класса защиты у него хватит, а вот для обширного поражения планеты такое расстояние слишком велико.

Есть и еще один намек на то, каковы намерения риксов. Корабль, судя по всему, оборудован принимающей антенной очень большого диапазона действия. Что-то около тысячи километров в поперечнике.

— Зачем бы это? — спросил Хендерс. Император наклонился вперед. Мертвые военные посмотрели на него.

— Мы полагаем, что риксский корабль желает установить связь с гигантским разумом Легиса-XV, — сказал Император.

Нара ощутила воцарившееся в зале замешательство. О гигантских сетевых разумах в Империи знали немного. Что это существо могло сообщить своим слугам-риксам? Что оно могло вызнать об Империи, населив одну имперскую планету?

Однако от Императора исходили совсем иные эмоции. Они лежали под слоем его гнева и возмущения из-за предательства Зая. Прочесть чувства мертвеца всегда непросто, и все же Императором владели слишком сильные эмоции. Оксам направила на Императора свой эмпатический «радар».

— Риксский гигантский разум не имеет доступа к средствам связи за пределами планеты, — пояснил генерал. — Коммуникационные сети на Легисе-XV централизованы и находятся под прямым имперским контролем и, конечно, могут передавать информацию только остальным планетам Империи. Однако на расстоянии нескольких световых минут гигантский разум мог бы связаться с риксским кораблем. С помощью телевизионных передатчиков, диспетчерских антенн аэропортов и даже мобильных телефонов. Инфоструктура Легиса состоит из множества разбросанных по всей планете устройств, которые не поддаются нашему контролю.

— Если мы ничего не предпримем, риксы получат возможность войти в контакт со своим гигантским разумом, — объявил Император. — Притом, что на стороне этого разума ресурсы всей планеты, а у крейсера такая мощная антенна, они могут получить колоссальный объем информации. За сеанс связи продолжительностью в несколько часов можно, пожалуй, перекачать всю базу данных планеты. Всю информацию, хранящуюся на Легисе-XV.

— Почему бы не отключить на несколько дней все энергетические установки на планете? — предложил Хендерс. — В то самое время, когда корабль достигнет апогея. [4]

— Это можно было бы сделать. По предварительной оценке, отключение энергии на три дня, если к этому заранее хорошо подготовиться, приведет к гибели всего лишь нескольких тысяч гражданских лиц, — ответил сенатору генерал. Оксам, слушая его, видела, что для этого человека не существует ничего, кроме холодных уравнений. — Увы, к несчастью, большинство центров связи устроено так, что они способны пережить отключение энергии. Центры связи оборудованы аварийными аккумуляторами, солнечными батареями и автономными генераторами — все перечисленное является частью базового дизайна. Таков гигантский сетевой разум: под удар поставлена вся планета. Отключение энергии не помешает связи между гигантским разумом и риксским кораблем.

При последних словах генерала Оксам ощутила, как Император содрогнулся, разволновался. Она была свидетельницей того, что его сознание склонно к фиксации. Его кошки. Его ненависть к риксам.

Теперь что-то новое было на уме у властелина и меняло его настроение.

И вот оно наступило, мгновение ясности. Нара прочла эмоцию Императора. Она увидела ее четко.

Это был страх.

Воскрешенный Император боялся того, о чем могли проведать риксы.

— Мы не знаем, почему риксы желают связаться со своим гигантским разумом, — сказал Император. — Быть может, они просто-напросто хотят присягнуть ему на верность, быть может, как-то поддержать. Но они посвятили не один год подготовке этой диверсии, рисковали оказаться быть втянутыми в войну. Мы должны предполагать, что у попытки контакта есть какая-то стратегическая причина.

— Гигантский сетевой разум мог завладеть какими-то военными тайнами, которые мы не можем позволить себе потерять, — сказал генерал. — Просто невозможно предположить, что конкретно риксы могли обнаружить на целой планете, напичканной данными. Но теперь мы понимаем, что именно таков был их план изначально: первым делом — посеять на планете гигантский разум, а потом послать крейсер, чтобы он вошел с этим разумом в контакт.

В палате заседаний снова воцарились замешательство, отчаяние и гнев. Советники чувствовали себя угодившими в ловушку, бессильными перед блистательно продуманными замыслами риксов.

— Но вероятно, мы могли бы решить обе наши проблемы одним ударом, — заявил Император и указал на воздушный экран.

На модели звездной системы время стремительно побежало вперед. Стрелочка-вектор, обозначавшая движение риксского крейсера, двинулась к Легису-XV, а навстречу ей потянулась стрелка имперского голубого цвета.

— «Рысь», — тихо проговорила Нара.

— Верно, сенатор, — произнес Император.

— Используя агрессивную тактику, даже фрегат способен нанести повреждения риксскому крейсеру. В особенности — его приемной антенне, — заметила мертвая женщина-адмирал. — Она слишком велика для того, чтобы ее можно было соответствующим образом экранировать, слишком уязвима для кинетического оружия. А в промежутке между боевым контактом и тщательным, систематическим повреждением коммуникационной инфоструктуры Легиса мы смогли бы отрезать для гигантского разума пути к связи с риксами.

— У вас есть оценка возможных жертв для этого варианта, адмирал? — осведомилась Оксам.

— Есть, сенатор. На планете мы разбомбим центры связи и заполним инфоструктуру, образно выражаясь, всяким мусором. Шунтируем основные каналы связи на несколько дней, дабы снизить ширину информационных потоков. Смертность среди гражданского населения будет укладываться в рамки обычной статистики для сильной солнечной магнитной бури. Срочность оказания медицинской помощи снизится, поэтому следует ожидать несколько десятков инфрактов со смертельным исходом и примерно столько же несчастных случаев. В условиях плохой работы диспетчерских служб можно ожидать некоторого числа авиакатастроф.

— А что будет с «Рысью»?

— Фрегат, конечно же, погибнет, и капитан вместе с ним. Величайшая жертва.

Хендерс кивнул.

— Как это поэтично. Получить помилование от Императора — и стать мучеником.

— В честь Лаурента Зая мы будем несколько дней подряд жечь церемониальные костры, — торжественно провозгласил Император.


Адепт

Двое воскрешенных стояли перед грудой обломков сейфа и искореженными блоками данных, разбросанными по полу библиотеки.

— Он был здесь?

— Да, адепт.

— Риксская тварь нашла его?

— Мы не знаем, адепт.

— Нам ли не знать? — тихо отозвалась адепт Тревим.

Посвященный неловко переступил с ноги на ногу, нервным взглядом обвел стены, хотя все звуковоспринимающие устройства в библиотеке были отключены — и не просто отключены, а физически дезактивированы.

— Тварь не может услышать нас.

Посвященный кашлянул.

— Портативный одноразовый компьютер был спрятан среди списанного оборудования. Лишь несколько Почетных Матерей, изучавших… состояние Дитя-императрицы, имели представление о том, как работает это устройство. Тварь никак не могла вызнать способ, каким можно компилировать данные и задействовать этот компьютер.

Адепт Тревим прищурилась.

— А она не могла пойти путем проб и ошибок?

— Адепт, тут миллионы файлов. Число комбинаций…

— Не безгранично. Не безгранично, если все данные были здесь.

— Но на это могли уйти века, адепт.

— Для одного обычного компьютера — тысячелетия. Но для такого, к чьим услугам процессоры всей планеты? Представьте, что все свободные резервы каждого устройства на Легисе посвящены решению единственной задачи, что эти резервы безгранично широки и что вся аппаратура работает неустанно?

Посвященный закрыл глаза, ушел из мелкого мира чувств. Адепт Тревим наблюдала за тем, как молодой мертвый отдал себя во власть Другого. Казалось, действие симбианта было написано у него на лице, пока он переводил поспешные допущения в жесткие математические выкладки.

Быстрее было бы воспользоваться услугами машины, но в Аппарате было принято даже в более благоприятных обстоятельствах по возможности не прибегать к помощи техники. При том, что риксская тварь беспрепятственно разгуливала по инфоструктуре Легиса, аппаратчики ограничились той техникой, какую им предоставлял симбиант. При нынешнем положении дел было бы немыслимо довериться любому процессору.

Больше часа Тревим стояла неподвижно и ждала.

Наконец посвященный открыл глаза.

— В то время, когда в библиотеку кто-то проник со взломом, чрезвычайное положение еще отчасти действовало, — сказал он.

Адепт кивнула. Биржи и магазины были закрыты, выпуски новостей приостановлены, люди сидели по домам. Следовательно, в инфоструктуре планеты в это время, по большому счету, было темно. В распоряжении твари оказалось сколько угодно процессорных мощностей.

— Потребовалось бы всего несколько минут для того, чтобы проверить любые перестановки в сравнении с данными, выкачанными из «поверенного». И как только правильный порядок случайно был бы обнаружен, данные приняли бы узнаваемую форму, — заключил посвященный.

— Значит, тварь знает.

Посвященный кивнул. Видно было, как ему нестерпима мысль о том, что Тайна — в грязных лапах риксской твари.

— Мы должны предполагать, что это так, адепт.

Тревим отвернулась от груды обломков на полу.

А ведь казалось, что это настолько хитро и надежно — упрятать сведения о «поверенном» Императрицы здесь, посреди отработавших свой срок, выброшенных одноразовых компьютерных блокнотов. Вместо того чтобы хранить блокноты в каком-нибудь военизированном учреждении, под замком, где их наличие скорее могли бы заподозрить и разведать, где вероятнее были бы измена и подкуп, данные спрятали здесь, в захламленном отделе библиотеки, в малопосещаемой директуре на задворках планетной инфоструктуры. Блокноты хранились здесь на самый крайний случай — если бы хрупкость Императрицы привела к закономерному итогу.

Но поскольку на планете обосновалась риксская тварь, и вдобавок при том, что где-то разгуливала последняя из боевиков, хитрое хранилище сработало против аппаратчиков. Даже среди сотрудников Политического Аппарата очень немногие знали, как работает «поверенный». Эти избранные жили в «серых» анклавах, вдали от систем связи и даже от транспортных средств. Для того чтобы отыскать это слабое место в Тайне Императора, потребовалось бы несколько часов.

Гигантский сетевой разум, однако, знал, где искать. Подсказки он мог получить где угодно: из случайных свойств запасных частей, из давно потерянных схем и даже из самого «поверенного». На основании исследования того, что осталось от «поверенного», посвященная Фарре сделала четкий вывод о том, что тварь на мгновение побывала внутри устройства как раз перед началом спасательной операции.

Этот мерзкий разум был вездесущ.

Нужно было уничтожить его, чего бы это ни стоило для планеты.

— Что нам делать, адепт?

— Во-первых, надо позаботиться о том, чтобы зараза не распространялась. Существуют какие-либо транссветовые средства связи, которыми тварь могла бы воспользоваться, чтобы войти в контакт с другими планетами Империи?

— Таких средств нет, адепт. Инфоструктура «Рыси» недоступна, сейчас в системе Легис нет других кораблей, обладающих собственной транссветовой связью. На планете есть коммуникационный центр. Он находится на полюсе и контролируется Империей.

— Давайте наведаемся на полюс и убедимся в этом.

— Безусловно, адепт.

Они поднялись по лестнице, оставив позади руины былой секретности.

— Уничтожьте это здание.

— Но, адепт, это библиотека, — возразил посвященный. — Многие из хранящихся здесь документов существуют в единственном экземпляре. Они незаменимы.

— Наномолекулярная дезинтеграция. Сровнять здание и все его содержимое с землей.

— Но милиция не…

— Они выполнят предписание Императора, иначе им грозит «клинок ошибки», посвященный. Если они побоятся, «Рысь» сделает это с орбиты. Посмотрим, что скажут власти планеты, если окажутся перед перспективой потерять несколько квадратных километров застройки.

Посвященный кивнул, однако следы эмоций на его лице встревожили адепта. Что такого было в этом кризисе, если достопочтенный мертвый позволял, чтобы им овладели слабости живых? Вероятно, все дело было в тренинге, в тех страданиях, которые им положено было ощущать даже при одном лишь упоминании о Тайне. Та мощная стена, за которой уже шестнадцать веков хранилось их молчание, вдруг пошатнулась теперь, когда Аппарату надо было не просто беречь Тайну, а действовать. Но может быть, волнение посвященного объяснялось не только тренингом. Риксская тварь окружала их со всех сторон, она пропитала собой саму планету. Теперь, когда тварь знала Тайну, она угрожала им отовсюду.

— Милиция все сделает, посвященный. Они должны. Но одной этой библиотеки будет мало. Нам придется залатать все образовавшиеся бреши.

— Но гигантский разум распространился так, что его невозможно уничтожить.

— Мы обязаны истребить его.

— Но как, адепт?

— Так, как прикажет Император.


Капитан

Капитан Лаурент Зай смотрел сквозь воздушный экран на старинную фамильную картину, висящую на стене.

Эта картина размером три на два метра целиком закрывала одну из переборок в его каюте. Она почти не отражала света, лишь призрачно поблескивала. Впечатление создавалось такое, будто в этом месте обшивка фрегата растворилась и в ней зияла сквозная дыра. Картина принадлежала кисти его деда, Астора Зая. Он написал ее через двадцать лет после смерти, как раз перед тем, как отправиться в первое из своих многочисленных паломничеств. Как большинство ваданских древностей, картина была написана самодельными красками на основе животного костного мозга; пигменты готовились из стертого в порошок черного камня, смешанного с яичной скорлупой. На протяжении десятилетий белизна скорлупы постепенно проступала на поверхности ваданских картин и придавала им особую прелесть. Картина слегка поблескивала — казалось, будто на ней холодным утром образовалась изморозь.

