Детективы и Триллеры : Триллер : Сабля Чингизидов : Арсений Ахтырцев

на главную страницу  Контакты  ФоРуМ  Случайная книга


страницы книги:
 0

вы читаете книгу

В 1790 году ротмистр Самарин привозит своему отцу, страстному коллекционеру, старинную саблю, завоеванную при штурме Исмаила. Эта сабля, украшенная алмазом уникальной частоты и размера, была изготовлена в XIII веке и принадлежала потомкам Чингисхана. Вскоре после этого Самариным приходится расстаться с бесценным трофеем, и следы сабли теряются во тьме веков…

В наши дни знаменитая сабля Чингизидом, самая дорогая антикварная вещь в мире, неожиданно всплывает на аукционе «Сотбис». Однако перед торгами неожиданно выясняется, что это другая сабля…

Куда же пропала бесценная реликвия Чингизидов? Ответ на этот вопрос ищут наследница Самариных Лена и ее муж спецназовец Алексей Розум. Но за саблей охотятся не только они…

Измаил, декабрь, 1790 г.


Ротмистр Воронежского гусарского полка Александр Самарин очнулся утром после боя во внутреннем помещении Красной мечети Измаила. Тусклый свет не мог пробиться через закопченные окна, и в первый момент ротмистр подумал, что на дворе глубокая ночь. Через минуту, привыкнув к темноте, он начал различать силуэты лежащих вокруг тел. Слева, в малиновых рейтузах Воронежского полка, накинув на плечи тулуп и привалившись к стене, дремал на седле его денщик Семен Каратаев.

«Жив, черт подери!» — подумал Самарин.

Последним, что он запомнил, была сабля налетевшего сзади татарина из ханской стражи Каплан-Гирея. Сабля неотвратимо опускалась ему на голову, а он не мог ни защититься, ни увернуться в тесном переулке у постоялого двора.

«Вот и все», — подумал тогда Самарин и удивился, как медленно опускается сабля.

— Семен, — позвал ротмистр, подняв голову. Резкая боль пронзила затылок. Раненый на минуту потерял сознание. Денщик, вскочив, принялся поправлять повязку на голове офицера:

— Александр Антонович, ваше высокоблагородие, вам нельзя вставать.

— Как же я жив-то остался? — спросил пришедший в себя Самарин. — Мне же голову ханец с полного замаху раскроил!

— Это их благородие корнет Бутович, за него молиться должны. Дотянулся до поганого и ударил сбоку по руке. Вот сабля плашмя и скользнула. Бог милостив.

— А Ванька живой?

— Царствие ему небесное, зарубили корнета. Там татар сабель тридцать было. Как турки табун вдоль улицы пустили, гренадеры назад сдали, и крымцы через постоялый двор на ров пошли. Если б не мы, то и прорвались бы. Больно люты были. Да и то сказать, ханцы, ханскую печать с казной спасали.

— С казной?

— Два кованых сундука. Один с деньгами. Немецкие талеры. И печатью. Другой с посудой золотой. Вся в каменьях.

— Надо полагать, ты своего не упустил?

— Да десяток монет-то всего и досталось. Полковой командир наш, Иван Федорович, приказали на всех поделить, кто в живых остался.

— Врешь небось, рожа…

— Как можно! Вот и вам на память презент достался. Кубок византийской работы и сабелька ханская для папаши вашего.

— У нас этих сабель в имении — вешать некуда…

— Попейте взвару, гречанки местные принесли. Говорят, из трав целебных.

Самарин сделал два глотка, голова закружилась, и ротмистр впал в забытье.


Москва, весна, 2005 г.

Андрей Степанович Сазонов принимал в своем кабинете старого знакомого — Николая Викентьевича Раздольского. Кабинет находился в здании Министерства культуры в Китай-городе, и его хозяин, член Комитета по культуре Государственной думы, бывал здесь только по четвергам. Раздольский занимал какой-то пост в Дворянском собрании Москвы. Какой именно — Сазонов не помнил, так как эта сторона деятельности приятеля его нисколько не интересовала.

— А ты молодцом держишься, — похвалил Сазонов Раздольского. — Сколько мы с тобой не виделись?

— Уже семь лет, Андрей. Да ты не бойся, я ничего просить не буду. У меня предложение. Деловое.

— Предложение? Давай.

— Ты знаком с этой вещью? — Раздольский вынул из кейса большую цветную фотографию и распечатку описания.

Сазонов осмотрел фотографию и внимательно прочел распечатанный текст.

— Помню, как же. Сабля Чингизидов из коллекции Уваровых. Что, нашлась?

— Нашлась. Она и не терялась. После революции попала к племяннице жены Уварова. Та ее прятала, потом дети прятали. А нынче ко мне ее правнучка пришла и просит помочь продать. Это же целое состояние.

— Да уж. Родовая реликвия Гиреев.

— Вот смотри. Я навел все справки. Здесь предварительная оценка эксперта аукциона «Сотбис». Ты его должен помнить. Извольский Веня.

— Извольский? Уже эксперт? Надо же, как люди растут. Эксперт фирмы «Сотбис»… Звучит! А тут сидишь в этом болоте. — Сазонов широким жестом обвел рукой обитый деревом кабинет.

Раздольский вслед за Сазоновым окинул взглядом дубовые панели, коротко вздохнул и продолжил:

— Сабля фигурирует в основных каталогах. Как утерянная. Опубликована фотография, дореволюционная. Так что экспертизу сделать будет нетрудно. Да и вещь известная. Есть десяток описаний. В общем, Извольский считает, что, учитывая известность и уникальную историческую ценность, на аукционе лот можно выставить на восемь — десять миллионов долларов.

— До аукциона еще дожить надо, — философски заметил Сазонов.

— О том и речь. О сабле никто не знает. Кроме меня и владелицы. Даже ее родственники не знают. Бабка, когда умирала, только ей открылась. Ты третий. Помоги ее продать. У тебя же есть связи. Ты знаешь, как это делается.

Сазонов помолчал. Он понял, какие связи имел в виду Раздольский.

— Сколько она хочет?

— Семьсот пятьдесят тысяч. Это уже с моими комиссионными. — Николай Викентьевич внимательно наблюдал за реакцией хозяина кабинета.

— Экспертиза? — вопросительно посмотрел на гостя депутат.

— Разуваев в среду, в семь вечера, нас ждет.

— Хорошо. Буду.

— Только, Андрей, не обижайся, приходи один.

— Ну какие обиды?

— Так что, берешься?

— После разуваевской экспертизы дам окончательный ответ.

— Хорошо. — Раздольский еще раз осмотрел кабинет Сазонова. — А тут у тебя тихо.

— Тихо. Я сюда из Думы убегаю отдохнуть.

— Ну что ж, до среды, — Раздольский поднялся.

— До среды. Бумаги и фотографию я оставляю.

Приятели пожали руки. Депутат вернулся к столу и набрал номер:

— Толя, это Сазонов.

— Да, Андрей Степанович.

— Мне нужно встретиться со Славой.

— Со Славой…

— Да-да, с тем самым.

— Когда?

— Завтра вечером.

— Хорошо, Андрей Степанович, я перезвоню.


Преуспевающий бизнесмен Вячеслав Львович Корнеев, в определенных кругах известный как Корень, сидел в подвале на Пятницкой напротив депутата Сазонова, и настроение у него было самое препаршивое. Он знал, что он в долгу у Андрея Степановича, и прекрасно представлял, какие услуги потребует тот в счет этого долга. У него накопился достаточный опыт по оказанию услуг депутату, так что он имел полное основание предполагать, что эти услуги будут носить ритуальный характер. А ритуальных услуг успешный бизнесмен Корнеев старался избегать.

Сазонов, прекрасно понимая, чем мается его старый приятель, не спеша расправлялся с осетриной.

Два способных честолюбивых провинциала, Слава Корнеев и Андрей Сазонов, первокурсники факультета искусствоведения, нашли общий язык с первой же встречи. Все годы учебы они держались вместе. Они не имели никаких иллюзий. За место под солнцем, да еще под московским, шла жестокая борьба. На втором курсе представительного Андрея избрали в комитет комсомола. К третьему он уже был комсомольским вожаком факультета и перетащил к себе товарища.

А на четвертом курсе Слава Корнеев попал в тюрьму. На студенческом вечере он проломил голову своему сокурснику о перила парадной лестницы. Батальную сцену с удивлением наблюдали человек пятьдесят студентов и половина преподавательского состава. Так что недостатка в свидетелях на суде не было.

Сазонов проявил себя как самый верный друг. Обошел полфакультета — и в результате статья «умышленное нанесение тяжких телесных повреждений при отягчающих обстоятельствах», на которой настаивал прокурор (студенты накануне выпивали в общежитии), была заменена на «превышение допустимых пределов самообороны». Свидетели уже сами верили в то, что зловредный пострадавший первый напал на бедного Славу и тому ничего не оставалось, как размозжить ему голову. Повлияло и то, что Корнеева на факультете любили, особенно девушки, а пострадавшего недолюбливали. Корнеев получил три года. На зоне искусствоведы, да еще со спортивным разрядом по боксу, были редкостью, и он быстро оброс нужными связями для дальнейшей криминальной карьеры.

Когда он вышел, Сазонов уже заканчивал кандидатскую. Молодой ученый к тому времени обзавелся ребенком, и аспирантской стипендии катастрофически не хватало. Слава предложил заняться иконами. Тогда русские иконы были в моде. Корень быстро разобрался с конкурентами, и друзья начали зарабатывать такие деньги, которых скромному искусствоведу не заработать за полжизни. Самую опасную работу по сбыту всегда делал Корнеев.

Сазонов купил кооператив, начал обрастать нужными связями в мире коллекционеров. При этом не забывал о карьере. Половина институтского начальства была ему обязана халтурой по экспертизе антиквариата, которую он чаще всего сам же и оплачивал. В тридцать четыре года он уже был доктором, а в тридцать шесть — деканом.

Тут как раз подоспела перестройка, и Сазонов на общеинститутском партсобрании демонстративно выбросил свой партбилет в урну. Студенты выдвинули своего кумира в депутаты Верховного Совета, но неожиданно для себя он провалился. Через два года верный друг Слава Корнеев мобилизовал свои ресурсы, и декан прошел депутатом в Верховный Совет России, который скоро стал называться Думой.

Во время предвыборной кампании его соперники по одномандатному округу начали дружно снимать свои кандидатуры, а один, самый популярный, вообще погиб. Утонул в озере. Общественное мнение бушевало, но Сазонов был безупречен. В числе двадцати пяти претендентов значился Сеня Грач из подольской группировки, на него и пали все подозрения.


— Славик, есть тема.

— Ну? — без всякого энтузиазма промычал Корень.

— Не мычи, тебе понравится.

— Не гони. Знаю я все твои темы, — скривился Корнеев. — Я от них просто балдею.

— Эту не знаешь. — И Сазонов положил на стол фотографию сабли. — Родовая сабля Чингизидов.

— Ты что, Грановитую палату обнес? — Корень пораженно разглядывал фотографию.

— Вещь совершенно чистая. Наследники графа Уварова продают. Все абсолютно законно, — заверил Сазонов.

— Сколько?

— Венька Извольский, ты его знаешь, сделал оценку в «Сотбис».

— Ну? — Корень вопросительно смотрел на Сазонова.

— Они выставят лот на десять миллионов.

— Сколько ты хочешь?

— Три с половиной.

— Это много. — Корень отодвинул от себя фотографию.

— Мне же надо всех оплатить, — Сазонов начал загибать пальцы, — от таможни до министерства. Одна справка на вывоз сколько затянет!

Корень задумался, отпил минералки и наконец ответил:

— Я таких денег из лопатника не вытащу. Мне надо перетереть со товарищи. Потом, экспертиза…

— В среду Разуваев даст заключение.

Корень кивнул:

— Разуваев — это хорошо, но без Зуба братва не подпишется.

— Зуб большие деньги дерет, — засомневался Сазонов.

— Если получим добро Зуба, то мы положительный результат оплатим, а отрицательный на тебе.

Сазонов задумался. Зуб, Зубовских Эдуард Иннокентьевич, был известным специалистом по антиквариату. Проработав несколько лет в различных музеях Ленинграда, он с начала шестидесятых стал заниматься антиквариатом сам. У него был врожденный талант реставратора. Никто не мог довести старинную вещь до кондиции так, как Зуб. Коллекционеры к нему выстраивались в очередь. Несколько раз он привлекался по расстрельной статье, но сел только один раз на пять лет. Поговаривали, что у него были высокопоставленные покровители, и он эти слухи не опровергал. В области антиквариата в криминальной среде не было никого авторитетнее Зуба. Его заключения не обсуждались.

Наконец депутат решился:

— Ладно, согласен. В среду позвони на мобильный после девяти вечера. Я уже буду знать результат от Разуваева.

— Добро, но Разуваеву я позвоню сам.

— Звони, Штирлиц.

* * *

Профессор искусствоведения Илья Филиппович Разуваев, один из лучших российских экспертов по холодному оружию, ликовал. Не часто попадается такой раритет.

— Ну что ж, это она, родимая, — возвестил он, выходя из кабинета и вытаскивая саблю из ножен. — Сабля из коллекции Уваровых. Она! Я, конечно, еще металловедческую экспертизу проведу, но у меня сомнений нет.

— Ты точно уверен? — переспросил Сазонов.

— Уверен. Есть ряд признаков, которые подделать невозможно. Это она. — И профессор рубанул саблей воздух.

— Ну, ты не балуй. Ты футляр лучше для нее подбери. Носите в тряпке…

— Подберу, Андрюша, подберу. Сейчас, погоди. — И Разуваев вернулся в кабинет.

Раздольский довольно улыбался:

— Так что, Андрей, будешь брать?

— Вот что. Металловедческую экспертизу я сам проведу. Саблю забираю. Поедем к тебе. В залог оставлю половину суммы. Остальное через неделю, после окончательного заключения.


В двадцать один тридцать профессору позвонили.

— Добрый вечер, Илья Филиппович, это Слава Корнеев.

— Добрый вечер, Вячеслав Львович, какими судьбами?

— Я по поводу экспертизы.

— Какой экспертизы?

— Сегодняшней.

— У меня сегодня библиотечный день. Я экспертиз не проводил, — удивился Разуваев.

— Да ладно вам, я от Сазонова, — досадливо прервал эксперта Корнеев.

— Ну так бы и говорили, — облегченно вздохнул профессор. — Так что экспертиза?

— Результат я уже знаю. Вы мне скажите, насколько вероятна ошибка?

— Сто процентов гарантии дает только Господь Бог. Профессор Разуваев дает девяносто девять процентов. Но за каждый процент он отвечает. Скажите, Слава, если я ошибся, меня убьют?

— Вас нет, а меня могут, — успокоил профессора Корнеев.

— Тогда вероятность летального исхода один процент.

— Спасибо, доктор, — ухмыльнулся Корень.

Разуваев осторожно повесил трубку.


Старый вор Решето (Решетников Александр Петрович) и антиквар Зубовских вошли в зал ресторана и сразу направились к столу Корня. Усевшись, Решето отпустил охрану, а Зуб достал продолговатый футляр.

— Ну что ж, — начал Решето, — шашка настоящая. Эдуард Иннокентьевич дает добро.

— Сабля в порядке, — подтвердил Зуб.

— Я деньги даю, — продолжил Решетников, — а ты чем ответишь?

Корень задумался, ковыряя вилкой в салате:

— Отвечу бизнесом в Замоскворечье.

Решето засмеялся:

— Да в твоем банке отродясь денег не было. Ты ж их сразу в офшор сливаешь.

Корень посмотрел на старого вора:

— Чего ты хочешь, Петрович?

— Ответишь терминалом в Раменском.

Корень вздохнул.

— Корень, — по-отечески наставлял коллегу Решето, — я тебе верю как сыну, но деньги общественные. Братва требует, чтоб ты ответил на полный возврат.

