Детективы и Триллеры : Триллер : Поиск седьмого авианосца : Питер Альбано

на главную страницу  Контакты  ФоРуМ  Случайная книга


страницы книги:
 0  1  2  3  4  5  6  7  8  9  10  11  12  13

вы читаете книгу

Джихад, объявленный «мировому империализму» ливийским диктатором, окончился провалом. Решающий вклад в одержанную над врагами свободного мира победу внесли самоотверженные действия команды «Йонаги», корабля, вернувшегося в наш мир из прошлого.

Однако священная для экстремистов война с «неверными» не завершена. Теперь агрессоры намерены прибегнуть к удушению ненавистной им Японии экономическими мерами. Если отсечь островное государство от источников нефти, то японцы будут поставлены на колени.

И вновь на пути фанатиков становится «Йонага» — седьмой авианосец императорского военно-морского флота Японии. Его экипаж под командованием адмирала Фудзиты готов к новым сражениям.

1

Никогда ни с одной женщиной не возникало у Таку Исикавы такой близости, как с его истребителем «Мицубиси А6М2». Белая верткая боевая машина вначале и впрямь, как своевольная любовница, иногда упиралась и капризничала, но разогревшись, льнула к летчику, становилась продолжением его тела, послушным орудием его воли и решимости служить императору, выпускала огненные когти трассирующих очередей, несущих смерть врагам микадо.

Чуть заметный поворот ручки влево, одновременное прикосновение левой подошвы к педали руля высоты — и поблескивающий белый самолет, заложив пологий вираж над восточной оконечностью Токийского залива, вошел в разворот с набором высоты влево. Горячее масло омывало клапаны, поршни и шестерни всех четырнадцати цилиндров удовлетворенно рокочущего мотора. Летчик плавно прибавлял газ, пока тахометр не показал 1100 оборотов в минуту.

Он любил летать и в эти мгновения чувствовал себя богоравным, погружаясь в какое-то подобие нирваны, переносился в иную реальность. В воздухе ему казалось, будто неведомые силы управляют его телом независимо от его воли, оставляя ему лишь ощущения. Казалось, будто достаточно подуть на штурвал, взглянуть на руль высоты, подумать о легчайшем прикосновении к рычагу сектора газа — и машина, ставшая частью его существа, сама выполнит нужный маневр. Это было слияние с Благословенным и, может быть, переход в другое земное воплощение. А еще в эти минуты он, предвкушая близкую опасность, испытывал чувство того пьянящего восторга, который неизменно владел им в смертельной схватке с врагом.

Он быстро огляделся. Позади шли его ведомые, заменившие сбитых в тяжелейших воздушных боях над Малаккским проливом ветеранов его звена — Сио Йосиду и Йосана Саканиси. Младший лейтенант Акико Йосано, слишком круто повернувший штурвал своей машины, которая чутко слушалась малейшего прикосновения, теперь суетливо подстраивался вровень с его левым рулем высоты. Шедший справа морской пилот первого класса Юнихиро Танизаки, наоборот, промедлил, переосторожничал и справился с маневром не лучше, чем его напарник.

Исикава отдавал предпочтение «клину» перед «фронтом», особенно когда вел неслетанное звено. Двигаясь в параллельном строю, ведомые должны постоянно следить за лидером: сам он в относительной безопасности, а вот они легко могут стать добычей опытного противника. Конечно, «клин» тоже требует равнения, но для ведомых проще держаться у рулевой высоты лидера, чем идти голова в голову, а, кроме того, они видят друг друга, могут прикрывать напарника с фланга и в то же время повторять его маневр — увеличивать или уменьшать скорость, сходиться и расходиться. Но каким бы строем ни шла «тройка», пилоты должны действовать синхронно и согласованно, как игроки вышколенной команды, как актеры театра Кабуки, где каждый твердо знает свое место и очередность своих движений и балетных па. А Йосано и Танизаки еще слишком молоды, неопытны и неуверены в себе, чтобы заставлять их держать равнение — они потратят на это чересчур много времени и сил. Всевышний, молился Таку, дай ты мне поднатаскать новичков перед тем, как вести их в бой против асов полковника Каддафи.

Лейтенант беспокойно передернул широкими плечами: нависавший над самой головой плексигласовый фонарь тесной кабины, как всегда, вызвал в нем неприятное ощущение — боязнь замкнутого пространства. Теперь, когда ему перевалило за шестьдесят, уже через двадцать минут полета мышцы шеи начинали ныть и неметь. Он чуть откинулся назад, расправляя крепко сбитое мускулистое тело, взглянул на приборы. Топливо — 11О галлонов, обороты в минуту — 1100, скорость — 122 узла, высота — 3700 м, давление в системах — 57 см ртутного столба, температура масла — 63 градуса. Глаза его скользнули по медной пластинке, вделанной в приборную доску чуть ниже альтиметра, и в тысячный раз прочли:


Мицубиси Юкогио КК, Накадзима Хикоки КК, Нигацу 10, 2,600, модель 11, тип 0, серия 136.


Какой странный день! Действительно странный! Молочная пена перистых облаков протянулась на километр к северо-востоку, а еще на тысячу метров выше кучевые облака, похожие на тщательно скрученные ватные шарики, ровным слоем затягивали небо до самого горизонта, где зубчатой крепостной стеной медленно оседала в море черная грозовая туча. Над водой рыскали бесчисленные стаи чаек — в рассеянном солнечном свете их суматошно машущие крылья мелькали как снежные хлопья в пургу.

Таку вздохнул. Как немощен и мал делался в этом безмерном пространстве человек, сидящий в хрупкой металлической птице! Отогнав эту тоскливую мысль, он принялся, коротко и резко перемещая глаза, обшаривать взглядом переднюю полусферу, ни во что не всматриваясь пристально и подолгу, а, как опытный истребитель, полагаясь на то, что боковым зрением различит вдали крошечные пятнышки, которые через мгновение вырастут, обрастут крыльями и рыльцами пулеметов и собьют беспечного пилота, так что тот и ахнуть не успеет. Впрочем, сейчас никто не мог угрожать ему и авианосцу «Йонага», над которым он летел на высоте 3700 метров. Отсюда стоявший на якоре авианосец, совсем недавно вернувшийся в строй после тяжелых боев с флотом полковника Каддафи в Южно-Китайском море, выглядел не больше мухи, присевшей на широкий голубой татами. Летчик улыбнулся этому сравнению. Гигантский авианосец водоизмещением 84.000 тонн, одиннадцать недель проведя в доке Йокосуки, был отремонтирован и теперь вновь стал боеспособным кораблем. Однако ливийские бомбы, торпеды и мины выкосили едва ли не весь летный состав и сотни человек его экипажа. На их место пришли необстрелянные юнцы вроде Йосано и Танизаки, но все же главную боевую силу, основу летной мощи авианосца, составляли уцелевшие ветераны, большей части которых, как и самому Таку, было уже за шестьдесят. Годы лишь прибавили им боевого опыта, не угасив в них дух бусидо: все были готовы без колебаний отдать жизнь за императора и снискать себе райское блаженство и место в храме Ясукуни, с честью погибнув в бою. Все были истинными самураями с сильной кармой, настоящими храбрецами и мужчинами в полном смысле слова, а не обабившимися трусами.

Лейтенант поглядел наверх, на гонимые ветром легкие перистые облачка, и задумался о китайской лазерной системе и о том, как неузнаваемо преобразился мир после того, как эта блуждающая космическая станция-убийца была выведена на орбиту. Ее запустили в космос для того, чтобы можно было вовремя пресечь безумный ядерный шаг России или США, лазерный комплекс с фтор-дейтериевой рабочей средой, состоящий из двадцати спутников-убийц и трех командных орбитальных станций, с самого начала разладился и стал уничтожать все реактивные самолеты и ракеты при запуске двигателя. В первый же день лазерные лучи сожгли одновременно почти полторы тысячи гражданских и военных самолетов, в которых нашли свою могилу больше 15000 человек — пассажиры и экипажи. На Ближнем Востоке при взрывах ПТУРС[1] и НУРС[2] гибли десятки иракских и иранских солдат, а в руках двоих палестинских боевиков, собиравшихся расстрелять автобус с израильскими школьниками, взорвался противотанковый гранатомет. Очень скоро человечество поняло, что ракетное оружие и реактивные самолеты — всего лишь ненужный хлам.

Странный мир родился из воцарившегося ненадолго хаоса. На международную арену, освободясь от страха перед ядерными сверхдержавами, со всей новообретенной мощью ворвались страны третьего мира, которым Россия и Америка в течение стольких лет сбывали устаревшие самолеты и корабли времен второй мировой войны. Полковник Муамар Каддафи, располагая колоссальными средствами от продажи нефти и — по слухам — наркотиков, прекратил поставки горючего Западу и Японии, собрал неисчислимые арабские армии, чтобы уничтожить Израиль и поставить на колени Америку. Советский Союз помог ему приобрести авианосцы, крейсера и самолеты, двинутые против японцев, которых полковник ненавидел так же сильно, как евреев и американцев.

«Йонага», встретив арабскую эскадру в Средиземном и Южно-Китайском морях, отвел от Израиля угрозу уничтожения: он потопил три авианосца, три крейсера и сбил несколько сотен самолетов. Но очень скоро стало известно, что готовится новая священная война — джихад — и вооруженные силы Ливии, Ливана, Сирии и Египта собираются раз и навсегда покончить с ненавистными израильтянами. Иран и Ирак были слишком заняты тем, что истребляли войска и население друг друга и потому не вошли в состав этой коалиции.