В остальном это был совершенно безликий прямоугольник.

Мертвые думали иначе. Они утверждали, что видят мазки кисти, слои грунтовки и краски, и более того. Им были видны персонажи, их споры между собой, какие-то места и целые сентиментальные истории, запечатленные внутри черноты. Что-то вроде тех образов, которые можно увидеть в листочках спитого чая или в хрустальном шаре. Но мертвые утверждали, что в восприятии картин никаких фокусов нет, все знаки тут прямые, непосредственные, и все это не более волшебно, чем те образы, какие возникают перед мысленным взором при прочтении строчки текста.

Разум живых попросту был слишком переполнен всякой всячиной для того, чтобы воспринять столь чистый холст.

Зай не видел ровным счетом ничего. Безусловно, это отсутствие понимания было знаком: в данный момент он еще жив.

В поле его вторичного зрения, на экране, повисшем перед картиной, находились приказы командования флотом. Печать Императора пульсировала красным светом в волнах фрактала подлинности, будто герб, украшенный натуральным янтарем. Знакомые формулировки, традиционный язык — но по-своему приказы были столь же непроницаемы, как черный прямоугольник, нарисованный предком Зая.

Прозвучал дверной звонок. Хоббс, можно было не сомневаться.

Зай стер с воздушного экрана приказы.

— Войдите.

Вошла старший помощник. Зай указал ей на кресло по другую сторону от столика, над которым размещался воздушный экран. Хоббс села спиной к черной картине. Держалась она скованно, чуть ли не смущенно. Подчиненные вообще старались не встречаться взглядом с Заем после того, как тот отверг «клинок ошибки». Неужели стыдились за него? Но уж точно не Кэтри Хоббс. Эта женщина была верна ему до мозга костей.

— Новые приказы, — сказал капитан Зай. — И кое-что еще.

— Да, сэр?

— Помилование от Императора.

На миг сдержанность покинула Кэтри. Она вцепилась в подлокотники кресла и широко раскрыла рот.

— Вам нехорошо, Хоббс? — спросил Зай.

— Нет, сэр. Конечно, нет, — выдавила она. — Я… очень рада, капитан.

— Не спешите радоваться.

Еще мгновение во взгляде Хоббс присутствовало смятение, но оно тут же сменилось уверенностью.

— Вы заслуживаете этого, сэр. Вы были правы, отвергнув «клинок ошибки». Император просто-напросто осознал истину. Вы ни в чем не…

— Хоббс, — прервал ее Зай. — В императорском помиловании не так уж много доброты, как вам кажется. Взгляните.

Зай снова включил воздушный экран. Теперь на нем возникла модель звездной системы Легис: «Рысь» на орбите пятнадцатой планеты, в вышине — вектор, обозначающий приближение риксского крейсера. Хоббс осознала положение дел за несколько секунд.

— Новая атака на Легис, сэр, — проговорила она. — На этот раз огневой мощи намного больше.

— Значительно больше, Хоббс.

— Но это выглядит бессмысленно, капитан. Риксы уже захватили планету. Разве станут они атаковать собственный разум?

Зай не ответил на ее вопрос. Он дал старшему помощнику время подумать. Ему нужно было утвердиться в собственных подозрениях.

— Ваш анализ ситуации, Хоббс?

Хоббс занялась анализом. На воздушном экране начали возникать новые значки — по команде старшего помощника заработал главный тактический искусственный интеллект «Рыси».

— Вероятно, этот корабль представлял собой резерв, сэр. На тот случай, если ситуация на поверхности планеты все-таки сложится сомнительно. Мощный крейсер, предназначенный для поддержки диверсантов на тот случай, если бы их миссия оказалась не слишком успешной, — говорила Хоббс, отрабатывая вероятные варианты. — Но скорее, это разведка боем, с целью выяснить, удалась ли диверсия.

— И в этом случае?

— Когда риксский командир войдет в контакт с гигантским разумом и обнаружит, что тот успешно распространился по планете, корабль уберется восвояси.

— Каковы будут ваши рекомендации по диспозиции «Рыси» для такого варианта развития событий? — спросил Зай.

Хоббс пожала плечами — так, словно ответ на этот вопрос казался ей очевидным.

— Оставаться поблизости от Легиса-XV, сэр. Притом, что «Рысь» послужит поддержкой для планетарных средств обороны, у нас в целом будет достаточно огневой мощи для того, чтобы не дать крейсеру нанести ощутимые удары по Легису — если задача вражеского звездолета именно такова, но ведь это может быть и не так. Как только риксы убедятся в том, что рейд прошел удачно, они, скорее всего, будут пытаться закрепить достигнутый успех. А это повлечет их в глубь Империи. Мы могли бы попробовать проследить за ними. При десяти процентах от постоянной «Рыси» будет трудновато проследить за ними, не трогаясь с места, а вот дрон-преследователь смог бы сделать это достаточно просто.

Зай кивнул. Как обычно, ход рассуждений Хоббс был примерно таким же, как у него.

То есть он рассуждал так, пока не ознакомился с приказами для «Рыси».

— Нам отдан приказ атаковать крейсер, Хоббс.

Она ошеломленно заморгала.

— Атаковать, сэр?

— Перехватить его как можно дальше от планеты — во всяком случае за пределами системы планетарной обороны — и попытаться повредить риксское коммуникационное оборудование. Наша задача состоит в том, чтобы не дать риксам связаться с гигантским разумом.

— Фрегат против крейсера, — беспомощно произнесла Хоббс. — Но, сэр, это же…

Ее губы безмолвно зашевелились.

— Самоубийство, — закончил он за нее.

Она медленно опустила голову и напряженно уставилась на цветные завихрения на воздушном экране. Как ни быстро Хоббс уловила тактические моменты ситуации, политический аспект лишил старшего помощника дара речи.

— Попробуйте посмотреть на этот вопрос с точки зрения разведки, Хоббс, — предложил Зай. — Еще никогда не было случая, чтобы гигантский разум целиком и полностью распространился по имперской планете. Он знает о Легисе все. Он может выведать о нашей технике и культуре больше, чем Аппарат может позволить узнать риксам. Либо…

Хоббс, все еще не в силах вымолвить ни слова, посмотрела ему прямо в глаза.

— Либо, — продолжал Зай, — «Рысь» решили принести в жертву, каковой не пожелал стать я.

Ну вот. Он произнес эти слова вслух. Выразил мысль, мучавшую его с того мгновения, как он получил помилование и приказ — два сообщения, прибывшие одновременно и предназначенные для одномоментного прочтения, как бы для того, чтобы намекнуть, что одно не может быть понято без другого.

Зай видел, как его собственная тревога отражается на лице Хоббс. Другого объяснения быть не могло.

Капитан Лаурент Зай, возвышенный, навлек проклятье на свой корабль и свой экипаж, утянул их за собой в омут обреченности.

Зай отвел взгляд от онемевшей Хоббс и попытался проследить за собственными чувствами. Что он испытывал теперь, озвучив свои раздумья? Трудно было сказать. После напряжения, пережитого за время проведения спасательной операции, после того как была испита горькая чаша поражения, после эйфории, наступившей вслед за отказом от самоубийства, у него почти не осталось эмоций. Он чувствовал себя мертвецом.

— Сэр, — наконец отозвалась Хоббс. — Команда будет с вами, выполнит все ваши приказы. «Рысь» готова…

Она снова запнулась.

— Погибнуть в бою?

Хоббс шумно, глубоко вдохнула.

— Послужить своему Императору и своему капитану, сэр.

Глаза Кэтри Хоббс блестели, когда она произносила эти слова.

Лаурент Зай вежливо выждал, дав ей собраться. А потом он произнес те слова, которые должен был сказать:

— Я должен быть убить себя.

— Нет, капитан. Вы ни в чем не провинились.

— Традиция не имеет ничего общего с виной, Кэтри. Она касается ответственности. Я капитан. Я отдал приказ о начале спасательной операции. Согласно традиции, Ошибку Крови совершил я.

Хоббс снова зашевелила губами, но Зай избрал верные слова, дабы предотвратить возражения с ее стороны. Во всем, что касалось традиций, он, ваданец, был для нее наставником. На утопианской планете, откуда она была родом, редко случалось, чтобы даже один из миллиона жителей становился воином. В семействе Зая за последние пять столетий каждый третий мужчина погибал в бою.

— Сэр, вы не думаете о…

Он вздохнул. Такая возможность, конечно, не исключалась. Помилование не могло стать для него запретом на то, чтобы распорядиться собственной жизнью. Этот поступок мог бы, пожалуй, даже спасти «Рысь». Бывало на флоте и так, что приказы отменялись. Но что-то изменилось в Лауренте Зае. Он полагал, что нити традиции и чувства долга, лежавшие в основе его личности, неразрывно переплетены между собой. Он полагал, что ритуалы и клятвы, десятки лет, принесенные в жертву Воришке-Времени, влияние полученного воспитания — что все это достигло критической массы, образовало сингулярность неотвратимой цели. Но оказалось, что и его верность долгу, и его честь, и даже то, как он себя воспринимал, держалось на чем-то очень хрупком — таком, что можно было разрушить одним-единственным словом.

«Нет», — мысленно повторил он и улыбнулся.

— Кэтри, я подумываю о том, чтобы вернуться на Родину.

Его слова изумили Хоббс не на шутку. Она наверняка приготовилась спорить с ним, снова уговаривать не хвататься за «клинок ошибки».

Зай еще немного помедлил, дал Хоббс освоиться с новой ситуацией, потом кашлянул и проговорил:

— Давайте поразмыслим над тем, как нам спасти «Рысь», Хоббс.

Взгляд блестящих глаз старшего помощника вернулся к воздушному экрану. Зай заметил, что Хоббс почти окончательно овладела собой. Он вспомнил о том, что однажды сказал безымянный автор военной саги, аноним 167: «Достаточный объем тактических деталей способен отвлечь от размышлений о гибели ребенка и даже о гибели бога».

— Высокая относительная скорость, — изрекла Хоббс через какое-то время. — При параллельном запуске всех дронов до единого, я бы так сказала. Зауженная конфигурация корпуса. Стандартные лазерные установки на главных орудийных башнях. Пожалуй, у нас будет шанс.

— Шанс, Хоббс?

— Шанс сразиться, сэр.

Он кивнул. После того как поступил императорский приказ, Зай несколько секунд размышлял о том, станут ли подчиненные повиноваться его командам. Ведь он предал все, во что они были приучены верить. Пожалуй, он бы не удивился, если бы экипаж, в свою очередь, предал его.

Но только не старший помощник. Хоббс была странной — наполовину утопианка, наполовину «серая». Об этом напоминало и ее лицо: черты были доведены до поразительной красоты легендарными хирургами-косметологами с ее родной гедонистической планеты, но при этом Хоббс всегда была мертвенно серьезна. Как правило, она следовала букве традиции со страстью неофитки. Но бывали времена, когда она подвергала сомнению абсолютно все. Возможно, сейчас, в эти мгновения, края пропасти, разделявшей их, сомкнулись. Ее верность и его предательство соединились здесь, в самой больной точке Империи Воскрешенных.

— Пусть будет — шанс сразиться, — сказал он.

— «Солдат не может желать большего, сэр», — процитировала сагу Хоббс.

— А остальные члены экипажа?

— Они все воины, сэр.

Он кивнул. И понадеялся на то, что Хоббс права.


Сотрудница милиции

Милиционер второго класса Рана Хартер испуганно попятилась от металлических «оборок» полярного экспресса в то время, как состав опускался на пути. Он снижался плавно, словно весил всего несколько унций, и издавал звук, похожий на еле слышный вздох. Он плыл над путями на тонкой воздушной подушке, будто игральная карта, скользящая над поверхностью стеклянного стола.

Однако легкость была обманчива. Рана Хартер знала, что поезд на магнитной подвеске собран из гиперуглерода и прочнейшего броневого сплава, он оборудован ядерным реактором, и только персональных купе-люкс, отделанных натуральной древесиной и мрамором, в нем около сотни. Поезд весил больше тысячи тонн. Попади под его «оборки» человеческая ступня — он бы размозжил ее столь же верно, как отбойный молоток с алмазной головкой. Хартер отошла на безопасное расстояние. Тем временем перед ней развернулся входной трап.

На платформе места хватало. В маленьком городке Галилео люди редко становились пассажирами полярного экспресса. Такой поезд мог бы запросто вместить все население местечка. На этой станции, последней перед полярными городами Мэйн и Ютландия, чаще всего забирали грузы. Но сегодня милиционеру Ране Хартер наконец следовало поехать полярным экспрессом. Здесь, в административной префектуре Галилео, она прожила всю жизнь, и вот теперь, получив новое назначение, впервые покидала родные края.

Рана ждала, что на верхней ступени трапа кто-нибудь появится и пригласит ее войти в вагон этого страшного поезда. Но трап тоже ждал — пустой и бесстрастный. Рана взглянула на свой билет — пластиковую карточку с отливающими медью микросхемами и кодами, которую ей выдали в местном управлении милиции Легиса. Человек мало что смог бы прочесть на этом билете. Здесь только было указано время отправления поезда, и стояли еще какие-то цифры — наверное, обозначающие место в вагоне.

Казалось, просторы легисской тундры раскинулись еще шире во все стороны вокруг Раны.

Рана все стояла и ждала у подножия трапа. Никак не могла заставить себя войти в дверь без приглашения. Здесь, в городке Галилео, подобная дерзость рассматривалась на уровне покушения на чужую собственность. Прошло еще полминуты — и вдоль трапа замигали предупредительные огни, а приглушенное урчание экспресса стало чуть более визгливым. «Сейчас или никогда», — поняла Рана.

