Детективы и Триллеры : Триллер : Удар Молнии : Сергей Алексеев

на главную страницу  Контакты  ФоРуМ  Случайная книга


страницы книги:
 0  1  2  3  4  5  6  7  8  9  10  11  12  13  14  15  16  17  18  19  20  21  22  23  24  25  26  27  28  29  30  31  32

вы читаете книгу

Страна на пороге чеченской войны. Спецподразделение ФСК получает сверхсекретное задание: блокировать силы диктаторского режима в Чечне. Действуя в обстановке политических предательств, спецподразделение «Молния» может рассчитывать только на собственные силы.

Одному из «волков войны» удается захватить в плен самого Диктатора. Война закончена, но продолжается охота на людей...

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

Глава 1

Первый раз эти люди пытались установить контакт еще в январе, когда дед Мазай нашел в своем почтовом ящике фирменный конверт безвестного клуба «Горный орел» с приглашением в почетные его члены. Можно было понять намерения устроителей этого клуба, если бы они оказывали такую честь генералу, служащему в штате Федеральной службы контрразведки или Главного разведуправления. Однако дед Мазай без малого три месяца был уже в отставке и получал пенсию по выслуге лет, а значит, ничего, кроме очередной вербовки в какую-нибудь коммерческую структуру, это приглашение не предвещало. Тогда он даже не стал выяснять, что это за клуб, кто за ним стоит и что хотят от честного пенсионера. Правда, из «Горного орла» пару раз позвонили и оба раза приятный женский голос настойчиво приглашал посетить хотя бы одно заседание и называл даты, время, и генерал Дрыгин, возможно бы, и согласился — все хоть какое-то развлечение! — но терпеть не мог женской настойчивости, которая в сочетании с воркующим низким голосом напоминала ему зазывающую уличную проститутку, сидящую на телефоне. Он вежливо отказал, ссылаясь, что ходить по клубам ему не позволяет молодая и ревнивая жена, и решил, что на этом всяческие домогательства «Горного орла» закончились: подобных предложений от всевозможных банков и финансовых компаний за короткий пенсионный период было достаточно, и дед Мазай отнесся к этому спокойно, как привыкшая к сватовству молодая и богатая невеста.

А уже в марте он неожиданно для себя обнаружил, что три коммерческие палатки, стоящие напротив его дома, сменили вывески и своих хозяев. Теперь они принадлежали ТОО «Горный орел», и если приходилось что-либо покупать в них, то из окошечек высовывались с товаром не женские ручки, как было раньше, а волосатые руки матерых кавказцев.

И работали они круглосуточно...

Генерал Дрыгин понял, что это не случайно, ибо хорошо знал, как организовываются подобные «случайности», что это своего рода демонстрация возможностей клуба, причем только часть из всего комплекса мер, проводимых «горными орлами». Однако, оказавшись не у дел, он очень скоро почувствовал пенсионную леность: будто бы и мысль притупилась, и все, что происходит вокруг, виделось смутно и отдаленно. Весь мир еще чего-то хотел, дергался, бегал вокруг, говорил зазывающим женским голосом, что-то продавал и покупал, а деду Мазаю было так хорошо просыпаться часов в девять, когда жена и дочка уже на работе, потом лежать еще часа полтора в тишине, потягиваться, подремывать, и ни тебе телефонных звонков, ни верещания мультитона. Где-то в глубине сознания еще постукивала, позванивала вредная мыслишка, что в сорок пять лет расслабляться рановато, что томящее удовольствие покоя — вещь приятная, но временная и обязательно придет время, когда захочется еще чего-нибудь — пожить в суете, побегать, покомандовать, а может, влюбиться, поскольку вот уж и седина пробила бороду... Сам себе генерал Дрыгин давно уже казался старше своих лет, насчитывал где-то за семьдесят или больше и дедом считал себя с той поры, когда ему дали прозвище — дедушка Мазай. А это было еще в восьмидесятом году! Хоть и есть восточная пословица:

«Сколько ни говори халва, во рту слаще не будет», но начни-ка говорить человеку: ты старый, ты дед, ты пенсионер, глядишь, и состарился раньше срока. Так что пора уже и в детство впадать!

Дед Мазай ждал весны, точнее, конца апреля, чтобы поехать на все лето в село Дубки, где еще до перестройки, по разумной цене ему удалось купить хороший каменный дом с усадьбой в полгектара. Всего-то сорок километров от Москвы по Минскому шоссе, да с той поры там палец о палец не ударено, так что приезжать страшно: сад одичал, огород зарос, а воры за зиму не оставляют ни одного стекла целым, забираются до пяти раз, хотя там и тащить-то нечего. Съезди — так переживать станешь до самой весны. Жена зимой наведалась и, чтобы не огорчать мужа-пенсионера, сначала рассказала, как воры ворвались в дачный поселок Большого театра, где строились настоящие замки, подперли сторожа в вагончике, вынули все вакуумные рамы с затемненными стеклами, содрали какую-то импортную кровлю с крыш, сняли все дубовые двери, а также прихватили стройматериалы, два крана «Пионер», погрузили на грузовики и благополучно уехали. А в их доме всего-то навсего хотели вывернуть полы, но доски оказались подгнившими, и потому взяли только шесть штук. И еще уперли старый нерабочий холодильник, используемый вместо шкафа.

Привыкшему работать с материалом более серьезным и тонким, чем просто ограбление дач, генералу Дрыгину хотелось думать, что в дачных поселках озорничают и шалят ватаги подростков, и этот самообман ему был сейчас по душе, как всякому старику, впадающему в детство, по душе сладкое воспоминание отрочества, когда можно шалить по чужим садам и огородам.

Эта зимняя спячка у деда Мазая продолжалась до конца апреля, до того дня, когда он собрался поехать в Дубки. Накануне он подготовил машину, которую держал на платной стоянке неподалеку от дома, сам закупил продукты, собрал кое-какие инструменты и был уже готов встряхнуться в новой дачной жизни, да наутро обнаружил, что оба задних колеса спущены. На всякий случай он попробовал накачать и услышал, что воздух стравливается через проколы. Такого еще не бывало, чтобы на платной охраняемой стоянке кто-то дырявил колеса. Сохраняя, однако же, спокойствие, дед Мазай привел из будки сторожа и, указав на машину, спросил, кто будет чинить. Добрый молодец в армейском камуфляже вяло пожал плечами, дескать, твои проблемы, и поплелся на свой пост. В тот момент генерал Дрыгин еще не подозревал провокации и потому, естественно, взорвался. Спустя десять минут на стоянку приехал ее хозяин, приказал немедленно уладить конфликт с клиентом, и его подручные в тот же час выкатили два новеньких колеса. Пока разгневанный дед Мазай выговаривал хозяину по поводу ответственности, рыночных отношений и традиционного бардака в сфере услуг, а тот извинялся и согласно кивал, ребята в униформе подняли машину на домкратах и заменили колеса, демонстративно на совесть затягивая болты.

И лишь в последний момент, когда пожимал руку владельца стоянки, заметил, что все это снимается на видеопленку из-за приспущенного стекла хозяйского автомобиля. В тот же миг, будто очнувшись, он разглядел, кому пожимал руку: человек явно кавказской национальности, хотя прекрасно говорит по-русски. Эдакий истинный горный орел, если закроет рот... Но отчего-то не увидел сразу! Бдительность потерял или глаз уже «замылился», поскольку привык видеть этих орлов на каждом шагу.