Таку размышлял обо всем этом, а глаза его тем временем продолжали делать свое привычное дело — зорко оглядывали горизонт. В сорока километрах к северу, над Токийским международным аэропортом, все эшелоны почти до четырех тысяч метров были заняты устаревшими самолетами с поршневыми двигателями. Они описывали широкий круг над Фунабаси, проходили к востоку от полуострова Босо и брали курс на Тихий океан. К югу самолеты старались не соваться, избегая попадать в воздушное пространство, в котором барражировали самолеты с авианосца. Таку лениво проводил взглядом грузный «Локхид С—121 Констеллейшн», проходивший в самом верхнем эшелоне и медленно отвернувший налево, к востоку — подальше от залива и запретного коридора, принадлежавшего самолетам с «Йонаги». Таку залюбовался четырьмя мощными моторами «Райт» по 3250 лошадиных сил в каждом. Ничего, когда-нибудь на место его 950-сильного «Сакаэ» поставят более мощный двигатель… Командир эскадрильи подполковник Йоси Мацухара обещал… Впрочем, этому американскому прихвостню веры нет. Так или иначе, пока новые двигатели не поступили, он летает на самолете, мотор которого был собран еще в 1939 году. Однако настораживали сведения израильской разведки о том, что арабы заменяют моторы своих «Мессершмиттов» новыми 1900-сильными двигателями «Мерседес-Бенц». Лейтенант сердито заворочался, оправляя тугие лямки парашюта и привязные ремни…

Он машинально проводил узкими цепкими глазами «Дуглас DC—4 Скаймастер», который, набирая высоту, сделал круг над аэропортом и пошел к югу. В голове лейтенанта, как у всякого летчика, в полном одиночестве проводящего на боевом дежурстве многие часы, крутился причудливый калейдоскоп воспоминаний. Он мысленно перенесся во времени и пространстве назад — в детство, в юность, к родителям и возлюбленным.

В прогалине между облаков мелькнул бирюзовый кусочек неба, сразу напомнивший Таку остров Кобата Сима и беспокойное море вокруг него. Занимая всего двадцать квадратных километров, этот поросший густым лесом остров высится над Бунго Суидо как изумрудная башня, увенчанная горой Амакуса. Летчик вспомнил, какой удивительный вид открывался с заброшенного маяка, построенного когда-то на скалистой вершине, возвышавшейся на юго-восточном склоне. Оттуда можно было различить северный берег острова Кюсю, а когда задувал муссон, — и остров Сикоку.

Там всегда стоит туман: теплые течения Японского моря встречаются с холодными океанскими потоками, отчего вода издает беспрестанный рокочущий гул и на поверхности ее вскипают пенные буруны. Ветер сбивает верхушки волн, похожие на страусовые перья, а на отмели оседает родившаяся из стычки враждующих потоков туманная дымка. Летом над острыми вершинами гор каждый день нависает грозовая туча, на закате края серебристых облаков наливаются зловещим синевато-багровым цветом, обещая пролиться дождем. Но обещания эти исполняются редко, хотя по вечерам слышатся громовые раскаты, а из облака в облако проскакивают вспышки зарниц, словно там сражаются за обладание небом две армии.

Жизнь на острове была тяжкая, зависела от капризов моря и его обитателей — акул и макрелей, осьминогов и карпов. Когда улов был хорош, Таку и его отец Шимей (Ото-сан) работали от утренней до вечерней звезды. Таку на всю жизнь запомнил изнурительную ловлю осьминогов, составлявших больше половины всей их добычи. Отец соединял шкив мотора их маленькой лодки с катушкой, укрепленной на планшире, так что получалось подобие лебедки. Потом Таку брал стеклянный буек и, отвязав, бросал в море трос, на котором были укреплены около сотни горшочков. Потравливая трос, лодочка медленно подвигалась вперед, а лебедка вытягивала один горшочек за другим, опорожняя их на дно перегруженной лодки. Когда лебедка не справлялась с тяжестью, Таку приходил ей на помощь: широко расставлял ноги, упирался ими в нос, ухватывал мокрый, тяжелый от воды пеньковый трос голыми руками и вытягивал горшочки, вываливая их вязкое, скользкое, липкое содержимое на палубу. От такой работы он через несколько лет заматерел: сильно раздался в плечах, мышцы шеи, груди и спины налились силой.

Ловить переметом было не в пример легче. Бечева с грузилом и множеством крючков шла по дну, прочесывая его как грабли. Улов почти всегда был хорош, и нежнейшая рыба попадала в искусные руки матери — неизменно лучившейся приветливой улыбкой Хацуйо (Ока-сан). Даже сейчас у лейтенанта потекли слюнки при воспоминании о нарезанной тонкими ломтиками сырой камбале с соевым соусом. К ней подавали пиво, рис и маринованную редиску.

Да, труды были тяжкие и долгие, но тем веселее проходили праздничные дни. Из всех пяти праздников, отмечаемых всей Японией, — День Семи Трав, День Девочек, День Звезд, День Хризантем и День Мальчиков — Таку больше всего любил последний, приходящийся на 5 мая. Все девятьсот жителей острова в этот день в честь своих сыновей ставили за оградой длинные шесты с разноцветными бумажными и шелковыми карпами, вившимися на ветру и, казалось, плывшими против течения по невидимой реке. Перед скромным домом Исикава всегда реял самый большой и гордый карп — символ мужества, силы, воли и энергии. Мать по случаю торжества готовила «симаки» — сладкую рисовую водку, настоянную на ароматных травах и водорослях. Дом Исикавы, по традиции, был обращен окнами не на северо-восток, где, по поверью, обитают злые духи. Эта незамысловатая постройка из дерева и проклеенной бумаги, поставленная без единого гвоздя и державшаяся за счет тяжелой тростниковой крыши, находилась в шести километрах от деревни на склоне горы. Деревянные стены и рамы не лакировали и не красили — они сохраняли свой благородный естественный цвет.

Семейство Исикава никогда не ходило в деревенскую баню, а наслаждалось собственной — маленькой, но зато своей: на задах дома помещалась железная бадья, наполненная водой, которую подогревала масляная печка. И каждый вечер в неизменном порядке — сначала отец, за ним мать, а за нею Таку — семья совершала тщательные омовения. После бани Хацуйо накрывала низенький стол в большой — «на шесть циновок» — комнате: ужин состоял обычно из нарезанной тоненькими ломтиками сырой рыбы, риса, запеченных в тесте морских водорослей, маринованных огурцов или свеклы. За едой Шимей, обсудив с сыном завтрашнюю ловлю, любил рассказывать историю своего рода: благородное происхождение невидимой стеной отделяло их от остальных обитателей деревни.

Однако прошло еще несколько лет, прежде чем Таку, уже став подростком, в полной мере осознал славное прошлое своей семьи. Четыре столетия назад его предки верно служили грозному дайне Такаучи Акаси, владевшему Йокухаси, маленьким городком на северном побережье Кюсю, где он воздвиг свой неприступный замок. Оттуда его бесстрашные самураи совершали походы и набеги, заходя далеко к югу, до самого Кумамото, огнем и мечом устанавливая власть своего господина. Особой отвагой и жестокостью отличались Исикава.

Они хранили верность своему повелителю до 1871 года, когда вновь воцарившаяся императорская династия объявила всех самураев вне закона, самыми кровавыми средствами лишила их всех привилегий и в одну ночь сделала беднейшими из бедных.

— Но превратить нас в суихейса не под силу никому, — повторял отец.

Хацуйо и Таку кивали в ответ, ибо никто из самураев никогда не поставит себя на одну доску с суихейса — низшим сословием презренных и грязных мясников, мелочных торговцев, ремесленников и землепашцев. Каждый самурай твердо помнил, что потерять лицо — значит лишиться всех жизненных сил: душевных, умственных и физических, — стать просто жалким подобием, видимостью человека. И гордый род самураев Исикава подтверждал свою верность заветам бусидо на службе императору Мэйдзи. Дед Таку, полковник Сасико Исикава, в 1900 году был сражен пулей в ту минуту, когда поднимал своих солдат в отчаянную, но бесполезную атаку во время подавления боксерского восстания в Пекине. Его брат, капитан третьего ранга Нобору Исикава, в 1905 году потерял ногу под Порт-Артуром, командуя эскадренным миноносцем, первым ворвавшимся в гавань. Дядя Таку, лейтенант Гозен Исикава, в 1911 году погиб при высадке десанта на остров Цу, успев перед смертью избавить мир от четырех отпетых негодяев — пиратов с Формозы, — собственноручно зарубив их своим длинным кривым мечом.

Да, традиция была жива, и родовая честь оставалась незапятнанной. Семья с гордостью воздавала ежедневные почести своим славным предкам у маленькой деревянной пагоды, выстроенной за домом в лесу, молясь Аматэрасу, Идзанами и Идзанаги, прося богов ниспослать им силу и твердость духа.

Таку вспоминал, как изучал он кодекс самурайской чести бусидо. «Есть только один путь стать настоящим мужчиной, — звучал у него в ушах непреклонный голос отца. — Хранить традицию и помнить жертвы, принесенные во имя чести твоими предками. Помнить, что быть мужчиной — самая настоятельная потребность из всех, какие возникают в жизни, ибо силы для всего, что ни делает мужчина, черпает он из этой потребности. Дисциплина, честь и бусидо — на этих трех китах должна зиждиться твоя жизнь, от них зависит острота твоего ума, широта твоей души, мощь твоих чресл».

Таку чуть ли не с молоком матери впитал ненависть к голландцам, корейцам, англичанам, китайцам, но самую лютую злобу испытывал он к немытым и грубым янки, которые своими квотами на иммиграцию из Японии, принятыми в 1924 году, оскорбили гордый народ, дали ему моральную оплеуху. А сколько было случаев, когда переселившиеся в Америку японцы слышали по своему адресу насмешки и брань? А открытое и наглое соперничество с империей за базы в Тихом океане? Разве не для того, чтобы угрожать Японии, обосновались янки на Филиппинах и Гавайях? Разве не для того, чтобы подорвать могущество империи, низвести ее до уровня третьеразрядной страны в управляемой ими Юго-Восточной Азии, пошли они на тайный сговор с англичанами и голландцами? Разве не свидетельствуют об их подлых намерениях итоги созванной в Вашингтоне конференции по военно-морскому флоту?