— Даете четыре, а ответку берете на все десять? Я вам бизнес на блюдце несу, а вы меня как лоха прессуете. Дело же верное.

— Мы деньги из оборота вынимаем, — продолжал убеждать авторитет, — никто не хочет пустышку гонять. А если ты с ними сквозанешь? Меня первого на вилы поставят. В общем, ты правила сам знаешь, тебе решать. Какая твоя доля с навара?

— Тридцать процентов, как договаривались.

— Мы даем тебе сорок, но ответить должен по полной.

Корень отхлебнул из бокала, посмотрел на эстраду с певичкой и наконец произнес:

— Ладно, отвечу.

Решето облегченно вздохнул:

— Завтра пришлю своего юриста. Подпишешь бумаги — получишь деньги. Сколько времени твоему человеку в Париже надо, чтобы все закончить?

— Ну это же «Сотбис», а не лавка антиквара, — пожал плечами Корень. — У них своя экспертиза. Потом юридическая проверка. Затем они должны заявить лот. Ждут несколько месяцев. Потом ждут аукцион по тематике.

— Лады. Времени тебе до конца года. Управишься?

— До конца года управлюсь.

— За успех предприятия. — Решето поднял бокал, чокнулся с Корнем и Зубом и выпил до дна.


Париж, весна, 2005 г.

Эксперт аукционной фирмы «Сотбис» Извольский Вениамин Сергеевич принимал гостей в своем доме под Парижем. Гостей было трое — бизнесмен Корнеев, его охранник Крещеный, фамилию которого вряд ли кто из присутствующих помнил, и юрист Корнеева Виктор Павлович Лашевич.

— Что ж ты, Веня, антиквар, всемирно известный эксперт, а дом у тебя новодел? — шутил Корнеев.

— Новодел, новодел, — радостно откликнулся Извольский. — На подлинник не заработал пока.

— Ну ничего, с нашей помощью заработаешь и на подлинник, — заверил Корень.

— А я не против, — с энтузиазмом подтвердил свое согласие Извольский. — И вам дам заработать, и себе. На такой вещи грех не заработать.

В конце ужина, после многочисленных тостов, Корень обратился к эксперту:

— Слушай, Веня, ты говорил, что саблю можно продать еще до аукциона.

— Ну, это бывает, если владельцы спешат или им делают предложение, от которого они не могут отказаться. Вообще, если вещь известная, такое случается довольно часто. Но в любом случае, если лот заявлен, покупка происходит через фирму.

— Да мы знаем, — успокоил Лашевич, — я контракт изучил внимательно.

— Мы заинтересованы, чтобы продажа произошла официально, но без лишнего шума и, главное, быстро, — пояснил Корнеев. — Нам паблисити не нужно. И очень хотелось бы побыстрей.

— Ну что ж, я могу сообщить дилерам, что клиент заинтересован заключить сделку до аукциона. Если кто-то интересуется именно этой вещью, то мы получим информацию уже на следующей неделе.

— Добро, — повеселел Корень. — Сообщай своим дилерам, а мы подождем еще неделю. Если появится что-то стоящее, то останемся, а нет — уедем, а к аукциону вернемся.

— Завтра утром отправлю запрос. Да, не думал я, Слава, что буду тебя обслуживать как официального клиента «Сотбис».

— Времена меняются, Веня.

— Ну что ж, давайте выпьем за дружбу, которая не стареет во все времена.


Поздним вечером, во вторник, в гостиничный номер Корнеева позвонил Извольский:

— Слава, есть клиент.

— Так. Серьезный?

— Я думаю, да, — подтвердил Извольский. — Позвонил известный артдилер из Женевы. Он работает только с очень богатой клиентурой. Клиент хочет осмотреть лот лично. Он прилетает из Брюсселя в четверг. Встреча в два часа дня. Но он выставил условие.

— Какое?

— До встречи с ним лот никому не показывать.

— Ага. Клюнул, значит? — обрадовался Корень.

— Похоже, даже заглотил.

— А кто он?

— «Сотбис» информацию о покупателях не предоставляет, — извиняющимся тоном сообщил Извольский. — Они могут открыть свое настоящее имя только сами.

— Ну ладно. Ты-то сам его знаешь? — не сдавался Корень.

— Завтра брокер должен представить информацию, согласованную с клиентом. Поскольку он приезжает сам, особенно скрываться ему нет смысла. Но даже после встречи личная информация клиента разглашению не подлежит. Он представится сам на встрече, если захочет. Я перезвоню в среду вечером.

— Ну что ж, это уже кое-что. В четверг так в четверг.

— Оревуар.

— Ауфидерзейн.


В четверг ровно в два часа дня Корнеев со своим юристом Лашевичем в сопровождении Крещеного зашли в кабинет Извольского. Настроение было приподнятое. Извольский позвонил накануне вечером и сообщил, что клиент известен в коллекционерских кругах и имеет самые серьезные намерения. Так что сделка вполне возможна. Через десять минут секретарь ввел троих мужчин. Представительного высокого старика сопровождали плотный мужчина средних лет и совсем молодой человек.

— Панин, — представился старик, — Владимир Георгиевич. — И раздал свои визитки. — А это мой зять, Александр фон Ройбах, и наш эксперт Жорес де Круа. Мы все говорим по-русски, так что переводчик не нужен.

«Граф Панин»— стояло на визитке.

— Из тех самых Паниных? — спросил Корень.

— Из тех самых, — улыбнулся старик. — Но родство не кровное. Моя бабка была замужем за Паниным вторым браком. Детей у них не было, и титул перешел к ее наследникам от первого брака. Отец графский титул не носил, а я польстился. Так что титул ношу не совсем заслуженно. Вот зять мой, Александр, — старик указал на Ройбаха, — он — настоящий барон. А я — урожденный Каратаев. Были на Руси такие промышленники, Каратаевы, может, слыхали?

— Нет, — признался Корень.

— Ну, ничего удивительного. Когда-то была очень известная фамилия.

Вошедшие держались довольно напряженно.

— Перед тем как мы приступим, — начал Извольский, — я бы хотел узнать, насколько серьезны ваши намерения относительно лота. Готовы ли вы приобрести данный лот по заявленной цене?

Панин утвердительно закивал головой:

— Намерения самые серьезные. Я готов выписать чек, не выходя из этого кабинета, если данный лот действительно то, что нас интересует.

— Пожалуйста, ознакомьтесь с сертификатом подлинности российского министерства культуры. — Извольский передал клиенту бумагу.

Старик надел очки, внимательно изучил сертификат и возвратил его эксперту.

— Вот документы, подтверждающие право владения моего клиента. — Извольский передал папку.

Документы владения были прочитаны с не меньшим вниманием.

— Имеются ли какие-нибудь возражения или сомнения у вашей стороны по представленным документам? — Извольский вопросительно посмотрел на гостей.

Возражений не имелось.

— В таком случае приступим к осмотру лота. — Веня торжественно открыл футляр с саблей. Опытный аукционер расположил саблю против окна, и драгоценные камни весело засверкали на солнце. Старик медленно подошел к столу и внимательно осмотрел вещь. Его напряженное лицо смягчилось, он обернулся к своим спутникам и засмеялся:

— Зубовская сабля. Я так и знал!

Спутники старика тоже заулыбались, как будто он сообщил им чрезвычайно приятную новость. Извольский расценил их радость по-своему:

— Будет ли ваш эксперт проводить осмотр и экспертизу лота?

Панин весело посмотрел на Извольского:

— А мне, молодой человек, ее смотреть нечего. Я эту саблю прекрасно знаю. Вынужден вас огорчить, к сабле Чингизидов она не имеет никакого отношения.

Сторона продавца потрясенно молчала.

— Ну что ж, — оглянулся старик на своих спутников, — я думаю, мы можем откланяться. Благодарю, господа. Было приятно познакомиться.

— Погодите. — Корень придержал старика за локоть. — Вы сказали — зубовская? Вы уверены?

— Зубовская, зубовская. Уж я эту саблю не перепутаю.

— Значит, не Чингизидов, а зубовская? — настойчиво повторил вопрос Корень.

— Уж можете мне, старику, поверить. Честь имею.

Потрясенный Корень смотрел в спину уходящему Панину. Извольский взял в руки саблю:

— Невероятно, новодел такого качества! Просто невероятно…

— На всякое «Сотбис» найдется свой Зуб, — назидательно провозгласил Крещеный.

— Заткнись, — злобно процедил Корень.

— Что-то тут не так, — обратился к нему Виктор Павлович. — Чтоб Зуб тебя кинул… Нет, что-то тут не так.

— Кинул меня? — мягко переспросил Корень. — Ладно, посмотрим. Пора нам, Веня. Саблю у тебя оставим.

— Да, пожалуйста, — сочувственно закивал Извольский. — Я еще тут кое с кем посоветуюсь.

— Посоветуйся. А мы пойдем. Подкинул ты нам делишек.

Извольский опять понимающе закивал. Он примерно представлял, каких делишек он подкинул Корню.


Москва, весна, 2005 г.

Елена Леонидовна Усольцева проснулась во вторник раньше обычного. Сегодня Алексей Розум, с которым они жили уже два года, приезжал из командировки, как он называл свои служебные поездки, или с «войны», как называла она. Военные командировки Розума были постоянной конфликтной темой в отношениях Елены и Алексея, и сейчас она, вспомнив об этом, тяжело вздохнула.

Подполковник Розум был специалистом по подготовке операций «на опережение» или, другими словами, по созданию ловушек для любителей круглогодичной жизни в лесу, вдали от очагов цивилизации. Среди своих коллег Алексей считался одним из лучших профессионалов не только в стране, но и, по некоторым сведениям, за рубежом, и такое признание льстило его самолюбию.

Работу свою Алексей очень любил. Елена отнюдь не разделяла профессионального оптимизма Розума и в последнее время все настойчивее пыталась убедить его подыскать что-нибудь пусть менее увлекательное, но зато более безопасное. Напрасно он объяснял ей, что большую часть времени проводит не в густых лесах, охотясь за любителями лесной жизни, а в тихих помещениях с хитрой аппаратурой для электронной разведки и общается в основном с интеллигентными людьми, предоставляющими аналитические услуги разведывательным службам. И что он крайне редко лично принимает участие в заключительной части операций по захлопыванию мышеловок, потому как для этого есть свои быстростреляющие, бесшумноползающие и (чего уж там!) быстроубивающие специалисты.

Лена же, напротив, была уверена, что Розум не отказывает себе в удовольствии при случае поучаствовать в этих мужских играх, подтверждением чему служили отметины на теле подполковника, которых Розум стеснялся как мальчишка и пытался прикрыть от любящего взора Елены майкой.

На сегодня у Лены была крайне напряженная программа. Вчера ей не удалось уйти с работы пораньше, и она не успела на рынок, где собиралась запастись продуктами к приезду Розума. Кроме того, ей предстояло сделать генеральную уборку, приготовить праздничный обед и привести себя в порядок. Еще в пятницу она позвонила своей знакомой Светлане, парикмахеру из салона «Фламинго», и та записала ее на сегодня на два часа дня. Так что время было расписано по минутам.

Усольцева прошла под аркой дома, посторонилась, пропуская въезжающую во двор машину, и быстрым шагом направилась к автобусной остановке.


Возвращаясь с рынка, Елена взяла такси. Обвешанная сумками, она уже вошла в подъезд, когда таксист начал отчаянно сигналить.

«Пакет забыла», — испугалась Лена и, повернув назад, выглянула из подъезда. Такси стояло перед аркой, в которую пыталась въехать большая темно-красная машина, та самая, которую Лена чуть не зацепила утром. «Когда-нибудь они точно друг друга передавят», — злорадно подумала она.

В два часа пополудни, расслабившись в удобном кресле салона, Лена ждала, когда Светлана закончит с очередной клиенткой, и рассеянно смотрела в окно. «Опять эта машина. — Через дорогу стоял знакомый темно-красный джип. За рулем сидел крепкий блондин средних лет и читал газету. — Интересно, он что же, следит за мной?» — подумала Лена. И живо представила себе, как Розум, мучаясь ревностью, просит кого-нибудь из своих приятелей проследить за ней, пока он в отъезде. От того, что Розум может ее приревновать, Лене стало весело. Других возможных поводов для слежки за собой Лена придумать не смогла. Да и этот был, прямо скажем, крайне сомнительный. Представить Розума безумно ревнующим возлюбленную было крайне затруднительно. Лена вздохнула, отвернулась от окна и взяла со столика иллюстрированный журнал.


Вечером того же дня Лена сидела за столом на своей кухне и с умилением наблюдала, как Розум расправляется со второй отбивной.

— Леша, а за мной сегодня следили, — сообщила она игривым тоном.

Розум положил вилку, прожевал кусок, запил его вином из бокала, вытер губы салфеткой и внимательно посмотрел на Лену.

— Кто?

— Ну, машина такая бордовая. Джип. Сначала он к нам во двор заехал, когда я утром на рынок шла. Потом он опять во двор въехал, когда я с рынка вернулась на такси. А потом, представляешь, я сижу в салоне у Светки, а он стоит напротив салона на другой стороне дороги.

— А потом?

— Что «потом»? — спросила Лена, озадаченная неожиданно настойчивым интересом Розума.

— Ну потом, когда ты вышла из салона? Он тебя ждал?

— Ну да, стоял. А потом я села в троллейбус. А там такая давка была, и я уже ничего не видела.

— Если ты его еще раз увидишь, обязательно мне скажи. Как увидишь — сразу позвони на мобильный. Обещаешь?

— Ой, Лешка, да кому я нужна? Я думала, может, это ты за мной следишь… Ревнуешь, — поделилась своей версией Усольцева.

Но Розум снова не принял ее игривый тон и настойчиво повторил:

— Обещай мне, что сразу же позвонишь.

— Ну хорошо, хорошо, обещаю. Ты там совсем одичал со своими горцами. Сам шпион, и везде тебе шпионы мерещатся.

— Я не шпион. И с горцами дел не имею, — устало возразил Розум. — Я теоретик, а не практик. Аналитик. Штабная крыса. Сколько тебе можно повторять!

Какой Розум теоретик — Лена убедилась полтора года назад, когда они поздним вечером возвращались со дня рождения ее подруги Татьяны Дроздовой. На пустынной станции метро «Октябрьская», у соседней колонны, трое подвыпивших парней подошли к пожилому мужчине. Тот, не ожидая ничего хорошего от этой встречи, беспомощно озирался по сторонам, а здоровенный детина деловито осматривал содержимое карманов его поношенного пальто.

Розум медленно повернулся к парням. Его лицо стало каким-то задумчивым.

— Не смей, — зашипела Усольцева. — У них ножи!

— Не бойся, я сейчас. — И Розум мягко, как-то по-кошачьи, скользнул за колонну. Буквально в ту же секунду парень удивленно охнул и стал опускаться на пол. Когда Елена с криком «Не троньте его!» подбежала к месту происшествия, двое парней уже уносили третьего, волоча его по полу и примирительными жестами успокаивали Розума:

— Все, командир, все. Поняли, уходим.

Потом всю дорогу Лена злобно вышептывала Розуму:

— Придурок, их же трое было, а если бы нож?

— Да не волнуйся ты так, Леночка. Ну что нож? Не гранатомет же?

— Рембо х…ев!

— Ты где таких слов нахваталась? — весело удивился Розум.

— А то, наверное, мне негде было нахвататься. Я что, в Швейцарии росла? — сердито фыркнула Усольцева.

— Ну, в Швейцарии тоже, наверное, выражаются.

— Придурок, какой же ты придурок! — Лена вдруг заревела и уткнулась ему в плечо. Розум поцеловал ее в лоб и прижал к себе.

— Помирились, — одобрительно улыбнулась бабка напротив.

— А мы и не ссорились! — засмеялся Розум.


— Завтра с утра поедем на дачу, — сообщила Лена после ужина, убирая посуду. — Я взяла отгулы, и мы там будем до воскресенья. Продукты я приготовила. Протопим печку и будем наслаждаться природой и свежим воздухом.