А может быть, она прождала слишком долго? А вдруг трап сейчас возьмет да и сложится, когда она будет всходить по нему, и ее сожмет и сломает, как куклу, угодившую между спицами велосипедного колеса?

Она робко поставила ногу на нижнюю ступеньку. Ступенька оказалась вполне прочной, но сам экспресс издавал все более и более настойчивый звук. Рана быстро вдохнула и выдохнула, затаила дыхание и опрометью взбежала вверх по ступеням трапа.

То ли она поспела как раз вовремя, то ли трап попросту ждал ее. Оказавшись на верхней ступени, Рана Хартер обернулась, чтобы бросить последний взгляд на свой родной город, и в это же мгновение трап изогнулся, превратившись в некое подобие спирали, и сложился, как зонтик.

А Рана Хартер, раскрасневшаяся скорее от волнения, чем от короткой пробежки, уже была внутри поезда, который должен был доставить ее на полюс.


Ее место оказалось в нескольких минутах ходьбы от головы поезда. Экспресс набирал скорость настолько плавно, что когда Рана посмотрела за окошко, она очень удивилась, увидев пролетающие мимо пейзажи. Снег и кочки колючей травы сливались в единую млечную пелену.

Рана понимала, что ее назначение связано со случившейся несколько дней назад диверсией риксов. Легисская милиция перешла на военное положение, и Рана читала о том, что такие стратегические объекты, как центр связи, снабжаются усиленной охраной. Но пока она шла по поезду мимо сотен солдат и рабочих, масштабы риксской угрозы поразили Рану. Экспресс был забит до отказа, все места заняты, только одно свободно — то самое, что указано в ее билете. Рана снова разволновалась. Сев на свободное место, она почувствовала себя провинившейся школьницей.

Солдат по соседству с нею спал. Спинка его кресла была откинута назад почти горизонтально, как кровать. Ране кресло показалось очень удобным. Оно было рассчитано на путешествие, длящееся полдня. В синестезическом пространстве перед Раной возник небольшой экран со стандартными символами, обозначавшими воду, освещение, развлечения и помощь. Рана махнула рукой, отключила экран и свернулась в кресле калачиком.

Рана Хартер гадала, почему ее отправили в центр связи. Наверняка это учреждение было самым важным на Легисе-XV. Но зачем милиции понадобилась там она? В плане военной подготовки ее достижения были более чем скромными. Рана умела пользоваться единственным видом оружия, полагающимся милиционеру второго класса, — автоматическим пистолетом. Его можно было целиком разрядить в рикса и при этом ровным счетом ничего не добиться. В рукопашной схватке Рана тоже не была сильна, для работы снайпером или дистанционным пилотом у нее не хватало хорошей координации. Единственное, в чем Рана преуспела — и из-за чего ей в течение года присвоили второй класс, — так это в микроастрономии.

Рана Хартер, как выяснилось, обладала особыми способностями, чем-то таким, что ее начальник называл «холистической обработкой хаотических систем». Это означало вот что: Рана могла взглянуть на внутренние траектории хаотически движущегося скопления камней — астероидов весом меньше килограмма — и сказать об этих астероидах то, чего не мог компьютер. Ну, например: будут ли они в течение ближайшего часа двигаться кучно или разлетятся в разные стороны, и представляют ли они опасность для расположенной неподалеку орбитальной платформы. Ее начальник объяснял, что подобные задачи не под силу даже самым умным из имперских искусственных интеллектов, а все из-за того, что они пытаются составить отдельный график для каждого астероида и производят при этом миллионы расчетов. И если к началу вычислений обнаруживалась хотя бы минимальная погрешность в наблюдениях, то конечные результаты оказывались безнадежно неправильными. Но уникумы, подобные Ране, видели астероидные скопления как одну большую систему — нечто целое. При глубокой синестезии это «целое» приобретало запах, вкус и звук — густой, устойчивый аромат, как у кофе, или зыбкий запах мяты, готовый мгновенно улетучиться.

Но зачем понадобилось посылать ее в полярный центр связи?

Рана умела обращаться с таким оборудованием, как ретрансляторные антенны, установленные в этом центре. Ей даже случалось ремонтировать небольшие ретрансляторы в полевых условиях. Но в центре связи никому не нужна была микроастрономия, там занимались только проблемами коммуникации. Может быть, в центре что-то переоборудовали в целях обороны. Рана попыталась представить себе стаю вражеских кораблей, прорывающихся через оборонительные заслоны Легиса.

Каковы риксы на вкус? Как они пахнут и звучат?

Краем глаза Рана заметила какое-то движение по соседству и отвлеклась от своих мыслей. В проходе стояла высокая женщина в форме офицера милиции. Она посмотрела на номер места, перевела взгляд на Рану.

— Рана Хартер?

— Да, мэм.

Рана попыталась встать по стойке «смирно», но не получилось — помешала багажная полка над головой. Все-таки Рана ухитрилась пригнуться и отдать честь. Офицер в ответ не отсалютовала.

Выражение ее лица было непроницаемым, а глаза прятались за большими интерфейсными очками, и это вызывало недоумение, поскольку в руках она держала портативный монитор. В поезде было очень тепло, а женщина почему-то не сняла тяжелую шинель. В ее резких движениях чудилось что-то птичье.

— Пойдем со мной, — приказным тоном распорядилась она. Голос у женщины был хрипловатый, со странным, незнакомым акцентом. Но с другой стороны, Рана из своего маленького городка никуда не выезжала и людей, говоривших иначе, чем в Галилео, видела только в выпусках новостей да в фильмах.

Офицер развернулась и, не сказав больше ни слова, зашагала по проходу. Рана схватила с полки рюкзак и вытащила его в проход. Когда распрямилась, женщина уже была готова перейти в следующий вагон, и Ране пришлось догонять ее бегом.

Офицер направлялась к хвосту поезда. Рана шла за ней, еле поспевая. Она зацепила какого-то рабочего рюкзаком и пробормотала извинения. Тот что-то ответил — что именно, Рана не разобрала, но фраза явно была не самая вежливая.

Отчаянно быстрым шагом они вскоре добрались до вагона, где располагались купе первого класса. Увидев эту роскошь, Рана замерла и открыла рот. Одну сторону устланного ковром коридора целиком занимало окно от пола до потолка. За окном пролетали пейзажи тундры, из-за скорости сливавшиеся в кремовую дымку. Рана где-то читала о том, что поезд на магнитной подвеске мог разгоняться до тысячи километров в час. Казалось, что сейчас его скорость вдвое больше.

Напротив окна возвышалась стена, забранная панелями из темного дерева, с рядом дверей персональных купе. Безмолвная незнакомка здесь сбавила прыть — как будто почувствовала себя увереннее вдали от переполненных людьми сидячих вагонов. Она и Рана прошли мимо нескольких служащих в форме «Экспресса», застывших по стойке «смирно». Рана не поняла, почему они приняли такие позы — то ли из уважения к офицеру милиции, то ли просто для того, чтобы женщины свободно прошли по узкому коридору.

Наконец офицер открыла дверь купе — что примечательно, без ключа и даже без голосовой команды. Рана робко вошла в купе следом за незнакомкой.

Купе оказалось очень красивым. На полу лежало мягко пружинящее покрытие янтарного цвета. Ступать по нему было приятно. Стены отделаны мрамором и тиком. Мебель здесь стояла сборно-разборная. Рана немного пришла в себя и догадалась, каким образом детали могут меняться местами, в результате чего столик и кресла превращаются в письменный стол и кровать. За широким окном мелькала тундра. Купе было куда вместительнее, чем комнатушка Раны в казармах в Галилео, где с ней жили еще три сотрудницы милиции. В окружении этой роскоши Рана опять занервничала: она твердо уверилась в том, что не справится с порученным ей особым заданием.

Девушка чувствовала себя такой виноватой, словно уже порядком напортачила.

— Садись.

Здесь, в тихом купе, Рана более внимательно прислушалась к странному акценту своей спутницы. Та говорила четко и старательно, с произношением обучающего компьютера. Но интонация была неверная — как у человека, который родился глухонемым и каким-то образом выучился произносить звуки, которые сам никогда не слышал.

Рана положила на пол рюкзак и села на указанный ей стул.

Офицер села напротив. Даже теперь, когда они обе сидели, та оставалась на дециметр выше Раны. Женщина сняла очки.

Рана ахнула. Глаза у незнакомки были искусственные. В них отражались пролетавшие за окном снега, и при этом поверхность глаз давала сиреневые отблески. Но ахнула Рана не из-за глаз.

Как только офицер сняла очки, Рана увидела форму ее лица. Что-то в этом лице было призрачно узнаваемое. Дело было не волосах — хотя они выглядели странно, а глаза казались какими-то инопланетянскими. Но линии подбородка и скул, а также высокий лоб до странности напоминали черты лица Раны.

Рана Хартер зажмурилась. Может быть, все это почудилось ей из-за того, что она так страшно нервничала и не выспалась? Может быть, это просто мгновенная галлюцинация, которая исчезнет, когда она откроет глаза? Но когда Рана открыла глаза, то увидела то же самое. Женщина и вправду очень походила на нее.

Ощущение было примерно такое, словно смотришься в электронное зеркало в кабинете косметической хирургии, где компьютер меняет тебе прическу и цвет глаз. Рану так зачаровало это зрелище, что она пальцем пошевелить не могла.

— Сотрудница милиции Рана Хартер, тебя избрали для выполнения очень важного задания.

И снова этот странный выговор — слова будто звучали ниоткуда, произносились никем.

— Да, мэм. А что… что за задание?

Женщина склонила голову к плечу, словно вопрос ее удивил. Еще немного помедлила и взглянула на экран своего портативного компьютера.

— На этот вопрос я сейчас не могу ответить. Но ты должна выполнять мои приказы.

— Да, мэм.

— Ты останешься в этом купе до тех пор, пока мы не доберемся до полюса. Понятно?

— Понятно, мэм.

Бесстрастный тон офицера немного успокоил Рану. Какое бы задание милиция ни придумала, приказы она пока получала ясные и четкие. Вот именно это Ране больше всего и нравилось в милиции. Не надо было ни о чем думать самой.

— В этом поезде ты не должна говорить ни с кем, кроме меня, Рана Хартер.

— Да, мэм, — ответила Рана. — А можно задать один вопрос?

Женщина промолчала, что Рана сочла разрешением.

— Кто вы такая, мэм? У меня в приказе не сказано…

Женщина сразу же прервала ее.

— Я — полковник Александра Херд, милиция Легиса-XV.

С этими словами она извлекла из кармана просторного пальто полковничий жетон.

Рана облизнула пересохшие губы. Прежде ей ни разу не доводилось видеть офицера милиции рангом старше капитана. Офицеры существовали для нее на непостижимом, мистическом уровне.

Но при этом она и не догадывалась о том, насколько они могут быть странными!

Полковник указала в угол купе, и от стены плавно отделилась раковина.

— Вымой волосы, — приказала она.

— Волосы? — оторопело переспросила Рана.

Полковник Херд достала из кармана нож, лезвие которого было почти до невидимости острым и угадывалось только потому, что, поблескивая, отражало белизну мелькавшего за окном снега. Резная рукоять ножа чем-то напоминала птичьи крылья. Полковник держала нож кончиками необычайно длинных и изящных пальцев.

— После того как ты вымоешь волосы, я их обрежу, — заявила полковник Херд.

— Я не понимаю…

— И еще я сделаю тебе маникюр, и ты хорошенько вымоешься.

— Что?

— Приказ.

Рана Хартер не нашлась, что ответить. Она совсем перестала мыслить логически, в сознании у нее воцарилась картина, чем-то похожая на мелькание пейзажа за окном. Так с ней бывало, когда приходилось решать сложные задачи: стремительный полет, а потом — момент ступора, после которого разрозненные, хаотичные данные вдруг обретали стройность и становились понятными.

Пока же она словно наблюдала за работой этой части своего сознания со стороны, следила за тем, как вихрь данных, подлежащих анализу, в бешеном темпе распадается на составные части, стремится преобразиться во что-то конкретное, подвергающееся оценке, цепляется за подробности… Форма ножа, смутно знакомая со времен изучения курса диагностики кораблей… Странный, безликий акцент, медленное, с усилием, произнесение слов… Сочетание волос, формы ногтей, кожи, нечеловеческие глаза… Птичьи движения, заставлявшие вспомнить о бликах солнца на велосипедных спицах… Запах лимонной травы… Музыка Баха, стремительно исполняемая на флейте…

По коже словно проехались острые когти — Рана вдруг испытала озарение.

Рану приучили докладывать о результатах холистических анализов быстро, проговаривать главные данные до того, как они осядут в глубинах мозга. Понимание оказалось таким острым и ярким, настолько шокирующим, что Рана не смогла сдержаться.

— Вы… ты рикс, да? — выпалила она. — Через тебя говорит гигантский разум. И ты хочешь…

Рана Хартер прикусила язык и мысленно выругала себя за глупость. Женщина пару мгновений не шевелилась и молчала, словно ожидала перевода. Взгляд Раны метался по купе в поисках оружия. Но под рукой не было ничего такого, чем можно было бы сразиться с по-птичьи стремительной и ловкой инопланетянкой, сидевшей напротив.

И тут Рана увидела повисший у нее над головой шнурок стоп-крана.

Она потянулась к шнурку, сжала прохладную медную рукоятку и с силой дернула. Рана думала, что сейчас же послышится визг тормозов и вой сирены.

Ничего не произошло.

Она откинулась на спинку стула.

«Гигантский разум, — подсказал девушке ее собственный разум. — Он везде».