Таку, можно сказать, родился в море, а потому знал, что непременно будет служить на одном из боевых кораблей императорского флота. Как часто они с отцом, сидя в своей утлой лодочке, молча смотрели, как на горизонте, уходя в океан или возвращаясь в Японское море, кильватерной колонной идут серые огромные суда. Но еще сильнее волновали воображение Таку серебристые стальные птицы, с ревом проносившиеся в поднебесье. Летать, отринуть плен земного тяготения, почувствовать себя равным богам — что может сравниться с этим? Что еще так раскрепощает дух? Как еще можно лучше послужить императору?

Морских летчиков готовили в училище военно-морской авиации в городке Цутиура, расположенном в восьми километрах от Токио. Туда принимали три разряда курсантов: во-первых, офицеров флота, уже окончивших морскую академию, во-вторых, кадровых старшин, и, в-третьих, пятнадцатилетних юношей. Не было предела радости и гордости старого Ото-сан, когда в 1938 году Таку, отлично учившегося и обладавшего к тому же огромной физической силой, зачислили в летную школу.

Но перед отъездом в Цутиуру он вместе с родителями отправился поклониться святыне Аматэрасу-омиками. Стоя перед исполинской статуей богини, отец, по обычаю, дважды хлопнул в ладоши, прежде чем обратиться к родоначальнице императорской династии.

— О матерь микадо, — гулким эхом раскатился под каменными сводами пагоды его голос. — Укрепи хребет нашего сына, дай ему твердость и гибкость стали, пусть испытания и искусы воинского долга закалят в нем дух воина. Ниспошли ему решимость забыть о том, кто он, дабы он сделался частицей одного бесконечного целого, капелькой воды в безмерном пространстве Океана. Дай отринуть все, что помешает ему стать истинным самураем, а если ты решишь призвать его к себе, дай окончить свои дни в бою, сражая врага.

Мать заметно вздрогнула при этих словах, но не проронила ни звука, а потом, обернувшись к Таку, произнесла:

— Сын мой, твоя тетка Томи и двоюродная сестра Кацуко дали обет простоять на улице Токио до тех пор, пока тысяча прохожих не положат тысячу стежков на твой пояс.

— Спасибо, Ока-сан, — церемонно ответил Таку. — Когда благодатная сила тысячи молитв коснется моего тела, я покрою себя славой в бою.

— А вот здесь, — продолжала она, протягивая ему искусно расшитый золотом бархатный мешочек, — находится талисман «восьми мириад божеств» и Будды из «Трех тысяч миров». — Ее подбородок задрожал, а увлажнившиеся глаза заблестели, как полированный эбен. — Дед Томи не снимал этот амулет и невредимым прошел через боксерское восстание, через войны с китайцами и русскими. Есть поверье… — ее голос окреп, — что тот, кто носит его, неуязвим для пули.

— Я знаю, Ока-сан, — мягко ответил Таку.

Новый день он встретил уже в Цутиуре — новый день и новый мир. Из полутора тысяч поступавших принято было только семьдесят человек, и Таку возликовал, увидев свое имя в списке отобранных.

Однако ликование это было оборвано рукой старшины. Когда в первый день новобранцев выстроили в учебном центре — две ВПП длиной два и три километра и шесть огромных ангаров, обращенных к океану, — старшина первой статьи, случайно оказавшийся рядом с их шеренгой, ни с того ни с сего и без всякого предупреждения залепил Таку звонкую оплеуху. Сжав кулаки, тот готов был броситься на обидчика, чьи черные глаза насмешливо встретили его яростный взгляд. «Нет! Нельзя! Он проверяет меня!» — мелькнуло в голове юного рыбака, и он совладал с собой. Старшина ухмыльнулся и двинулся дальше вдоль строя.

И в кошмарном сне не могло присниться Таку, с какой зверской жестокостью будут относиться к ним в училище. Поскольку морские офицеры и старшины были неприкосновенны, всю свою злобу училищные командиры вымещали на тех кадетах, которые пришли сюда со школьной скамьи. За малейшее упущение по службе взыскивали и били беспощадно. За истинную или мнимую вину одного кадета наказывали весь взвод, воспитывая таким образом в новобранцах чувство ответственности. Из них делали бессловесную скотину — они не имели права переспросить, усомниться и вообще не имели права ни на что, кроме слепого и бездумного повиновения. В эти трудные дни на помощь Таку пришел древний самурайский кодекс — он укрепил в нем покорность судьбе и умение, не уклоняясь, принимать наказание.

Там, в летной школе, он и повстречал эту американскую свинью — Йоси Мацухару. Они возненавидели друг друга с первого взгляда, и дело почти мгновенно дошло до драки. Если бы не вмешательство старшины, Таку убил бы Йоси.

После того как командир учебной эскадрильи пригрозил в случае повторения немедленно списать обоих, кадеты стали избегать друг друга. Тем временем миновал изнурительный месяц начальной подготовки, и пошли занятия. Кадетам не давали пощады: когда учили плавать, обвязывали шкотом и бросали в океан. Таку не знал себе равных: он плавал со скоростью голодной акулы, а нырнув, мог, ко всеобщему изумлению, оставаться под водой три минуты. В особом почете были гимнастика и акробатические упражнения: кадетов заставляли часами прыгать с вышки в воду, а потом и на землю, отчего многие покалечились. Таку научился ходить на руках, по двадцать минут стоять на голове, демонстрируя редкостное чувство равновесия и удивительную координацию движений — то и другое впоследствии не раз спасало ему жизнь. Его от природы острые глаза стали еще зорче благодаря тренировкам: инструктор показывал наклеенный на белый картон черный силуэт самолета, и вскоре он в долю секунды научился распознавать все существующие в мире типы и марки.

По истечении одиннадцати месяцев из семидесяти зачисленных в училище осталось восемнадцать человек. Таку, как первый в выпуске, получил в награду от императора золотой браслет и нашил над нагрудным карманом кителя матерчатую нашивку. «Морской летчик третьего класса Таку Исикава», — снова и снова повторял он, упиваясь звучанием этих слов, и то горделиво ощупывал браслет, то дотрагивался до нашивки. Йоси Мацухара, как человек с университетским образованием, был аттестован младшим лейтенантом.

Таку начал службу в 1940 году в Китае. Его Вторая истребительная эскадрилья, входившая в состав Первой воздушной армии, базировалась в Тяньгане, на юго-востоке Китая, и раньше других получила на вооружение самолеты «Зеро-сен», обращавшие русские И—16 и американские «Кертис Р—40» в груду пылающих обломков. Спустя восемь месяцев Таку, числивший за собой три воздушных победы, получил повышение и стал морским летчиком первого класса. За год боевых действий эскадрилья потеряла только два самолета, да и те были уничтожены зенитным огнем.

Перед самым началом Большой войны в Юго-Восточной Азии Мацухару перевели в другую часть, поручив какое-то секретное задание, а Таку со своей эскадрильей передислоцировался на остров Формозу. 9 ноября 1941 года, прикрывая девять троек бомбардировщиков «Мицубиси G4M», совершавших налет на базу Кларк-Филд, он добавил к своему боевому счету еще один Р—40. Потом его эскадрилью приписали к авианосцу «Кага». В боях над Южно-Китайским и Яванским морями и Индийским океаном он одержал еще три победы: сбил над Цейлоном британский «Фулмар», а над Баликпапаном — два «Брюстера F2A Буффало» ВВС Голландии. Впрочем, это была легкая добыча. Затем «Кага» в группе из трех других авианосцев пошел к острову Мидуэй.

Таку, к этому времени произведенный в младшие лейтенанты и назначенный командиром звена, не сомневался, что против такой армады не устоит никто. В первом же бою его самолеты сбили двадцать один истребитель-перехватчик «Ами», а сам Таку расстрелял с «Грумман F4F Уайлдкэт» и сжег еще один почти беззащитный «Буффало». Но сладкий вкус победы вдруг сменился горечью поражения: пока эскадрилья заправлялась, американские пикирующие бомбардировщики «Дуглас», в полном смысле слова с неба свалившись, уничтожили всю авианосную группу. Погибло почти пять тысяч летчиков и моряков. Таку, успевший ухватиться в море за обломок крыла, через три часа был замечен с эсминца «Такакадзе» и поднят на борт. Его ведомые Синтаро Миядзава и Киити Абэ каким-то чудом тоже спаслись. Четырнадцать других пилотов эскадрильи погибли — большая часть сгорела заживо в кают-компании за чаепитием, не успев даже выскочить наружу.

После этого всех троих приписали к истребительному авиаполку, базировавшемуся на восточном побережье Новой Гвинеи. Там было немало асов, которые сбивали Р—40, «Аэрокобры» и тихоходные злосчастные «Буффало» в таком количестве и так регулярно, что это уже почти перестало доставлять им радость. «Митчеллы» и «Мародеры» были не такой легкой добычей, но и они пасовали перед виртуозным мастерством японских пилотов.

А 3 января 1943 года неудача подстерегла Таку. Сойдясь в лобовой атаке с самым грозным противником — «Боингом В—17», — он попал под огонь его пулеметов и пушки. Град пуль разворотил ему шасси и фонарь, вдребезги разбил приборную доску. Осколки и щепки сильно поранили ему лицо. Почти ничего не видя от заливавшей глаза крови, корчась от боли в боку — пуля рикошетом угодила в рукоятку его меча, вогнав ее в тело: были сломаны два ребра и пробито легкое, — Таку, прикрываемый ведомыми, вышел из боя.