А снимали не для рекламы и не для собственного удовольствия! Операция была заранее спланирована, просчитана, выверена по психологической реакции «объекта», то есть его, генерала Дрыгина. Считая с января, а может, и раньше, кто-то вел пристальное наблюдение, изучение личности, и если не совсем профессионально, то только из-за ограниченных технических возможностей и условий. Он не сомневался, что делал это неведомый клуб «Горный орел», ибо в последнее время никто больше особенно не тревожил. Сегодняшний инцидент с колесами и телесъемкой как бы окончательно подчеркнул его вывод и перевел догадку в реальность. Всевозможные финансово-коммерческие структуры, желая заполучить генерала или его расположение к себе в качестве начальника службы безопасности или консультанта по этим вопросам, действовали обычно прямо и по-русски откровенно: предлагали в сравнении с пенсией чудовищную зарплату, служебный автомобиль, свободу действий в пределах должности и свободу передвижения в пределах земного шара. И лишь очень тонко, почти невнятно намекали, мол-де сейчас такое время, когда трудно выжить в одиночку, и надо бы причалить к какому-то берегу, забраться под чью-то надежную «крышу», и что жить самому по себе — величайшая роскошь даже для генерала в отставке, даже для бывшего командира таинственного спецподразделения «Молния».

И была еще одна категория людей, считавшая себя последней властью в России, — журналисты. Время от времени они неожиданно являлись к деду Мазаю в открытую либо используя какие-то свои, весьма примитивные правила конспирации, но все тащили за собой тяжелые сумки и баулы с видеоаппаратурой, радиопередатчиками, треногами и прочим хозяйством, и все были навязчивы, бесцеремонны, чем напоминали толпу кочующих цыган. Одни пытались вломиться в душу, другие вкрадывались, третьи грозились вывернуть ее наизнанку, а всем требовалось одно и то же — информация о деятельности КГБ за рубежом, участие «Молнии» в секретных операциях — одним словом, сенсация, скандал. Отделаться от них было легче, чем от «финансистов». Никто из «цыган» не знал и знать не мог, что генерал Дрыгин, будучи еще под своей родовой фамилией, закончил актерскую студию МХАТа, немного поиграл на сцене, да не успел наиграться. И теперь попросту лицедействовал перед журналистами, эксплуатируя свой невостребованный творческий потенциал. С теми, кто ждал от него разоблачений тайных деяний сотрудников «плаща и кинжала», он был разоблачителем, кто хотел откровений — он становился блаженным исповедальником, кто жаждал обличений — он обличал, оборотившись юродивым. Современные «цыгане» искали себе славы и скандала обществу, и потому среди них не было даже маломальских аналитиков, хотя всякий мнил себя таковым. Они жили на сенсациях, на эмоциях и потому верили его игре, ибо получали то, что хотели. Он же входил в раж и нес такие небылицы, открывал такие «тайны», что у самого кровь стыла в жилах. Но у всякого цыганского табора есть свой барон, к которому сносится вся добыча. И вот эти «бароны» прессы браковали материалы по Дрыгину, поскольку никак не хотели верить ни в то, например, что переворот в Панаме — дело рук «Молнии», ни в идиотизм своих сотрудников, доказывающих это с круглыми глазами.

Выйти из-под «последней» власти не составило труда. Но что за власть появилась на горизонте, именующая себя неким клубом, а по почерку напоминающая деятельность иностранной разведки? Пресловутая чеченская мафия действует в России, как на своей территории, практически открыто и безнаказанно, имеет покровительство во всех эшелонах власти, в том числе и в «последней», и потому в специфическом опыте и консультациях деда Мазая не нуждается. Сама Чечня ориентируется на мусульманские государства и получает оттуда высококвалифицированную помощь спецслужб, политическое и материальное обеспечение своих секретных операций. Новообразованные кавказские государства уподобились до поры до времени ласковым телятам и теперь сосут двух маток, вовсю эксплуатируя старые, еще партийные связи с российским руководством и новые, со странами Запада. Кавказу нет никакого смысла искать контактов с отставным опальным генералом, когда к его услугам по первому зову какого-нибудь «члена Политбюро» российский «член» представит штатного, с самой современной информацией по тактике действий спецподразделений, а Запад вместе со специалистами с удовольствием подбросит новейшее оружие, амуницию и спецсредства.

Правда, опыт «Молнии» все еще чего-то стоит, поскольку аналогичного подразделения, прошедшего такую выучку и практику, нигде в мире не было. Да и сама «Молния» впервые блеснула совсем недавно: ее существование держалось в секрете на уровне суперсовременных космических технологий. Так что ее опыт кое-что значил и люди стоили многого...

Да нет теперь ни «Молнии», ни людей... Сверкнула беззвучно, и все ушло в песок. И гордый «Вымпел», последний раз взметнувшись перед Домом Советов, потрепетал на октябрьском ветру девяносто третьего и был спущен навсегда. Осталась матушка-"Альфа", прародительница спецподразделений, да и то благодаря тому, что по России разливался террор.

Эти печальные и тревожные мысли не оставляли деда Мазая всю дорогу до села Дубки, однако не угнетали его, не портили преддачного настроения, а, напротив, бодрили и разгоняли остатки зимнего сна. Хоть кому-то наконец нужен! Генерал не выносил единственного качества в людях, структурах, правительствах и президентах — жлобства. Как только человек утрачивал контроль над собой, переставал ощущать тончайшую материю грани между собственными желаниями и возможностями, как только сапожник принимался печь пироги, а пирожник тачать сапоги — короче, там, где расцветало дилетантство, даже из образованного и на первый взгляд воспитанного человека немедленно рождался жлоб. Матерый, горластый и тупорылый, он, как черная оспа, мгновенно распространялся повсюду и заражал все: прежде грамотных и рассудительных профессионалов, структуры, правительства и все ветви власти. Первым признаком этого заболевания было полное отсутствие стыда, понятия совести, ощущения позора. Жлоб никогда по доброй воле не уходил в отставку и не стрелялся, а со временем лишь бронзовел и превращался в богоподобное существо. Пожалуй, генерал Дрыгин давно бы уж пристал к какому-нибудь берегу, забрался бы под чью-то «крышу», если бы вдруг узрел таковую среди множества предлагаемых. Однако новоявленные банкиры с комсомольскими взорами не внушали ему доверия ни малиновыми пиджаками, ни «мерседесами», ни телохранителями-"отморозками".

И вот наконец появился этот клуб, который действовал хоть не совсем умело, но мягко, с профессиональностью почти бархатной и приятным, ненавязчивым артистизмом. Заявка была серьезная, и с этими «ореликами» не стыдно и поиграть, несмотря на то что от них крепко пахнет разведкой. Ведь и у пенсионера должны быть развлечения!

Дед Мазай обошел свои владения в Дубках, с тоской посмотрел на мерзость запустения, выползшую из-под снега, обозрел результаты последнего налета дачных воров и в какой-то степени даже остался доволен, ибо могло быть хуже. Полы нетрудно настелить и самому, а новые рамы сегодня же заказать строителям дачного городка Большого театра — в три дня сделают и вставят. В мансарде же окна сохранились, так что топи печь и ночуй...