— Ты хочешь притвориться мной, — не выдержала и проговорила вслух Рана.

— Да, — отозвалась женщина-рикс.

— Да, — эхом повторила Рана и вдруг ощутила странное облегчение. Весь день ей так хотелось поплакать, а она все сдерживала и сдерживала себя.

Рикс наклонилась вперед. Кончик одного из ее пальцев вдруг удлинился и… одним касанием она вогнала в предплечье Раны иглу.

Лишь мгновение Рана чувствовала боль, а потом все стало

очень

хорошо.

Капитан

Текли минуты, и сплетение точек, символизировавшее риксский крейсер и его сопровождение, мало-помалу становилось все менее плотным. Облачко поменьше, обозначавшее «Рысь», тоже менялось, расплывалось — так, будто у капитана Зая начались проблемы со зрением.

Он рефлекторно моргнул, однако картинка на воздушном экране, отображавшая приближение противника, упорно продолжала расплываться. Оба звездолета выпустили целые флотилии вспомогательных кораблей — сотни боевых дронов, предназначенных для сбора разведывательной информации, атаки и проникновения на судно врага и уничтожения его дронов. «Рысь» и риксский корабль превратились в два величественных облака, медленно движущихся навстречу неотвратимому столкновению.

— Стоп, — приказал капитан Зай картинке.

Два облака, едва коснувшись друг друга, замерли.

— Какова относительная скорость по краю? — спросил капитан у старшего помощника.

— Один процент от скорости света, — ответила Хоббс.

Кто-то из офицеров, собравшихся на мостике, судорожно выдохнул.

— Три тысячи километров в секунду, — негромко перевел для себя мастер-пилот Маркс.

Зай дал себе несколько мгновений на то, чтобы свыкнуться с этим фактом, затем возобновил процесс имитации. Облачка наплыли друг на друга. Их движение было еле заметным, как у солнца, когда оно приближается к линии горизонта. Конечно, только в грандиозном масштабе всей битвы это движение выглядело таким плавным, а вот в масштабе невидимого микрофлота, составлявшего эти облака, сражение должно было разворачиваться с чудовищной скоростью.

Капитан «Рыси» забарабанил пальцами по крышке стола. Его корабль был разработан для сражений с гораздо более низкими относительными скоростями. При обычном перехвате он сравнял бы скорость своего фрегата со скоростью корабля противника и повел «Рысь» по такому же вектору. Стандартная тактика в борьбе с более крупным судном требовала минимального относительного движения — с тем, чтобы дроны получили достаточно времени для уничтожения средств обороны противника. Имперские пилоты не посрамили бы себя даже в сражении с риксскими киборгами. А на «Рыси», фрегате, являвшемся прототипом своего класса, служили самые лучшие специалисты во флоте.

Но Зай был лишен роскоши использовать стандартную тактику. Он обязан был выполнить задачу.

Первым взял слово мастер-пилот Маркс.

— Пилотирование многого не даст, сэр, — сказал он. — Даже самые быстрые из наших дронов могут выдать ускорение только в тысячу g. А это — десять тысяч метров в секунду в квадрате. Один процент от постоянной равняется трем миллионам метров в секунду. Мы проскочим мимо слишком быстро для того, чтобы успеть задать им жару. — Маркс гневно зыркнул на воздушный экран. — Мы мало что можем сделать и для того, чтобы уберечь «Рысь» от их истребителей, капитан, — закончил он.

— Ваша работа не в этом будет заключаться, мастер-пилот, — сказал Зай. — Главное, сберегите ваших дронов и сумейте провести их так, чтобы они атаковали риксский корабль.

Мастер-пилот кивнул. Его роль в предстоящей схватке, по крайней мере, была ясна. Зай снова запустил имитацию. Маркс был прав: столкнувшиеся волны дронов действовали друг на друга совсем незначительно. Они неслись слишком быстро, поэтому лишь немногим удалось произвести выстрелы с попаданием по целям. Вскоре поверхности пересекавшихся сфер соприкоснулись с жизненно важными точками врага. «Рысь» и риксский крейсер начали наносить друг другу повреждения. Последовали кинетические столкновения полей расширения, были выпущены радиационные разряды широкого радиуса действия.

— Стоп, — снова приказал Зай.

— Вы видите, что вспомогательный флот начал наносить удары, — продолжила объяснения Хоббс.

— Корабль — это цель покрупнее двухметрового дрона, — заметил Маркс.

— Вот именно, — согласилась Хоббс. — А крейсер — цель покрупнее фрегата. Особенно — данный крейсер.

Она выделила и увеличила на экране яркое пятнышко, обозначавшее риксский корабль. Стала видна сеть антенны. В сравнении с ней сам корабль выглядел песчинкой.

Хоббс добавила к картинке масштабную линейку. Оказалось, что размеры антенны — тысяча километров в поперечнике.

— Как думаете, можно в нее попасть? — осведомилась Хоббс.

Мастер-пилот Маркс медленно опустил голову.

— Вне всякого сомнения, старший помощник. Жив буду — попаду.

Зай кивнул. Маркс рассуждал верно. Ему предстояло пилотировать кораблик с борта «Рыси», которая сама будет подвергаться атаке. Имперскому кораблю следовало продержаться до тех пор, пока его дроны не доберутся до риксского крейсера.

— Мы останемся живы. «Рысь» будет находиться внутри плотной группы дронов, ведущих ближний бой. Мы обстреляем противника «в лоб» из электромагнитных орудий, а потом отрежем ему путь и сравняем нашу скорость со скоростью наступающих дронов, — сказала Хоббс.

— Или, по крайней мере, постараемся сравнять, — уточнил Маркс.

Оборонительные дроны «Рыси» ни за что не смогли бы сравняться с наступающими риксскими дронами при скоростях порядка трех тысяч километров в секунду.

— И путь себе мы будем прокладывать, что называется, «с песочком», — добавила Хоббс со вздохом. — Короче говоря, работы по уши.

Зай порадовался тому, что нервная дрожь в ее голосе едва заметна. План и вправду был очень опасный. Экипаж обязан отдавать себе в этом отчет.

— Можно задать вопрос, капитан?

Это был второй стрелок Томпсон.

— Стрелок, — взглянув на него, проговорил Зай.

— Этот план боя, рассчитанный на столкновение, — медленно протянул Томпсон, — он предназначен для защиты Легиса? Или для того, чтобы создать для «Рыси» тактическое преимущество?

— И для того и для другого, — ответил Зай. — Нам дан приказ не допустить контакта между крейсером и гигантским разумом.

Он шевельнул пальцами, и на воздушном экране возникло схематическое изображение звездной системы. Она была снабжена векторами, которые Зай и Хоббс разрабатывали полдня.

— Чтобы у нас все получилось, нам нужно будет разогнаться навстречу крейсеру, а потом развернуться и возвратиться назад. В течение ближайших десяти дней на борту будет гравитация в десять g.

Собравшиеся в командном отсеке зашевелились, зароптали. Сказанное капитаном означало, что следующую неделю экипажу предстояло провести под нелегкой защитой «легкой» гравитации. После пребывания в столь опасных и неприятных условиях люди вряд ли оказались бы в хорошем состоянии к моменту атаки.

— Стрелок Томпсон прав, — продолжал капитан. — Высокая относительная скорость дает нам тактическое преимущество, учитывая суть полученного нами приказа. Наша цель не в том, чтобы втянуть риксский крейсер в смертельную схватку. Нам нужно только как можно быстрее уничтожить его антенну.

— «Высокие скорости хороши для самоубийственных миссий», — процитировал Томпсон.

«Вот скотина, — подумал Зай. — Декламирует мне анонима 167, как будто это я все придумал».

— У нас есть приказ, стрелок, — буркнула Хоббс. — Наша основная задача состоит в том, чтобы предотвратить контакт между крейсером и гигантским разумом на Легисе.

Об остальном она умолчала. Уцелеет «Рысь» или нет — это имело весьма и весьма мало значения.

Томпсон, не глядя на Хоббс, пожал плечами. Он был одним из тех, на кого ее красота действовала убедительнее звания.

— А почему бы им там, на планете, попросту не выдернуть вилку из розетки, не отключить этот самый разум? — процедил он сквозь зубы.

Зай вздохнул. Ему не хотелось, чтобы его экипаж мыслил подобным образом, чтобы люди пытались придумать, как избежать надвигавшегося сражения.

— Им же не придется на веки вечные распрощаться со всей техникой, — продолжал Томпсон. — Всего-то на несколько дней, пока крейсер мимо пролетит. Я вот, к примеру, в тренировочном лагере целый месяц обитал в хижине на манер тех, что в джунглях ставят. Это был тест на выживание. И ничего, выжил. А если там, на Легисе, какие-то проблемы будут — так «Рысь» поможет.

— Это планета, Томпсон, — выразительно проговорила Хоббс. — А не какой-нибудь флотский тренировочный лагерь. Два миллиарда человек и вся инфраструктура, необходимая для их жизни. А это необходимость ежедневно произвести и распределить десять миллиардов галлонов воды и два миллиона тонн продуктов питания, обслужить полмиллиона срочных медицинских вызовов. Все это зависит от инфоструктуры — зависит, фактически, от риксского гигантского разума.

— Нам пришлось бы каким-то образом на четыре дня дезактивировать все до одного технические средства, — продолжил ее мысль Зай. — На планете с таким населением за такое время родится две тысячи младенцев. Вы готовы предоставить свой опыт в деле экстремального выживания всем этим новорожденным и роженицам, Томпсон?

Командный отсек огласился дружным хохотом.

— Нет, сэр, — ответил Томпсон. — Эта тема в тренировочный курс не была включена.

— Какая жалость, — покачал головой Зай. — В таком случае, мне было бы желательно получить от вас подробный анализ плана предстоящей атаки к двум ноль-ноль. К четырем ноль-ноль мы уже будем в условиях жесткой гравитации. Экипажу осталось проспать одну ночь в сносных условиях.

— Вольно, — резюмировала Хоббс.

В отсеке закипела работа. Офицеры занялись ознакомлением своих подчиненных с планом действий.

Хоббс ободряюще кивнула капитану. Зай был доволен тем, как ей удалось ликвидировать напряженность, вызванную поведением второго стрелка Томпсона. Нападение на риксский корабль выглядело бы менее тяжелой жертвой, если бы члены экипажа сравнили ее с тем, сколько жизней будет спасено на планете. Но почему Томпсону вздумалось вступить в пререкания с капитаном в присутствии всего командного состава?

Второй стрелок происходил из древнего «серого» рода, в котором военные традиции были столь же сильны, как в семействе Заев. С какой-то точки зрения Томпсон был, пожалуй, даже более «серым», чем капитан. Один из его братьев стал аспирантом в Политическом Аппарате, а никто из Заев никогда не занимался политикой.

Вероятно, все, что сказал Томпсон, предназначалось для того, чтобы напомнить Заю: императорское помилование — обман, некий способ для монарха спасти лицо. Но это было немилосердное помилование — в сочетании с невозможной задачей, при выполнении которой Зай мог погибнуть сам, погубить и корабль и экипаж.

Сомнений не оставалось: Зая не простили.


Боевик

Осторожно орудуя моноволоконным ножом, х_рд коротко остригла длинные волосы Раны Хартер.

Вещество, регулирующее выработку допамина, которое рикс ввела в кровоток своей пленницы, отличалось пролонгированным действием. Еще несколько дней эта женщина должна была вести себя послушно. Судя по медицинским данным, которые х_рд раздобыла в библиотеке, Хартер страдала легкой хронической депрессией. В любом милосердном обществе эту болезнь уже давным-давно излечили бы. Но Империи требовались потенциальные математические способности Раны. Имперская медицина была недостаточно тонкой для того, чтобы и вылечить девушку, и сохранить необычные характеристики ее головного мозга. Поэтому ее заставляли страдать.

Для рикса лечение такого пациента было детской игрой.

Хартер пока еще ощущала некоторые побочные явления. Время от времени ее внимание словно бы рассеивалось, блуждало, порой она ненадолго впадала в ступор, у нее слегка подрагивали веки. Но стоило х_рд продемонстрировать ей полковничью нашивку — и Хартер тут же выполняла все приказы. В Империи неплохо муштровали подданных. Х_рд усадила Хартер за работу — велела ей разложить пряди отрезанных волос по длине. Пока девушка занималась этим, рикс обрилась наголо.

Портативный монитор запищал. Это был сигнал от гигантского разума. Схема, возникшая на экране, показывала, где в поезде располагается медицинский пункт. Оставив что-то бормочущую Рану Хартер за работой, рикс снова отправилась в путь по коридорам экспресса. На Легисе х_рд лысых женщин не видела, поэтому набросила на голову капюшон пальто. Она знала о том, что одежда, прическа и прочие внешние данные используются для поддержки статуса и политического влияния не только внутри военной иерархии Империи, и бритая голова могла привлечь внимание. Как странно. Эти люди, которым было чуждо все риксское, отвергали апгрейд, но продолжали играть в игры с отмершими клетками, лоскутками ткани и шнурками.

Как только х_рд вошла в помещение медпункта, там сразу все ожило. Глазки красных лампочек пробежались лучами лазеров по свежевыбритой макушке рикса. Через несколько секунд после окончания замеров аппарат выдал х_рд два шприца, содержавших особым образом запрограммированные наноустройства, и снабдил новыми распоряжениями. На сей раз ей была показана карта с местонахождением складского помещения. Х_рд без труда взломала замок в двери склада и взяла там тюбик пластикового клея и тюбик вазелина.