О том, как он посадил изуродованную машину, еще долго говорили в полку: ослабевший от боли и потери крови пилот сумел все-таки высвободить правый руль высоты, взять ручку влево и приземлиться на одно колесо. Теряя управление, «Зеро» на скорости 90 миль в час свалился в штопор, из которого летчик, проявив невероятное мастерство, вывел его у самой земли. Дымящаяся груда искореженного алюминия с визгом летела по взлетной полосе еще триста метров и наконец замерла. Аварийная команда едва успела вытащить из кабины бесчувственное тело лейтенанта, как «Зеро» взорвался.

Таку отправили в Сасебо в военно-морской госпиталь, где он пролежал довольно долго: из серьезно поврежденного левого легкого приходилось постоянно откачивать жидкость. Родители часто навещали его, а потом в один прекрасный день он познакомился с Микико Такашита — троюродной сестрой своего ведомого, младшего лейтенанта Абэ.

Она была очень хороша: шелковистые черные волосы, блестящие как лакированное дерево, мягко обрамляли тонкое лицо с нежной, фарфорово-белой кожей. Он утонул в колдовских омутах ее глаз, одновременно ласковых и чувственных. Европейское платье великолепно обрисовывало ее точеную фигуру, подчеркивая женственно округленные очертания высокой груди и крутых бедер. Всякий раз, когда она плавно входила в палату, у раненого лейтенанта перехватывало дыхание.

Вскоре после их первой встречи он быстро пошел на поправку. Микико, дочь Садао Такашита, видного промышленника и одного из владельцев корпорации «Ниппон Стил Уорк», училась в Токийском женском университете и жила в общежитии. Таку понимал, что останься он простым рыбаком, эта девушка, происходящая из богатейшей семьи, навсегда осталась бы для него недоступна. Но теперь он был прославленный летчик, уничтоживший десятка два врагов императора, — настоящий самурай.

Микико часто навещала его, принося книги, лакомства и отрадные известия о сокрушительных победах японской армии на Соломоновых островах, в Новой Гвинее и в Китае. Однажды, застенчиво потупившись и покраснев, она сказала:

— Знаешь, мои родители гордятся тем, что я знакома с таким человеком, как ты. Они уважают тебя.

Таку выписали из госпиталя. Командование предоставило ему отпуск для восстановления здоровья. Проведя неделю с родителями на острове Кобата Сима, он снял недорогую квартиру в квартале Симбаси, расположенном к югу от императорского дворца, почти у самой гавани.

К его несказанной радости, Микико явно искала с ним встреч. Когда он достаточно окреп, они по крайней мере дважды в неделю вместе обедали, ходили в театр Кабуки, гуляли в парке Рион-дзи, осматривали храмы и пагоды. Как-то раз они отправились в Ису — бухту, лежавшую в шестидесяти милях к юго-западу от Токио. Таку был поражен красотой подводных садов, а еще больше — тем, как привлекательна была Микико в купальном костюме. Сильная, гибкая и неотразимо женственная, она плыла перед ним как морское божество, и впервые после ранения он почувствовал прилив желания.

Вечером, у него дома, они бросились друг к другу, как бросается голодный на еду. Навеки запечатлелось в душе и в памяти лейтенанта то, что потом будет так мучить его в многолюдном одиночестве офицерского общежития, — то, как сжимал он в своих объятиях и ласкал эту красавицу, снова и снова выкрикивавшую его имя.

Два месяца спустя они поженились. Таку снял в более престижном квартале Бункио-ку небольшой домик — четыре комнатки, окна которых выходили в густую зелень Ботанического сада. Здесь он испил полную чашу счастья, здесь сбылось то, о чем он не отваживался даже мечтать.

Это безмятежная жизнь продолжалась до тех пор, пока в августе 1943 года не вернулся из отпуска раненный в ногу и навсегда оставшийся хромым младший лейтенант Киити Абэ. Он привез дурные вести. Погибли Тосио Ота, Сигира Танимото, Йосухиро Уехара, Синтаро Миядзава: все они были сбиты новыми американскими «Хеллкэтами» и «Корсарами». Летчики из ненавистной 41-й авиадивизии, прозванные «Макартуровские мясники», несколько раз атаковали базу в Лаэ. Ходили слухи, что ее переводят в другое место.

Таку, несмотря на мольбы Микико, немедленно отправился на переосвидетельствование. Он просил, требовал, угрожал, и ошеломленные и слегка напуганные врачи наконец признали его годным к летной службе.

Еще полтора года он служил на авианосцах, в том числе «Цуйкаку», сумев выплыть, когда он был пущен американцами ко дну. 26 октября 1944 года, на следующий день после того, как затонул «Цуйкаку», перебравшаяся в Нагасаки Микико родила мальчика. Его назвали Садао.

Таку служил в 4-м полку истребителей-перехватчиков, размещенном в сотне километров к северо-западу от Токио, когда на Хиросиму была сброшена атомная бомба. Три дня спустя был стерт с лица земли город Нагасаки. Микико и Садао испарились в огненном смерче. Едва не помешавшийся от горя и гнева Таку закончил войну майором. На его счету было пятьдесят пять побед.

Почти целый год Таку без цели и смысла блуждал по руинам отчизны: пил, ходил к проституткам, неделями не мылся — и наконец, измученный воспоминаниями о жене — мысли о ней бились у него в голове, как бабочка в паутине, — вернулся в Кобата Сима. Матери к этому времени уже не было на свете. Отец от прожитых лет и тоски по жене согнулся, словно старая сосна на вершине Амакусы.

Но именно это воскресило Таку к жизни: он был нужен отцу, без него тот совсем пропал бы. Снова, как когда-то, выходили они в море ловить осьминогов, и свежий ветер, заполняя легкие Таку, пьянил его не хуже ароматного сакэ. Снова окрепли и налились силой одряблевшие за год безделья мышцы. Но однажды в пасмурный, серый день Ото-сан, вытягивая очередную кошелку с уловом, схватился за сердце и мертвым упал на дно лодки.

Таку, вновь оставшийся один, раздавленный тяжким бременем печали, целыми днями безвыходно сидел теперь дома и пил, уставившись невидящим взглядом с бумажную стену. В таком виде его и нашел затянутый в новенький китель майора сил самообороны Японии Киити Абэ.

— Минора Генда формирует авиаполк. Ты молод и ты настоящий ас. Япония зовет тебя. Ты нужен императору, — сказал он.

— Нет, с авиацией покончено.

— Где же твой ямато дамасии, Таку?

При упоминании «японского духа» Таку выпрямился.

— Нет его больше, — ответил он, и голос его был подобен холодному пару, поднимающемуся от сухого льда.

Киити смотрел на него, и какие-то огоньки вспыхнули в черной глубине его глаз.

— Поражение не уничтожило, не могло уничтожить божественную сущность нашего императора. Она — повсюду и здесь тоже. Она и в нас. Тебе ли, самураю, отрицать это? Вспомни о чести, о Микико, моей сестре и твоей жене, которую ты осенял своей славой…

Они пили и спорили всю ночь, а наутро Таку Исикава в память о жене, в знак вечной верности императору Хирохито и ради того, чтобы вернуться в небо, согласился. Он прошел переаттестацию, получил звание капитана и должность командира эскадрильи, на вооружении которой стояли американские «Грумман F8F Биркэт». Потом он освоил реактивную «Пантеру-F9F» и через какое-то время с бьющимся от восторга сердцем убедился, что опять вольно парит под небесами, где обитают боги, Микико и Садао. Он так никогда больше не женился, время от времени довольствуясь ласками проституток, с которыми он устраивал иногда дикие оргии.

И в декабре 1983 года, когда до выхода в отставку оставалось всего четыре месяца, из Арктики, как цунами, налетел легендарный адмирал Хироси Фудзита, командовавший авианосцем «Йонага». Таку немедленно потребовал, чтобы его зачислили в летный состав его экипажа, причем отклонил предложенное полковничье звание, за которым должно было последовать скорое производство в генералы, — он знал, что в таких чинах сидят не за штурвалами боевых самолетов, а за столами в штабах. Адмирал Фудзита лично подписал приказ о переводе Таку на авианосец.


…Машину сильно тряхнуло, Таку ударился затылком о подголовник. О прошлом сейчас же было забыто. Его пытливый взгляд беспокойно скользил по густому темному слою облаков, по грозовой туче на юге. Отличное прикрытие для арабских самолетов. Хотя ближайший аэродром, представлявший потенциальную угрозу, был в Сергеевке — в семидесяти километрах к северу от Владивостока, — расслабляться не приходилось. Фанатики-шииты, последователи Гасан-ибн-аль-Саббаха, шедшие на смерть как на праздник, могут и будут атаковать откуда угодно — в этом смысле они настоящие камикадзе. Каждому, у кого есть карта и циркуль, понятно, что если не заботиться о посадке, из Сергеевки можно совершить самоубийственный взлет с полным бомбовым грузом на борту. Вчера на военном совете адмирал Фудзита, говоря об этой вполне реальной опасности, в сердцах даже стукнул кулаком по столу.

Тучи между тем сгущались не в фигуральном, а в самом прямом смысле. Близился вечер, солнце огненным шаром, перечеркнутым в нескольких местах длинными узкими полосами перистых облаков, катилось на запад, грозовая туча громоздилась на горизонте, подобно уставленному в небеса исполинскому указательному пальцу, верхняя фаланга которого горела серебристым и ярко-золотым цветами, а внутри вспыхивали и меркли, как свеча на ветру, сполохи молний. У Таку эта красота не вызывала восхищения. Не так давно на траверзе Островов Зеленого Мыса, когда «Йонага» пережидал такой же примерно шторм, его атаковали арабские самолеты. Ураганный ветер способен оторвать крылья у бомбардировщика, но он же не дает засечь его радарами.