Он ввернул новые пробки, вкрутил лампочки — хорошо, что свет не отрезали! — кое-как забросал досками зияющую дыру в полу зала, перенес в мансарду постель и все вещи, привезенные с собой, и после того отправился в столярку дачного городка. В пылу обустройства он ничего не заметил и не почувствовал, однако по дороге к театралам в зеркало заднего обзора неожиданно увидел странный «Запорожец», легко идущий на обгон со скоростью сто двадцать километров в час. В кабине сидели четверо плотных, небрежно одетых мужчин, и один из них, рядом с водителем, откровенно рассматривал деда Мазая, словно давая знак, мол, все в порядке, мы всегда рядом с тобой, где бы ты ни был. Движок лопоухой машинешки с шипом прошелестел мимо. Лихой «Запорожец» мигнул на прощание задними габаритами и умчался вперед. Вышколенный в мхатовской студии, генерал решил играть степенного пенсионера и потому не стал устраивать авторалли, хотя подмывало потягаться с «ореликами» на пустынной дороге. Через пару километров он свернул к дачному поселку и поехал по отсыпанному, но еще не асфальтированному полотну через старую, похожую на огромный парк дубраву, за которой и нашли себе место «хижины» бедных слуг Мельпомены. И вдруг в низинке за поворотом увидел тот самый «Запорожец», стоявший на проезжей части.

Конечно, место для встречи подходящее, да ведь могли бы и в дом прийти без всяких помех. В Дубках и генерала-то в лицо никто не знает, а уж его гостей и подавно... Дед Мазай сбавил скорость и, приближаясь к пустой машине, заметил, как из-за крайнего дерева на дорогу вышел мужчина в джинсовой куртке, коротко взмахнул рукой. Дрыгин остановился, опустил стекло.

— Здравствуй, дедушка Мазай, — улыбнулся незнакомец и подал удостоверение. — Майор Цыганов... Помните меня?

Физиономия у майора была хорошая, забулдыжная, соответствующая «Запорожцу». На фотографии он был симпатичным молодым человеком...

— Привет, — бросил генерал Дрыгин. — Убей Бог, не помню.

— Три года назад был у вас с рапортом, — напомнил он. — В «Молнию» просился, из наружки...

— В какую «Молнию»? — стал валять дурака дед Мазай, вертя удостоверение. — Которая сверкает, что ли? А я тут при чем?..

— Простите, товарищ генерал, — майор вздохнул и перешел к делу. — Вас так плотно обложили — не подойти. Пришлось здесь останавливать... обстановка меняется каждый час. Возможно, сегодня к вам придут гости.

— Гости — это хорошо, майор! — усмехнулся Дрыгин. — Тут же, на даче, еще не сезон, скукотища пенсионеру... Народ-то хоть приличный, серьезный? А то ведь я незваных-то гостей не очень жалую...

— Серьезный, товарищ генерал, — заверил майор и подал мультитон на цепочке. — Связь с полковником Сычом.

— О, и Сыч здесь! — обрадовался дед Мазай. — Какие птицы вокруг меня закружились! Вот его в гости я бы принял!

— В течение суток попробуем его протолкнуть к вам, — озаботился тот. — Но слишком плотно сидят вокруг другие птицы, товарищ генерал...

— «Горные орлы»?

— Точно не знаю, — смутился майор. — Я ведь так и торчу в наружке... Значит, так: «клопа» они всадили в ваш динамик на втором этаже, а линию радиотрансляции отрезали. Под левым задним крылом вашей машины установили радиомаяк.

— Японский бог! — откровенно возмутился дед Мазай. — Все, труба. Пенсионер! Даже в голову не пришло!

— Сыч просил передать, товарищ генерал, чтобы вы гостей приветили, пощупали, но отправили пока ни с чем, — продолжал майор. — Остальное он все скажет сам при встрече.

— Сыча я в гости приму, — обиделся генерал. — Но что это вдруг он командует? Пощупать... Между прочим, я даже не за штат выведен, а выпнут на пенсию!

— Этого я не знаю, товарищ генерал... Сыч просил.

— Ладно, это мы с ним обсудим.

— У вас оружие есть?

— Обижаешь, начальник...

— Мы контролируем обстановку, — сообщил майор. — Но может сложиться непредсказуемая ситуация. Если что, я буду от вас недалеко. И снайпера с «винторезом» посажу, только чтоб свет не погасили...

Дед Мазай недовольно похмыкал, включил передачу.

— Слушай, майор. А почему я тебе отказал? Когда ты с рапортом?..

— Не знаю, товарищ генерал...

— Ты не знаешь, я не помню... Хорошо, только не стреляйте в мои окна. Я и так не успеваю стекла вставлять!

Дачный городок театральных деятелей напоминал декорацию к спектаклю по абсурдистской пьесе. Около десятка еще не совсем достроенных замков представляли собой чудовищное смешение архитектурных стилей, преобладала английская средневековость, но очень сильно искаженная германской готикой и как бы ретушированная тяжелой мрачностью Корбюзье. Кажется, вкус у начальства Большого театра либо вовсе отсутствовал, либо был сильно испорчен какими-то огромными дармовыми капиталами, которые следовало быстро вколотить в эти каменные мавзолеи, и заодно самоутвердиться в новой социальной среде. Жалованья простого актера хватило бы на два десятка какого-то редкого коричневого кирпича, из которых воздвигались эти виллы, поэтому те, кто пел и танцевал, строили себе неподалеку легкие фанерные будочки, раскрашенные большей частью в голубой цвет. Там среди них и размещалась столярная мастерская — филиал декорационного цеха театра. В прошлом году жена деда Мазая уже заказывала здесь рамы и наружные двери, поэтому был у нее знакомый столяр Алексей Николаевич, по рассказам, рукастый и непьющий мужик. Генерал Дрыгин рассчитывал на это знакомство, однако застал в столярке свирепую пьянку: четверо мастеров сидели еще за столом, пятый уже отдыхал на ворохе стружек у станка. Он-то и оказался Алексеем Николаевичем, но растрясти его не удалось. Слегка взбодренные появлением гостя, мастера полезли с расспросами и, выяснив, что деду Мазаю надо сделать срочный заказ на рамы, вдруг заявили, что делать не будут и отдыхающий Алексей Николаевич тоже не будет, даже когда проспится и встанет. Оказалось, всех пятерых кто-то подрядил на очень срочный и высокооплачиваемый заказ, так что освободятся они лишь через неделю, не раньше. А сегодня и завтра невозможно, поскольку надо успеть до работы прогудеть полученный аванс.

Мужики работали по жесткому графику, и уговаривать их было бессмысленно. Дед Мазай вернулся ни с чем и снова оказался в своем печальном, с подбитыми «глазами» доме. Просто сидеть и ждать «горных орлов» он не мог: война войной, а ходить через зал опасно — под сорванным полом обнажился глубокий замусоренный подвал, которым не пользовались верных полста лет. Он кое-как пробил воздушную пробку в трубе, растопил печь в мансарде и принялся укладывать на место оторванные и не взятые ворами доски. Снизу они и в самом деле подгнили, но толстые, в ладонь, могли еще послужить до конца генеральского века. Вместо недостающих половиц дед Мазай решил постелить совершенно крепкие и хорошо оструганные потолочины из каменного сарая, стоящего в запустении на территории усадьбы. Но чтобы выворотить их, следовало освободить низкий чердак, заваленный многолетним хламом. Все ценное: разломанная павловская мебель, напольные часы и кое-что по мелочи — генерал Дрыгин снял с чердаков еще в год покупки дома, отреставрировал через знакомых, и нет бы оставить в городской квартире — вернул на дачу и в один прекрасный момент все «подарил» ворам. Теперь на сарае оставались колеса, тележные передки, оглобли, старые хомуты, клешни — короче, барахло, обыкновенно бывающее на старых каретниках. Он продрался через прошлогодние лопухи к торцевой стене, откуда был лаз на чердак, и неожиданно заметил на кирпичах два мазка свежей грязи: кто-то уже забрался и сидел теперь наверху, возможно, в тот период, пока дед Мазай ездил в столярку. Это мог быть «свой» из наружки, мог быть снайпер: очень удобная позиция — окна мансарды как на ладони. Но мог быть и «орелик» из клуба. Где-то же сидят их филеры, поглядывают в приборчики... В любом случае следовало согнать незваных гостей с сарая, иначе останавливалась вся работа, да и не следует показывать виду, что соглядатаи обнаружены.