Вернувшись в купе, рикс наполнила один из шприцов клеем и обрызгала им аккуратно разложенные на столике пряди волос Раны Хартер. Смешавшись с наноустройствами, пластик несколько минут шевелился, излучая довольно заметное тепло. Из клейкой массы выползали тонкие нити, вплетались в пряди волос. Образовавшиеся волокна раскладывались во все стороны и через некоторое время образовали паутинку, которая покрыла весь столик целиком. Еще несколько мгновений паутинка медленно растягивалась, словно размышляла, как ей быть дальше. Затем ее движения стали быстрее и увереннее. Вся масса сжалась и приобрела форму прочного купола, млечной полусферы, на поверхность которой легли волосы. Работа закипела: казалось, пальцы невидимого призрака орудуют невидимыми иголочками и создают из рыжеватых волос Раны Хартер парик.

Рикс с глубочайшим удовольствием наблюдала за тем, как протекает этот элегантный и тонкий процесс. Зрелище успокаивало ее. Здесь, в переполненном поезде, она слишком остро ощущала, что ее окружает большая масса людей — а значит, не-риксов. Она чувствовала их запахи, слышала избыточное множество издаваемых ими суетливых звуков, видела результаты труда их рук в вычурных изгибах мебели и пушистых тканях, которыми было покрыто все в этом роскошном купе. Вдобавок купе, непонятно зачем, было рассчитано на одного человека. Интерьеры риксских звездолетов и орбитальных судов отличались чистотой и спартанством: там радовали глаз чистые линии функциональности, все пространства использовались с максимальной эффективностью. Гигантские разумы работали куда более совершенно. А эти люди, чуравшиеся всего риксского, искали радости в излишествах, украшательстве, пустоте.

Х_рд, конечно же, знала, что беспорядок в этом обществе являлся необходимым злом: именно беспорядочная неэффективность, свойственная человечеству, служила основой для высокого искусственного интеллекта. Александр зародился в электронных дебрях этой планеты — точно так же, как собственные мысли х_рд рождались из беспорядочного сплетения нервных тканей. Да, она была риксом, ее научили видеть любую вещь или явление в целом. Однако оказаться в том слое, который служил Александру питательной средой, было подобно тому, как если бы ты, очарованный удивительной красотой полотен в картинной галерее, вдруг оказался в удушливых цехах фабрики, где производят масляные краски.

Рикс оторвала взгляд от изящных запрограммированных движений пластика и вернулась к делу.

Она велела Ране Хартер раздеться догола, потом срезала у своей пленницы ногти с пальцев рук и ног и собрала их в маленький пластиковый мешочек — аккуратно, кропотливо, как собирают вещественные доказательства на месте преступления.

Затем х_рд разложила кровать и приказала Ране Хартер лечь. Она взяла у дрона-слуги, приставленного к купе, маленькое устройство для уборки помещения. Устройство представляло собой вакуумный пылесос, с помощью которого можно было снимать с одежды налипшую шерсть животных и ликвидировать статическое электричество. Рикс помедлила, размышляя, не следовало бы ей связать девушку, прежде чем приступать к работе. Нет. Этот этап должен был послужить проверкой того, насколько надежно работали регуляторы выброса допамина.

Жесткая пластиковая щетина, обрамлявшая щетку, идеально подходила для отшелушивания кожи. Резкими, короткими движениями х_рд провела щеткой по животу Раны Хартер. Поверхностный эпидермис ярко, обиженно покраснел. Пылесос жадно всасывал отшелушенные клетки кожи и завывал так яростно, что этот звук заглушал негромкие стоны пленницы.

Сняв эпидермис с живота, х_рд попробовала было повторить ту же процедуру на маленьких грудях своей жертвы, но та стала ерзать. Это мешало работе, и х_рд заставила Хартер перевернуться на живот. Здесь поле деятельности было более широким. Поработав над спиной, х_рд собрала эпидермис с ног и рук пленницы.

Вскоре «урожай» оказался вполне ощутимым — мешочек пылесоса наполнился почти до отказа. Х_рд высыпала его драгоценное содержимое на столик, послюнявила палец и собрала остатки эпидермиса с краев щетки. Затем рикс наполнила второй из шприцев, взятых в медпункте, содержимым тюбика с вазелином и обрызгала клетки кожи. Смесь зашевелилась, стала горячей.

Раздевшись, х_рд старательно втерла мазь себе в кожу, обходя флексометаллические ступни, гиперуглеродное покрытие коленей и металлическую сеть микроволновой микросхемы на спине. Она была боевиком, а не оперативником разведки, поэтому в обнаженном виде изображать человека не собиралась. Она надеялась на то, что служба безопасности полярного центра связи будет перегружена работой по приему новых сотрудников, и этим людям просто не хватит времени на то, чтобы проводить полный медицинский осмотр всех и каждого. Путь х_рд до полюса был очень неплохо замаскирован, а имперские ищейки вели поиск одной-единственной диверсантки на всей планете. По всей вероятности, ее идентификация будет подтверждена при сравнении с данными Раны Хартер в процессе генетического анализа волос и кожи. Будучи активированными, растворенные в геле наноустройства заставят позаимствованные клетки кожи делиться и отмирать с нормальной для человека скоростью, что послужит для постоянного подтверждения ее личности.

Но если сотрудникам службы безопасности взбредет в голову сканировать сетчатку или применить такие древние методы, как снятие отпечатков пальцев или слепок зубов, тогда придется убегать очень быстро.

Что же до черт лица, то Александр обыскал весь Легис-XV в поисках сотрудницы военизированной службы, максимально внешне похожей на х_рд. Гигантский разум не оставил без внимания и такие моменты, как уникальные способности Раны в области микроастрономии и ее чувствительность к лекарствам. В итоге Александр все подстроил так, что Рану Хартер командировали на полюс. Безусловно, гигантский разум мог все обставить иначе: например, фальсифицировать чужие медицинские записи, внеся в них данные х_рд, но он ничего не смог бы поделать с человеческой памятью. Запросто могло случиться так, что кто-то в полярном центре связи был лично знаком с Раной Хартер.

Гигантский разум проявлял величайшую осторожность. Х_рд была его единственной опорой среди людей на этой планете. Все то время, пока Александр намеревался готовиться к передаче данных, ей предстояло играть роль обычной женщины. По крайней мере, как думала рикс, она теперь не будет одинока. Рана Хартер была нужна ей не только для того, чтобы обновлять запас клеток кожи.

Х_рд высыпала на пол содержимое рюкзака своей пленницы и рассортировала вещи. Большая часть штатской одежды не годилась более высокорослой женщине-риксу по размеру, а вот мешковатая милицейская форма подошла.

Х_рд посмотрела на часы-дисплеи. Парик уже должен был быть готов.

Пластиковая полусфера на столике лежала неподвижно. Х_рд осторожно прикоснулась к ней. Оказалось, что пластик остыл до комнатной температуры. Быстрым, резким движением рикс вывернула полусферу наизнанку. Да, волосы лежали идеально.

Х_рд приложила парик к голове, и он плотно обхватил макушку, затылок и лоб, поскольку в точности соответствовал замерам, произведенным в медпункте.

Александр затуманил окно купе, затем превратил его в зеркало.

Рикс посмотрела на свое отражение.

На миг у нее закружилась голова. Из зеркала смотрела Рана Хартер и повторяла ее движения. Парик не просто отлично сидел: наноустройствам удалось имитировать даже прическу Раны Хартер. Сходство было потрясающим.

Рикс услышала, как ее пленница заерзала на постели.

Хартер медленно поднялась, сконфуженно провела руками по раздраженной коже. Мечтательное выражение глаз, вызванное передозировкой допамина, чуть изменилось, когда девушка встала рядом с х_рд и сравнила себя — лысую, голую, покрасневшую — с той, которая превратилась в ее двойника.

Она произнесла какие-то отрывистые слова на имперском диалекте.

«Неплохо получилось, — перевел компьютерный транслятор. — А как насчет твоих глаз?»

Рикс взглянула на свои, отражавшиеся в зеркале, искусственные, с сиреневатым отблеском, глаза, перевела взгляд на пленницу. Глаза у Раны Хартер были миндального цвета.

Х_рд моргнула.

Глаза Раны Хартер наполнились слезами. Все-таки никакие лекарства не смогли до конца избавить ее от боли, от реакции тела на то, что с него, можно сказать, заживо содрали кожу. Рикс мысленно содрогнулась. Смерть — как собственная, так и чужая, мало что означала для нее в сравнении с величием риксских гигантских божеств. Но х_рд вовсе не желала подвергать кого-либо пыткам. Она развернулась к Хартер, подняла руки, указала на глаза пленницы и запросила нужные слова у своего компьютера.

Девушка попятилась. Доза допамина не смогла справиться с переполнявшим ее ужасом. Она снова заговорила.

«Ты и мои глаза хочешь забрать?»

Х_рд сжала запястье Хартер — решительно, но мягко.

— Нет, — ответила она. Это слово она знала.

Страх не покинул Хартер. Рикс отменила предыдущий запрос и сделала новый.

— Только окраску радужки, — сказала она. — Медпункт изготовит ее для меня, когда мы будем близко к цели.

— О, — выговорила пленница и перестала вырываться.

— Давай теперь говорить. Пожалуйста, — произнесла х_рд.

— Говорить? — переспросила Хартер. Пауза. Нужны были новые фразы.

— Мне нужно обучиться вашему языку. Лучше. Пусть у нас будет… — Она запнулась. В этом слове было слишком много трудных звуков.

— Разговор?

— Да. Мне нужен разговор с тобой, Рана Хартер.


Старший помощник

Кэтри Хоббс остановилась у двери в каюту капитана в один час восемьдесят восемь минут.

Она немного постояла, чтобы собраться с мыслями. «Может быть, я старею?» — думала она. Несколько лет назад ей ничего не стоило провести бессонную ночь. Теперь же она не спала всего четырнадцать часов — чуть больше половины дня, а нервы у нее разыгрались, и обычная маска хладнокровия и опыта могла, того и гляди, упасть с лица. Хоббс оставалось только надеяться на то, что ее интеллектуальные способности не пострадали. Время для тактических ошибок было на редкость неудачное.

Но нет, дело не только в возрасте. Последние несколько дней пролетели каруселью выбросов адреналина, страха, волнений и облегчения. Весь экипаж был на взводе, и вот теперь предстояло прожить десять суток в режиме высоких перегрузок, а потом должно начаться сражение с превосходящими силами противника. Все имитационные расчеты, проведенные Хоббс, говорили об одном: шансов уцелеть у «Рыси» было очень и очень немного.

Хоббс на миг задумалась о том, стоило ли ей приходить к капитану. Может быть, сюда ее привели разыгравшиеся эмоции? Может быть, следовало подождать окончания сражения с риксским крейсером? Еще не поздно было развернуться и уйти в отсек, где через двенадцать минут должны собраться командиры подразделений и представить капитану подробно разработанные планы сражения. Но как бы уверенно Хоббс и капитан ни повели себя с экипажем, и он, и она понимали, что «Рысь» может не уцелеть в бою. Скорее всего — не уцелеет. И если бы Хоббс не задала свой вопрос сейчас, она могла бы так и не узнать ответа.

Хоббс особым образом сложила пальцы и тем самым попросила разрешения войти.

Этот обычный жест вдруг показался ей до странности чужеродным, как в те времена, когда она впервые покинула родину, чтобы поступить на флот.

Если бы Кэтри пожелала, чтобы дверь открылась перед ней на любой из утопианских планет, она бы просто-напросто попросила об этом. Там аэромобили летели, куда прикажут, а мобильные телефоны исполняли команды. Но военные никогда не разговаривали со своими приборами и оружием. Подобный антропоморфизм для «серых» выглядел слишком по-декадентски. Машины — это машины и не более того. Здесь, на борту «Рыси», для того, чтобы перед тобой открылась дверь, следовало выполнить последовательность жестов, щелчков языком, а может быть, даже осенить эту дверь каким-нибудь знамением. Все это было из разряда тайных, символических рукопожатий и волшебных колец. Разговорную речь «серые» оставляли для людей, будто от разговора с кораблем тот мог вдруг ожить.

Машины «серых», словно в ответ на такое нелюбезное обращение с ними, редко разговаривали со своими хозяевами и, чтобы донести до людей свои послания, применяли невероятные конгломераты значков. На утопианской родине Хоббс загоревшийся дом попросту сообщил бы своим обитателям: «Прошу прощения, но я горю». Флотская сигнализация представляла собой скопление самых неприятных звуков и мигающих огней.

Однако Кэтри обнаружила у себя дар к пониманию кодов и значков. Имперские интерфейсы обладали четкостью и лапидарностью, восхищавшими Хоббс. Подобно джетборду или хэнг-глайдеру, они мгновенно откликались на мельчайшие движения. Никакие проявления политеса не могли заставить эти системы медлить с ответом.

Поэтому на запрос Хоббс капитан ответил, пожалуй, даже слишком быстро.

— Войдите, — проговорил он голосом, хрипловатым из-за недосыпания.

Дверь открылась. Зай стоял на пороге. Рубашка у него была расстегнута, металлические колечки застежек болтались. Волосы капитана блестели — судя по всему, он только что принял душ, — а глаза подернулись красной сеточкой кровеносных сосудов.

На миг созерцание капитана в столь домашнем виде смутило Хоббс. За проведенные вместе два субъективных года она видела его только при полном параде.

— В чем дело, Хоббс? — спросил Зай, пригладил волосы, заметил в руке Хоббс тактическую указку и улыбнулся. — Не смогли дождаться общего сбора? Там бы и угостили меня по полной программе.

Хоббс смущенно потупилась и вошла в каюту. Дверь за ней закрылась.

— Прошу прощения, что побеспокоила вас, капитан.