Таку медленно повернул голову. Внизу раскинулась новая Япония — страна, думающая только о материальных благах и удовольствиях, отринувшая истинные ценности, предавшая великие традиции. На северо-западе — железобетонная помойка Токио, забитая двенадцатью миллионами обитателей, провонявшая отбросами и — несмотря на нефтяное эмбарго — бензиновой гарью. На юго-западе — Иокогама, самый крупный порт с бесчисленными доками, которые смердят как канализационные трубы. На востоке — полуостров Босо, на севере — Касива и Токийский международный аэропорт. И только на самом дальнем западе еще осталась неприкосновенной прежняя Япония: там, подобно исполинскому храму, воздвигнутому в честь богов и вечных традиций, вознеслась на одиннадцать тысяч футов величественная Фудзияма, казавшаяся в дымке, таинственно подсвеченной закатным солнцем, совсем плоской, точно боги вырезали ее из голубой рисовой бумаги и наклеили на синий свод небес. Боги не могли найти себе лучшего обиталища. Конечно, все они там — Идзанаги и Идзанами, брачный союз которых произвел на свет Японские острова и от которого родились бог бури Сусано, его кроткая сестра Аматэрасу, бог луны Цуки-Йоми и целый сонм «ками», живущих в каждом дереве, ручье, реке и поле. Блеснувшая на севере точка, размером с булавочную головку, заставила Таку повернуть голову. Четырехмоторный «Дуглас DC—6», с ним два DC—3. Забавно, вся троица вылетела из самого брюха грозовой тучи, где транспортам делать совершенно нечего, и присоединилась к скопищу самолетов, в ожидании захода на посадку закладывающих над аэропортом круг за кругом. И при этом держатся вместе, не разошлись и кружатся на одинаковой высоте. Тут что-то не то.

DC—6 неожиданно сделал вираж над авианосцем, и Таку словно вышел из столбняка. Хорошо хоть, есть связь. Как только транспортный «Дуглас», а за ним два других вошли, в запретное воздушное пространство, он перекинул тумблер на передачу и заговорил в свою кислородную маску:

— Сугроб, я Снежинка Один. Три многомоторных самолета, пеленг три-один-ноль, дальность сорок, высота три тысячи метров, идут к вам. Прошу разрешить перехват. Как поняли? Прием.

— Снежинка Один, я Сугроб. Перехват разрешаю! Атакуйте! — сейчас же затрещало у него в наушниках.

Таку вызвал своих ведомых:

— Снежинки, я — Первый. Пеленг три-один-ноль, дальность полета сорок. Идем на перехват! Следовать за мной! — Взволнованные голоса Танизаки и Йосано подтвердили прием команды. — Пока я не открою огонь, не ввязываться!

Глаза Таку неотрывно следили за «Дугласами», а руки и ноги сами собой, независимо от его разума, как будто они тоже были деталями истребителя, делали свое дело: включили форсаж, качнули ручку чуть влево, легким нажатием левой педали дали машине продольный наклон.

— Попались, попались… — бормотал он, разворачивая самолет к приближающимся «Дугласам». — Вот так-то, вот так… — Он положил палец на гашетку и улыбнулся — в первый раз за этот год.


На авианосце «Йонага» царил хорошо организованный хаос: завывали ревуны, выкрикивались команды, грохотали по стальным палубам и трапам матросские ботинки, свистели дудки боцманов, хлопали крышки люков, лязгала, втягиваясь в клюзы, якорная цепь, звенела желтая латунь, покрывавшая полированную сталь 127-миллиметровых снарядов, кашляли и фыркали, готовясь к разбегу, моторы четырех истребителей.

Лейтенант Брент Росс, на ходу застегивая ремешок каски, спешил на свое место согласно боевому расписанию — к ветрозащитному стеклу флагманского мостика, где по левому борту стоял впередсмотрящий, а по правому — командир авианосца адмирал Хироси Фудзита. Отсюда, с этой узкой площадки, поднятой над ватерлинией на высоту 220 футов, лейтенанту были отлично видны бак, весь левый борт и большая часть правого. Надстройки и массивная труба почти полностью закрывали от него корму.

У лейтенанта, высокого, атлетического сложения молодого человека, была весьма располагающая внешность: четко очерченное лицо с крутым подбородком, белокурые волосы, темные, почти сросшиеся брови и синие глаза — глаза поэта или убийцы. Выучка экипажа «Йонаги» не переставала поражать его: не прошло и трех минут, как строенные 25-миллиметровые зенитные установки на площадках, окружавших полетную палубу длиной 1040 футов, были приведены в боевую готовность. К небу вытянулись толстые, как старые сосны, стволы тридцати шести 127-миллиметровых орудий. Комендоры, сидя на своих стальных табуретах, похожих на велосипедные седла, лихорадочно вращали маховики поворотного и подъемного механизмов. Подносчики снарядов и заряжающие стояли наготове чуть поодаль. Все были в касках и в зеленых боевых робах.

Брент, поднеся к глазам бинокль, навел его на запад, чуть откинул голову, большим пальцем подкрутил колесико настройки. Вот они! Три самолета — тихоходные транспортные «Дугласы» — шли к авианосцу.

— Пеленг два-восемь-ноль, дальность тридцать пять, угол возвышения тридцать два. DC—6 и два DC—3. Идут в строю кильватера. Вошли в наше воздушное пространство, сэр! — перекрывая шум, крикнул он адмиралу. — У них опознавательные знаки государственной авиакомпании Израиля.

— Отлично, лейтенант! — раздался в ответ надтреснутый голос адмирала. — У вас орлиный глаз.

Лейтенант вытянулся:

— Опознавательные знаки, сэр…

— Не обращать внимания. Они вторглись в наше пространство.

— Есть, сэр!

Маленький, высохший, столетний адмирал Фудзита всегда напоминал Бренту египетскую мумию, виденную несколько лет назад в нью-йоркском музее «Метрополитен». Выдубленное ветром, соленой водой и солнцем, изрезанное бесчисленными морщинами, пергаментное лицо было похоже на рельефную карту побережья, по которому прокатилась сотня штормов. Однако он до сих пор сохранил выправку, держался прямо, а узкие черные глаза, поблескивавшие как полированные ониксы, светились живым умом. Адмирал ухватывал суть проблемы и выдавал решение с быстротой и четкостью компьютера.

— Орудия и зенитные установки к бою готовы, БИП[3] готов, дивизион живучести готов, аварийная команда готова, машинное отделение готово, за исключением котлов третьего, шестого, десятого и двенадцатого, — доложил телефонист Наоюки.

— Добро. Взлет!

— Сэр, ветер слаб. Не подождать ли, пока не снимемся с якоря? — перекрывая все звуки, раздался густейший бас-профундо, способный заполнить большой концертный зал. Его обладатель — шестидесятипятилетний адмирал Марк Аллен — сражался на трех войнах и участвовал в двенадцати морских боях. Помимо всего прочего, он был известным ученым и помогал Сэмюэлу Морисону в подготовке капитального труда «Военно-морские силы США во второй мировой войне». На этом авианосце он вместе с лейтенантом Россом осуществлял взаимодействие с разведуправлением ВМС США. О возрасте этого высокого, юношески стройного человека напоминали только густые белоснежные волосы, падавшие на лоб.

— Скорость ветра — один балл по шкале Бофорта, — заметил адмирал Фудзита, глянув на него снизу вверх.

— Да, сэр, один узел. Маловато. Можем потерять самолет. Не стоит рисковать.

— Нет, в данном случае — стоит.

— Слушаю, сэр, — нехотя уступил Аллен.

В эту минуту Брент Росс заметил на западе поблескивающую точку, запрокинув голову, прижал к глазам бинокль, торопливо наводя его на фокус. Он увидел две пары остроносых самолетов, заходящих на боевой разворот.

— «Мессершмитты» по правому борту! Вижу две двойки Ме-109! Пеленг два-восемь-пять, угол сорок, высота пять тысяч, пикируют на наш воздушный патруль!

— Быть этого не может! — воскликнул Аллен. — Им дальности не хватит! Наверно, это наши P—41!

— Дать радарное подтверждение! Запросить по системе «свой — чужой»! — приказал Фудзита.

Наоюки торопливо заговорил в головной телефон и спустя мгновение повернулся к адмиралу:

— Радар подтверждает, господин адмирал! На запрос не отвечают! Идут на сближение с большой скоростью. Пеленг два-восемь-пять, высота четыре-два-два-ноль! Они держались за грозовым фронтом, а потом влезли в чужой коридор!

— Передайте нашим самолетам в воздухе: четыре истребителя противника, пеленг два-восемь-пять. При выходе на пеленг два-семь-ноль атаковать и уничтожить! — Фудзита стукнул сухоньким кулачком по ветрозащитному стеклу рубки. — Для отражения атаки с воздуха по местам стоять! Изготовиться к стрельбе! Следить за целью, заходящей с пеленга два-семь-ноль. Управление с местного поста.

Наоюки отрепетовал команду.

Брент Росс, неотрывно следивший за приближающимися транспортами, крикнул, точно не веря своим глазам:

— Бомболюки, сэр! У «Дугласов» открываются бомболюки!

— Невероятно! — сказал адмирал Аллен. — Значит, они замаскировали бомбардировщики под невинные транспорты. Фантастика!

Бомбардировщики один за другим разворачивались, заходя для атаки на авианосец. Но бомбометание требовало выхода на цель под углом в 50 градусов, и до точки сбрасывания тихоходным машинам, медленно одолевавшим огромное пространство, раскинувшееся от Токийской гавани до полуострова Урага и от Йокагамы до Кизарасу, было еще несколько минут полета. Летчики Таку Исикавы, как ловчие соколы, заметившие добычу, неслись на них с юго-запада. С запад приближались, переходя в пике, четыре Ме-109 — теперь в этом уже не было сомнений, — которых вел ярко расписанный в красно-белую шахматную клетку истребитель.