— И любовью, — улыбнулся Розум.

— И любовью, — согласилась Лена.

— Только мне в пятницу надо быть в городе. С утра, ненадолго. Я позвоню, за мной пришлют машину. Туда и обратно.

— Ну могут они тебя хоть после войны отпустить на пару дней? — возмутилась Лена.

— Устал, — зевнул Розум. — Пошли спать, Ленка.

«С ним невозможно ругаться, — подумала Лена с досадой. — За два года мы с ним ни разу толком не поссорились».

— С тобой невозможно ссориться, Розум. А нормальные супруги должны уметь ссориться.

— Есть такой недостаток. — Розум подхватил Лену на руки.

— Подожди ты, дай мне хоть фартук снять.

— Не хочу ждать. Ты скучала по мне?

И Розум с Еленой на руках направился в спальню.


Дача Усольцевой досталась от бабушки. Она была очень старая, бревенчатая, с покосившейся верандой. Семейный склеп — называла ее бабка.

Дом находился хотя и близко от Москвы, но в непрестижном районе. Практически это был деревенский дом, и дачей его можно было назвать с большой натяжкой. Внутри он тоже напоминал крестьянскую избу. Большая печка старой кладки разделяла внутреннее пространство на четыре почти равные комнаты. Таких уже не делают, говорила бабушка о печке.

Только пристроенная широкая веранда отличала строение от обычного крестьянского жилья. С конца восьмидесятых, когда в Подмосковье началось интенсивное строительство, колхозы постепенно начали уступать земли, уменьшаясь как шагреневая кожа, вокруг появились элитные поселки. В девяносто втором отец Лены провел на дачу водопровод.

Шофер Розума помог занести в дом многочисленные пакеты с провизией и вещами.

— Как на зимовку, — ворчал Розум.

— Еще не хватит. Вот увидишь, — весело уверяла Лена.

— Я тебя жду в пятницу в семь ноль-ноль, — сказал водителю Розум. — Не опаздывай.

— Буду ровно в семь ноль-ноль, Алексей Викторович.

Лена распаковывала вещи, а Розум занялся дровами. Поленница была сложена под навесом, с правой стороны участка, у забора. Через полчаса в печке уже плясал веселый огонь. Лена, разложив вещи и продукты, переоделась в старую рубашку и джинсы, вышла на веранду и блаженно потянулась. Погода была тихая, солнечная, какая бывает в первые дни мая после холодов.

В воздухе, прогретом весенним майским солнцем, летали паутинки. На старой цветущей груше сидела ворона и удивленно качала головой, туда-сюда. Понаехали тут, явно сказала бы ворона, если б умела говорить.

— Лешка, иди сюда, посмотри, какая красота!

Розум вышел на веранду, обнял Лену, и они вместе стали смотреть на ясное весеннее небо, жмурясь от солнца.


В пятницу утром, без пяти семь, Розум ждал машину у ворот дачи. Водитель Сергей прибыл вовремя, и они поехали домой, где Розум собирался переодеться для доклада в «присутствии», как он называл свое управление. Возле подъезда стояла большая лужа после дождя, который шел всю ночь. На коврике возле порога было натоптано. Грязные следы мужских ботинок большого размера были отпечатаны на половике, как будто кто-то пританцовывал здесь, стоя лицом к двери. Розум, стараясь не шуметь, открыл дверь и зашел в квартиру.

Он остановился на пороге большой комнаты. Ящики серванта вперемежку с бумагами были разбросаны на полу. Та же участь постигла ящики письменного стола в комнате Ленкиного сына Саши, содержимое антресолей и прикроватных тумбочек в спальне. Платяной шкаф не тронули, и Розум вздохнул с облегчением. Там висел его служебный мундир.

Розум задумчиво постоял, разглядывая картину погрома. Потом открыл наружную дверь и аккуратно втянул половичок внутрь. После этого стал быстро переодеваться. Переодевшись, спустился вниз и сказал водителю:

— Кто-то у меня обыск провел. Я поеду сам, а ты остаешься в квартире. Позвонишь дежурному и скажешь, чтобы прислали кого-нибудь замок сменить. В квартире ничего не трогай, я пришлю эксперта. Все, пока, жди меня. Да, и на половичок смотри не наступи. Он в прихожей, это вещдок.

Перед совещанием Розум написал короткий рапорт об обыске и распорядился прислать на квартиру эксперта. Когда он вернулся домой из «присутствия», эксперт уже заканчивал осмотр.

— Пальцев нет, Алексей Викторович, — доложил он Розуму. — Искали бумаги. Ящики, в которых бумаг нет, не тронули и задвинули обратно. Следы на коврике обрабатываем. Дверь открыта отмычкой. С отмычкой возились достаточно долго. Подбирали. Замок без всяких секретов, так что это не профессиональный домушник.

— Думаете, искал что-то конкретное? — спросил Розум.

— Думаю, да. Бумаги тщательно просматривали. Все листы. Один за другим. Пришел он пешком. Иначе так бы не наследил. Машину оставил, наверное, на улице. Боялся, что заметят.

— Хорошо. Соседей я опрошу сам.

Окончив разговор с экспертом, Розум позвонил Лене:

— Ленуся, мне придется задержаться где-то до четырех.

— Дурак ты, Розум. Тебя такая женщина ждет!

— Бабы, Ленка, дураков любят.

Обход Розум начал с квартиры напротив. Из нее была хорошо видна дверь квартиры Усольцевой.

— Не видела ничего, — сокрушалась соседка Надежда Анатольевна, пожилая интеллигентная женщина.

— И ничего не слышали?

— Ничего не слышала, Алексей. Вы же в органах работаете?

— В них, — подтвердил Розум.

— Я очень чутко сплю. Я бы услышала. Вот в шестьдесят седьмой ночью опять поругались. Дверь хлопнула, и я слышала, как сбежали по лестнице.

— А кто сбежал? Мужчина или женщина? — сразу заинтересовался Розум.

— Ну какая женщина? Виктор это. Вика его регулярно выгоняет. Они плохо живут.

— Вика?

— Виктория Павловна Кардашева. Мы с их родителями дружили. Даже в Крым когда-то ездили, — вздохнула Надежда Анатольевна.

Розум поднялся на этаж выше и позвонил в шестьдесят седьмую. Дверь открыл хмурый молодой мужчина.

— А вы, наверное, Виктор? — предположил Розум.

— Я-то Виктор, а ты-то кто? — неприветливо ответил парень.

— А я из шестидесятой. Мы на даче были, а у нас кто-то квартиру открыл. Вы никого не видели этой ночью?

— Уже доложили? — недобро усмехнулся Виктор. — Не видел я никого. Никого в подъезде не было.

— А на улице?

— И на улице. Хотя погоди. Я, когда к машине выскочил, мужик какой-то в арку заходил. А когда я выезжал, он на улице, наискосок от нашего дома, в джип садился.

— В джип? А какой марки, цвета?

Виктор на секунду задумался:

— «Тойота». Красная. И знаешь, он хромал.

— Хромал?

— Ну, не сильно так, а чуть-чуть ногу подволакивал.

— Спасибо. А в чем он был одет?

— Не помню. Во что-то темное. Что, сам решил ловить, без милиции? Правильно, — одобрил намерения Розума Виктор. — Ничего они делать все равно не будут. Вот у меня два киоска ограбили, так хотя бы кто пальцем пошевелил. Зато деньги сразу дерут.

Не став развивать тему о коррумпированности системы МВД, Розум спустился к себе. Они с Сергеем быстро собрали разбросанные вещи и бумаги, и Розум подтер тряпкой пол.

— Вот что, сейчас на дачу, а потом привезешь Елену сюда.

Водитель понимающе кивнул.

— Думаете, он на даче объявится?

— Не исключено. Что-то же он искал. Подожду пару дней.


Лена уезжать с дачи отказалась наотрез.

— Я, Лешка, тебя одного не оставлю. Если тебя из-за меня убьют, я себе всю жизнь не прощу.

— Почему из-за тебя? Лена, это может быть опасно, а ты мне связываешь руки.

— Потому что следили за мной, а не за тобой. Забыл? Я одна в квартире ночевать не буду. Я там со страха помру. Хватит того, что я твои командировки терплю.

Розум нехотя отпустил Сергея.

Вечером, когда Лена ставила на печку казан с картошкой, Розуму позвонили. Елена сразу навострила уши.

— Добрый вечер, Владислав, — ответил Розум позднему собеседнику.

— Алексей, что за история с обыском? По твою душу?

— Не думаю. Они следили за Еленой.

— За Еленой? Может быть, шантаж?

— Ну какой шантаж, Владислав? Они почти не скрывались. Даже она заметила. Следили на тойотовском джипе. А потом на этом же джипе приехали ночью на обыск.

— Кто-то видел?

— Сосед.

— Звонки были? Угрозы, предложения?

— Ничего. Да я приехал-то во вторник, и сразу на дачу.

— Ну вот что, до выяснения передашь дела по «Ирокезу» Ледневу.

— Ну зачем так перестраховываться, Владислав?

— Мы рисковать не можем. Леднев будет у тебя в понедельник, в девять утра. А ты пока разбирайся. Оперативная служба в твоем распоряжении, они уже в курсе. Ну все, Алексей, отдыхай.

Розум тяжело вздохнул:

— Спокойной ночи.

Ни в эту, ни в следующую ночь на даче никто не появился. В воскресенье, пообедав, Лена с Розумом собрались и уехали в город.


В среду после двух Розум позвонил Усольцевой:

— Ленка, давай сходим куда-нибудь?

— Ой, Лешка, я должна наши дачные фотокарточки забрать. Я их сдала в фотографию, здесь, за институтом.

— Хорошо, тогда буду ждать тебя дома.

— Вскипяти чайник. Ужин у меня есть.

В три сорок пять Розуму позвонили по внутреннему номеру:

— Алексей Викторович, мы его засекли.

— Где?

— Остановился напротив входа в институт, на другой стороне. Заехал на тротуар и ждет.

— Точно он?

— Он-он. «Тойота» бордовая, блондин средних лет. Все сходится.

— Так. — Розум подумал. — Она выйдет в четыре тридцать и пойдет в фотографию. Если это он, он за ней тронется. Я буду у фотографии через сорок пять минут. Смотрите не упустите.

— Постараемся.

Через сорок минут Розум уже припарковал служебную машину на боковой улице, напротив фотографии, и приготовился ждать.

«Вот и в шпионов пришлось играть», — невесело подумал он. Усольцева, как всегда, оказалась права.

В четыре сорок две из-за угла появилась Лена, прошла вдоль улицы и вошла в фотографию. Почти вплотную за ней на улицу въехал джип. Развернулся и стал метрах в пятидесяти от Розума.

— Все правильно. До станции метро ей идти в обратном направлении. Вот он и приготовился, — разгадал маневр джипа Розум.

Из джипа не спеша вылез крепкий мужчина и закурил, облокотясь на капот.

— Ну совсем ничего не боится, — возмутился Алексей.

Он вышел из машины и направился к красному джипу. Слева из подворотни медленно выполз белый вэн. Страхуют.

— Разрешите прикурить? — обратился Розум к блондину.

Блондин повернулся и выронил сигарету.

— Майор, ты?

— Шпагат? Так это ты, рубль двадцать, за мной шкандыбаешь? — Розум угрожающе надвинулся на блондина. — На меня, тварь, заказ взял?

— Да ты что, командир? Я лучше на президента США заказ возьму. Я тут одну биксу стерегу.

— Эта бикса, Ленчик, моя жена.

— Да нет, командир, ты что-то напутал. Она одна живет, с сыном.

— В общем, так, Камолин, ты мне сейчас все вкратце про заказ расскажешь, а потом мы это все подробно запишем.

— Да вы что, Алексей Викторович? За мной же нет ничего!

— «Нет ничего», — передразнил Розум. — За тобой, Камолин, проникновение в квартиру ответственного работника спецслужб со взломом. С похищением служебных документов.

— Каких документов? Ну что ты гонишь, командир?

— Секретных. План сортиров ФСБ. Я тебя, Камолин, папаше Стригункову сдам. Как переродившегося гада. У него как раз план по задержанию японских шпионов горит. Он из тебя, Камолин, образцового японца сделает. Ты у него, Ленчик, на зону как на курорт проситься будешь.

Шпагат затравленно оглянулся.

— Да, Камолин, правильно, ребята ждут. Выбора у тебя, Ленчик, нет.

— Ну, блин, ежовщина какая-то.

— А ты чем думал, когда против своих работать начинал?

— Да каких своих? Что я, на всю голову отмороженный?

— Вот все и расскажешь. Как вербовали, что обещали, а нет — езжай с ребятами, они тебя давно ждут. В общем, так. Или ты едешь ко мне домой и в дружеской обстановке за рюмкой чая все рассказываешь как на духу, или едешь с ребятами, и они тебе устраивают вечер встречи старых друзей в обстановке, приближенной к боевой. Так что ты выбираешь, Камолин-сан?

— Чай, — угрюмо буркнул Камолин.

— Ладно, машину с ключами оставь, — распорядился Розум. — Садись в мою. Поедем в гости. Будем пить чай.


Розум принимал гостя в большой комнате. Они уселись в кресла за журнальным столиком, Розум достал коньяк и разлил в бокалы:

— Ну, Шпагат, начинай, только поподробней.

— Я работаю на охранное агентство. «Ратник», ты знаешь. — Розум кивнул. — Две недели назад меня вызвал Шургин. Ты его должен помнить, он при штабе армии был в восемьдесят шестом. — Розум снова кивнул. — Мы с ним партнерствуем. Он получил заказ от очень серьезных перцев, банкиров. Чуть ли не Внешторгбанк. Но мне Жека не уточнял. Заказ из Брюсселя. Им нужен архив Каратаева. Был такой крупный промышленник до революции. Сам сбежал, а архив оставил. По их сведениям, архив хранится у родственников Каратаева. Его сын и дочь подались в революционеры. Ну и папаша от них отказался. Сын в гражданскую был командир полка. Потом работал где-то в промышленности. Потомства не оставил. А дочь закончила медицинский, работала врачом, родила двух девочек. Одна умерла в тридцатых от скарлатины, а другая, Софья Ивановна Турпанова, работала в Москве редактором в журнале. — Розум удивленно взглянул на Камолина. — У нее была дочь Лидия. От нее — внучка, Елена Леонидовна Усольцева. Есть сведения, что бабка передала архив ей. Во всяком случае, она писала своим заграничным родственникам, что все завещает внучке.

— Ну ты и шпаришь, как по писаному, — удивился Розум.

— Так неделю в архиве сидел, а во вторник решил за внучкой понаблюдать.

— А в пятницу ограбить.

— Ну да, — угрюмо подтвердил Камолин. — Ты все знаешь. Командир, если б я знал, что ты тут с какого-то боку, я б и пальцем без тебя не пошевелил. Я же все проверил. Не замужем. Живет с сыном. На жилплощади никто не прописан.

— Елена Леонидовна Усольцева, Ленчик, — моя жена. Я с ней живу уже два года и знаю, где что находится в квартире и на даче, лучше ее. Никакого архива у нее нет.

— Ну, нет так нет, — устало согласился Камолин. — Ты мне скажи лучше, ты меня сдашь?

— Подумаю, может, посотрудничаем еще.

— Спасибо, командир. Я твой должник по гроб жизни.

— А ты не радуйся, я еще не решил. И вот что. Ты меня будешь держать в курсе прохождения заказа. Я хочу быть уверен, что опять какого-нибудь отморозка не пришлют.

— Конечно, командир. Я вас прикрою. Чем черт не шутит! Жека сказал, что у заказчика с деньгами проблем нет. Он получил указание тратить по своему усмотрению, в рамках разумного. А мы еще и тратить-то не начинали. А к большим деньгам всякая шушера, как мухи на говно, липнет.

— Если что, я вашу контору по всей Сретенке размажу. Но ты Шургину пока ничего не говори.