— В любом случае, уже пора. Нам нельзя опоздать на этот брифинг. «Напрягаешь подчиненных, напрягайся и сам» — верно, Хоббс?

— Да, сэр. «И делай это так, чтобы они замечали».

Зай кивнул и занялся застежками тяжелого шерстяного кителя. Хоббс, наблюдая за тем, как шевелятся пальцы его искусственной металлической руки, на несколько мгновений утратила дар речи.

Он указал на свой журнальный столик.

— Вы когда-нибудь видели гравий?

Столик был усыпан множеством ярких камешков. Хоббс наклонилась и взяла один из них. Края у камешка оказались острыми, он имел грани, свойственные структурированному углероду.

— Так это гравий, сэр?

Хоббс были знакомы десять разновидностей гравия, но только по описаниям в военных руководствах, а руками она никогда не дотрагивалась ни до чего подобного.

— Да. Это то, что поэты и политики называют бриллиантами. Я намерен применить некоторое количество этих камешков во время сражения, Хоббс. За ближайшие две недели мы сумеем синтезировать около сотни тонн.

Она кивнула. Пескоструйные дроны применялись в космических схватках для порчи вражеских датчиков, но при относительной скорости, на которой должен был идти предстоящий бой, такой материал мог оказаться смертельным. Да, при высокой скорости достаточно прочные и острые частицы могли бы пробить насквозь даже обшивку звездолета. [5]

— Если хотите, возьмите себе один камешек. Хоббс убрала алмаз в карман, сжала его в кулаке до боли. Медлить больше было нельзя.

— Я просто хотела спросить вас кое о чем, сэр. До совещания.

— Конечно, Хоббс.

— Чтобы лучше понять вашу логику, сэр, — добавила Хоббс. — Понимаете, я не до конца улавливаю ваши… мотивы.

— Мои мотивы? — удивленно перепросил Зай. — Я солдат, Хоббс. У меня есть приказы и задачи, и никаких мотивов.

— Чистая правда, сэр, — согласилась Хоббс. — И я вовсе не хотела бы вторгаться в вашу личную жизнь, капитан. Но нынешняя тактическая ситуация — в чем мы с вами согласны — представляется связанной с вашими… личными мотивами, сэр.

— О чем вы, проклятье, спрашиваете, Хоббс? — осведомился Зай, и его пальцы замерли около верхней застежки.

Хоббс почувствовала, что краснеет от смущения. Она жутко жалела о том, что не может исчезнуть, испариться, не может отмотать время назад и очутиться по другую сторону от двери, по дороге к командному отсеку. Хоть бы она вообще не приходила!

Но далее в этом состоянии эмоции, которые привели ее сюда, вынудили Хоббс произнести следующие слова:

— Капитан, вы знаете: я очень рада, что вы отвергли «клинок ошибки». Я сделала все, что было в моих силах, для того чтобы убедить вас… — Она сглотнула подступивший к горлу ком. — Но теперь, когда все позади, я в недоумении.

Зай заморгал. Еле заметная улыбка тронула его губы.

— Вы хотите узнать, почему я не покончил с собой, Хоббс?

— Я полагаю, что вы совершили правильный выбор, сэр, — поспешно выговорила она. Ей было очень важно, что он понял ее правильно. — Но я ваш старший помощник, и мне нужно знать почему. Чтобы это не сказалось на… на нашей совместной работе, сэр.

— Мои мотивы, — повторил Зай и кивнул. — Вероятно, у вас есть опасения, что я сошел с ума, старший помощник?

— Вовсе нет, сэр. Я считаю, что ваш выбор был весьма разумен.

— Благодарю вас, Хоббс. — Лаурент немного подумал, защелкнул верхнюю застежку и сказал: — Садитесь.

Не чувствуя под собой ног, Хоббс подошла к одному из глубоких кресел, стоявших около столика, над которым, при необходимости, повисал воздушный экран. Попытка выйти на главную тему измотала Хоббс. Когда Зай сел напротив нее, она очень порадовалась тому, что теперь говорить будет он, а она — слушать.

— Хоббс, вы знакомы со мной два года, и вы знаете, что я за человек. Я — ваданец, я «серый». Такой «серый», каким только можно быть. И я понимаю, что мои последние решения и поступки вас удивляют.

— Радостно удивляют, сэр, — выдавила Хоббс.

— Но вы подозреваете, что тут может таиться что-то еще, да? Какая-то секретная директива от Аппарата, которой все объясняется?

Она покачала головой. Она так вовсе не думала. Однако Зай продолжал:

— Что ж, все гораздо проще. И человечнее.

Хоббс часто заморгала. Пауза показалась ей невыносимой.

— Через сорок относительных лет, почти через сто лет по абсолютному времени, я вдруг осознал нечто совершенно неожиданное, — сказал Зай наконец. — Традиции — это не все для меня, Хоббс. Может быть, я изменился на Дханту. Вероятно, некая часть прежнего Зая отмерла там. А может быть, меня как-то не так собрали после спасения. Как бы то ни было, я изменился. Служба Императору с некоторых пор — не единственная моя цель.

Зай рассеянно приложил к плечам капитанские лычки, и они сами заняли подобающее место.

— Хоббс, на самом деле все очень просто. Кажется, я влюбился.

У Хоббс перехватило дыхание. Время остановилось.

— Сэр? — еле слышно вымолвила она.

— И дело в том, Хоббс, что любовь, видимо, важнее Империи.

— Да, сэр, — вот и все, что она смогла пролепетать.

— Но я по-прежнему ваш капитан, — добавил Зай. — Я буду послушно выполнять приказы флотского командования. Ну, может быть, не все традиции стану соблюдать. Однако относительно моей верности Императору сомневаться не нужно.

— Конечно, нет, сэр. Я в вас никогда не сомневалась, сэр. Это ничего не меняет, капитан.

Это меняло все.

Хоббс на миг позволила себе окунуться в чувства, робко прикоснуться к кружившему ее вихрю эмоций. Чувства переполняли ее, еще несмелые, но почти пугающе сильные. Ей пришлось стиснуть зубы, чтобы настроение не отразилось на лице. Она осторожно кивнула и едва заметно улыбнулась.

— Все в порядке, Лаурент. Это очень по-человечески. — Сказав это, она собрала волю в кулак и встала. — Быть может, мы вернемся к этому разговору после сражения с риксами.

Это был единственный выход. Единственный способ: упрятать это все подальше и поглубже на ближайшие десять дней.

Зай скосил глаза вправо. Хоббс знала, что именно там во вторичном поле зрения у капитана располагается фрейм демонстрации реального времени.

— Верно, Хоббс. Вы правы, как всегда.

— Благодарю, сэр.

Они вместе шагнули к двери, и вдруг Зай положил руку ей на плечо. От его прикосновения Кэтри бросило в жар. Впервые за два года он к ней прикоснулся.

Хоббс обернулась, полузакрыв глаза.

— То послание было от нее, — тихо проговорил он.

От нее.

— Сэр?

— Когда я ушел в наблюдательный блистер, чтобы там покончить с собой, — объяснил он, — мне пришло послание. От нее.

— От нее? — эхом повторила Хоббс. Ее разум отказывался впитать это словосочетание.

— От моей возлюбленной, — произнес Зай с такой непохожей на него, обезоруживающей улыбкой. — Там было всего одно слово, но оно решило все.

Кэтри Хоббс похолодела.

— «Нет» — вот что это было за слово. И я не убил себя. Она спасла меня.

Опять, опять… Она. Не ты.

— Да, сэр.

Рука Лаурента соскользнула с ее плеча. Холод, охвативший Хоббс, стал абсолютным. Под его действием присмирела буря эмоций. Та часть души, которую охватили смятение и отчаяние, словно бы оледенела.

Очень скоро она должна была окончательно овладеть собой. Просто нужно постоять здесь неподвижно еще несколько секунд, и все станет, как раньше.

— Спасибо вам, Хоббс, — сказал капитан Зай. — Я очень рад, что вы спросили меня об этом. Так приятно кому-то рассказать.

— Хорошо, сэр, — отозвалась она. — Пора на совещание, сэр?

— Конечно.

Они отправились в командный отсек вдвоем. Хоббс старательно смотрела только прямо перед собой, чтобы не видеть этого незнакомого выражения на лице капитана.

Счастья.

Сенатор

— Вопрос об атаке мы одобрили без возражений.

Сенатор Нара Оксам произнесла эту фразу так тихо, будто говорила сама с собой. Роджер Найлз нахмурился и сказал:

— Даже если бы ты настояла на голосовании, «Рысь» все равно была бы обречена. Проиграть со счетом «восемь-один» — не ахти какая моральная победа.

— Моральная победа, Найлз? — переспросила Оксам, и улыбка чуть-чуть смягчила ее скорбное лицо. — Никогда не слышала от тебя такого определения.

— И больше не услышишь. Эти слова противоречат друг другу. Ты поступила правильно.

Нара Оксам грустно покачала головой. Она подписала смертный приговор своему возлюбленному и еще трем сотням мужчин и женщин — и все ради политического выигрыша деспота. Такой поступок никак нельзя было назвать правильным.

— Сенатор, это не последние жизни, которые своим голосованием принесет в жертву военный совет, — заметил Найлз. — Это война. Люди гибнут. Можно всерьез поспорить с тем, оправданно ли со стратегической точки зрения отправлять «Рысь» сражаться с риксским крейсером. Поборники Империи попросту понятия не имеют о том, что на уме у риксов. Мы не знаем, почему им потребовалось выйти на связь с гигантским разумом. Очень может быть и так, что стоит пожертвовать фрегатом ради того, чтобы отрезать это чудовище от его почитателей.

— Может быть, Найлз?

— Попытки отбить противника лежат в самой природе войны. К ним прибегают, даже если не до конца отдают себе отчет в том, что делают.

— Ты вправду так думаешь?

Найлз кивнул.

— Император и его адмиралы не собираются жертвовать фрегатом только ради того, чтобы наказать его капитана. «Рысь» невелика, и все же это один из самых совершенных боевых кораблей в Дальних Пределах. И сколь оскорбительным ни выглядело бы поведение «серого» героя вроде Лаурента Зая, возможности «Рыси» все равно не стоит сбрасывать со счетов.

— Ты бы только послушал их, Найлз. Они говорили о том, что он станет мучеником, и хихикали от радости. Она называли его «калекой»! — Нара закрыла лицо руками и откинулась на спинку кресла. Роскошное кресло для гостей услужливо приняло контуры ее фигуры. Они с Найлзом сидели на одном из верхних этажей в причальной башне над Форумом. Эти башни — высокие хрустальные иглы — окружали Форум со всех сторон и возвышались над городом. Помещения в башнях использовались, большей частью, для того, чтобы произвести впечатление на послов или позабавить какую-нибудь заезжую важную шишку. Сама высота этих башен служила, в некотором роде, ответом Сената на имперское сияние Алмазного Дворца и Священных Орбитальных Станций. Помещения здесь были очень уютными, несмотря на столь высокое, «командное» расположение. Чуть старомодная мебель создавала обстановку коллегиальности и дружелюбия. Здесь было легко посплетничать о политике и ударить по рукам, заключив сделку.

При появлении Оксам и Найлза предыдущие посетители ретировались (член военного совета обладал особыми привилегиями). Нара и ее главный советник встретились здесь для срочных переговоров перед возвращением Оксам в Алмазный Дворец. Дворцовый флайер поджидал сенатора за окном, слегка покачиваясь под прохладным утренним ветерком. Нара не знала о том, что название «причальные башни» когда-то имело буквальное значение, но на самом деле компьютер флайера решил подождать ее именно здесь, на высоте, поскольку времени спуститься уже не хватало.

Через двадцать минут должно было начаться очередное заседание военного совета.

— Даже не знаю, что хуже, — призналась Оксам, — решение Императора отомстить Заю, убив его, или то, что я по чисто тактическим соображениям проголосовала за принесение «Рыси» в жертву. Я согласилась с подавляющим большинством советников, чтобы они прислушались ко мне, когда дело дойдет до более важных стратегических вопросов.

— Соображения у тебя логичные, сенатор. Ты не хочешь, чтобы тебя сочли слабой, не желающей кровопролития.

— Но получается так, что на самом деле я согласна с ними, — продолжала Оксам. — Что я тоже готова принести в жертву жизнь трехсот людей на основании одного лишь предположения о том, что риксам стоит потрепать нервы. Это труднее проглотить, Найлз, чем тактическую уступку.

Старый советник Нары ответил ей пристальным взглядом. Он выглядел таким маленьким, сидя на диване посреди пышных подушек, — будто остролицый эльф, угодивший в гостиную к какому-то сатрапу-толстяку. Найлз прищурил голубые, невероятно зоркие глаза. Здесь, на такой высоте, в десяти километрах от синестезических проекторов Форума, вторичное зрение не работало.

— Тебе и прежде доводилось идти на не самые приятные компромиссы, Нара, — заметил он.

— Верно, я и раньше выторговывала себе голоса, — устало отозвалась она. Найлз всегда так спорил с ней, когда она сомневалась в себе. Избирая резкий тон, он выводил ее к пониманию ее собственных мотивов.

— Что же иначе на этот раз? — спросил он.

Она вздохнула, чувствуя себя школьницей, которую заставили повторить заученный наизусть урок.

— Раньше мне приходилось торговаться с имперским рынком. Я меняла снижение налогов на ужесточение патентного права, протекционистские меры, свободную торговлю. Девяносто процентов политики Сената — чистой воды экономика, вопросы собственности. Торговать жизнями мне раньше не доводилось.

Найлз глянул за окно, в сторону Холмов Дани. Там сквозь далекие мрачные облака пробивалась заря.