— Это Иоганн Фрисснер! — закричал Брент Росс.

— Что за черт?! — недоумевал адмирал Аллен. — Откуда здесь взялся «убийца Фрисснер»?

В эту минуту первый А6М2, за штурвалом которого сидел Йоси Мацухара, командовавший всей палубной авиацией «Йонаги», пролетел по палубе и, убрав шасси, взмыл в воздух. Второй «Зеро», начавший разгон следом за ним, проскочил сквозь вяло висящее в воздухе облако отработанных газов, но на носу словно споткнулся — подпрыгнул, вильнул, потерял скорость и рухнул в море, взметнув фонтан голубой воды, белой пены и покореженных обломков фюзеляжа.

— Великий Будда! — присвистнул адмирал Фудзита.

Все, кто стоял на мостике, затаив дыхание, следили за тем, как третий «Зеро», словно прянувшая с тетивы стрела, промчался по палубе, обдав всех струей воздуха от винтов, задрал нос и, натужно взревев двигателем, круто полез вверх, пристраиваясь в хвост к машине Мацухары. Четвертый истребитель, перевернувшись через крыло, описал крутую дугу, вздымая белую пену, и сорвался в море. Тело выброшенного из кабины летчика с безжизненно болтающимися руками и ногами мелькнуло высоко в воздухе и с громким всплеском ушло под воду.

— Якорь встал! — доложил вахтенный.

— Отлично, — сказал Фудзита и прокричал в переговорную трубу: — Убрать якорь по-походному! Самый полный вперед! Право на борт! Держать ноль-один-ноль.

Брент почувствовал, как махина авианосца, чуть накренясь, подалась вперед.


Таку Исикава заметил четверку истребителей за секунду до того, как его оповестили об этом с авианосца. Но сейчас было не до них.

— Снежинки, я — Первый! Перехватить и уничтожить «Дугласы»! Почаще оглядывайся, береги хвост. Проверить оружие. Делай как я!

Когда в наушниках прозвучали голоса ведомых, подтвердивших приказ, он включил форсаж, отчего сразу надсадно взвыл двигатель, взял ручку на себя, дал левую педаль и соскользнул в пике. Поглаживая гашетку на штурвале, он дал пробную очередь из 20-миллиметровых эрликоновских пушек, укрепленных на крыльях, и пары 7,7-миллиметровых пулеметов, стоящих на обтекателе. 950 «лошадей» ввели машину в почти отвесное пике, разгоняя ее с каждой секундой все быстрее — скорость перевалила за четыреста узлов, белая стрелка альтиметра крутилась как безумная и все ускоряла вращение — и бешено завывающий истребитель, содрогаясь всем корпусом от чудовищного напора воздуха, несся вниз.

Таку изо всех сил стиснул вибрирующую ручку, нажал на обе педали — на левую чуть сильней, — чтобы не сорваться в штопор. Почувствовав горечь во рту, с трудом сглотнул — горло саднило от чистого кислорода. Оглянулся назад. Четыре «Мессершмитта» попарно заходили на боевой разворот, но пока еще были вне досягаемости его огня. Шахматная клетка и кроваво-красная машина. Это Фрисснер и его ведомый — американский бандит Кеннет Розенкранц по прозвищу «Рози». Как только его звено займется «Дугласами» — уже совершенно ясно, что это бомбардировщики, — «сто девятые» свалятся на «Зеро».

— Внимание! Атакуем фронтом! Йосано бьет второй «Дуглас», Танизаки — третий. Прослеживайте, чтобы «сто девятые» не зашли нам в хвост.

Таку решил заняться головным DC—6, медленно ловя тихоходную громоздкую машину в искатель. Нет. Слишком далеко: «Дуглас» не попал даже во внешний круг прицела. Метров восемьсот, по крайней мере.

На фюзеляже «Дугласа» появились какие-то искорки и вспышки. Эти светлячки, оставляя за собой дымящийся след, понеслись к «Зеро» и, не дотянув, погасли. Пулемет на турели. Калибр не меньше 12,7. Но слишком далеко. «Сопляки», — презрительно хмыкнул Таку.

Но за эти доли секунды дистанция между «Зеро» и транспортом сократилась, и следующие очереди легли совсем рядом с правой плоскостью. Мягко отвернув чуть в сторону, Исикава взял упреждение на три четверти и, дождавшись, когда «Дуглас» грузно вплывет в третий круг прицела, а светящийся индикатор совместится с центром фюзеляжа, нажал на гашетку.

Его легкий, весящий всего 6000 фунтов, самолет задрожал от отдачи, сбавил скорость на десять узлов, когда автоматические пушки и пулеметы открыли огонь, выбрасывая стреляные гильзы. Трассирующие очереди впились в борт гигантской машины. Таку чуть довернул ручку, едва заметно прижал педаль и обрушил на транспорт еще несколько смертоносных длинных очередей, прогрызших металл, как пила прогрызает тонкую древесину. Клочья алюминиевой обшивки и пулемета на турели брызнули в разные стороны, словно конфетти.

— Ну, давай же, давай, загорайся, — бормотал Таку. — Гори, а то у меня стволы расплавятся.

И словно в ответ на его слова, из емкости под правым крылом ударило желтое пламя, и над теряющим управление самолетом поднялось черное знамя дыма. Затем крыло отломилось у основания, и тяжеловесный, неповоротливый гигант, с неожиданной быстротой завалившись вправо, стал рассыпаться в воздухе, как будто на полном ходу врезался в кирпичную стену. Словно сбитая влет исполинская птица, «Дуглас», крутясь и кувыркаясь в воздухе, полетел вниз, опережая обломки фюзеляжа и своих четырех летчиков. Один из них камнем рухнул в море, дернулся, медленно перевернулся и погрузился в воду, но над головами трех других, как белые цветы вишни, раскрылись купола парашютов.

— Банзай! Банзай! — ликующе выкрикнул Таку, проносясь мимо гибнущего самолета и парашютистов.

Однако радость его была омрачена тем, что на «Дуглас» он израсходовал почти весь боезапас — огневой мощи ему оставалось всего на одиннадцать секунд. Потом он взял ручку на себя, почувствовал, как закружилась голова, как затрещало пилотское кресло от перегрузки. В эту же минуту авианосец открыл огонь.

— Всем орудиям правого борта — залп!

— Сэр, в воздухе наши патрульные самолеты! — замахал руками адмирал Аллен.

— Их ведут самураи: они привыкли к риску, — сказал Фудзита, сухонькой ручкой сжимая переговорную трубу.

Адмирал Фудзита сам не признавал затычек для ушей и не разрешал пользоваться ими своим подчиненным, считая, что это мешает держать связь, и потому, когда разом рявкнули двадцать два орудия главного калибра, Брент Росс, выпустив повисший на ремешке бинокль, поспешно зажал ушли. От чудовищного грохота, который немыслимым количеством децибелов вонзился, как раскаленные иглы, в барабанные перепонки, молодой американец затряс головой, застонал и выругался: звук был такой силы, что уши не воспринимали его, посылая к мозгу только ощущение физической боли.

Грохот повторялся снова и снова в ритме размеренной барабанной дроби, взмокшие от пота комендоры продолжали вести огонь: каждые три секунды орудие изрыгало пламя и клуб едкого бурого дыма. Все это действовало на Брента как двойной мартини, как нагота прекрасной женщины. Пересохло во рту, по спине поползли мурашки, заколотилось сердце. Упоение риском и близостью смерти, которое он испытывал в бою, было сродни сексуальному возбуждению и любовной близости. Дрожащими руками он поднес к глазам бинокль, вглядываясь в покрытое бурыми оспинами разрывов небо. Отчаянный Таку Исикава — прославленный ас прошлой войны — уже успел сбить головной DC—6. Как всегда, комендоры уже не разбирали, в кого бьют их орудия, а заботились только о точности. Истребители Мацухары и единственного его ведомого, задрав носы, по предельно крутой кривой стремились набрать высоту. Сверху, подобно пущенным чьей-то невидимой рукой копьям, к ним неслись две пары «Мессершмиттов» — один был расписан в шахматную клетку, второй выкрашен в кроваво-красный цвет, а два других — угольно-черные. Слоеный пирог, мелькнуло в голове Брента, — смертельная штука.

Исикава промчался мимо кружащихся в воздухе обломков уничтоженного им самолета, и в ту минуту, когда он начал выходить из пике, его ведомые открыли огонь по двум уцелевшим бомбардировщикам. Однако оба промахнулись, и «Дугласы», не обращая внимания на снаряды корабельной артиллерии, неуклонно ввинчивались в воздух, заходя на цель. Брент в ужасе смотрел, как трассы очередей «Мессершмиттов» понеслись к замедлившим ход машинам Йосано и Танизаки.

— Нет! Нет! Нет!

— Нет! Нет! Нет! Продолжать пикирование! — закричал Таку, заметив, что его ведомые как бы осадили свои истребители и разошлись в разные стороны для разворота.

Он понимал, что превосходство «Зеро» в наборе высоты сейчас ничего не даст им. «Сто девятые», мчась со скоростью четырехсот узлов, разделились: полковник Фрисснер и Кеннет Розенкранц ринулись на Акико Йосано, а пара черных истребителей погналась за Юнихиро Танизаки. Для Йосано вскоре все было кончено: клетчатый красно-белый Me-109 дал очередь из своей 20-миллиметровой пушки и двух 13-миллиметровых пулеметов, и японский летчик, попытавшийся использовать маневренность своей машины, которая весила почти на тонну меньше Me-109, и резко дернувший ее вверх, налетел прямо на шквал огня. Фрисснер безошибочно разгадал его намерение и предупредил его залпом всего бортового оружия.