— Лады, командир! — Шпагат явно повеселел.

— Ну, давай, капитан, двигай. Тачка твоя во дворе.


Елена Леонидовна Усольцева, в девичестве Алтуфьева, родилась в типичной московской семье технических интеллигентов. Отец, Алтуфьев Леонид Семенович, окончил Бауманку и работал в «почтовом ящике». Уже будучи старшим научным сотрудником, Леонид женился на хорошенькой Лидочке Турпановой, проходившей практику в их лаборатории.

У них родилась дочь Лена. «Почтовый ящик» находился в подмосковном Калининграде, и Лидия после рождения дочери стала подыскивать себе работу в Москве, поближе к дому. Она устроилась лаборантом на кафедру в Академии бронетанковых войск. Здесь у нее начался бурный роман с генерал-майором Николаем Арсановым. В отличие от большинства служебных романов этот закончился разводами обоих участников и воссоединением любящих сердец.

Отец Арсанова, Роман Платонович, большой чин в Генеральном штабе, обеспечил прикрытие тылов, и карьера молодого генерала не пострадала. Когда Лида поняла, что беременна, Роман Платонович сам настоял, чтоб Николай подал на развод. Сыграло свою роль и то, что первую жену Николая в семье недолюбливали и считали ему не парой. Лида же со своими старинными московскими корнями, уходившими в XIX век, вполне удовлетворяла амбиции генеральской семьи.

Молодые жили на Фрунзенской набережной в квартире с высоченными потолками. Мать Лиды, Софья Ивановна Турпанова, отнюдь не разделяла восторгов по поводу новых родственников и совсем не стремилась влиться в высший свет советской номенклатуры. Она резко осаживала дочь, когда та начинала говорить о своем первом муже в пренебрежительном тоне.

— Ну что у меня с Ленькой была бы за жизнь? — риторически вопрошала Лидия. — Простой СНС…

— Зато всего добился сам, — резонно отвечала мать, — без папеньки генерала.

Во время бракоразводной страды Софья Ивановна забрала внучку к себе:

— Нечего Ленке на это смотреть!

Потом решили подождать, пока Лидия родит. Потом еще что-то… Так Лена прожила у бабки до десятого класса. Софья Ивановна, проработавшая всю свою жизнь в редакциях литературных журналов, души не чаяла во внучке. Лена читала запоем. К шестому классу весь стандартный набор одаренного ребенка был исчерпан, и она взялась за подписку «Иностранной литературы».

— У Леночки безукоризненное чувство слова, — радостно сообщала бабка своим подругам-сослуживицам.

С девятого класса бабушка уже привлекала внучку к правке рукописей, когда на работе бывала запарка, и Лена выправляла литературные тексты, безошибочно находя нужную интонацию и стиль, будь это иностранный перевод или шедевр очередного почвенника. И делала все необыкновенно быстро.

Поступила Лена в историко-архивный, где ректором был старинный бабушкин приятель. На первом курсе у них вел литературный семинар аспирант Игорь Усольцев, оказавшийся сыном бабушкиной сотрудницы. Тоненькая шатенка с большими зелеными глазами и прекрасным слогом произвела впечатление на аспиранта, и они начали встречаться. На свадьбе следующим летом Лена уже была на третьем месяце беременности. Она родила сына Сашку, но академический отпуск брать не стала, а начала сдавать экзамены экстерном. Бабушка уже была на пенсии и взяла все заботы о внуке на себя. Лена продолжала подрабатывать правкой текстов, тем более что благодаря бабке в писательской среде ее уже знали.

— Леночка Леонидовна, — звонил ей очередной маститый мастер слова, — только вы вашей божественной ручкой можете привести мое варево в съедобное состояние.

Еще до окончания института бабушкин начальник Аркадий Семенович завел Лену в комнату редакторов и показал на бабушкин стол:

— Это твое будущее место работы. Как получишь диплом, на следующий день можешь выходить.

Через восемь лет безоблачной семейной жизни грянул гром. Усольцев пришел с работы поздно вечером. Лена мыла посуду. Игорь зашел на кухню и убитым голосом пробормотал:

— Лена, у меня другая женщина.

— Какая женщина? — не поняла Усольцева.

— Моя аспирантка, Нина Круглова. У нее будет ребенок. От меня.

Лена домыла посуду, сняла с антресолей чемоданы и быстро собрала свои и Сашкины вещи.

— Ты мне ничего не хочешь сказать? — спросил Игорь.

— Собери все Сашкины игрушки в ящик от телевизора. Он в шкафу на балконе. Мы их потом заберем. — Лене почему-то особенно не хотелось, чтобы игрушками сына играл ребенок аспирантки.

«Хорошо, что Сашка у бабушки», — подумала она.


Бурное начало девяностых перевернуло привычный уклад жизни московской интеллигенции. В редакциях начались массовые увольнения. Но Лене повезло — ей позвонил старый институтский приятель и предложил перейти в Центр политтехнологий. Новой элите, такой же косноязычной, как и старая, до зарезу понадобились спичрайтеры и обработчики текстов. От заказов столичных депутатов и провинциальных губернаторов не было отбоя. Уникальная способность Лены в считаные минуты обрабатывать любой текст пришлась как нельзя кстати. Заявки на Усольцеву были расписаны почти на год вперед.

— Просто чудо какое-то, Елена Леонидовна, — восхищался какой-нибудь крепкий хозяйственник, баллотирующийся в мэры, читая ее правку. — Вы прямо угадываете мои мысли. Это точно то, что я думал, но не мог выразить на бумаге. — Со словами у крепких хозяйственников традиционно была напряженка.

Родной институт пригласил ее вести семинары по воздействию печатного слова на массовое сознание. На одной из конференций по социологии старая подруга Маришка Тарханова познакомила ее с Алексеем Розумом, сотрудником аналитической службы Министерства обороны, как он представился.

— Ну как, нормальный мужик? Не то что твои пузатые губернаторы? Между прочим, холостой. Я его пригласила к себе на день рождения в субботу, сможете познакомиться поближе.

На дне рождения Розум сидел как пень. Он пил коньяк и упорно через стол смотрел в вырез Ленкиного платья. Когда Лена засобиралась, он встал и сказал, что ее проводит. На следующей неделе Розум перевез свои вещи на квартиру Усольцевой.


— А я не знал, что ты Каратаева, — посмотрел Розум на Лену, когда они пили чай на кухне после ужина.

— Ну да, — пожала плечами Лена, — моя прабабка — урожденная Каратаева. А ты откуда о них знаешь? Сейчас о них никто уже не помнит.

— Кое-кто все-таки помнит. Люди, которые за тобой следили и перевернули квартиру, искали архив Каратаевых.

— Архив? Старые письма, что ли?

— И письма тоже, — подтвердил Розум. — А ты их видела?

— Бабушка как-то показывала, когда еще в коммуналке жила у Белорусского вокзала. Говорила, что это единственная память, оставшаяся у ее матери об их семье. Там много было писем, она их в жестяных коробках из-под печенья держала. Листы в коробки не помещались, так она их складывала вдвое и перехватывала резинкой. А ты ничего не путаешь? Кому они нужны?

— А кроме писем там ничего не было?

— Может, и было, я уж не помню, Леша. Да зачем они кому-то сейчас понадобились? Столько лет прошло!

— Вот и я спрашиваю, — задумчиво повторил Розум. — Зачем? А ты не знаешь, где сейчас архив?

— Нет. Я его с тех пор не видела.

— А бабушка твоя перед смертью ничего не говорила?

— Она умерла внезапно. Во сне. Практически не болела. Так что сказать ничего не успела.

— Вот что, Елена Леонидовна, нам надо этот архив найти. Вокруг него нехорошие танцы начинаются. Как ты думаешь, где он может быть?

— Ну, я не знаю. Здесь его точно нет. Я бы знала.

— Может, на старой квартире оставили?

— Может быть. Мы там старые вещи на чердак сносили. Дворник еще ругался. Может, там? Еще, знаешь, бабушка к маме вещи завозила, когда мы квартиру обменивали.

— Обменивали?

— Ну да, когда мама с папой развелись, у нас была трехкомнатная квартира на Ярославском шоссе. Папа решил ее обменять, чтобы мне жилплощадь оставить. А тут как раз бабушке квартиру дали, двухкомнатную. Вот они и обменяли бабушкину двухкомнатную и нашу на Ярославском на эту и папе в Подлипках, поближе к его работе. Там еще какой-то сложный обмен был.

Розум прошел в Сашкину комнату. Сел за письменный стол, взял лист бумаги и стал чертить на нем карандашом схему. Сверху он поместил квадрат и надписал: «Коммуналка у Белорусского вокзала». От квадрата шла стрелка вниз налево к другому квадрату: «Квартира на Ярославском», и направо, к квартире на Ломоносовском. От квартиры на Ярославском вниз уходила стрелка к «Маминой квартире», а от верхнего квадрата, через весь лист, вниз шла стрелка к квадрату с надписью «Дача». Розум скептически оглядел оперативный документ, сложил его вчетверо, положил в карман пиджака и пошел спать.


В четверг в десять ноль-ноль утра подполковник Розум зашел в кабинет начальника аналитического отдела управления спецопераций генерал-майора Суровцева.

— Что будешь делать с Камолиным? — спросил Суровцев вместо приветствия.

— Ничего. Он сотрудничает.

— Рассказывай.

— Он работает по заказу. Заказ пришел из-за рубежа. Ищут архив Каратаевых.

— Кто это?

— Известные в дореволюционной России промышленники. Архип Каратаев уехал из России в восемнадцатом году. Скорее всего архив ищут заграничные родственники, — доложил Розум.

— Чего вдруг они очнулись через столько лет? Ностальгия стала мучить?

— Непохоже. По всему видно, ищут что-то конкретное. Исполнителей в известность не ставят. Они работают втемную.

— А Лена тут при чем? — продолжал расспрашивать Суровцев.

— Ее прабабка — дочь Архипа. Она сочувствовала большевикам и осталась в России. По-видимому, архив остался у нее.

— О, так ты у нас с буржуями недобитыми породнился, Розум? — рассмеялся Суровцев. — Ну, не смущайся, сейчас это модно. И конечно, об архиве она ничего не знает?

— Нет.

— О чем договорились с Камолиным?

— Камолин подстрахует нас со стороны исполнителей. Я буду знать все, что они предпринимают. А если его сейчас закрыть, то мы опять остаемся без информации.

— Разумно.

— Владислав, я могу вернуться к «Ирокезу»?

— Ну вот что, Розум. К «Ирокезу» возвращайся, но дело Каратаевых бери в разработку. Ресурсами я тебя побаловать не могу, извини, дело твое семейное, но подстраховывать будем. Оперативники будут в курсе. На мозоль нам наступать нельзя, даже нечаянно.


Розум получил информацию о жильцах квартиры на Ярославском шоссе из оперативного отдела утром в пятницу. Супруги Николай и Галина Глуховы проживали в квартире с дочерью Светой без выезда после обмена. Светлана Глухова после замужества выехала из квартиры четыре года назад. Николай выполняет мелкие заказы по установке дверей, встроенных шкафов и т. п. Информация о Галине отсутствует.

* * *

В субботу утром Розум звонил в дверь квартиры Глуховых.

— Заходи, — распахнул дверь Николай. — Раздевайся и проходи на кухню, мы тебя уже ждем.

На чистом кухонном столе стояла запотевшая бутылка «Русского стандарта» в живописном окружении селедки с зеленым лучком, вареной картошки, посыпанной укропом, и нескольких тарелок с нарезанной колбасой разных сортов. Банка соленых помидоров и блюдце маринованных огурчиков довершали натюрморт. От картошки шел пар. За плитой хлопотала улыбчивая Галя.

— Я вообще-то уже позавтракал, — неуверенно сказал Розум.

— Ну, значит, обедать будешь, — засмеялся Николай. — Какой разговор может быть без закуски? Давай, служба, не стесняйся!

— Расскажите мне про обмен, — присаживаясь, попросил Розум.

— Ну, это к Галке, она обменом занималась.

— Мы квартиру получили от завода, — улыбнулась Галина, ставя на стол сковородку с яичницей. — Двухкомнатную, на Профсоюзной. А тут моя бабка померла, и дед один остался. Его родители к себе забрали, а комнату нам оставили. Ну мы и обменялись на трехкомнатную. Далеко, зато улучшенной планировки. Тогда это новый проект был. Их только строить начали. Видите, лоджия какая, на всю квартиру, и паркет. К нам все ребята с Колькиной работы с женами ездили смотреть.

— А когда вы въезжали, хозяева ничего не оставляли? Ну, там, вещи старые, бумаги? — уточнил Розум.

— Нет, квартира была пустая. Даже шкафы с антресолями открытыми стояли пустые. Нам еще Сережка антресоли закрывал. Помнишь, Коль? Мы достать не могли, а у него метр девяносто.

— А может, в сарайчике каком-нибудь или подвале?

— Ну откуда тут сарай? — развел руками Николай. — Дом же новой постройки был. Панельный. Сараев не было. Гараж был.

— Гараж?

— Ну да, гараж, железный. Хозяин, как его, Галка?

— Леонид, — подсказал Розум.

— Да, Леонид. Он автолюбитель был. Тогда редко у кого машины были. Он говорит: «Гараж забираю», а мы с Галкой ни в какую. Мы уже сами на машину собирали. Я говорю: «Ну нет, мужик, или с гаражом, или никак». Ну, он на нас и переписал. Четыреста рублей взял.

— А в гараже вещи были? — заинтересовался Розум.

— Да. Был там бутор разный, — вспомнил Николай. — Я что-то выкинул, что-то сложил в погреб. Он там погреб выкопал. Хотя официально нельзя, да тогда никто не проверял. А гаражей на два дома всего штук пять-то и было. Это сейчас уже пройти от них нельзя.

— А бумаг каких-нибудь не было?

Николай задумался:

— Была какая-то сумка не то с газетами, не то с книгами. Я ее, по-моему, в погреб спустил. Сумка крепкая еще.

— Она сейчас там?

— Не помню. — Николай пожал плечами. — Мы этим погребом почти не пользовались. А чего гадать? Сейчас допьем и пойдем посмотрим.

Открыв гараж, Николай первым делом вывел машину. На месте машины, в полу, была крышка с кольцом. Открыв крышку, он полез в погреб.

— Ух, сто лет тут не убирался!

Розум заглянул внутрь. Погреб был примерно полтора на два метра, неглубокий, обшитый досками.

— Досками ты обшивал?

— Ага. Лет пять назад. Вот эта сумка. — Николай вынул темно-коричневую кошелку и поставил на пол гаража. Дно ее было покрыто плесенью. Розум открыл сумку. Она была набита подпиской журнала «Новый мир».


Когда Розум вернулся домой, Елена была явно не в духе.

— Матери звонила? — сразу догадался Розум.

— Ну ты представляешь, они, оказывается, бедствуют, а я им не помогаю.

— Опять им деньги нужны?

— Да я же ей давала прошлый раз. И брату опять одолжила. В сотый раз. Но это, оказывается, копейки. Я, оказывается, деньги лопатой гребу, а родители нуждаются.

— Так у Лиды же муж работает еще. Или генералам уже жалованье не платят?

— Ой, Лешка, одна и та же песня. Ты же знаешь. Мы тебе квартиру сделали, дачу оставили. Всю жизнь помогали. Это они-то мне помогали…

— Что же, им жить негде?

— Ага, их квартира, наверное, уже миллион стоит. Дача генеральская в Затулине тоже не меньше.

— Слушай, а может, архив на их даче?

— Ой, не знаю я, Лешка, может быть. Я ее спрашиваю про архив, а она: «Опять заработать на нас хочешь. Хватит, бабушку обобрала. Архив как раритет, сейчас целое состояние стоит». Я ей: «Ну мама, какое состояние, это же просто письма старые». Бесполезно.

— Думаешь, архив у нее?

— Нет. Она даже не знает, что там было. У меня все выведывала.