— Да, тут без лестницы нечего делать, — громко сказал он, растаптывая у стены лопухи. — Придется нести...

Он давал время, чтобы люди — чьи бы они ни были — испарились с чердака, сменили позицию. Лестница была спрятана под деревянной пристройкой к дому, однако дед Мазай вошел в сенцы и затаился у маленького окошка. В тот же миг из чердачного проема выглянул человек в бейсболке, огляделся, спрыгнул вниз и пропал за сараем. В руке его был скрипичный футляр — пойди пойми: то ли оптические приборы, то ли разборный «винторез»...

— Забегали, — тихо засмеялся дед Мазай и пошел доставать лестницу.

На чердаке он сразу же отыскал место, откуда велось наблюдение: шиферная пластина была слегка оторвана и приподнята, так что получалась амбразура в метр по длине, сквозь которую просматривался весь дом и прилегающая к нему территория. Захваченный врасплох наблюдатель бежал, забыв выдернуть подпорку из-под шифера. Или рассчитывал, что хозяин не заметит. Если так работала наружка седьмого отдела — плохо, если «горные орлы» — терпимо... На чердаке уже было душновато, солнце прогревало крышу, и дед Мазай вспотел, пока стаскивал и выбрасывал на улицу хлам, но стоило выворотить ломом первую потолочину, как снизу потянуло сквознячком. Вековая пыль вздымалась светлым, искристым столбом. Эта простая мужская работа теплым весенним днем отвлекала его от бренных мыслей о войне и как бы растушевывала напряжение воинского духа, вновь пробужденного в генеральской душе с того самого момента, как он увидел глазок видеокамеры, снимающей из автомобиля хозяина автостоянки. Лежебокая зима много чего пригасила: обиду, разочарование, сомнения, истерла в порошок все остроугольные каменные мысли относительно прошлого, да и будущего. И этот вечный искристый и сизый от порохового дыма столб воинского духа как бы истончился, увял и оставался теперь в той степени, которая необходима для гражданской жизни. Пристанут на улице — можно уговорить хулигана или на худой случай спокойно дать ему в лоб, ну, может быть, заступиться за слабого. А для чего еще нужен в мирное время этот сладковато-горький пороховой вкус? Он и пистолет-то взял с собой на дачу больше по привычке к оружию, чем по какой-то необходимости самообороны. Казалось, здесь-то, в сердце России, в подмосковном селе Дубки, какая может быть война? А вот поди ж ты, притащил ее сюда, как шлейф, и теперь ощущение, будто он не на даче, где мечтал вольно прожить свой пенсионный срок, а снова где-нибудь в Южной Америке или Азербайджане: сиди озирайся, просчитывай, анализируй каждый свой шаг...

Потолочины оказались коротковатыми, и пришлось снимать почти весь потолок в сарае, чтобы сбивать половые доски встык. Вот будет сюрприз наблюдателю, когда он вернется на чердак: сидеть придется на поперечной балке, как петуху на насесте! Да ничего, такова уж планида, чей бы он ни был.

Когда дед Мазай сбросил последнюю плаху, начало смеркаться, и потому он взвалил на спину две потолочины и понес в дом, намереваясь засветло приготовить ужин. На пенсии вредно трудиться, как на войне. Спрятанный в потайной карман куртки мультитон помалкивал — значит, никаких гостей не ожидалось. Лестница в мансарду была широкая, красивая, с не украденными еще точеными балясинами, однако невероятно скрипучая. Каждая ступень пела по-своему, и если запомнить их ноты, можно было точно определять весовую категорию идущего и скорость движения. Это была своеобразная охранная сигнализация. Генерал поставил новенькую плитку и водрузил на нее кастрюлю с домашними щами — не возить же посуду пустой! Кроме того, были еще мясные тефтели, картофельный гарнир с чесночком и много-много копченого краснодарского сала. Пока нет холодильника, это самый удобный продукт — хоть суп с ним сварить, хоть картошку заправить, а хоть и так, с хлебом, вместо «сникерса». Дед Мазай любил хозяйничать на кухне, особенно всю прошедшую зиму, когда, по сути, превратился в кухарку: жена на работе, дочь в университете. Пришли — накормил, и все довольны. Кулинар был, конечно, не ахти, но знал один секрет: любое блюдо делать наваристым и не жалеть продуктов.

Покуда готовил ужин, ходил по мансарде и насвистывал, тем самым подавая сигнал «ореликам», что он дома и в хорошем расположении духа. «Клопа» они засадили довольно искусно: раздвинули лицевую сетчатую ткань на репродукторе и опустили туда приборчик. Репродуктор был старый, доставшийся по наследству от бывших хозяев дома и имел счастливую судьбу. На него ни разу не покушались воры, и он все время стоял на кафельной печной полке под самым потолком, покрытый слоем пыли, как защитной сеткой. Так вот эти «орелики» не смахнули ни пылинки, запуская «клопа», а в том месте, где раздвигали нити ткани и стряхнули ее, аккуратно припудрили снова. Но если смотреть в косом свете, эта «заплаточка» слегка выделялась по тону. И все равно в доме у генерала работал неплохой специалист по литерным мероприятиям, прошедший подготовку в системе КГБ. А вот радиомаяк под крыло машины засадили дилетанты либо спецы, имеющие какую-то другую школу. Прибор был импортного производства, на магнитной присоске, однако на русских дорогах он немедленно оброс грязью, отяжелел и стал медленно сползать. Хороший трясок на яме, и — привет! Отвязался «хвост»... Но, возможно, хотели и перемудрить генерала, зная, что он уж никак не станет искать маяк под крылом.

Дед Мазай собрал на стол, разложив пищу в тарелочки, чтобы не дичать с первого дня, достал бутылку армянского коньяка — все-таки начало дачного сезона! — и только опрокинул рюмку, как услышал внизу осторожный стук в дверь. А мультитон молчал себе и молчал! Он отключил на приборе звуковой сигнал, дослал патрон в патронник и, спрятав пистолет в задний карман брюк, пошел открывать.

— Ну у кого-то и нюх, — нарочито громко заворчал он. — Только сел выпить в одиночку — вот тебе и гости... Кто там?

— А вот открывай, так увидишь! — раздался за дверью веселый и благодушный голос. — Открывай, дед Мазай, обниматься будем!

Полковник Сыч так бы не врывался, да и голос был не его... Генерал включил свет в передней и повернул ключ в замке. На пороге стоял и улыбался человек лет пятидесяти, седоватый, чисто выбритый, слегка скуластый, большие черные глаза, брови слегка вразлет, похож одновременно и на обрусевшего кавказца, и на еврея, и на хохла с Южной Украины.

— Зашиби Бог лаптем — не узнаю, — откровенно признался генерал. — Но все равно заходи, признавайся.

— Так я и думал! — засмеялся гость, расстегивая белый плащ. — Значит, богатым буду, Сергей Федорович... Ладно, так и быть, напомню!