Таку застонал, увидев, как закрутились в воздушном потоке куски левого крыла и капота «Мицубиси». Искалеченную машину стало сносить ветром и кренить направо, потом она едва не перевернулась через крыло, словно за штурвалом сидел пьяный. «Мессершмитты» настигали ее. Еще одна попытка сделать «бочку» и Йосано вдруг перевел задымивший истребитель в горизонтальный полет. Он был то ли ранен, то ли обезумел от страха, то ли впал в оцепенение. В любом случае участь его была предрешена.

— Нет! Нет! В такой свалке нельзя лететь по прямой! — закричал Исикава.

Фрисснер, точно выйдя на цель, с каких-нибудь тридцати метров ударил по «Зеро». 20-миллиметровый снаряд попал Йосано в спину и разорвался в его теле, выбросив ребра, клочья легкого и сердца на разбитую приборную доску. Он умер мгновенно. Клюнув носом, истребитель вспыхнул как факел и, оставляя за собой шлейф черного дыма, круто пошел вниз, в море.

Крича, бранясь, стуча по приборной доске затянутым в перчатку кулаком, Таку устремился на выручку Танизаки. Взлетевшая с авианосца пара все еще была далеко внизу.

— Пикируй, пикируй, Юнихиро! — кричал он в микрофон.

Однако молодой летчик пошел на разворот с набором высоты влево, что было невозможно для черного «Мессершмитта», потом сделал «полубочку», потом «иммельман» и, оказавшись со своими преследователями в одной плоскости, кинулся в лобовую атаку. Но опытная, отлично слетанная пара Ме-109 мгновенно разошлась, заставив японца выбирать противника. Когда он ринулся на правого, поливая его свинцом, — левый развернулся, зашел «Мицубиси» в хвост и открыл огонь. Трассирующие пули разнесли остекление кабины, оставили десяток пробоин в фюзеляже, повредили руль высоты. Из бензобака вырвалось похожее на хвост кометы пламя.

— Прыгай! Прыгай — крикнул Таку.

От объятого огнем «Зеро» отделилась коричневая фигурка. Раскрылся парашют.

— Слава Богу! — выдохнул Таку.

Он бросил быстрый взгляд вниз, где два «Зеро» вели огонь по двойке Фрисснера и Розенкранца. Головную машину Мацухары Таку узнал по красному обтекателю и зеленому капоту. Далеко позади черные «Мессершмитты» вились вокруг качавшегося на стропах Танизаки, как почуявшие добычу акулы. Они дали очередь не по человеку, а по куполу его парашюта, и летчик, окутанный им, как саваном, упал в воду у полуострова Урага.

— Сволочи! Сволочи! — закричал Исикава.

Но вражеские пилоты, занятые расправой с беспомощным парашютистом, дали Таку возможность догнать два бомбардировщика, находившиеся в трехстах метрах ниже. Взяв ручку на себя, он перевернулся и оказался под самым носом «Дугласа», дождался, пока тот грузно вплывет во все три окружности прицела, и нажал на гашетку.

Истребитель затрясся, всаживая серию снарядов и бронебойных пуль в брюхо «Дугласа», отчего алюминий обшивки стал слезать и отваливаться кусками, словно обветшавшая штукатурка. «Зеро» всадил еще серию в правую моторную группу и в основание крыла, где корпус самолета наименее прочен. «Дуглас» с полуоторванным крылом начал грузно и как бы нехотя заваливаться на левый бок, словно подраненная птица, пытающаяся уйти от преследователей. Болтающееся крыло ходило вверх-вниз, вываливая наружу все потроха — клубки разноцветных проводов, гидравлические трубки, из которых хлестала красная жидкость, и бензопровод, откуда выливались пенистые белые потоки горючего.

Стрелка указателя скорости замерла на нуле, «Мицубиси» пронзительным воем мотора выражал свой протест — и Таку, который больше не мог удерживать его в таком положении, наконец позволил истребителю свалиться вправо и вниз. Взяв ручку на себя и дав левую педаль, он ушел в неглубокое пике, поглядывая через плечо на свою жертву. «Дуглас» тоже перевернулся и круто пошел вниз. Метров за двести от поверхности воды правое крыло наконец оторвалось и полетело следом, переворачиваясь и кружа в воздухе, как подхваченный ураганом листок.

У Исикавы не было времени торжествовать: метрах в пятистах за кормой появилась пара черных «Мессершмиттов», сообщивших о своем приближении трассирующими очередями. Исикава пожертвовал высотой ради скорости: он знал свою машину лучше, чем создавший ее конструктор Дзиро Хорикоси, лучше, чем сам Мицубиси. Он медленно взял ручку на себя, сделав «свечку»: «пусть „Мессершмитты“ думают, что он намерен повторить маневр, погубивший обоих его ведомых. Уловка удалась. „Сто девятые“ разошлись и, поливая его свинцом, налетели с обеих сторон с явным намерением живым не выпустить.

Но Таку был готов встретить их. Когда отбойный молоток пулеметных очередей прошелся по левой плоскости, скручивая и отрывая куски алюминиевой обшивки, и машину затрясло, он сбросил обороты до пятисот в минуту и двинул вперед черный рычажок, гася скорость и невольно вспоминая, как когда-то останавливал свою рыбачью лодку, цепляя якорь за коралловый риф. Если бы не привязные ремни, от резкого толчка он ударился бы о приборную доску. По обеим сторонам кабины промелькнули черные тела «Мессершмиттов».

— Банзай! Банзай! — прокричал он, подняв щитки-закрылки, дав полный газ и прикосновением к правой педали руля высоты развернувшись почти на месте — маневр, который был под силу только такому легкому самолету, как «Зеро». Черный Me-109 находился именно в той точке, где и должен был находиться, — всего в сорока метрах впереди него. Его даже не надо было ловить в прицел. Таку взял упреждение на четверть и нажал на гашетку, наперед зная, что не промахнется.

Короткая серия — всего десяток 20-миллиметровых снарядов — снесла «Мессершмитту» вертикальный стабилизатор, пробила капот. Череп летчика лопнул, как перезрелый, надколотый арбуз, и красно-желтый фонтан ударил в пропеллер «Зеро», забрызгав кровавой кашей его лобовое стекло. На полном ходу «Мессершмитт» перевернулся через крыло и полетел вниз, нелепо порхая в воздухе, как обжегший себе крылья мотылек.

Таку беспокойно шарил глазами по передней полусфере, отыскивая второго, и наконец заметил свалившуюся в пике и уже неуязвимую для его огня черную машину далеко на востоке, за полуостровом Босо. А на севере, прямо над Токио, два «Зеро» палубной авиации сцепились с Фрисснером и Розенкранцем в ожесточенной и беспорядочной схватке.

Бомбардировщик! Он должен уничтожить последний бомбардировщик! Но дуэль с «мессером» стоила Таку потери высоты и увела его далеко на юг, в сторону от «Дугласа», который уже почти завис над лихорадочно маневрирующим авианосцем.

— Он же низко! Дайте по нему из зениток! — Таку стиснул в ладони свой бархатный мешочек-амулет. — Ради всего святого, шарахните по нему из 25-миллиметровых!..


— Вспомогательная артиллерия, огонь! — скомандовал адмирал Фудзита.

Всего на «Йонаге» было 186 трехствольных зенитных пулеметов, большая часть которых размещалась по четыре установки на массивных, обшитых стальным листом платформах, окружавших ВПП. Шесть установок стояли на марсе, две — на корме, и еще две прикрывали с правого борта трубу. Приближающийся бомбардировщик мог быть встречен огнем пятидесяти семи строенных зенитных пулеметов.

И вот они ожили, зайдясь слитным частым лаем, которому вторили более редкие и тяжкие удары артиллерии главного калибра и беспрестанный грохот разрывов. Брент Росс смотрел, как тысячи сходящихся трассеров понеслись к «Дугласу», покрыв небосвод клубами коричневого дыма от недолетов. Однако бомбардировщик, словно не обращая внимания на бушевавшую вокруг смертельную метель, продолжал полет.

— Угол возвышения сорок, бомболюки открыты, сэр! — крикнул Брент изо всей мочи.

— Прибавить хода! — приказал адмирал Фудзита в переговорную трубу.

В ответ последовал испуганный доклад:

— Господин адмирал, давление в котлах пятьсот двадцать пять фунтов, сто сорок пять оборотов в минуту. Пять котлов поставлены на профилактику — снимаем накипь. Скорость увеличить невозможно.

— Делаем всего двадцать два узла, — пробурчал адмирал себе под нос и с тревогой взглянул на неуклонно приближавшийся «Дуглас». — Лево на борт!

— Есть лево на борт!

Брент почувствовал, как корабль двинулся влево, но — медленно, ах как медленно! На фюзеляже «Дугласа» вдруг засверкали слабые вспышки, от левого крыла посыпались куски металла, а потом из моторного отсека ударил столб желтого пламени и черного дыма.

— Банзай! Банзай!

Но бомбардировщик упорно, не отклоняясь от курса, полз по усеянному разрывами, исполосованному трассами небу.

— А, собака! — взмахнул кулаком Фудзита.

Когда «Дуглас» с поврежденным левым крылом снизился до 200 футов, из его раздутого чрева вылетели шесть посверкивающих, как дождевые капли на солнце, предметов. Брент опустил бинокль, чувствуя, как холодеет у него внутри, словно ледяная змея свивается кольцами где-то на груди. Это был не страх, а ужас — знакомое ощущение, от которого деревенели мускулы и пересыхало в горле. Что толку от его литых рельефных мышц? Разве могут они защитить от пятисотфунтовых бомб? Тем не менее Брент Росс стоял прямо и только все крепче стискивал зубы. Краем глаза он видел: все, находящиеся на ходовом мостике, делают то же самое.