— Дай-ка я ей сам позвоню.

— Звони…

— Лида, здравствуйте, это Розум.

Розум знал, что молодящаяся теща обожает, когда он называет ее по имени. «Ну какая я тебе Лидия Вячеславовна? — всегда обижалась она. — Неужели я выгляжу как старуха? Зови меня просто Лида».

— Ой, Алексей, здравствуйте. А мы тут с Леночкой два часа сплетничали. Вы же знаете, какие мы с ней подружки.

Лида считала себя светской львицей и, разговаривая с мужчинами, всегда кокетничала.

— Ну, наверное, про меня уже все сплетни знаете, — поддержал Розум ее игривый тон.

— Да, вам мы тоже все косточки перемыли. Говорят, вы в командировки зачастили. А это плохой признак, когда мужчина надолго уезжает. Не появилась ли там прекрасная утешительница? Такого мужчину утешить желающие всегда найдутся, — продолжала кокетничать теща.

— Как Николай, как Роман Платонович? — постарался уйти от утешительниц Розум.

— Ну что вы, не знаете, как теперь относятся к людям, которым Россия обязана буквально всем? На двадцать третье февраля Роману Платоновичу вручили бутылку коньяка и тридцать тысяч рублей. Он чуть не плакал.

Согласно информации, имевшейся у Розума, против Романа Платоновича в девяносто пятом году военная прокуратура возбудила уголовное дело по фактам хищений в особо крупных размерах. Но дело решили не раздувать, и генерала отправили на пенсию. Любимой темой старого служаки было «как дерьмократы разворовали Россию». Он искренне полагал, что привилегия разворовывать страну принадлежит исключительно таким заслуженным людям, как он.

— Не говорите, Лида. Куда мы идем? — согласно сокрушался Розум.

— Обнаглел народ. Обнаглел! Ни порядка, ни уважения, ничего не осталось. Какая страна была! Никто же пикнуть не смел.

О народе в семье Арсановых говорили как крепостные помещики — несколько отстраненно, в покровительственном тоне. Как о неразумных детях. Как-то так получалось, что народ крупно задолжал Арсановым, а отдавать долги никак не хотел.

— Вам уже Лена говорила про архив?

— Да-да. Он, наверное, сейчас стоит бешеных денег, Алексей?

— Вообще-то он ничего не стоит.

— Ничего? — разочарованно переспросила теща.

— К сожалению, — вздохнул Розум. — Но на меня по службе вышли люди, которые хотят его приобрести. И за приличные деньги. Однако я считаю, что это семейная собственность, так что архив принадлежит всей семье. И решать должны все вместе.

— Ну вот. То же самое я говорила Лене. Но она же слушать не хочет, — расстроенным голосом сообщила теща. — Такая эгоистка, вся в бабку.

— Нет-нет. Я здесь полностью на вашей стороне, — заверил Розум. — В конце концов, вы наследница Каратаевых. Если захотите помочь его найти, то поможете. Если нет, то нет. Это ваше право.

— Ну конечно, помогу, Алексей!

— Вам Софья Ивановна ничего не передавала? Когда были эти квартирные обмены?

— Нет, об архиве ничего не говорила. Она нам вещи завезла. А потом забрала. Правда, не сразу, частями. Николай даже на дачу часть увез, чтобы дом не захламлять. Может, он на даче?

— А вы посмотрите. Может, и там, — предложил зять.

— Давайте, Алексей, приезжайте к нам на дачу в следующие выходные. Вместе с Леной. А то мы совсем мало видимся. Мы ведь одна семья.

— Мы будем у вас в следующую субботу, к часу дня.

Лена начала делать в сторону Алексея угрожающие жесты.

— Договорились, ждем.

— Привет Арсановым.

— Спасибо, Алексей, передам.

— Не умеешь ты, Ленка, разговаривать с моей тещей, — с укором провозгласил Розум.

Лена только отмахнулась. Розум положил трубку и направился на кухню.

— Я предлагаю пообедать и съездить на бабушкину квартиру к Белорусскому вокзалу.


Старый дом за Тишинским рынком недавно отремонтировали. На входной двери красовалась панель с кнопками и домофоном, что, по-видимому, сильно раздражало входящих, поскольку замок был выломан и дверь висела только на одной из петель. В этом было определенное преимущество для непрошеных гостей, и Лена с Розумом вошли в подъезд беспрепятственно.

Они поднялись на второй этаж. Дверь в бывшую бабкину квартиру разительно отличалась от своей невезучей сестры на входе в подъезд. Она была изготовлена в противотанковом стиле постперестроечного ренессанса с применением твердых пород дерева типа дуба и стального листа снаружи. Розум позвонил.

— Кто? — В голосе хозяина не слышалось и тени гостеприимства, на которое можно было рассчитывать от жильцов подъезда с распахнутыми дверьми. Розум молча открыл свое удостоверение и поднес к глазку. За дверью долго молчали, видимо, рассматривая документ. Затем дверь приоткрылась на длину цепочки, и в образовавшуюся щель выглянул крупный молодой мужчина, одетый, несмотря на субботу, в строгий черный костюм с галстуком.

— Управление спецопераций? Это РУБОП, что ли?

— Нет, еще страшнее, — пояснил Розум. — Открывай.

— А в чем, собственно говоря, дело?

— Не дрейфь, — успокоил Розум, — не по вашу душу. Пока. Нужна информация о жильцах, которые здесь раньше жили.

Парень осмотрел Розума, затем Лену и открыл дверь. В конце длинного коридора, положив голову на лапы, лежал крупный ротвейлер и грустно смотрел на вошедших.

— Смирный песик, — похвалил Розум.

— Мой сменщик, — усмехнулся охранник. — Я дежурю — он спит, я сплю — он дежурит.

Ротвейлер громко вздохнул и отвернул голову к стене. Как вы меня все достали — всем своим видом показывал пес.

Гости прошли на кухню.

— Сейчас чай поставлю. Хозяин будет минут через десять. Он мне уже с дороги звонил.

Кушнарев Эдуард Иванович — значилось в оперативной сводке, которую Розум получил на хозяина. Шестьдесят седьмого года рождения. Две ходки. Разбой и ограбление. Бригадир у Глока. Откликается на Циркуля. Особые приметы: рост сто девяносто восемь.

— А хозяйки нет?

— Есть, — нехотя ответил охранник. — Она спит еще.

В коридоре затопали босые ноги, и в дверях показалась высокая блондинка с кукольным личиком и взлохмаченными волосами. Она уставилась серыми наивными глазами на гостей.

— Здрасьте. Толян, ты торт достань из холодильника, а я пока помоюсь.

Девушка запахнула коротенький банный халат, под которым не наблюдалось никаких костюмерных излишеств, и прошлепала в ванную.

— Кто это? — спросила Лена.

— Да Людка, Циркуля жена. Хозяина.

— Не боится Эдуард Иванович жену на охранников оставлять? — усмехнулся Розум.

— Да нужна она мне, лярва сторублевая. Циркуль вечно на этих профурсеток западает. Достал уже. Четвертая за пять лет, и ни одной нормальной.

— Пьет? — участливо спросила Лена.

— Вообще не просыхает. Я если б так пил, за месяц бы откинулся. А ей как с гуся вода. Сейчас ополоснется и сразу начнет зенки заливать. К вечеру уже никакая.

— А что супруг? — продолжала сочувствовать Лена.

— Да они вместе, — махнул рукой Толян.

На мобильник Толяну позвонили, он глянул на номер и побежал открывать дверь. Пес вскочил и радостно залаял. По коридору быстро шел худой мужчина баскетбольного роста, а Толян что-то пытался ему на ходу объяснить. Мужчина вошел на кухню и протянул руку Розуму:

— Кушнарев Эдуард. Можно ваши документы?

Розум протянул удостоверение.

— А ты не ошибся, начальник? — с сомнением спросил Кушнарев, возвращая документ. — У нас масть другая.

— Меня интересуют жильцы этой квартиры, которые жили до вас.

— А что, какие-то проблемы? — удивился Циркуль. — Я всех расселил. Никто жаловаться не должен.

— Ваша семья вселились в комнату Турпановой Софьи Ивановны, вот она нас и интересует, — пояснил Розум.

— О, вспомнили! Я еще пацан был, когда писательша съехала.

— А я ее внучка, Лена. Я вас помню, вы жили в конце коридора.

Циркуль удивленно посмотрел на Лену:

— Ну была какая-то внучка. Всех не упомнишь. Надо-то чего?

— Софья Ивановна, когда съезжала, никаких вещей не оставила?

— Да каких вещей-то? — недоумевал Кушнарев. — Столько лет прошло! Ну, может, и оставляла, разве я теперь вспомню?

— Попытайтесь вспомнить, Эдуард Иванович. Какие-нибудь вещи, бумаги, — настойчиво повторил Розум. — Это очень важно.

Циркуль хмуро взглянул на Розума:

— Ну были там, по-моему, какие-то бумаги. Я не знаю. Говорю же, пацан был. Можно мать спросить, может, она вспомнит.

— А мать с вами живет? — оживился Розум.

— Ага, со мной, щас! Отдельно живет, я ей сейчас позвоню. — Он вынул телефон и набрал номер. — Мамань, это я. Да нигде не пропал. Дела. Тут с тобой поговорить хотят про нашу соседку старую, Турпанову. — И передал трубку Розуму.

— Помню, помню, а как же! — радостно запричитала Кушнарева. — Столько лет рядом прожили! А вещей не оставляла, нет. Только две этажерки старые для книг. Так Иван их продал, зачем они нам?

— А бумаги? Бумаги какие-нибудь оставляла?

— Бумаги? Нет, не помню. Хотя погоди, были бумаги, были. В ящике. Фанерный такой, из-под посылки с сургучными печатями. Иван его на чердак снес. Дворник еще ругался. Говорит: «Вы мне пожар устроите». А Иван ему: «Ты б лучше за дверью на чердак смотрел, а то у тебя шляется там кто ни попадя. А чердак весь деревянный. Без всяких бумаг сожгут».

— А больше ничего не было?

— Нет, мил-человек, не было, больше не было. А что, потерялось что?

— Да сами пока не знаем. Спасибо, вы нам очень помогли. — Розум вернул телефон. — Как мне к вам на чердак попасть? — спросил он Циркуля. Циркуль пожал плечами.

— Идите к тете Тане, дворничихе, — ответила на вопрос Розума хозяйка Люда, появившаяся с феном в проеме кухонной двери. — Она в шестнадцатой квартире. У нее ключи от чердака и подвала.

— Спасибо большое, — поблагодарила Лена.

— Не за что. Как управитесь, приходите чай с тортом пить. Хоть с порядочными людьми пообщаешься. А то к нам одна шпана ходит. — И Люда смерила Циркуля с Толяном уничтожающим взглядом.

— Спасибо, — засмеялся Розум, — в другой раз. Привет Глоку.

— Обрадую, обязательно, — пообещал Циркуль.


Баба Таня в раздумье разглядывала удостоверение Розума:

— Я что, в них понимаю, что ли, в этих документах ваших? Участкового бы позвать, так где ж его найдешь в субботу?

— Не надо участкового, — протянул Розум пятидесятирублевую купюру.

Баба Таня долго разглядывала ассигнацию на свет, вздохнула и нехотя пригласила:

— Ладно, пошли.

— Ты давно тут в дворниках, баб Тань? — спросил Розум.

— Три года.

— А до этого?

— Учительница русского языка и литературы. Завуч 762-й школы.

— Ой, господи, извините нас! — ахнула Лена.

— Да ничего, я привыкла. Я тебя узнала. Ты Лена, Софьи Ивановны внучка. Мы к вам на новую квартиру с мужем приходили.

— Ой, точно, помню! У вас муж военный.

— Полковник в отставке. Умер четыре года назад. Инфаркт.

Лена сердито двинула Розума локтем в бок. На чердаке было на удивление прибрано. В углу аккуратно стояли два старых шифоньера.

— Вот, если есть чего, то в этих шкафах, — показала на них баба Таня, завуч 762-й школы.

Шкафы стояли вплотную друг к другу. Розум начал с переднего. Ящика не было. Они отодвинули передний шкаф и начали поиск во втором. Ящик нашелся на второй полке, глубоко задвинутый к задней стенке.

— Мы его заберем, — сообщила Лена, обнимая ящик двумя руками.

— Забирайте. Это все Софьи Ивановны, а значит, ваше.

Вернувшись домой, Розум с Леной уселись на ковер и начали разбирать старые бумаги. Ящик был забит в основном старыми квитанциями за квартиру и за свет. Ниже лежали письма, все явно советского периода, с советскими марками. На дне было несколько старых газет. «Гудок» и «Пионерская правда».

— Наверное, бабушкины первые правки, — предположила Лена. — Я оставлю письма и газеты на память.

Ничего больше в ящике не было.

— Отрицательный результат — тоже результат, — подытожил поиски Розум и понес выбрасывать оставшееся содержимое ящика в мусор. Когда он тряс ящик над ведром, из щели между фанерными стенками вылетел неровный лист бумаги и спланировал на пол. Розум аккуратно поднял листок. Бумага была желтой от времени, с необычной разлиновкой.

«Дорогая моя Леночка!» — начинался текст на листке.

— Ленка, как звали твою прабабку, Каратаеву?

— Лена, меня в честь ее назвали.

Розум продолжил чтение.

«Я окончательно решил уехать из России. Я вполне отдаю отчет в том, что больше мне с тобой и Сергеем увидеться не придется. Несмотря на то что я уважаю ваш выбор и сам не без симпатии отношусь к революционному движению в целом, но то, что происходит сейчас в России, ни понять, ни принять не могу. Впрочем, хватит! Об этом говорено достаточно.

Я закончил свои дела и сделал все необходимые распоряжения, о которых частично уже известил вас с Сережей в моем предыдущем письме как моих прямых наследников. Все мои дела и бумаги находятся и будут находиться после моей смерти у моего поверенного Тома Хатчинсона из адвокатской конторы «Адлер, Хатчинсон и Роджерс» в Лондоне по известному вам адресу. В случае необходимости вы можете обратиться в филиалы конторы в Берне, Брюсселе или Нью-Йорке.

Все сказанное равно относится к вашим прямым наследникам, коими являются мои кровные внуки, если таковым будет суждено появиться на свет. В противном случае по истечении двадцати лет, если таковых не появится или прав наследования предъявлено не будет, искомые права будут переданы моим племянникам, о чем моим поверенным получены соответствующие инструкции.

Вся собственность, принадлежащая мне в России, остается у вас с Сережей при любых обстоятельствах, в соответствии с распорядительными бумагами, которые вы получили через Михаила Захарьина.

Часть вещей бригадира я передал нашему милому Стасику при нашей последней встрече. У них как раз была оказия в Швецию через их родственника, шведского посланника. Они будут возвращены вам или вашим наследникам по первому требованию. Для этого вам надо связаться…»

Здесь листок письма заканчивался рваным краем. Розум вышел в комнату и положил письмо перед Леной.

— На, читай. Ты, Ленка, оказывается, богатая наследница.

— Да ну, ерунда, — после прочтения письма отмахнулась Лена. — Давным-давно уже наследство растащили и промотали. Сказано же, по истечении двадцати лет. Там родни без нас хватало.

— Но зачем-то же им архив понадобился? — задумчиво спросил Розум. — Вот что, запрошу-ка я справку на твоих родственников. Пусть наша информационная служба поработает.

* * *

В четверг Розум получил первые материалы по Каратаевым. Архип Семенович Каратаев уехал из России в августе 1918 года. Поселился в Брюсселе, где у него были старые финансовые партнеры. Умер в 1925 году. Кроме детей, оставшихся в России, у Архипа за границей находились два племянника — Георгий и Станислав, сыновья его сестры, графини Елизаветы Семеновны Паниной. Станислав на 14 лет младше старшего брата. Совладельцы успешной финансовой компании, пай в которой получили в наследство в 1938 году. Станислав свой пай продал, а Георгий, получивший финансовое образование в Лондоне, успешно продолжил бизнес.