Он снял с шеи белоснежное шелковое кашне, обмотал им голову, соорудив чалму, и сделал взгляд оловянно-тяжелым. Не хватало лишь черной двухнедельной щетины на щеках и подбородке...

Актер он был великолепный, от природы, от крутого замеса кровей...

— Кархан?.. Аллах акбар! Ты с того света сразу ко мне? Мой коньячок почуял?


— Ну! Слышу — наливает, — веселился гость. — Дай, думаю, составлю компанию начальнику. Всякому «зайцу» не грех выпить с дедушкой Мазаем!

— Пошли наверх, — пригласил генерал. — Внизу у меня вид не жилой, ворье одолело. А наверху обустроился!

— Да уж вижу, — скрипя ступенями, вздохнул Кархан. — Нора, а не дача. Сакля Хасбулата была побогаче.

Это был подполковник Муртазин, профессиональный разведчик из ГРУ, прикрепленный в восемьдесят первом году к «Молнии», когда ее обкатывали в Афганистане. Дрыгин в то время был начальником штаба в спецподразделении и работал в непосредственном контакте с ним. У Муртазина была прекрасная легенда «детей лейтенанта Шмидта», самая удачная. Он был якобы сыном одного известного пуштунского вождя, находящегося в Пакистане, имел иммунитет во многих душманских бандах и проходил контролируемые ими районы как нож сквозь масло. Под именем Кархан он был известен полевым командирам как некий посредник между афганцами и советскими войсками, когда первые искали возможностей сложить оружие.

Разведчика Муртазина погубили свои. Он склонил к миру банду численностью до ста человек, которая с полным вооружением шла сдаваться советскому командованию к назначенному Карханом месту и имела от него пропуск. На пути банды, в ущелье, устроили засаду и всю положили. Кархан среди полевых командиров был объявлен провокатором, и скоро его обезображенный труп подбросили к блок-посту у Кандагара. Эти сведения генерал Дрыгин получил в восемьдесят седьмом году уже в Армении.

Помнится, отправляясь в свои походы, Муртазин привешивал в паху специальную пластиковую мину, а когда потерял ее — гранату «Ф-1», которая вечно растирала ему мошонку до крови. Захватить живым его было невозможно...

А вот поди ж ты, оказывается, живой, здоровый и цветущий! И кроме всего — именно он гость, принять и приветить которого просил полковник Сыч. Другого просто быть не может! Но знает ли об этом сам Сыч? Знает ли, что за гостенек должен наведаться?! Известно ли ему о воскрешении Кархана?

— Глазам своим не верю, — усаживая гостя, балагурил дед Мазай. — Какими судьбами? Из каких краев?.. Впрочем, давай сначала выпьем!

— Так будет правильно, — заметил Муртазин. — Как в сказке: напои, накорми, в баньке вымой, а потом и спрашивай.

— Ну, баньки у меня нет, — генерал налил коньяку. — Все остальное будет.

— Но лучше не спрашивай, — поправился он, пригубив рюмку. — Должно быть, слышал, меня в Афгане подставили. Вся последующая жизнь отсюда и вытекает... Живу сейчас в Саудовской Аравии, женат, служу в крупной нефтяной компании, занимаюсь бизнесом. Хорошо живу, в России теперь бываю часто, подолгу, так что и ностальгией не страдаю.

Кажется, он говорил правду: самоуверенность и спокойствие были тому доказательством. Значит, следовало вести себя с «обратным знаком» чувств...

— А не боишься, что кто-нибудь из-за угла, из кривого ружья, с контрольным выстрелом в затылок? Или в собственном доме, под пальмой, альпенштоком?

Муртазин тихо улыбнулся, устраиваясь на ящике, поставленном вместо стула.

— Некому, Сергей Федорович. Руки стали короткие. Сами себе отрубили. Твои бы ребята смогли, да где они ныне?.. И ты сидишь на даче, в селе Дубки. Эх, начальнички, пальцем деланные! — Он искренне озлился. — «Вымпел» сжечь, «Молнию» погасить!.. Да лучше бы пару танковых дивизий под автоген пустили, идиоты!

— Ну, ты преувеличиваешь, Кархан! — заметил дед Мазай. — Конечно, мне приятно слышать... Но не переоценивай наших скромных возможностей.

Муртазин пропустил это как бы мимо ушей, задумчиво подвигал рюмку с коньяком по новенькой клеенке.

— Я тогда во Франции был, — без всяких прелюдий начал вспоминать он. — Целый день возле телевизора просидел... Смотрел и, как ты сейчас, глазам не верил. Танки в центре Москвы бьют по Дому Советов! Вертолеты кружатся с ракетными подвесками! Голливуд бы такого не потянул... А потом слышу: «Альфа» проявила потрясающую самостоятельность! Наплевала на все приказы! Пошла спасать русских людей! Остановила огонь такой армады, всем начальничкам рот заткнула. Ну, думаю, где матушка «Альфа», там и ее детки. Но про вас — ни слова. А я ждал, может, хоть название промелькнет. Тебя вспомнил...

Дед Мазай выслушал горькую его речь, однако как бы тоже не услышал ее, не сосредоточил внимание, не пустился в воспоминания, а Кархан, кажется, хотел разговорить его на предмет гибели «Молнии».

— И все-таки, брат, ты зря теряешь бдительность, — после паузы заключил он. — Семерочники наверняка пасут тебя по всей России. Будет команда — сделают пиф-паф.

— Не пасут, проверял, — Кархан говорил уверенно и был прав. — К тому же, Сергей Федорович, ты первый человек, которому я открылся. А легенда у меня, как всегда, надежная и документы подданного Саудовской Аравии. Но ты же меня не узнал! А мы вместе работали, можно сказать, под одной шинелью спали. Я же хороший профессионал, товарищ генерал?

— Слов нет, — согласился дед Мазай и наполнил рюмки. — Давай за профессионалов! Как мне это жлобье надоело, кто бы знал!

На сей раз Кархан выпил до дна, без излишней волокиты наколол вилкой тефтелю и с удовольствием съел. Генерал придвинул к нему тарелку с пластинками копченого сала: помнится, возвращаясь из одиноких «волчьих» походов, он был худым, иссохшим, вечно голодным и с волчьим аппетитом набрасывался на сало, обыкновенное солдатское, сверкающее от пересохшей колючей соли. Сейчас же поглядел с сожалением, улыбнулся, отодвинул тарелку.

— Отвык я, Сергей Федорович... И привыкать снова ни к чему. Мусульманин!

— Как хочешь! — засмеялся дед Мазай и сделал себе увесистый бутерброд с салом. — А я если выпью — мне жена не успевает подавать.

Он не хотел подгонять гостя, выводить его на «тему»: если он лепит исключительное доверие, значит, сам скажет причину, зачем пожаловал. Инициатива может насторожить его, к тому же не исключено, что их неторопливый разговор сейчас слушал кто-нибудь третий, как ни крути, а Кархан пришел сюда не по собственной воле, не он заказывает музыку, и платит не он, бывшему «грушнику» доверили вербовку, перед тем нашпиговав его инструкциями. И нет тут ни единого не взвешенного слова.

Муртазин встал, побродил по мансарде, остановился возле двери, ведущей на маленький балкончик, висящий на кронштейнах. За стеклом уже было черно...

Интересно, как он выглядел сейчас в окуляре ночного прицела сидящего на сарае снайпера?

— Хорошо у тебя тут, — вдруг сказал Кархан. — Тихо, прохладно, весна... И предощущение долгого лета! Только дача не генеральская! С улицы еще ничего, но внутри — холодный склеп.