— Бомбы пошли, сэр, — крикнул он в ухо адмиралу Фудзите и сам удивился тому, как спокойно звучит его голос.

— Право на борт, — скомандовал тот.

Снова накренился корабль. Брент, вцепившись в ветрозащитное» стекло рубки побелевшими пальцами, следил, как летят вниз бомбы, а за ними пикирует, грозя вот-вот сорваться в штопор, лишившийся крыла «Дуглас». Казалось, что и бомбы и самолет рухнут ему прямо на голову, но лейтенант, превозмогая страх, только все напряженней выпрямлял спицу. Бежать? Куда ты убежишь от валящейся сверху железной, пылающей громадины… Он задержал дыхание, и его лицо окаменело.

Две бомбы взорвались слева по носу, взметнув в небо четырехсотфутовый столб голубой воды. Третья близким недолетом накрыла левый крамбол, окатив зенитчиков несколькими тоннами воды, но не причинив никакого ущерба. Три остальных легли по правому борту, никого не задев.

На палубе послышались ликующие крики «банзай!».

Горящий и явно потерявший управление самолет, подобно подбитой птице, лишившейся своего дара летать, стремительно несся вниз. Моряки в смятении смотрели, как тринадцатитонная, объятая пламенем, бившим из обоих моторов, махина с каждой секундой набирая скорость, падает прямо им на голову. Все в немом ужасе следили за «Дугласом», который каким-то чудом сумел выровняться и перейти в горизонтальный полет.

— О Боже, нет… Нет! — прошептал Брент.

«Дуглас» немыслимым образом вышел из пике в трехстах футах от левого борта авианосца, едва не задев брюхом воду, и смерчем огня и едкого черного дыма налетел на него. Совсем близко Брент увидел громоздкие моторы «Пратт-Уитни», щитки передней стойки, похожие на двойной подбородок, хвостовое неубирающееся колесо, каких давно уже не ставили на современные модели, черный нос с антенной радара, крупные буквы на крыльях и фюзеляже, развороченное крупнокалиберными пулями левое крыло с беспомощно болтающимися элеронами и закрылками, сияющий металл, с которого осколками содрало краску, пробоины от снарядов и пуль, открывающие ребра рангоута и лонжероны. Он не мог только разглядеть за разбитым вдребезги лобовым стеклом лица пилотов.

Адмирал Фудзита воздел к небесам сухонький кулачок:

— О богиня Аматэрасу, где ты?!

Резко вильнув, самолет опустился на ВПП и со скоростью 200 миль в час, подпрыгивая как мячик на высоту топа мачты, разбрызгивая горящий бензин, с диким ревом промчался поперек палубы от борта к борту, сметя по дороге кормовой ПУАЗО[4] и две зенитных установки, которые до последней минуты продолжали вести огонь. Потеряв оба крыла, со сплющенным от капота до бомболюка носом «Дуглас» — то, что от него осталось, — закружился на месте и рухнул в море, обдав брызгами белой пены весь правый борт. Прибор управления огнем, 25-миллиметровые зенитные орудия и восемнадцать артиллеристов были разорваны в куски, сожжены и сброшены за борт. Двое страшно обгоревших, но еще живых матросов с ужасными криками корчились на охваченной огнем палубе, обратившейся в настоящее адское пекло.

Фудзита, не потерявший присутствия духа, отдавал приказы вахтенному и в переговорную трубу:

— Стоп машина! Прямо руль! Спасательную и авральную команды — на ВПП! Отключить — повторяю — отключить вентиляционные системы!

Когда в нос Бренту ударил едкий смрад от горящего топлива и тошнотворно-сладковатый запах горелого человечьего мяса, он с трудом поборол дурноту. Спускаясь вниз, в «очаг возгорания», он почувствовал на глазах слезы. «Это от дыма, — сказал он себе, — от дыма». — И, овладев собой, вытер лицо носовым платком.


Таку Исикава на средних оборотах осторожно и упорно вел свою поврежденную машину вверх, постепенно набирая высоту — то, без чего не может обойтись летчик-истребитель, — и со страхом поглядывая на искалеченное крыло. Оно было в десяти местах продырявлено пулеметными очередями, однако больше всего Таку тревожила пробоина от 20-миллиметрового снаряда, разворотившего верхнюю часть крыла у самого фюзеляжа. В образовавшемся отверстии он видел лонжерон, тягу элерона, заднюю балку, магазин автоматической пушки и ряды стрингеров. Однако и стрингеры, и лонжероны, хоть и были покрыты черными пятнами сгоревшего пороха, по счастью, совсем не пострадали. Тем не менее зияющая дыра в плоскости крыла не давала развить скорость и лишала самолет маневренности.

Таку скользнул взглядом вдоль правого крыла и едва не вскрикнул от жгучей горечи и гнева. Дым! Едкий черный дым окутывал его авианосец! «Йонага» был охвачен пламенем. Он не мог вернуться и посадить самолет на горящую палубу. Что делать? Вынужденная посадка на воду исключалась — с искореженным крылом это немыслимо. Прыгать? Но самолет еще слушается руля. Остается Токийский аэропорт. До него только сорок километров. Да, это единственный выход. Таку развернулся в сторону города.

Там, над бескрайним мегаполисом, продолжался воздушный поединок, и столбы черного дыма висели над самым центром Токио. Таку вдруг заметил в зеркале заднего вида мелькнувшую позади черную тень с белым обтекателем втулки винта. Ага, значит, «Мессершмитт» не улетел, а развернулся с набором высоты и теперь атаковал его сверху из-под облаков.

Таку взял ручку на себя, нажал на левую педаль, бросив «Зеро» в почти отвесное пике. Машина еще была послушна, крыло держалось, хоть и тянуло истребитель влево. Пробоина становилась шире, от обшивки отлетело еще несколько алюминиевых лоскутьев.

«Мессершмитт» был всего в ста метрах и стремительно приближался, поливая «Зеро» свинцом. Остается одно, только одно. Таку резко взял ручку на себя, дал правую и сейчас же — левую педаль, вынырнув из пике.

«Мессершмитт» попытался повторить этот маневр, но его машина была на целую тонну тяжелее «Мицубиси» и пронеслась мимо, продолжая вести огонь. «Зеро» получил смертельную порцию 13-миллиметровых пуль, прошивших капот, в клочья разнесших приборную доску и бархатный мешочек с талисманом. Два 20-миллиметровых снаряда разворотили обтекатель, снеся головки трех цилиндров. Мотор соскользнул с опоры, выбрасывая брызги масла, пламя и дым.

Таку поспешно выключил зажигание. Боковое скольжение! Но самолет уже не слушался руля. Штопор! Таку ничего не видел — и лобовое стекло и очки были залиты маслом, покрыты копотью.

Пробившееся пламя поползло по полу кабины, подбираясь к его ногам. Затлел левый сапог. Таку сорвал с себя шлемофон и кислородную маску, стал сбивать пламя, потом откинул фонарь, и, как всегда, в первое мгновение его ошеломил свист ветра и грохот. Он рывком освободился от привязных ремней, ухватился за край кабины, оттолкнулся ногами от пола, стараясь одолеть центростремительную силу, прижимавшую его к самолету.

Рукоять меча зацепилась за гребенку кокпита. Таку, вскрикнув от страха и ярости, дернулся, высвободился и высунул голову за лобовое стекло. Бешеный, ветер едва не выдул его из кабины. Таку вдруг замер, и воздух огласился его криком: правое голенище его унта намертво застряло в стальном капкане искореженного рычага управления. Он был прикован к своему истребителю, впившемуся в его тело и тащившему его за собой под бешеный свист ветра, который бил ему в лицо, выжимал слезы из глаз и ввинчивался в уши, как сирена. Пламя уже обжигало ему ногу. Таку с громким воплем рванулся что было сил и почувствовал, что голенище лопнуло. Нога была свободна.

Внезапно он очутился в другом мире, исполненном тишины и покоя, но вовремя очнувшись от этого мгновенного и блаженного забытья, дернул кольцо парашюта и по негромкому хлопку, похожему на винтовочный выстрел, донял, что над головой у него раскрылся спасительный купол. Он плыл в поднебесье как облако, парил как птица. Внизу в двухстах футах простирался полуостров Босо. А где же «Мессершмитты»? Где сбивший его истребитель? Краем глаза он заметил иглоносую черную тень. «Сто девятый» заходил в смертоносное пике, чтобы добить его. Таку глянул вниз — дома, запрокинутые головы с белыми пятнами лиц, поля и деревья. Много деревьев. Земля, которая еще мгновение назад была так далека, теперь стремительно неслась на него. Быстрыми, резкими движениями он стал подбирать стропы, обезветривая парашют и ускоряя спуск. Пули злобно провизжали мимо.

Me-109 заложил вираж и стал заходить снова. Таку увидел кружащий в небе «Зеро» — великолепный «Зеро» с красным капотом и зеленым обтекателем. Почему он не вмешивается? Почему не отвлечет «мессера»? Мацухара, ты трус! Верхушки сосен и вражеский истребитель летели на него с двух сторон одновременно, пули и толстые ветки хлестнули по нему разом. Долетев до земли, он ударился головой обо что-то твердое с такой силой, что сознание его погрузилось во тьму.


Содержание:
 0  вы читаете: Поиск седьмого авианосца : Питер Альбано  1  2 : Питер Альбано
 2  3 : Питер Альбано  3  4 : Питер Альбано
 4  5 : Питер Альбано  5  6 : Питер Альбано
 6  7 : Питер Альбано  7  8 : Питер Альбано
 8  9 : Питер Альбано  9  10 : Питер Альбано
 10  11 : Питер Альбано  11  12 : Питер Альбано
 12  13 : Питер Альбано  13  Использовалась литература : Поиск седьмого авианосца
 
Разделы
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 


электронная библиотека © rulibs.com




sitemap