Георгий Панин умер в 1969 году, а Станислав, по непроверенным сведениям, жил в Швеции. У Георгия есть сын Владимир. Граф Владимир Георгиевич Панин — крупный финансист, специализируется на металлургических предприятиях. Однако в последнее время от бизнеса отошел и занимается коллекционированием антиквариата. Его коллекция известна среди специалистов, а экспонаты ее неоднократно показывались на выставках в ведущих музеях мира.

— Станислав, Станислав, — прошептал задумчиво Розум. — Постой-ка, да это же Стасик из письма! Ну да, и Швеция, все совпадает. Значит, он получил какие-то вещи, которые должен отдать детям Архипа или его наследникам. Ну-ка, копнем в этом направлении.

И Розум оформил новый запрос в службу информации.


В субботу Елена с Розумом приехали на дачу к Арсановым. Старик приватизировал дачу в девяносто первом году, еще при коммунистах. Дача была каменной, с крыльцом. По краям крыльца стояли колонны, на которые опирался балкон второго этажа. На крыльце стоял старый Арсанов и, увидев вошедших, весело замахал рукой.

Во дворе дачи, за столом, сидели Николай с женой. Их сын Платон стоял поодаль возле мангала. Он изредка взмахивал над шашлыками квадратной картонкой. С каждым его взмахом из боковых отверстий мангала вылетали искры. На столе были уже приготовлены выпивка в запотевших бутылках, граненые стаканчики и стопка тарелок. Николай налил коньяку и протянул стаканчик подошедшему Розуму.

— А я Лидии говорю: «Если Ленка едет с Алексеем, будут минута в минуту». Молодец, разведка, за твое здоровье.

— Ты бы хоть шашлыки подождал, удержаться не можешь, — цыкнула на него Лидия.

— Ну что, молодежь, как новая жизнь? Долбает? — подошел Арсанов-старший.

При старом генерале новую жизнь хвалить было ни в коем случае нельзя, и Лена с Розумом старательно закивали головами.

— Разруха везде, и на земле, и в головах. — Старик широко развел руки, как бы приглашая присутствующих в свидетели царящей вокруг разрухи.

Розум невольно оглянулся, но признаков разрухи не обнаружил. Напротив, он увидел, что дача со времени его последнего визита приросла бревенчатой банькой, а напротив дома с колоннами была разбита новая клумба с аккуратными кустами роз.

— Бросили старого вояку на произвол судьбы, — продолжал жаловаться генерал. — «Смирно» скомандовать некому. — В этом старик был совершенно прав. До отставки дача никогда не пустовала. Солдаты хозяйственного взвода находились здесь практически круглосуточно.

— А у нас тут еще гость будет. Депутат, из новых, — иронично возвестил Платон Романович. Было не очень понятно, одобряет он депутата из новых или нет.

Когда подали шашлыки, у ворот дачи посигналили, и на дорожку въехал черный «мерседес». Лена с Розумом переглянулись.

Из машины вышел улыбающийся Андрей Степанович Сазонов и, потирая руки, направился к столу.

— А я боялся, что опоздаю.

— Ты разве можешь опоздать? Всегда к самой раздаче поспеваешь, — засмеялся старик.

— Андрей Степанович, что-то вы совсем о нас забыли, — замурлыкала Лидия.

Сазонов получил шашлык и стакан:

— Ох, Лида, да если б не служба, я бы каждый день к вам приезжал. Пока бы не выгнали.

— Тебя выгонишь, как же! Ты в любую задницу проскользнешь. — Старый генерал был настроен сегодня разоблачительно.

— Профессиональные навыки, Роман Платонович, — нисколько не обиделся Сазонов.

Сазонов и генерал Арсанов познакомились в начале девяностых. Генералу нужен был эксперт по предметам искусства и антиквариата, находившимся на учете в расположении Западной группы войск. Нужен был человек, знакомый с коллекционерами за рубежом. Ему порекомендовали Сазонова. Обе стороны остались вполне довольны результатами сотрудничества. С тех пор они поддерживали теплые отношения, которые не прерывались и после отставки генерала, сохранившего обширные связи в армейской среде.

Неделю назад знакомый Сазонова попросил посодействовать в переводе своего родственника-офицера в штаб округа. Знакомый принадлежал к категории лиц, которым Сазонов предпочитал не отказывать.

— Вы, по-моему, с Алексеем еще не знакомы? — спросила Лида.

— Очень приятно. Наслышан, наслышан. — Сазонов энергично потряс Розуму руку.

— Вот, интересуется архивом Каратаевых. Вы же знаете, моя бабка — урожденная Каратаева?

— Ну как же, Роман рассказывал, — подтвердил Сазонов. Он побаивался новоявленных аристократов, членов всяческих собраний, осаждавших комитет культуры со своими просьбами и идеями, как возродить былое величие России-матушки. Рецепт оказывался на удивление простым и всегда одним и тем же. Нужно было просто ссудить наследников российской аристократии деньгами. Согласно задумкам аристократов, это незамедлительно должно было сказаться на культурном уровне менее родовитых сограждан.

— Как вам служится? — спросил Сазонов Розума, пытаясь ускользнуть от обсуждения хозяйской генеалогии.

— Спасибо, не жалуюсь.

— Ну, вы, наверное, единственный в нашей армии, кто не жалуется, — засмеялся Сазонов.

— Служака, — похвалил старый генерал. — Такие и без жалованья служат, еще доплачивать будет, чтобы не выгнали.

— Буду, — подтвердил Розум.

— А где деньги возьмешь? — притворно удивился Николай.

— У Ленки, — засмеялся Розум. — Она у нас богатая наследница.

— Ну пошли, Андрей, в дом, потолкуем, — пригласил Сазонова Роман Платонович.

После ухода старого генерала Николай наполнил опустевшие стаканы и сказал Розуму:

— Ничего мы не нашли, Алексей. Я уж солдат привел, они прочесали дачу, как вражескую территорию. Ничего нет.

— Пустое дело, только время потратим, — подтвердила Лида. — Это все мамины фантазии. Вот и Павел Николаевич мне говорил.

— Какой Павел Николаевич? — спросил Розум.

— Сосед мамин, Кардашев Павел Николаевич, — пояснила Лида.

— Викин отец? — переспросила Лена.

— Ну да, отец Виктории, — подтвердила Лидия. — Я его встретила перед самой смертью мамы. Он сказал, что бабушка советовалась с ним о наследстве Каратаевых. Он же юрист.


Павел Николаевич встретил Лидию в подъезде маминой квартиры и поделился своими опасениями по поводу психического здоровья бабушки:

— Вы знаете, что она вполне серьезно просит меня помочь отсудить наследство Каратаевых?

— А что, есть наследство? — заинтересовалась Лида.

— Ну какое наследство, Лида? Мы же с вами взрослые люди. Вы хоть раз слышали, чтобы кто-то из наследников, а в России их пруд пруди, хоть что-нибудь получил? Да если бы можно было что-то отсудить, были бы поданы тысячи исков. Но их же нет. Я изучил бумаги, никаких шансов.

— Ну да, конечно. А что мама хотела?

— Только между нами, Лида. Я с вами делюсь, потому что вы дочь и должны знать.

— Ну какие разговоры, Павел Николаевич?

— Она попросила меня найти ее родственников и узнать, что стало с сокровищем, якобы оставленным Архипом Каратаевым. Какие-то семейные ценности. Типичный старческий бред.

— А вы?

— Я не стал возражать старому человеку, Лида. Но даже если бы я верил хоть в какой-то успех, это расследование стоит кучу денег. Только на запросы я должен выложить тысячи долларов. Кто же мне оплатит эти расходы, вы?

— Нет, — испуганно ответила Лидия.

— Ну вот, видите. Давайте сделаем так. Мы не будем ее расстраивать, мне кажется, она это воспринимает излишне болезненно, но я буду вас держать в курсе.

— Да, конечно, спасибо вам.


— А после смерти Софьи Ивановны вы с ним встречались? — спросил Розум.

— Только на похоронах.

— Он вам что-нибудь передавал?

— Нет, ничего. Только принес соболезнования, и все.

К концу разговора генерал с гостем уже вышли из дома, и Сазонов внимательно слушал Лиду, прислонившись к большому дереву, служившему столу второй опорой. По дороге домой Сазонов не мог отвязаться от назойливой мысли, что он уже где-то слышал про Каратаевых, причем совсем недавно.

Попрощавшись, Розум с Леной сели в машину и порулили в город. На выезде с дачной дороги Лена повернулась к Розуму и спросила:

— Думаешь, Кардашев?

— Проверим, — задумчиво произнес Розум.

Розум позвонил Кардашеву во вторник вечером.

— Павел Николаевич?

— Он. С кем имею честь?

— Меня зовут Алексей Розум. Я муж Елены Усольцевой, внучки Софьи Ивановны Турпановой.

— Ну как же, Лена! Она же подружка моей Вики. А что, она замуж вышла? Не знал. Рад за нее. Так что же вас ко мне привело? Нужна юридическая консультация?

— В каком-то смысле да.

— Всегда рад помочь Леночке и ее семье.

— Павел Николаевич, вы незадолго до смерти Софьи Ивановны консультировали ее по поводу наследства.

— Ну какого наследства? Я надеюсь, вы серьезный человек. Старуха в конце жизни была немного не в себе. Да я и ее дочери Лидии докладывал. Можете спросить.

— Да, я знаю. Речь идет не о наследстве. Софья Ивановна ничего вам не оставляла? Я имею в виду документы или письма. Бумаги из семейного архива Каратаевых?

— Нет, ничего. Да я ничего и не взял бы у нее.

— Вы упоминали Лидии о бумагах, которые вы просмотрели. Что это за бумаги и где они сейчас?

— Ну, там были какие-то письма, в основном ее деда Архипа Каратаева. Распоряжения перед отъездом его из России. Эти письма не имеют никакой юридической силы. И никто, тем более за рубежом, не примет их к рассмотрению по иску. Так что юридическая ценность их ничтожна.

— Нас не интересует юридическая ценность бумаг. Софья Ивановна сказала Лене, что она передала письма вам. Лена хотела бы вернуть эти письма, — сказал Розум, нажимая на слово «вернуть».

— Да что вы, побойтесь бога! Не брал я у нее никаких бумаг. Я прочитал их у нее на квартире и сделал выписки для себя. Правда, она мне их совала, но я категорически отказался брать. Да и незачем было. Я же уже вам сказал, что юридически бумаги ничтожны. Не знаю уж, что она сказала Лене. Говорю вам, старуха была не в себе.

— Значит, вы точно помните, что она вам ничего не передавала?

— Абсолютно.

— Ну хорошо. Если что-нибудь еще вспомните, позвоните мне по телефону. — И Розум продиктовал номер своего мобильного.

— Даже не сомневайтесь, обязательно позвоню.

Розум посмотрел на Лену.

— У него ничего нет.

— Думаешь, врет?

— Похоже.

— Но как же получить бумаги? — обескураженно спросила Лена.

— Никак. Ничего мы ему сделать не можем.

— Но что-то же надо делать?

— Я подумаю, — пообещал Розум.


В четверг Розума вызвал начальник.

— Получил оперативную сводку от соседей. Опять твои Каратаевы всплыли, Алексей.

— Где?

— По убийству Зуба. Это известный реставратор антиквариата с обширными криминальными связями. У них по делу в разработке Корень. Его людей видели с Зубом накануне убийства. А Корень перед этим вывез в Париж какую-то коллекционную татарскую саблю и выставил ее на аукцион «Сотбис». Саблю эту захотел купить известный коллекционер граф Панин. Но граф он номинальный, а отец его Георгий — урожденный Каратаев. В 1938 году Георгию с братом досталось все наследство Архипа Каратаева.

— Зашевелились родственнички, — пробормотал Розум, просматривая сводку.

— А я тебе говорил, трупов недолго ждать будем. Вот первенец.

— Типун тебе…

— Это не суеверие, Розум, а опыт. Но это еще не все. Панин посмотрел лот, но брать не стал. Он признал в нем саблю Зубa.

— Так он и в Париже известен? — удивился подполковник.

— Выходит, так. Пользуемся международным признанием. Не только в области балета. И с Зубом рассчитались.

— А когда Корень был в Париже? — уточнил Розум.

— В апреле.

— И сразу после этого поступил заказ на архив Каратаевых? — Розум вопросительно посмотрел на Суровцева.

— После восьмидесяти лет молчания! Надо найти архив, Леша, а то мы будем только жмуриков собирать.

В пятницу утром, просматривая оперативную сводку, Розум наткнулся на сообщение:

«В российское посольство в Брюсселе обратился за въездной визой Александр фон Ройбах, жена которого Эмилия, урожденная Каратаева, является двоюродной сестрой графа Владимира Георгиевича Панина».

Ройбах прилетел в среду. Никто его не встретил. На такси добрался до гостиницы «Палас», снял там номер. Затем спустился вниз по Тверской, свернул направо к Новому Арбату и дошел до бельгийского посольства на Большой Молчановской. В посольстве Ройбах пробыл недолго, a затем направился в сторону Красной площади. Оставшуюся часть дня провел, осматривая достопримечательности столицы. Вернулся к семи вечера, поужинал в ресторане «Якорь» и больше из гостиницы не выходил.

Утром в четверг Кардашев взял такси и поехал в сторону Тверской. В восемь сорок пять он уже звонил Ройбаху из вестибюля гостиницы. Ройбах спустился вниз, они поздоровались и поднялись в номер.

— А вы моложе, чем я вас представлял, Александр.

— А вы старше, — засмеялся Ройбах.

— Кстати, как вы предпочитаете, чтоб я вас называл? Барон, ваше сиятельство?

— Да будет вам, Павел Николаевич, Александром зовите, а хотите, Сашкой можете называть. — Лицо Ройбаха искрилось доброжелательностью.

«Умеют они быть приятными. Когда им нужно», — поддался обаянию барона Кардашев.

— Бумаги с вами? — справился Ройбах.

— Бумаги-то со мной. А вы как оплачивать будете?

— Аккредитивами. — Ройбах достал бумажник и протянул Кардашеву чек. — «Америкен экспресс травел». Чек на предъявителя. Получите десять таких чеков прямо здесь на всю сумму, — и широко улыбнулся.

— Хорошо, — согласился Кардашев. — Вот копии документов. Посмотрите.

Кардашев протянул Ройбаху пачку копий. Все имена, адреса, названия фирм, номера счетов и телефонов были в них аккуратно замазаны черным фломастером.

— Большую работу проделали, — подмигнул барон гостю.

— Да уж, не поленился, — согласился Кардашев.

Ройбах начал внимательно читать. Гость подошел к окну и стал наблюдать за Тверской.

Минут через пятнадцать Ройбах закончил с чтением и повернулся к Кардашеву:

— Здесь все?

— Все, а что, вы еще чего-то ждали?

— Вынужден вас огорчить, Павел Николаевич. Это не совсем то, что нас интересует. Архив не полный.

— Но мы же договаривались, Александр. И потом, вы же просмотрели все документы. Я вправе рассчитывать на обещанную компенсацию.

— Мы же вас предупредили. — В голосе Ройбаха не осталось и тени недавнего доброжелательства. — Архив должен быть полный. Никаких изъятий или утерянных частей. В данном виде меня он не интересует, и я не собираюсь платить за него ни гроша.

Старик внимательно посмотрел на барона, порылся в дипломате и вынул из него лист бумаги. На листе была копия то ли схемы, то ли карты, причем картинка обрывалась на первой четверти листа. Ройбах с удивлением следил за манипуляциями Кардашева. Тот протянул лист Ройбаху:

— То, что вы ищете?

Барон взял листок и внимательно его изучил.

— Так, ну и зачем вам понадобился этот цирк, Павел Николаевич? Где остальная часть архива? — рассердился Ройбах.