— Ремонтировать приехал, — сказал дед Мазай. — К отпускам домашних надо все сделать и огород посадить. А что еще надо пенсионеру?

— Пенсионер, — усмехнулся Кархан. — Ты моложе меня!

— В вашем буржуйском государстве эксплуатируют человека до самой смерти, а в нашем дают спокойный заслуженный отдых.

— Ну-ну, — подытожил Муртазин и сел на свой ящик. — Нет, честное слово, такое может быть только в России! Специалиста высшего класса, с уникальной профессией, генерала, выбросить на улицу, и будто бы ничего не случилось... Потрясающая страна, фантастически талантливый народ! Скоро весь мир полетит за Россией, как чайки за кораблем, и весь мир будет питаться только отбросами и будет сыт и доволен.

— Во мне патриотические чувства просто пылают от такой лести! — захохотал дед Мазай. — Хотя если серьезно, то ты где-то прав.

— Не где-то, а прав! Ты бы пожил среди мудрых, но, увы, убогих талантами народов Востока и все бы понял. Да и не только Востока... Знаешь, Сергей Федорович, творческий потенциал человечества губят две вещи — жаркий климат и благоустроенная потребительская жизнь. А спасает и увеличивает только одно — холод. На жаре и в неге разжижаются мозги — испытал на себе. Извилины расплываются... Приеду в Россию, особенно в среднюю полосу или Сибирь, — голова несколько дней трещит, а потом такая ясность мысли, такая четкость мироощущения... Только нет радости бытия.

— Да, брат, с этим у нас сейчас туго, — согласился дед Мазай и налил коньяку. — Давай за радость бытия!

— Погоди, Сергей Федорович, — вдруг остановил Кархан. — Вино, к сожалению, дает лишь ощущение радости, но не саму радость. Потому в России и пьют... Я ведь приехал к тебе не коньячок пить, хотя коньяк у тебя отличный.

— Догадываюсь, — генерал пододвинул к себе тарелку со щами. — Ты извини, я даже сегодня не обедал, поэтому буду есть. А ты говори, говори, не обращай внимания.

Муртазин несколько минут смотрел, как он ест, потом улыбнулся:

— Хороший у тебя аппетит!

— Не жалуюсь.

— Сергей Федорович... А не поработать ли тебе еще? Пару лет?

— А что ты предлагаешь? — хлебая густые, наваристые щи без хлеба, спросил генерал. — Нефтью торговать? Или к душманам тебя заслать?

— Мы с тобой отвоевались, — вздохнул Муртазин. — И нас обоих в разное время очень крупно подставили. В благодарность за службу... Наша компания, как сам понимаешь, транснациональная, огромная, и самое уязвимое место — транспортировка нефти от производителя к потребителю. Все тут: нефтепроводы, перекачивающие станции, танкеры, морские порты, железнодорожные перевозки, проекты и строительство новых магистралей. Все это хозяйство нужно охранять и контролировать. Сейчас компания формирует соответствующую службу, а ее будущая деятельность практически один к одному основная задача «Молнии» плюс разветвленная агентурная сеть в интересующих нас районах мира, что-то вроде мини-Интерпола. Нам нужны опыт «Молнии» и ее люди в качестве консультантов и инструкторов.

Дед Мазай дохлебал щи, неторопливо вытер рот салфеткой и глотнул коньяку. Предложение было интересное, — это тебе не банк сторожить да выведывать тайным путем платежеспособность клиентов, и, наверное, заправляют транснациональной компанией не вчерашние комсомольцы и обкомовские работники финотделов...

Вот тебе и клуб «Горный орел»!

И все бы хорошо, но зачем так обставлять эту встречу? Устраивать тотальную слежку, ждать, когда он выедет на дачу? Нет чтоб обыкновенно позвонить, назначить время, место, сесть и поговорить. В Москве-то еще проще сохранить конфиденциальность, чем в безлюдных Дубках. Если нет криминала в предложении, на кой ляд нагнетать шпионские страсти? Ведь и Сыч встревожился, стал отслеживать этих «ореликов» и опасаться за жизнь деда Мазая. А Сыч — птица зоркая, без причины и глазом не поведет...

— Слушай, брат Кархан. Не знаю, как тебя теперь зовут, — начал генерал, лениво подавляя отрыжку. — Ты и в самом деле преувеличиваешь бывшие возможности «Молнии»... Не такая она была уж молния, чтоб сверкать на весь мир. Все эти элитарные подразделения больше рекламировались и возносились самим КГБ. И тем, что очень уж секретились. Я тебе откровенно скажу: половина зарубежных операций, которые нам приписывались, проводила не «Молния», а хрен знает кто. Может, инопланетяне... В ЮАР мы не ездили, в негров не красились и не устраивали войны против белого населения. Интифаду на арабских территориях в Израиле тоже не мы организовали. В Никарагуа было всего несколько человек, и то в качестве инструкторов... Да что говорить, легенды это все!

— Запад охотно верит в легенды, потому что приучен к рекламе, — заметил Кархан. — Зачем же нам разрушать его иллюзии?

— Ну а мудрый Восток?

— А мудрый Восток хочет защитить свои нефтеносные районы и жилы. В том числе и от Запада. Мы и так потеряли Кувейт из-за американского вмешательства. Они спасли его от Ирака, они теперь и контролируют. А была бы в то время своя «Молния», была бы наша «Буря в пустыне». Без танков и бомбардировок. Американцы полные идиоты с накачанными мышцами. Нельзя бомбить нефтеносные районы, нельзя гнать туда авианосцы. Но чтобы это понять, посчитать, во что обойдется, требуются не разжиженные мозги.

— Ах, вот оно что, — протянул дед Мазай. — В таком случаев вам не «Молния» нужна, а корпус быстрого реагирования.

— Верно, Сергей Федорович, — поддержал Муртазин. — Только основанный на русской тактике «Молнии» с некоторым уклоном восточной хитрости.

— И что, ваша компания берется содержать такую армию?

— За мирное существование лучше платить вперед, чем восстанавливать нефтепромыслы и трубопроводы после бомбежек.

— Резонно.

— Работы хватит всем, — заверил Муртазин. — И деду Мазаю, и «зайцам». Система оплаты контрактная, но могу заверить, в России столько сейчас никто не получает.

— Да, озадачил ты меня, Кархан.

Генерал Дрыгин неожиданно понял, отчего Муртазин открылся ему сам, открыл какой-то международный секрет и затеял весь сыр-бор со слежкой и изучением личности. Откровенничая, он навешивал на него такие цепи тайн, с которыми уже не отпускают на волю просто так. Теперь дед Мазай будет находиться под более жестким контролем, и не мытьем, так катаньем из него выдавят согласие работать на компанию. Мало того, вынудят привлечь к этому делу «зайцев», многие из которых еще болтались без работы. В случае отказа его попросту станут шантажировать, а возможно, без лишнего шума выкрадут и перевезут в ту же Саудовскую Аравию. Потому Сыч и переполошился, потому и дергался этот майор Цыганов, ссылаясь на непредсказуемое развитие событий.

— Сергей Федорович, дорогой! — засмеялся Муртазин. — Я не требую ответа сию же минуту. Но и долго тянуть нельзя. Трех дней, думаю, будет достаточно.

— Каких трех дней? — возмутился он. — Мне надо с домашними посоветоваться, обдумать...

— Ты же не советовался, когда командовал «Молнией»! Семья у тебя ко всему привыкла...