— Сенатор, а ты не знала о том, что после первого Вторжения риксов в Империи не увеличилось относительное количество самоубийств?

«Количество самоубийств? — удивилась Нара. — К чему это клонит Найлз?» Она пожала плечами.

— Население так велико, экономические силы настолько неровно распределены… Подобная статистика — всего лишь проявление действия закона больших чисел. Любые местные взлеты или падения числа самоубийств гасятся, попадая в общий статистический котел.

— А что может вызвать подобные местные взлеты, сенатор?

— Тебе это отлично известно, Найлз. Ключ ко всему — деньги. Спады в экономике ведут к росту числа суицидов, убийств, увеличению детской смертности даже на самых богатых планетах. Человеческое общество — это хрупкая структура, и если объем ресурсов снижается, мы начинаем грызть друг другу глотки.

Найлз кивнул, его лицо озарили лучи восходящего солнца.

— Значит, когда ты выторговываешь снижение налогового бремени и протекционистские меры, когда борешься за благосостояние в соответствии с генеральным планом секуляристов, что ты выторговываешь на самом деле?

Лучи солнца добрались до лица Оксам. Она зажмурилась. Как это часто бывало, когда она оказывалась вне синестезического поля, перед ее глазами заплясали образы прежних данных. Она визуализировала сказанное Найлзом. На планете с миллиардным населением снижение планетарного продукта на один процент привело бы к устойчивым статистическим сдвигам: к десяти тысячам новых случаев убийств, пяти тысячам суицидов, к тому, что в следующем поколении миллион человек никогда не смог бы выбраться за пределы родной планеты. Объяснения каждой отдельной трагедии были крайне субъективными — у кого-то рухнул дом, кто-то обанкротился, где-то случился этнический конфликт, — но божество статистики без разбора проглатывало человеческие истории, сглаживало цифры, придавало им форму закона.

— Конечно, — прервал ее размышления Найлз, — процесс, к которому ты привыкла, не настолько прям, как приказ идти на смерть.

Оксам кивнула. Спорить по этому вопросу у нее не было сил.

— Я надеялась, что ты подбодришь меня, Роджер, — вздохнула она.

Он откинулся на спинку дивана.

— Я уже говорил тебе, Нара: ты поступила правильно. Политический инстинкт, как обычно, не подвел тебя. И очень может быть, что совет действительно принял верное, с военной точки зрения, решение.

Она покачала головой. На ее взгляд, «Рысь» обрекли на гибель без достаточно веской причины.

— Но я хотел сказать тебе вот что, — продолжал Найлз. — Тебе и раньше случалось заниматься подобным.

— То есть — торговать жизнями людей. Найлз скользнул взглядом по небу, перевел его на огромный город.

— Наш бизнес называется «власть», сенатор. А власть на этом уровне решает такие вопросы, как жизнь или смерть.

Нара вздохнула.

— Ты думаешь, они все погибнут, Роджер?

— Экипаж «Рыси»? — осведомился он.

Старый советник не спускал глаз с Оксам. Солнце коснулось его седых волос и сделало их по-мальчишески рыжими. Оксам понимала, что тревога ясно читается на ее лице.

— Это Лаурент Зай, да?

Оксам опустила глаза. Лучшего ответа не требовалось. Она понимала, что рано или поздно Найлз догадается. Он знал, что возлюбленный Оксам — военный, а возможностей для знакомства с военными у сенатора-секуляриста не так уж много. Партии, представленные в Сенате, были, что называется, «на карандаше», но, кроме этого, вокруг них действовала неформальная информационная система — сплетни, анонимные агенты и так далее. И все сведения об особо важных персонах, поступавшие из этих источников, попадали в средства массовой информации. Взволнованная и очень личная беседа новоизбранного сенатора и возвышенного героя, какой бы краткой они ни была, не могла остаться незамеченной.

Все сомнения, которые мог испытывать Найлз, исчезли бы, раскопай он тот давешний разговор. И ему стало бы ясно, почему Нару так тревожит судьба «Рыси».

Она снова вздохнула — на этот раз еще печальнее. Теперь ее ближайший соратник знал, что она проголосовала за смерть своего возлюбленного.

Найлз склонился ближе к ней.

— Послушай, Нара: будет безопаснее, если они все погибнут в бою.

Оксам впилась взглядом в Роджера. Ей очень хотелось прочесть его мысли, но это было сложно, поскольку ей пришлось повысить дозу антиэмпатического лекарства для путешествия по городу, где все и каждый были обуреваемы жаждой войны.

— Безопаснее? — наконец сумела выговорить она.

— Если Воскрешенный Император узнает о том, что один из членов военного совета имел личные переговоры с полевым командиром — тем самым, который отверг «клинок ошибки», — то этому члену совета отрубят голову и выставят ее на шесте на всеобщее обозрение.

Нара сглотнула подступивший к горлу ком.

— Я защищена привилегиями, Найлз.

— Как и всякий юридический конструкт, Рубикон — это фикция, Нара. А у любой фикции есть свои пределы.

Оксам в ужасе посмотрела на старого друга. Рубикон был основой фундаментального разделения власти в Империи Воскрешенных. Святыней.

Однако Найлз продолжал:

— Ты играешь на два фронта, сенатор. А это — опасная игра.

Она хотела было ответить, но тут у нее в ушах зазвучал мелодичный звон — сигнал к началу военного совета.

— Мне нужно идти, Найлз. Война зовет меня.

Он кивнул.

— Вот именно. Постарайся не стать ее жертвой, Нара.

Она печально улыбнулась.

— Это война, — сказала она. — Люди гибнут.


Сотрудница милиции

Здесь, посреди тундры, Рана Хартер была счастлива.

Для того чтобы она сумела осознать это чувство и дать ему название, ей понадобилось несколько дней. До встречи с риксом радость приходила к ней краткими, почти неуловимыми вспышками: на те несколько секунд, когда закат купал небеса в запахе ромашек, когда мужчина дотрагивался до нее, но его прикосновения еще не становились грубыми; в те считанные мгновения, когда она слышала пение победных труб и ощущала во рту привкус меди — символы того, что «компьютер» в мозгу у Раны заработал. Только в эти моменты мир представал перед ней четко и ясно. Но то счастье, которое она ощущала теперь, почему-то не проходило, оно просыпалось вместе с Раной каждое утро и не покидало ее на протяжении бесконечно долгих ночей, проведенных рядом с Херд. Это постоянство не переставало изумлять Рану.

Радость казалась ей совершенно незнакомой — теперь, когда она смотрела на нее по-новому. Так выглядят для тебя кончики собственных пальцев, когда их разглядываешь под микроскопом. Теперь Рана понимала, что счастливые мгновения ее прошлой жизни были пустыми, надуманными. Подобно диким просторам тундры, простиравшимся во все стороны до самого горизонта, радость прежде всегда ускользала от нее, не давалась в руки, не позволяла себя удержать, проносилась стремительным проблеском по тусклому фону ее жизни. Лишь краем глаза успевала Рана заметить ее. Она стыдилась своих способностей, ее пугал мир прекрасной, но жестокой природы холодной родной провинции, ее смущали наслаждения, которые приносила близость с мужчинами. Но теперь Рана стала непосредственной свидетельницей собственного счастья, смотрела на него через увеличительное стекло одиннадцатичасовых легисских ночей, когда Херд была свободна от дежурств.

Рана Хартер обнаружила у радости новые грани. Она могла высыпать на стол чайную ложку сахарного песка и считать песчинки. Она могла часами слушать стонущую песню беспрерывного полярного ветра, пробующего на прочность стены дешевого сборного домика, который они с Херд взяли внаем. Даже процедуры, которые Херд упорно проводила с ней каждый день, — бритье, стрижку волос и обрезание ногтей, взятие слюны и обдирание кожи — все это приносило Ране острое удовольствие. Ловкие руки рикса, ее щебечущий выговор, ее странные птичьи движения бесконечно зачаровывали Рану.

Рана знала, что Херд пичкает ее наркотиками и что ощущаемая ею радость навязана, вызвана лекарством, а не течением жизни. Она понимала, что, по идее, ей следовало бы пугаться того, что она живет взаперти, а рядом находится жуткая инопланетянка. Как-то раз Рана даже попробовала убежать — просто из абстрактного чувства долга перед милицией и родной планетой, из-за страха перед тем, что в один прекрасный день рикс может пожелать от нее избавиться. Ране удалось одеться. Ткань ее прежней одежды больно царапала раздраженную кожу. Чтобы не замерзнуть, пришлось напялить на себя все, что было в доме. Единственное теплое пальто Херд надевала, уходя на работу в центр связи. Когда Рана распахнула дверь домика, внутрь хлынул страшный холод изголодавшейся тундры. Вид полярных пустошей отбил у Раны всякую охоту к свободе. Он только напомнил о том, какой бесцветной была ее жизнь раньше. Она закрыла дверь и прибавила мощность обогрева, чтобы в доме стало теплее после притока морозного воздуха. Только потом она сняла с себя всю одежду. Она не могла уйти.

Но здесь, в домике, Рана никогда не чувствовала себя побежденной, проигравшей. Почему-то в плену ее разум как бы освободился. Казалось, те участки мозга, где обитал ее талант, избавились от постоянного угнетения и наконец обрели возможность развиться в полном масштабе.

Ране нравилось обучать Херд северному легисскому диалекту. В то время когда рикс, захватившая ее в плен, уходила, чтобы играть ее роль, Рана часами строила схемы основных грамматических структур, заполняла воздушный экран столбцами склонений, окружала их архипелагами сленга, говоров и исключений. Ее ученица схватывала все на лету, продвигаясь с каждым днем. Плоский, нейтральный акцент Херд постепенно наполнялся округлыми гласными северных провинций.

Рана требовала, чтобы Херд тоже делилась с ней знаниями, уверяла в том, что знание риксского языка поможет ей как учителю. Рана тоже все быстро усваивала, а когда поздно вечером они заводили разговор, Рана засыпала Херд вопросами о ее воспитании, верованиях и жизни в рамках культа риксов. Поначалу Херд противилась этим попыткам Раны наладить дружественные отношения, но потом, похоже, длинные холодные легисские ночи сломили ее. Очень скоро беседы пленницы и захватчицы стали постоянными и двуязычными, причем одна говорила на языке другой.

Азы риксского дались Ране легко. Базовая грамматика этого языка была искусственной. Ее создали гигантские разумы, дабы облегчить общение между планетарными интеллектами и их слугами. Однако сама модель языка предназначалась для того, чтобы в человеческой среде он быстро эволюционировал. Фонетический строй риксского языка состоял из щелчков и хлопков, но их комбинации были бесконечно разнообразными, способными объять бесчисленное множество времен относительности и матриц случайных величин.

В разуме Раны, теперь постоянно находящемся во взбудораженном состоянии, комплекс всего, что она узнала о риксах, начал принимать четкие контуры/вкусы/запахи. Чистые линии оружия Херд, льдистая резкость ее речи, жужжание ее серво-моторчиков, становившееся еле слышным, когда Херд раздевалась догола, и то, как гиперуглерод сливался с ее кожей на коленях, локтях и плечах, — все это производило впечатление целостности, неделимости. Этот риксский образ вырастал в уме у Раны, и ей казались стыдными и прежние мысли, и те фокусы, которые Империя вытворяла с ее талантом. Теперь она ощущала вкус риксской цивилизации и культуры целиком, и это ощущение было таким глубоким и крепким, как будто Рана постоянно подносила к губам бокал с редкостным древним виски.

Рана наблюдала за той, что захватила ее в плен, так, словно влюбилась в нее. Ее зрачки были расширены от гулявшего в крови допамина, а в сознании зарождались блестящие откровения.

Прожив на полюсе трое суток, Херд стала расспрашивать Рану об имперской технике связи. Сейчас, когда было объявлено чрезвычайное положение, полярный коммуникационный центр оказался полностью отрезан от информационной сети Легиса, поэтому гигантский разум мог лишь опосредованно помогать Херд и Ране в планируемой операции. Херд, будучи скорее солдатом, чем инженером, была не способна произвести те изменения, которых требовал Александр. Рана пыталась помочь ей, но ее познания ограничивались теми устройствами, которые применялись в области микроастрономии. Херд задавала вопросы, но ответы Раны ее часто озадачивали. Базовые аспекты квантовой теории риксов отличались от тех, что были приняты в Империи. Две системы, похоже, фатально противоречили одна другой. Во-первых, стандартная риксская модель рассматривала кривые распознаваемых отклонений с учетом иного числа измерений, чем это было принято в Империи. К тому же Ране было совершенно не понятно риксское понятие о некогерентности.

В конце концов Рана стала посвящать часы своей безмятежной радости — работе. Она принялась за изучение транссветовой связи. В этом ей оказала неоценимую помощь легисская библиотека. Почти сразу же Рана отыскала там необходимую экспертную программу. Там были указаны нужные тексты, с которыми Рана быстро ознакомилась и почерпнула немало сведений, расширивших ее элементарные познания о ретрансляторных устройствах. Программа словно бы понимала Рану, и та легко усваивала знания, принимавшие именно ту форму, какая соответствовала ее образу мышления. Своеобразный, компьютероподобный ум Раны выхватывал из хаоса информации нужные сведения и питался ими. Херд принесла домой оборудование для воздушного экрана и проектор вторичного зрения, что позволяло Ране погружаться в полную синестезию. Она блуждала посреди хитросплетений данных, раз за разом выхватывая из них добычу. Херд ни разу не говорила Ране о том, какую именно цель она преследует здесь, на полюсе, но изыскания, похоже, шли как бы сами собой, сами собой управляли.