— А вы не торопитесь, барон. Давайте немножко порассуждаем. Узнав об архиве, вы мне сказали, что интересуетесь им исключительно как семейной реликвией. Однако несколько раз предупредили, что вас интересует полный архив без изъятий. Мне это сразу показалось странным.

Ну действительно, если кто-то решил собрать письма и семейные документы своих предков, то разве для него будет иметь существенное значение, что писем будет не тридцать, а на одно меньше? Нет, ну конечно, желательно иметь все, но если одного письма не хватает, то это вовсе не значит, что остальные тут же теряют ценность. Значит, заключил я, дело тут не в семейных реликвиях. Ищут какой-то конкретный документ, представляющий вполне конкретную ценность.

Ройбах внимательно слушал Павла Николаевича.

— Я изучил бумаги. Несмотря на то что многие из них содержат сведения о счетах и активах Каратаева, с точки зрения юридической они не представляют сегодня никакой силы. Я ведь юрист, барон, и могу судить об этом профессионально. Тогда что? Один из документов привлек мое внимание. Это было приложение к письму, на котором была помещена схема какой-то местности, вероятно, хорошо знакомой тем, кому предназначалось письмо. На схеме указано место, где спрятано какое-то «бригадирово наследство». Это было похоже на приключенческий роман, и я, честно говоря, до последнего момента не верил, что карта действительно имеет реальную ценность. Я решил проверить: изъять карту из архива и посмотреть на вашу реакцию.

— Да вы просто провокатор!

— Все юристы немножко провокаторы, барон. Они заставляют людей признаваться в том, в чем им признаваться совсем не хочется. Итак, семейный архив интересует вас постольку-поскольку. Основная цель — карта, на которой показано, как найти какое-то наследство, представляющее не только семейную, но и вполне конкретную ценность. А это, дорогой барон, в корне меняет дело. Из богатого чудака, выкидывающего деньги на ничего не стоящие старые письма предков, вы превращаетесь в искателя сокровищ. А сокровища, барон, никому еще без партнеров найти не удавалось. Нужны компаньоны. И у вас такой компаньон есть. Я, Кардашев Павел Николаевич, прошу любить и жаловать.

— То есть вы предлагаете взять вас в долю?

— Да. И поскольку, как я уже говорил, я юрист, старый крючкотвор, то уже приготовил соглашение о совместной деятельности, так сказать. Ознакомьтесь, пожалуйста. Тут только проценты осталось проставить.

Ройбах ознакомился с документом.

— А где гарантии, Павел Николаевич, что на заключительной стадии предприятия вы меня кистенем по голове не угостите?

— А вы сами, барон, и являетесь гарантией.

— Я? — удивился Ройбах.

— Ну представьте, мы находим то, что ищем, и это что-то представляет большую ценность. Затем я от вас избавляюсь. Что мне делать дальше? Законным наследником ценностей я не являюсь. Значит, и вывезти их за границу не могу. Мало того, даже открыто продать их в России мне крайне затруднительно. Ну кто мне поверит, что я их просто нашел? Да тут еще вы пропали. Угроза разоблачения заставит меня обратиться к околокриминальным структурам. А они мне заплатят гораздо меньше, чем вы. Это если вообще что-нибудь заплатят, а не убьют.

— Да, перспективы у вас, прямо скажем, не блестящие.

— Паршивые, паршивые перспективы, куда уж хуже? А с вами-то, барон, совсем другое дело. Во-первых, вы член семьи Каратаевых и ценности принадлежат вам по праву. Вы совершенно открыто можете о них объявить. Если после этого что-то с вами случится, за вас горой станет весь клан ваших родственников как со стороны Каратаевых, так и со стороны Ройбахов: известные финансисты, профессора, писатели, сенаторы.

— А вы неплохо осведомлены.

— Да, сложа руки не сидел. Так вот, ваши родственники, они же пол-Европы подымут. И ценности безнаказанно прикарманить уже не удастся ни нашим чиновникам, о кристальной честности которых ходят легенды, ни бандитам. А раз поживиться нельзя, то вы им сразу становитесь неинтересны. И я за вами, барон, как за каменной стеной вашего родового замка.

— Да… — задумчиво протянул Ройбах. — Недооценил я вас, Павел Николаевич.

— Ну, мы ошибаемся даже в людях, которых знаем как облупленных. А меня-то вы практически совсем не знали. Так что вам простительно.

— Хорошо, если ваши требования будут разумны, я готов с вами подписать соглашение.

— Они будут разумны, барон, — уверил Кардашев, вписывая цифры в одну из копий соглашения. — Мы сейчас сходим к нотариусу, тут недалеко, заверим документ, оставим у него на хранение, и затем, ваша светлость, я к вашим услугам.

Выйдя из гостиницы, Ройбах с Кардашевым направились в нотариальную контору на Грузинском валу, всего в нескольких кварталах от гостиницы.

Закончив дела в нотариальной конторе, Кардашев на такси привез гостя к себе домой. Они сидели в гостиной, и Ройбах рассматривал карту из архива.

— Она, она! — радостно подтверждал Ройбах. — Это Нелюдово, поместье Самариных в Псковской губернии. Вот усадьба, здесь верхний пруд с запрудой, а тут нижний. Вода в верхний пруд поступала из ручья. Вот он, ручей. Затем через водопад в нижний пруд. Перепад высот был приличный, около трех метров.

— А почему Каратаев решил прятать ценности в чужом имении, у каких-то Самариных?

— О, это имение не чужое. Каратаевы были крепостные Самариных. Семен Каратаев спас жизнь Александру Самарину при взятии Измаила. В благодарность Александр дал вольную сыновьям Семена. Оплатил их образование. С них и пошла династия Каратаевых. А в девятнадцатом веке один из Каратаевых, тоже Семен, женился на правнучке Самарина, Наталье Петровне. Семен был богатырского телосложения, силач, прожил десять лет в Англии и Германии и был одним из лучших в России специалистов по химии металлургических процессов. Ну и Наталья в него влюбилась. А тридцатью годами позже их сын Архип выкупил долговые векселя своего дяди Самарина, брата матери, чем спас Самариных от банкротства и сохранил родовое имение. Так что эти семьи находились в самых тесных родственных отношениях.

— Ну вот, откуда мне было это знать? Естественно, я ничего и не нашел.

— А что, пытались? — засмеялся Ройбах.

— Да уж, пытался, чего уж там, — признался Кардашев.

— Во время гражданской войны, — продолжал Ройбах, — в имении располагался окружной госпиталь. Это спасло его от окончательного разорения. Его не сожгли и не разрушили. Затем тут был санаторий-профилакторий пограничных войск. Так что, может, что-нибудь и осталось.

— А от Пскова далеко?

— Нет, всего пятьдесят километров.

— А что вот здесь, Александр, за место, куда стрелка показывает? Грот Артем какой-то?

— Грот Артемиды. Под водопадом был оборудован грот с открытой стеной, где гости любовались падающей водой. В гроте была установлена статуя Артемиды.

— Значит, «вещи бригадира» спрятаны в гроте?

— Скорее под статуей. Там был оборудован тайник с секретом. О нем знали только свои.

— Не боитесь, барон, мне все рассказывать?

— Нет. Вы очень убедительно изложили, почему мне вас не надо бояться. Кроме того, по прибытии в Москву я побывал в посольстве Бельгии у моего приятеля, работника консулата. Он мой одноклассник. И он полностью в курсе дела. Он же поможет переправить вещи без проблем. Ну и наше соглашение у нотариуса. Оно теперь защищает не только вас, но и меня.

Выйдя из дома около двух часов дня, Кардашев с Ройбахом опять взяли такси и поехали в железнодорожную кассу на Новом Арбате. Там они купили два билета Москва — Псков на пятницу вечером.


Псков, июнь, 2005 г.

В субботу утром приятели уже ехали с Псковского вокзала на такси в направлении Нелюдова.

— Вам наше приключение «Двенадцать стульев» не напоминает, барон?

Ройбах весело рассмеялся:

— А кто у нас Киса?

— Ну, я на Бендера точно не тяну, — отозвался Кардашев, — так что Киса — это я.

— А я Бендер? В таком случае у меня к вам будет просьба, предводитель. Не режьте мне горло тупой бритвой. Я этого страсть как не люблю, — расхохотался Ройбах.

Водитель такси опасливо покосился на пассажиров: «Опять деловые. Барон и Киса — это, по-моему, заречные».

Дом с колоннами стоял на холме. К старому зданию было пристроено два новых крыла. С правого торца стояли строительные леса. Санаторий был обнесен высокой оградой из железных, заостренных на концах пик. На каждой секции ограды была приварена большая пятиконечная звезда. Пики были черными, а звезды зелеными. Дорога к санаторию упиралась в широкие железные ворота с будкой. Из будки вышел старый вохровец:

— Новенькие? Что это вы к середине смены?

— Да нет, отец, — ответил Киса-Кардашев. — Мы не отдыхающие. Мы хотим парк посмотреть.

— А-а, из музея, краеведы? — догадался вохровец и недоуменно посмотрел на такси.

— Краеведы, краеведы, — подтвердил Ройбах и сунул гвардейцу купюру.

— Проходите, конечно, — засуетился дед, по-видимому, скучавший тут на своей вахте. — Здесь места известные. К нам даже из Питера приезжали передачу снимать.

— Жди нас тут, — сказал Ройбах таксисту. — Мы ненадолго.

Ройбах быстрым шагом, по-хозяйски двинулся от ворот по дорожке в направлении дома. Пруды были на месте, но воды в них было совсем мало, и по берегам они заросли осокой. Ручья нигде видно не было. Уровня воды для водопада не хватало, и дамба между прудами стояла сухая, заросшая травой. Справа в дамбе зиял открытый проход и стояла табличка: «Грот Артемиды». Дорожка к гроту была посыпана речным песком.

Ройбах нырнул в грот, дал глазам привыкнуть к темноте и начал осматриваться. Статуи не было. Сохранилась только небольшая часть пьедестала. Пол грота состоял из гранитных плит небольшого размера. Плиты были старые, их явно не меняли. В двух местах в стену были вделаны светильники в виде рыцарской руки. Явный новодел. Кардашев зашел в грот и начал наблюдать за Ройбахом.

Ройбах подошел к правому углу грота и с силой надавил на одну из плит в стене. Камень не поддался. Тогда барон открыл портфель и достал выдергу и молоток. Он вставил выдергу в щель между плитами и навалился всем телом на другой конец.

— Помочь? — спросил Киса.

— Не надо, уже поддается. — Плита пошла. За ней открылось углубление, в котором торчала железная скоба. Ройбах мощно потянул скобу на себя. Скоба поддалась, и плита под постаментом начала проваливаться, одновременно поворачиваясь и открывая пространство тайника. Тайник был пуст.


Москва, лето, 2005 г.

В понедельник утром, когда Лена с Розумом пили чай, Алексею позвонили на мобильник.

— Алексей Викторович, это Володя. Я из «Паласа» звоню. Здесь Ройбаха убили.

— Как убили, а вы где были? — закричал в трубку Розум.

— А что я мог сделать, Алексей Викторович? — обиделся Володя. — Нам же вторую смену не дали, мы на ночь наблюдение сняли.

— Как это произошло?

— По-видимому, между десятью и двенадцатью часами. Он поужинал в ресторане и поднялся к себе в номер. Консьерж его видел. Его убили выстрелом в голову. В номере что-то искали.

— Какие-нибудь концы есть?

— Никто к нему не поднимался. Опера просматривают кассеты наружного наблюдения и список проживающих в гостинице. В ресторане к нему подсел мужчина. Официант его запомнил. Они о чем-то говорили.

— Где Кардашев?

— У себя дома, он не выходил.

— Живой?

— Живой, мы проверили по телефону.

— Срочно обеспечить охрану Кардашеву. Всех приходящих задерживать, — отдавал приказания Розум.

— Уже сделано, Алексей Викторович.

— В бельгийское посольство позвонили?

— Нет.

— Проконтролируй. Лично. Ройбах — бельгийский подданный. Я на ковер к Суровцеву.

— Кардашеву сообщить?

— Нет, пусть сам узнает. Из квартиры пусть выходит, но вы его должны плотно прикрыть. Плотно, ты меня понял? — с нажимом повторил Розум.

— Так точно, понял.

— Обо всех передвижениях Кардашева сообщать мне немедленно на мобильный. Все, я уехал.

Лена сидела на стуле возле плиты и во все глаза смотрела на Розума. Розум озабоченным тоном давал ей инструкции:

— Лена, ты сегодня никуда из квартиры не выходишь. Ждешь меня. Никому без моего звонка не открывать.

Мобильный Розума зазвонил опять.

— Слушаю, Владислав.

— Что-то мы все время опаздываем с тобой, Зуммер, — назвал генерал Розума спецназовской кличкой. — Уже второй покойник.

— Первый не наш, — хмуро поправил Розум.

— Сейчас они все будут наши.

— Владислав, я за Лену боюсь.

— К ней уже выехали, с минуты на минуту должны быть. Ты выезжай, в девять тридцать у нас совещание с соседями.

Розум еще раз проинструктировал Лену по поводу охраны и выехал в «присутствие».

На совещании от соседей присутствовал розовощекий улыбчивый полковник Старостин. Они поздоровались с Розумом как старые знакомые.

— Опять вы нам работенку подкинули.

— Да уж.

— Давайте, полковник, начнем с оперативной информации, — предложил Суровцев.

— Никто к Ройбаху вчера в гостиницу не приходил. Согласно данным наблюдения, он вернулся с Ленинградского вокзала в семь сорок пять утра с Кардашевым, сразу по приходу поезда Псков — Москва. Кардашев его высадил и поехал к себе на квартиру. Ройбах провел пару часов в номере, затем пошел в город, погулял по Тверской, вышел на Герцена и там пообедал в кафе. Вернулся в номер и находился там до вечера. Никаких контактов наружка не засекла. Вечером спустился в ресторан поужинать. Там к его столику подсел какой-то мужчина. Мы его проверяем. Но на контакт не похоже. Вернулся до девяти тридцати. За весь день сделал только один звонок. Утром после вокзала позвонил из номера Доминику Перье, сотруднику бельгийского посольства в Москве.

— На исполнителей есть что-нибудь? — спросил Суровцев.

— Никто к нему не заходил. Мы отрабатываем постояльцев и их гостей. Особенно тех, кто выехал после десяти вечера, — продолжил Старостин.

— Ну, он мог и не выезжать. Спокойно сидит себе и ждет, пока все успокоится, — опять подал реплику Суровцев, чертя на листе бумаги какие-то схемы.

— Мы этот вариант предусмотрели тоже, — заверил полковник. — Кардашева ваши люди ведут. — Розум кивнул. — Сейчас опера проверяют записи камер слежения гостиницы и ресторана. Что-то конкретное, я думаю, смогу доложить к вечеру.

В десять пятнадцать Кардашев позвонил Ройбаху в гостиницу. Его соединили с оперативником.

— Ройбах сейчас подойти не может, Павел Николаевич. Он просил вас приехать к нему как можно скорее.

— А что, появилась новая информация?

— Это не телефонный разговор.

— Понимаю, я сейчас еду, — забеспокоился Кардашев.

В десять двадцать пять зазвонил мобильник Розума:

— Алексей Викторович, Володя говорит. Он выехал на своей машине в сторону гостиницы.

— Хорошо. После гостиницы везите его на квартиру, я туда выеду.

Однако Кардашев до гостиницы не доехал. Он запарковал машину на Брестской и пошел по Большой Грузинской, по противоположной от гостиницы стороне улицы. Потом подошел ко входу в ресторан на Тверской и спросил у швейцара:

— А что это у вас, отец, столько милиции понагнали?

— Дак жильца убили сегодня ночью, бельгийца.

Кардашев прошел дальше по Тверской, свернул на Васильевскую и вернулся по Брестской к своей машине.

В одиннадцать пятнадцать Розуму опять позвонили:

— Алексей Викторович, это Кардашев. Я согласен вернуть вам архив Каратаевых.