— А дачу отремонтировать?

— Это не проблема, Сергей Федорович, — развел руками Кархан. — Забудь ты о мелочах быта, ищи радость бытия!

Он мягко, бархатно брал за горло. Не случайно ему удавалось обламывать и усмирять ретивых полевых командиров в Афгане и приводить их в плен, как бычков на веревочке. Он оставался профессионалом...

Следовало хоть ненадолго отвести его руку, «растащить» острую ситуацию на несколько этапов. Хотя бы для того, чтобы к нему смогли «протолкнуть» Сыча...

Муртазин словно мысли его читал:

— Извини, Сергей Федорович, но я должен предупредить: не нужно ни с кем консультироваться. Сам понимаешь, наставят рогаток... А могут и сделать то, о чем ты говорил.

Чтобы встряхнуть Кархана, ему нужно было сделать «банзай» — просто наорать на него, как на бывшего подчиненного. Генерал имел на это полное право.

— Знаешь что, подполковник, а пошел бы ты на!.. — Дед Мазай с удовольствием выматерился. — У меня своя голова на плечах, понял? Я со жлобами не консультируюсь! И что решу — то решу! А ты не гони лошадей и за горло меня не бери!

— Ну, извини, Сергей Федорович, — неловко улыбнулся Муртазин. — Задел за живое...

— Ага, ты думал, за твое предложение я в ноги тебе брякнусь?! Отец родной! Кормилец!..

— Не думал я так...

— Ты слегка подзажрался там у себя, в Аравии, и нюх потерял. — Генерал снова налил себе коньяку — рюмка гостя была полной. — Да, меня подставили, обидели!.. Но не забывай: я — русский офицер, генерал!

— Клянусь, этого я не забыл! — Муртазин взял свою рюмку. — Не обижайся, товарищ генерал!

Дед Мазай не глядя чокнулся с ним и проглотил коньяк, тут же налил еще, проследил — Кархан выпил до дна. Следовало гнуть его еще, изображая оскорбленную гордость.

— И не вздумай обставлять меня своими филерами, — сбавив тон, проворчал он. — За мной и так приглядывают... А твоего замечу — уберу, больше не найдешь.

Избавиться таким образом от соглядатаев было невозможно: Муртазин обязательно их приставит, только предупрежденных и более опытных. Но хоть поблизости шастать не будут!

— Прости, Сергей Федорович, — еще раз повинился Кархан. — Шайтан за язык дернул. Аллах свидетель: я перед тобой раскрылся, а значит, доверяю!

— Ладно, Аллах тебе и свидетель и судья, — ворчливо согласился дед Мазай. — Сделаем так: через три дня ты приедешь ко мне и ответишь на вопросы, которые у меня появятся. А их будет много!.. Через следующие три дня будем говорить уже конкретно — да, нет. И не смей давить на меня, понял?

Он понял совершенно иное, возможно, ждал такой резкости и безапелляционности от генерала, потому что очень легко согласился, как бы передавая инициативу старшему по званию. Но такое впечатление могло быть создано всего лишь искусной актерской игрой...

Еще не проводив гостя, дед Мазай уже стал думать, как «протащить» к себе спасительную сейчас птицу — Сыча...

Глава 2

В декабре еще была надежда, что расформированная «Молния» будет воссоздана, пусть под другим названием и при ином ведомстве, что разум и необходимость защиты интересов Отечества, хотя бы в бывших республиках, возьмут верх над горячечной страстью к разрушению, — не тут-то было. Старые «члены Политбюро» унаследовали принципы большевиков разрушать все до основания...

После нового года, когда переформировывали матушку-"Альфу" и потянули в нее некоторых бойцов из «Вымпела» и «Молнии», все стало ясно: на них поставили крест и теперь разбирали по винтикам, как отслужившие агрегаты. Кого-то уже отлавливали и ублажали финансово-коммерческие структуры, кто-то разъехался по родителям, разошелся по семьям, а бывший подполковник Глеб Головеров с компанией таких же холостяков попросту запил. Собирались в непринужденной обстановке однокомнатной головеровской квартиры почти каждый день, иногда с ночевками, если закрывалось метро, и переводили сначала коньяк, потом водку «Распутин», а потом уж что Бог пошлет. Хмель не брал никого, мужики тяжелели, становились угрюмыми и пели такие же угрюмые и раздольные воинские казачьи песни. Веселился один только Саня Грязев, поскольку был великолепный плясун и частушечник. Плясал он в одиночку, до исступления, остальные только смотрели и молча слушали длинные бесконечные куплеты. У него густо потела ранняя лысина, слипались волосы на затылке и, наконец, сценическая улыбка медленно перерождалась в гримасу боли. На этом веселость его заканчивалась, однако он плясал злее, яростнее, пока снизу не начинали стучать чем-то в потолок.

Соседи на первом этаже попались терпеливые и месяца два не вызывали милицию. Но однажды на полуночный шум заявился участковый — юный младший лейтенант с резиновой дубинкой. Сначала проверил паспорт у Головерова — у остальных никаких документов не оказалось, — затем весьма смело, в одиночку, стал делать «личный досмотр» всех присутствующих, то есть обыскивать, ощупывать с головы до ног. Словно заподозрил в пятерке крепких, здоровых мужиков гуляющую банду и искал оружие. Прожженные вояки, обученные всем мыслимым и немыслимым видам рукопашной борьбы, способам выживания в зонах действия любого оружия — до ядерного и вакуумных бомб, оказались совершенно беззащитными и уязвимыми на гражданке. Как потом выяснилось, каждый хотел выкинуть юного храбреца за порог, однако никто не двинулся с места. Участковый куражился над ними не из смелости или глупости, а оттого, что точно знал, кто находится в этой квартире и как будут вести себя уволенные, лишенные цели своего существования псы войны. Он пришел, конечно, навести законный порядок, но попутно хотел унизить их и знал, что останется безнаказанным. И офицеры «Молнии» знали это: выбрось участкового, придет все отделение, с оружием, разгони отделение — примчатся ОМОН, СОБР, дело дойдет до крупной потасовки, до стрельбы...

А они хотели, собираясь вместе, пережить «социальный» шок, как-нибудь вписаться в новую атмосферу пустой, на первый взгляд никчемной жизни. Иногда хорохорились, придумывали способы, как, никому не служа, заработать хорошие деньги, прикидывали, не открыть ли собственное «дело» — какую-нибудь охранную контору, частный сыск, кооперативную «Молнию», на худой случай строительную бригаду, однако при любом раскладе все равно пришлось бы кому-то служить, быть под хозяином. Каждый из них имел по два-три диплома, знал три-четыре языка, но все это оставалось невостребованным, поскольку составляло единую профессию воина и существовало в комплексе.