У Раны вызвали восхищение вспомогательные приемные устройства центра, собиравшие обычные сообщения со всей планеты и переправлявшие их на транссветовую решетку. В центре было установлено много таких систем — на тот случай, если бы отказали кабельные линии связи, но Рану особенно привлекла группа прочных небольших саморемонтирующихся устройств, установленных посреди полярных пустошей вокруг центра. Они были похожи на те недорогие, довольно распространенные приборы, которыми Рана прежде пользовалась в микроастрономии. Прочность этих машин позволяла им выдерживать арктические зимы, землетрясения и террористические акты.

Проведя за этими занятиями несколько бессонных суток, Рана погрузилась в сон, который продлился неведомо сколько времени. Когда она проснулась, рядом с ней была Херд и прикладывала к ее воспаленному лбу холодную тряпку. Обычная радость пробуждения переполнила Рану. Теперь к этой радости примешивалась уверенность, созданная новыми познаниями. Эта уверенность сквозила во всем — в блеске глаз Херд, в том, как ловко и изящно она выжимает лишнюю воду из тряпки. Ожил воздушный экран — и на нем возникла картина изысканий, осуществленных Раной. Комнату наполнил аромат озарения.

— Экспертная программа, — произнесла Рана по-риксски. — Ее создал гигантский разум, да?

Херд кивнула и тихо ответила:

— Он всегда с нами.

По-риксски вся фраза свелась к одному слогу.

В другой руке рикс держала рыжий парик. Волосы Раны, так давно остриженные, теперь казались ей чужими. Херд надела на нее парик. Он оказался теплым, как будто его только что вынули из духовки, и прекрасно подошел Ране.

— Завтра ты будешь Раной Хартер, — сказала Херд.

Мысль о том, что придется выйти из дома, напугала Рану.

— Но ведь я даже не знаю, чего ты хочешь, — сказала она, перейдя на диалект Легиса. Имперский язык вдруг показался ей грубым, рот словно наполнился густой кашей.

— Нет, знаешь, — ответила рикс.

Рана покачала головой. У нее сформировалась мысль на родном языке. Она не знала ничего. Как на протяжении всей своей жизни, она ощущала непоколебимую уверенность.

— Я не понимаю. Я недостаточно умна.

Херд улыбнулась и приложила ко лбу Раны холодную тряпку. От этого прикосновения волнение Раны усилилось. Отдельные нити стали сплетаться между собой: почерпнутые за время поиска данные об устройстве ретрансляторов, зародившееся постижение формы и вкуса риксской культуры, чувства, рожденные присутствием Херд, — звуки стремительных фуг Баха, блеск зернышек проса.

Совершенно неожиданно Рана Хартер поняла, что знает желание гигантского разума.

Херд заработала руками, зажужжали сервомоторчики. Рикс наносила на раздраженную кожу Раны какой-то крем. Ощущение было восхитительное. Крем, подобно волшебному бальзаму, исцелял Рану от лихорадочного чувства озарения.

— Не бойся, моя удачная находка, — приговаривала рикс. — Александр теперь с тобой.

Александр. Оказывается, у него было имя. Рана прикоснулась кончиками пальцев ко лбу.

— Внутри меня?

— Везде.


Старший помощник

Кэтри Хоббс наливала воду в стакан. Вода лилась тоненькой медленной струйкой, пока не наполнила стакан до краев. Кран выключился автоматически, не дав ни капле пролиться через край. Нет, пока потребление воды на борту «Рыси» не ограничили, но бесполезная трата чего бы то ни было не сочеталась с флотской эстетикой.

Хоббс медленно отвернулась от раковины. Взгляд зеленых глаз был прикован к движениям ее собственной руки. Она пристально наблюдала за игрой сил поверхностного натяжения, удерживавшего воду в стакане. Хоббс сделала несколько шагов — ровно столько, сколько было нужно, чтобы пересечь каюту. Наверное, со стороны ее движения напоминали утрированную пантомиму. Стакан казался до странности тяжелым, хотя высокое ускорение, с которым шла «Рысь», по идее, полностью корректировалось. Может быть, лишний вес лишь мерещился ей, был следствием стресса? А может быть, у Хоббс попросту устали руки из-за постоянных скачков легкой гравитации.

Однако, вероятно, все дело было в ощущаемом ею разочаровании. Не успела она опомниться после откровений Зая, как начались всякие пакости, вызванные высоким ускорением.

Обычно издержки пребывания в условиях искусственной гравитации лишь немного беспокоили Хоббс — не сильнее, чем морская болезнь во время поездки на большом прогулочном лайнере на родной Утопии. Но сейчас «Рысь» двигалась с ускорением в десять g, и все отрицательные аспекты легкой гравитации проявлялись значительно сильнее.

С точки зрения теории поля, легкая гравитация представляла собой классическую метахаотическую систему, полную случайных аттракторов, стохастических перегрузок и уймы прочих математических химер. Колебания массы с одной стороны солнечной системы могли непредсказуемым и порой фатальным образом повлиять на легкие гравитоны с другой стороны. Не сказать, чтобы эту картину молено было уподобить смерчу, завертевшемуся из-за того, что мотылек помахал крылышками, и все же быстрое вращение семи газовых гигантов, входящих в систему Легис, а также мощные вспышки на солнце создавали хаос, воздействующий на вестибулярный аппарат.

Действие высокого ускорения ощущалось и на суставах. Каждые несколько минут в самых простых движениях вроде шагов по каюте что-то было не так, неправильно — например, пол казался слишком твердым. А бывало, что предметы вдруг выскальзывали из рук, словно их тянул к себе кто-то невидимый. Каждая из этих неприятностей не была так уж страшна сама по себе, но постоянная непредсказуемость самых обычных событий постепенно изматывала, истощала рефлексы, колебала веру в реальность. Теперь Хоббс уже не доверяла себе в самых элементарных действиях, так же как не доверяла и собственным эмоциям.

Какой же она была дурой.

Как ей вообще хоть на миг могла прийти в голову мысль о том, что Зай в нее влюблен? Откуда взялась, эта безумная идея? Она казалась себе законченной идиоткой, желторотой дурочкой, классически втюрившейся в недосягаемую знаменитость почтенного возраста. Из-за всего случившегося Хоббс перестала верить в себя, а постоянные скачки гравитации, одолевавшие «Рысь», совсем не помогали преодолеть это чувство. Хоббс жалела о том, что не может принять горячую ванну, и проклинала флот за пренебрежение к таким простым и необходимым удобствам.

Хорошо еще, что ей нужно было переживать не только из-за этого. Колебания гравитации не просто давали о себе знать в ощущениях, у них были и другие, более пугающие проявления. Например, прошлой ночью мраморная шахматная доска, лежавшая в шкафчике, вдруг треснула, и этот оглушительный звук разбудил Хоббс.

За первые несколько дней движения с ускорением на борту «Рыси» произошло несколько мелких травм. Стали обычным явлением переломы лодыжек и вывихи коленного сустава, у одного молодого десантника без видимых причин сломалось предплечье. Хоббс то и дело замечала у своих товарищей по экипажу лопнувшие капилляры в глазах. Днем раньше у самой Кэтри вдруг внезапно невыносимо разболелась голова. Боль быстро прошла, но оставила неприятное ощущение. Корабельный врач погиб, и для тех, у кого бы вследствие одного из скачков гравитации повредился головной мозг, надежды на выздоровление не было.

Хоббс шла осторожно и добралась до черного лакированного столика, не пролив ни капли воды.

Поставив стакан на столик, она села и уставилась на поверхность воды. Поверхность слегка покачивалась у самого края стакана. Не было ли это связано с какими-то пертурбациями поля легкой гравитации? Или просто легкая вибрация «Рыси» при высоком ускорении вызывала выброс гравитонов из работавших на пределе двигателей?

В какой-то момент вода заметно дрогнула, но поверхностное натяжение не сдалось. Несколько капелек сконденсировались на стенке стакана и медленно поползли вниз. В этом крошечном сегменте пространства все, казалось бы, было в полном порядке.

Глядя на этот образчик прочности и нормы, Кэтри обретала ощущение надежности.

Пронаблюдав за стаканом с минуту, Хоббс подняла его и медленно вылила часть воды на столик.

Вода словно бы почернела, оказавшись на лаковой поверхности. В зависимости от невидимых невооруженным глазом впадинок и выступов она разлилась по крышке столика ручейками и лужицами. Вскоре поверхностное натяжение заставило воду улечься крупными округлыми озерцами.

На сухой островок посреди этого неглубокого моря Хоббс положила подаренный ей Заем алмаз — яркую точку на фоне непроницаемой тьмы.

Затем Хоббс поставила на столик полупустой стакан и воззрилась на результаты своего труда.

Поначалу жидкость вроде бы успокоилась, разлеглась неравномерно разбросанными лужицами. Только одна крошечная речушка добралась до края столика и закапала на пол. Но затем Хоббс заметила какое-то движение, силовую волну — она возникла так, будто столик кто-то толкнул. Прошло еще несколько секунд — и один из ручейков вдруг взволнованно изогнулся и задергался, как выброшенная на берег рыба. Еще одна капелька словно бы ожила и проделала путь в несколько сантиметров, поглотив крошечный бриллиантик. Потом поверхность воды снова успокоилась.

Хоббс терпеливо наблюдала. Через некоторое время последовали новые микроскопические изменения. В двухмерном пространстве, на гладкой крышке столика, не встречая почти никакого сопротивления, разлитая вода зримо реагировала на скачки искусственной гравитации на борту «Рыси». Совершая синусоидальные движения, вода отражала линии гравитационных сил точно так же, как выстраиваются по линиям магнитного поля железные опилки.

Созерцание движения воды успокаивало Кэтри Хоббс. Теперь она воочию увидела те невидимые силы, которые так мучали ее товарищей по команде уже целую неделю, и это позволило ей хоть немного овладеть собой. Она не сводила глаз с черного столика и пыталась что-то понять в образовавшихся на нем бесформенных фигурах, выудить из них какой-то смысл. Однако легкие гравитоны отличались хаотичностью, сложностью, непредсказуемостью: вот так же понятия древних о божествах, туманные и тусклые, толкали маленьких, как мошки, людей, в разные стороны, к непонятным целям. «Чем-то это похоже, — вдруг подумала Хоббс, — и на те политические силы, которые гнали „Рысь“ по черному, пустому холсту космоса, к черте новой войны». Эти силы сначала обрекли капитана на смерть, потом простили его, а теперь толкали всех, кто находился на борту фрегата, к неминуемой гибели.

Подобно капелькам воды на столике перед Хоббс, экипаж «Рыси» слепо болтался в пространстве, созданном этими силами. То чувство, которое казалось Хоббс таким сильным, непреодолимым, вдруг стало мелочным и смешным. В масштабах вселенной отвергнутая любовь старшей помощницы к капитану не вызвала бы даже ряби на поверхности.

И все же в это мгновение Хоббс поняла, что ненавидит Лаурента Зая всем сердцем.


Когда прозвучал дверной звонок, Хоббс вздрогнула и ударилась коленом о ножку столика.

— Войдите, — проговорила она, получив очередную травму и потирая ушибленную коленку.

Вошел второй стрелок Томпсон — осторожными, медленными шагами, словно алкоголик с большим стажем. Увидев залитый водой столик, он улыбнулся.

— Что-то пролили? Со мной такое всю неделю творится.

— Просто эксперимент, — ответила Хоббс.

Он пожал плечами и вопросительно указал на кресло напротив. Хоббс кивнула. Томпсон осторожно уселся, опасаясь буйствующих по кораблю гравитационных полтергейстов.

Хоббс вдруг поймала себя на мысли о том, что второй стрелок никогда раньше не заходил к ней в каюту. Вел он себя всегда дружелюбно, но, пожалуй, излишне фамильярно — так, будто ему казалось, что аристократическое происхождение ставит его выше звания. А Хоббс знала о том, какое впечатление она производит на некоторых членов экипажа. Ее утопианское происхождение и воспитание сделали неизбежными несколько косметических операций, а «серые» родители никогда бы такого своим отпрыскам не позволили. Многие из товарищей по команде считали Хоббс ослепительной красоткой, другим она представлялась мультяшно-сексуальной, вроде шлюхи в какой-нибудь пошлой комедии. Она порой подумывала о еще одной косметической операции, чтобы приобрести более среднюю внешность, но такой шаг мог быть воспринят с точностью до наоборот. Хоббс была такой, какой была.

Заняв безопасную позицию, Томпсон облегченно вздохнул.

— У меня все тело ноет, — признался он.

— А у кого не ноет? — отозвалась Хоббс. — Радуйтесь, что не ощущаете все десять g сразу. Вот тогда бы у вас все ныло по полной программе. Если честно, то вы уже померли бы.

Томпсон в отчаянии запрокинул голову и прикрыл глаза.

— Самое противное, — сказал он, — что я даже понять толком не могу, где у меня болит. Знаете, так бывает, когда подвернешь лодыжку: похромаешь несколько дней, а потом у тебя другая нога болеть начинает — из-за того, что ты


Содержание:
 0  Вторжение в Империю : Скотт Вестерфельд  1  1 ЗАХВАТ ЗАЛОЖНИКОВ : Скотт Вестерфельд
 2  2 ПОПЫТКА СПАСЕНИЯ : Скотт Вестерфельд  3  3 ДЕКОМПРЕССИЯ : Скотт Вестерфельд
 4  вы читаете: 4 ВЫСОКАЯ ГРАВИТАЦИЯ : Скотт Вестерфельд  5  Эпилог : Скотт Вестерфельд
 6  Использовалась литература : Вторжение в Империю    



 




sitemap