— А что так, Павел Николаевич? Отчего такая быстрая перемена?

— Да жизнь мне пока еще дорога, Алексей Викторович, а вы, как я посмотрю, шутить не любите.

— Хорошо. Вы где сейчас?

— На Брестской.

— Никуда не уходите. К вам сейчас подойдут мои люди. Вы сядете к ним в машину, и они вас отвезут к вам домой, а я подъеду туда через час. И без фокусов, Павел Николаевич.

— Я надеюсь, моей безопасности ничего не угрожает?

— Абсолютно ничего, если будете себя правильно вести.

— Я правильно буду себя вести, Алексей Викторович.

— Вот и отлично. До встречи.

— Что там? — спросил Суровцев.

Розум рассмеялся:

— Звонил Кардашев. Он думает, что это я убил Ройбаха. Предлагает отдать архив.

— Испугался?

— Испугаешься тут.

— Ну, нет худа без добра, — буркнул Суровцев.


Розум сидел в квартире Кардашева и просматривал архив Каратаевых.

— Здесь все, ничего не пропало?

— Ничего, Алексей Викторович, все тут.

— Хорошо, а теперь расскажите мне подробно о ваших делах с Ройбахом.

— Так что, значит, кто-то изъял ценности до вас? — задумчиво спросил Розум после того, как Кардашев подробно описал свою с Ройбахом поездку в Нелюдово.

— Выходит, так.

— А что искали-то?

— Этого я не знаю. Ройбах не рассказывал. Он только сказал, что у Самариных в доме была коллекция старинного оружия. Я хочу официально заявить, Алексей Викторович, что в моих действиях никакого криминального замысла не было. Все мои действия осуществлялись по согласованию и прямому соглашению с наследниками Каратаева, о чем есть официальный документ, зарегистрированный в нотариальной конторе.

— Вот что, Павел Николаевич, вы постарайтесь из своей квартиры без необходимости пока не отлучаться. Люди, которые убили Ройбаха, могут выйти на вас. И нотариальная контора их, боюсь, не испугает. Мы вас подстрахуем, но вы должны нам помочь и вести себя благоразумно.

— В общем, на живца решили ловить, — грустно усмехнулся Кардашев. — Да нет, я прекрасно понимаю свое положение, Алексей Викторович, и готов выполнять все ваши инструкции.


Весь вечер Лена с Розумом изучали архив.

— Не понимаю, — недоуменно признался Розум. — Вот лист, который я нашел в ящике. Архип сообщает, что передал «наследство бригадира» Станиславу. И тот его отправил в Швецию через шведского посланника. А Ройбах — зять Станислава. Почему же он приезжает искать наследство в Россию? Смотрим на лист, который мы нашли. Здесь ясно сказано: «передал». Что же, он в последний момент передумал, забрал передачу у шведа и поехал перепрятывать ее из Санкт-Петербурга в Нелюдово? Летом восемнадцатого года! Через территорию, полную бандитов, дезертиров и революционной солдатни. С ценностями на руках? Даже если бы переправка ценностей по каким-то причинам сорвалась, то Станислав и тем более Архип Каратаев об этом бы знали, не могли не знать. Но он пишет о передаче как о свершившемся факте. Не понимаю я ничего.

— Может быть, связаться с родственниками? — тихо спросила Лена.

— С ними сейчас без нас свяжутся. Да и не знают они ничего, это же ясно. Если б знали, так сюда бы за архивом не ездили.

Утром следующего дня Розума на службе ждал сюрприз.

— Алексей Викторович, звонил Володя и велел передать, что ценности нашлись, — сообщила секретарша.

— Что, так и сказал? Срочно соедините меня с ним.

— Сегодня в восемь тридцать нам позвонил Доминик Перье из бельгийского посольства, — докладывал Володя. — Он сообщил, что у него находятся вещи, принадлежащие семье Каратаевых, и попросил о встрече. Мы договорились, что подъедем в посольство к часу дня.


Корень сидел в кабинете своего банка, куда обычно приезжал с утра. Сегодня он назначил две деловые встречи и просматривал бумаги, подготовленные финансистами.

— Вячеслав Львович, вам Извольский звонит из Парижа.

— Соединяй.

— Доброе утро, Слава.

— Доброе утро. Что, нарыл что-нибудь?

— Нарыл. Докладываю. Во-первых. «Сотбис» провел повторную экспертизу. Параллельно в нескольких экспертных центрах. Результаты идентичны. Сабля — подлинная, из коллекции Уваровых.

— Так это же отлично, — обрадовался Корень.

— Неплохо, — согласился Извольский.

— Кроме того, от «Сотбис» был послан запрос ведущим экспертам-историкам по поводу сабли Чингизидов. На прошлой неделе пришла информация от профессора католического университета кардинала Аугусто Пандолфо. Первое упоминание о сабле Чингизидов относится ко времени войн Джучидов (наследников улуса Джучиева) и Хулагуидов (монгольских правителей Ирана). В первый год царствования хана Менгу-Тимура генуэзцы получают от него ярлык на владение Кафой. Это была важная политическая победа Генуи, позволившая ей закрепиться в черноморских колониях.

В генуэзских хрониках того времени есть упоминание о сабле Чингизидов, которую генуэзцы подарили хану в благодарность за пожалованный им ханский ярлык на Кафу. Есть краткое описание подарка. Это сабля дамасской стали. На обеих сторонах клинка золотая тамга — родовой знак дома Бату. Тамга также выгравирована на серебряной рукояти эфеса сабли. Но главное — торец рукояти украшал бриллиант. Один из самых крупных камней, известных в то время. Есть сведения, что алмаз был вывезен из Персии, и таким образом подарок символизировал подчиненное отношение Хулагуидов к Золотой Орде.

В дальнейшем сабля переходила по наследству к правящим ханам Золотой Орды и считалась символом непобедимости наследников улуса Джучи. После падения Орды сабля перешла к правителям Крымского ханства Гиреям, которые после XVI века остаются единственными правящими потомками дома Бату.

— Ты что, лекцию мне читаешь? Ты скажи, та или не та? — нетерпеливо прервал Извольского Корень.

— Нет, не та. На сабле Уваровых нет отличительных признаков сабли Чингизидов. В первую очередь отсутствует тамга на клинке. Но клинок за семьсот лет могли заменить. Далее, рукоять не соответствует данному описанию. Опять же на ней отсутствует тамга. И самое главное, на торце рукояти нет алмаза. А алмаз, по описанию, должен быть уникальным.

— Но сабля не подделка? — продолжал недоумевать Корень.

— Нет. Сабля подлинная, относится предположительно к XV–XVI векам. Согласно заключению экспертов, скорее всего принадлежала какому-то знатному турецкому паше-сераскиру. Представляет безусловную историческую ценность. Но уникальной реликвией, подобной сабле Чингизидов, считаться не может.

— Значит, подлинная, но не Чингизидов?

— Именно так. Сабля подлинная, но считалась саблей Чингизидов ошибочно.

— И соответственно цена ее становится намного меньше? — В голосе Корня звучало явное разочарование.

— Да, — подтвердил Извольский.

— А настоящая сабля, она на сколько может затянуть?

— Ну, судя по описанию алмаза, цена может быть выше заявленной на порядок. Тем более если сохранилась тамга ордынских ханов, — продолжил Извольский профессорским тоном.

— Даже без алмаза?

— Нет, не думаю. Без алмаза крайне трудно будет доказать ее аутентичность.

— Значит, Веня, старик был прав, реликвией Чингизидов сабля не является. Но откуда он взял, что это сабля Зуба?

— Слава, я попытался опять связаться с Паниным, но он в контактах не заинтересован.

— И сразу после встречи начинает искать архив Каратаевых. Который пролежал себе спокойненько восемь десятков лет. Она где-то здесь, в России. Видал, как он обрадовался, что сабля не настоящая? Значит, старик что-то знает о настоящей сабле. И ищет ее в России. И для этого ему нужен архив.

— Не все так просто, Слава, — виноватым голосом продолжил Извольский. — Как утверждает профессор Пандолфо, в конце XIV века сабля снова попадает к генуэзцам. Пандолфо считает крайне маловероятным, чтобы генуэзцы выпустили из рук такое сокровище. Скорее всего сабля осталась собственностью банка святого Георгия, который был практически владельцем черноморских колоний Генуи с начала XV века. А это значит, что сабля на территорию России никогда больше не возвращалась.

— Ну, не знаю, возвращалась, не возвращалась. А зачем тогда Панин архив ищет? Я, Веня, в случайности не верю.

— И бароны Ройбахи тоже начинают поиски. Практически одновременно с Паниным, — добавил Извольский.

— И именно после нашей встречи. Значит, мы их гнездо расшевелили. И они спешат. Так что, Веня, сабля здесь. И я ее должен найти первым, а иначе мне, Веня, будут вилы.


Крым, октябрь, 1380 г.

По старому степному шляху от Солхата (Старый Крым) к морю двигалась колонна вооруженных всадников. Этой дорогой уже больше столетия неутомимые ордынские волны накатывались на Кафу. Старый шлях помнит стремительную конницу Тохту-хана, который решил наказать генуэзцев за продажу мальчиков из степных улусов египетским султанам. Из мальчиков воспитывали султанских гвардейцев — бесстрашных мамелюков. Тогда Кафа успела обзавестись лишь деревянным частоколом и пала легкой добычей степного владыки. Город сожгли дотла, а генуэзцы спаслись, погрузившись на свои корабли.

Помнит шлях и тяжелые стенобитные машины хана Джанибека. Запряженные попарно быки тянули лежащие на платформах катапульты. Но к тому времени город уже обзавелся мощными каменными стенами. Так что Джанибеку пришлось обложить Кафу и дожидаться, когда голод заставит упрямых генуэзцев открыть ворота.

«Черная смерть» сломала планы свирепого хана. В стане татар началась чума. Степняки гибли тысячами. Команды стоявших на рейде купеческих кораблей пораженно смотрели на громадные костры, сложенные из тысяч мертвых тел. Тут-то и пригодились хану катапульты. Рассвирепевший Джанибек приказал забрасывать в город распухшие тела мертвецов. В ужасе купцы покинули бухту, так и не разгрузив товары. А вернувшись в Геную, принесли в Европу чуму, от которой вымерло полконтинента.

Много чего помнил старый степной шлях. Но растянувшаяся кавалькада всадников была не похожа на грозных захватчиков. Их движения скорее выдавали смертельную усталость побежденных, чем бодрую воинственность завоевателей. Это были остатки непобедимого войска Мамая, наголову разгромленного в азовских степях ханом Тохтамышем. Сам Мамай дремал в повозке, окруженный верной стражей из своей караимской сотни. После того как заволжские юрты переметнулись к Тохтамышу, грозный ордынский владыка больше не доверял соплеменникам.

Бешеная многодневная скачка измотала людей, и черные барашковые шапки караимов от пыли казались белыми. Караимы плотно окружали ордынского темника, самолично управлявшего огромной ордой более двадцати лет. Иудейские всадники славились своей верностью, и татарские владыки охотно нанимали их в свою личную гвардию, но разве теперь можно хоть кому-нибудь доверять? Вот и его крымский наместник Черкес-бек не прибыл из Солхата встретить своего господина, и Мамай после недолгих раздумий решил объехать Солхат стороной. Скорей бы Кафа.

Наконец показались зубцы-мерлоны башни святого Фомы на горе Митридат. И постепенно сквозь дорожную пыль перед всадниками открылась величественная панорама генуэзской крепости. Даже сейчас, в разгар сбора винограда, самого горячего сезона для жителей города, на стенах крепости не прекращались строительные работы. Рабы, подгоняемые кнутами надсмотрщиков, разгружали подводы с камнем и, обвязав канатами, подымали каменные блоки на строящиеся стены. Крепость поражала своей монументальностью. Но это был только внешний пояс обороны, а за ним возвышались еще стены внутренней цитадели.

«Тохтамыш сюда не сунется», — с облегчением подумал Мамай. В эту минуту он испытывал непривычное чувство благодарности к неутомимым генуэзским колонистам.

Проехали арочный мост и пилоны больших ворот северной башни. Татарам выделили место между внешней стеной и цитаделью, среди живописных садов и виноградников. Когда Мамай подъехал к месту стоянки, его рабы уже разбили белую ханскую юрту. Тут же натянули шатры для его жен и ближних огланов. Между шатрами разложили костры и в огромных казанах кипятили воду для баранины. Стражники караимской сотни выставили вокруг шатров караулы, а остальные падали на землю как подкошенные и засыпали, едва успев подстелить походную кошму. Слуги стреножили лошадей, сбивали их в табун и поили водой.

Мамай ждал консула. В этом не было бы ничего необычного для любого другого, только не для Мамая. Несмотря на то что за многие годы они встречались добрую сотню раз, никогда могущественный ордынский правитель не ждал консула. Это консул смиренно ожидал аудиенции у степного царя. И если грозный владыка был им недоволен, то ожидание растягивалось на недели. Но Мамай был опытный политик и прекрасно понимал, что сейчас не до обид. Ему надо выиграть время. Надо во что бы то ни стало вырваться из этой крымской мышеловки. Добраться до Царьграда. А там царь ромеев поможет своему верному союзнику набрать новое войско.

Он приведет в степь железных всадников, тяжелую конницу императора и смерчем пройдет по предавшим его кочевьям. Они ответят ему за предательство. Он никого не пощадит. А мальчишку Тохтамыша, изображающего из себя грозного потомка Чингиза, приволокут к нему на аркане. Он сам привяжет его к хвосту дикого степного жеребца. И царственные родственники этого сосунка, гордые Чингизиды, первыми плюнут в своего царя.

И не только потому, что будут бояться за свою жизнь. А потому, что все они ненавидят друг друга лютой, кипящей, как смола, ненавистью извечных соперников. Чувство, которое Мамай испытывал ко всем этим царственным потомкам, было совсем другого рода. Это было холодное презрение человека, который сделал себя сам. Человека из рода Кирьят-Юркит.

Ничего хуже для карьеры в Орде, чем быть из этого проклятого рода, испокон веку враждовавшего с самим Чингизом, придумать было нельзя. А он уже в двадцать с небольшим был темником, которому безропотно подчинялись тысячи опытных воинов. Ему не было еще и тридцати, когда заволжские ордынцы признали его владыкой. И эти ни на что не способные Чингизовы недоноски сами отдали ему власть над Ордой. Он буквально жил в седле, годами пропадая в походах, беспощадно подавляя мятежи, разгоравшиеся в разных концах бескрайней степной империи. А теперь они вспомнили о своем великом предке, чтобы оправдать свое предательство.

Но ничего, он еще заставит их целовать копыта своего коня. Не пройдет и полгода, как он вернется с кораблями, полными всадников императора, и выгрузит их прямо в устье Танаиса (Дона). Он уже все продумал. Он упадет на них, как сокол на цаплю. Никто и опомниться не успеет, как он появится на берегу Итиля.

Он прекрасно понимает, что даром ему никто ничего не даст. Но он вывез ордынскую казну, вон она, стоит в углу шатра. Ее хватит на тысячи железных всадников. Лишь бы генуэзцы не подвели. А он стерпит любые унижения. Он еще не такое терпел. Лишь бы консул дал корабль.

Мамай вполне отдавал себе отчет, как он рискует, вверяя свою судьбу в руки консула Кафы. Генуэзцы взбешены. Они отдали ему четыре тысячи воинов. Четыре тысячи граждан республики святого Георгия. И ни один не вернулся. Ни один! Все остались лежать среди выжженной степи в верховьях Танаиса.

Но у него был козырь, который, он уверен, перевесит эти четыре тысячи. Письмо. Всего несколько строк. Но эти несколько строк стоят сотен рукописей, хранящихся в консульском дворце. Во всяком случае


Содержание:
 0  вы читаете: Сабля Чингизидов : Арсений Ахтырцев    
 
Разделы
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 


электронная библиотека © rulibs.com




sitemap