Квартиру Головерова поставили в милиции на учет как притон пьяниц и дебоширов. Теперь участковый стал приходить каждый вечер, общество «бывших» начало рассасываться. Первым ушел Саня Грязев, глубоко переживавший, что он виновен в случившемся. В последний раз он поплясал на цыпочках, шепотом спел несколько забористых частушек и сообщил, будто договорился с передачей «Играй, гармонь» и его определят в какой-нибудь народный ансамбль в городе Новосибирске. За ним отбыл Слава Шутов, самый талантливый снайпер в мире, обстрелявший в неофициальных встречах всех олимпийских чемпионов. Ему подыскали место начальника тира в спортивном комплексе «Динамо». Бывшему помощнику командира майору Васе Крестинину вдруг предложили работу в «Альфе», причем не на Лубянку позвали, а приехали домой, все честь по чести, так что он даже немного повыпендривался, прежде чем согласиться. Ему полностью оплатили вынужденный «простой» в пять месяцев, и он пустил все деньги на общий стол. Дня три Головеров гулял вдвоем с Тучковым, князем, который тоже ничего, кроме войны, делать не хотел, да и не умел, никому, кроме Отечества, служить не собирался, однако на четвертый явился с княжной Оленькой, ангелоподобным молчаливым созданием лет семнадцати. Князь пить больше не стал и заявил, что ему сороковой год и настала пора жениться. Все его героические именитые предки до этого возраста и думать о женитьбе не смели. Глеб Головеров не вникал в тонкости родовых обычаев Тучковых и выбор сослуживца одобрил, хотя сильно сомневался в родовитости невесты. Кроме основных должностных обязанностей — а их в «Молнии» у Глеба было пять, — он имел одну неофициальную — эксперта по женской части, поскольку имел славу крутого ходока. Княжна Оленька хоть и была хороша собой, но, с точки зрения Глеба, уже сильно испорчена школой, родителями и рано осознанной красотой. Однако по причине того, что Смольного института давно не было, он не стал разочаровывать Князя и отпустил его с миром.

В первые же сутки одиночества Глебу сразу же начала сниться Марита. Проснувшись, он выпил полбутылки водки, окатил голову водой и снова лег. «Наркоза» хватило лишь для того, чтобы разоспаться и потерять контроль над собой. К нему снова явился сон о Марите. Правда, теперь события происходили не в Бендерах, а в каком-то другом городе, не тронутом ни артиллерией, ни пожарами, существовавшем как бы вне времени и географической Привязки. Но те же фруктовые деревья вдоль улиц, каштаны, орехи и шелковицы выше домов, а по фасадам — толстые виноградные лозы. Будто Глеб купил здесь старый деревянный дом, причем сначала рассчитался с хозяином, потом пришел смотреть. Ходил и щупал стены, как щупают печь — теплая ли... Будучи во сне, он знал сюжет и как бы уже готовился к тому, что скоро случится. Если сон приходил легкий, он усилием воли обрывал его, однако теперь не мог сделать этого и пошел в дом. На полу сидели дети Мариты — девять девочек одного возраста, а между ними был открытый люк подпола. Глеб чувствовал, что Марита уже там, и стал спускаться по железным скобам. Под полом оказалась железобетонная камера городской теплосети — вентили, задвижки... Марита что-то прятала под изоляцию труб, и он знал что.

— Я убью тебя, сволочь! — крикнул он. — Ты опять прячешь?!

— Не прячу! — с прибалтийским акцентом воскликнула Марита. — Наверху наши дети, я ищу им воду.

В который раз Глеб вынимал из-под изоляции охотничий карабин «Барс» с ночным прицелом, неестественно маленький, будто игрушечный, однако стреляющий. На прикладе пилочкой для ногтей были сделаны зарубки, которые во сне сосчитать было невозможно. Глеб хватал Мариту за длинные волосы и пытался выволочь наверх, бил ее по лицу, а она становилась дерзкой, бесчувственной и кричала:

— Дай мне воды! Дай чистой воды!

Головеров проснулся от сердцебиения и жажды, напился из-под крана и больше не ложился спать. На его счастье, утром к нему неожиданно заявился Капеллан — Алеша Отрубин. За всю его службу он получал десяток прозвищ, но привилось и вросло лишь одно, которое было по нраву самому Алеше. Однажды в Армении, когда погиб Сашка Воронцов, Отрубина захватили на месте «преступления»: он читал молитву над мертвым, вытащив его из «мабуты» — брезентового мешка, в котором обычно сбрасывали на парашюте груз. Никто не знал, что Отрубин — верующий, никто никогда не видел, как он молится перед штурмом, причем не за себя — за всех. Это уже когда Алеша стал Капелланом, нет-нет да кто-то и высматривал, как аналитик «Молнии» майор Отрубин, уединившись и расставив три маленьких иконки, тихо читает молитвы и бьет поклоны, ему не мешали, не показывали виду, и один раз, когда Славка Шут сострил по поводу Капеллана и Божьей помощи, сам дед Мазай отозвал его в сторону и сделал строгое внушение.

Все думали, что после разгона «Молнии» Алеша уйдет в священники... А он устроился врачом на «скорой помощи», поскольку имел медицинское образование и в спецподразделении, кроме всего остального, исполнял обязанности доктора.

Капеллан сразу же заметил нездоровый вид Глеба и посоветовал ему посмотреться в зеркало. Головеров посмотрелся: похмельная рожа всколыхнула слабое сопротивление своему состоянию, и он рассказал Алеше о своих сновидениях, при этом умолчав об их истинной причине, произошедшей наяву. О случае в Бендерах и о снайпере-наемнице Марите, приехавшей воевать на стороне «румын», никто в «Молнии» не знал. Капеллану можно было поведать тайну, однако Головеров не в силах был решиться на это сейчас.

— Сказать могу одно — кончай пить, — заявил Алеша и дал какого-то порошка от похмелья. — Придешь в себя, поговорим. И наведи порядок в доме. Посмотри, что творится! Вывези всю грязь, сходи в баню, держи себя в форме.

Глеб послушался и целый день вяло занимался приборкой, распихал по углам пустую посуду, кое-как промел ковровое покрытие в комнате, вымыл пол на кухне и в коридоре, однако от этого не полегчало. Он, может быть, лучше Капеллана знал, как избавиться от навязчивых сновидений и больной памяти: клин следовало вышибать клином. Выйти сейчас в «свет», познакомиться с очаровательной телочкой, недели на две все как рукой снимет. Или уж позвонить кому-нибудь из знакомых девушек и позвать в гости на тот же срок. Только не быть одному!

На «свет» и на разговоры требовалась хоть какая-нибудь душевная энергия, эмоциональный всплеск или простое желание женщины. Ему же ничего не хотелось, и потому он поплелся в ванную мыться. Отмывшись, Глеб увидел вокруг себя невероятную грязь и начал убирать в ванной. Возился долго, намеренно не спешил, и все равно была уже ночь и надо ложиться спать. Он лег, не расстилая постели и не раздеваясь, и сразу понял, что снова станет сниться Марита. В глубине сознания медленно вызревал непривычный и неведомый ранее страх. Головеров понимал, что он вызван алкогольным психозом, однако сладить с ним не мог. Хотелось, чтобы рядом кто-то был, чтоб слышался чей-то голос, шаги, движение, чтобы ощущалось время. Телевизор уже не работал, молчало радио, телефон отключили за неуплату месяц назад. Он спасся тем, что включил краны в ванной и на кухне. Звук бегущей воды постепенно снял страх и напряжение. Глеб уснул на кухонном табурете, положив голову на стол, причем так крепко и сладко, что, как в детстве, пустил слюнки.

А проснулся от звонков и резкого стука в дверь. Головеров открыл: за порогом оказался разгневанный юноша-участковый и молодая женщина в каком-то фирменном халате-униформе.

— Вы затопили мою квартиру! — в ужасе и сквозь слезы выкрикнула она. — Как вы посмели!.. Как вы могли!..

Глеб побежал в ванную: вода была на полу, стекала из переполненной ванны и искристо поблескивала, будто в солнечных бликах.

— Любоваться будем или воду убирать? — Участковый постучал дубинкой по стене. — Живо тряпку в руки!

Спросонья Головеров несколько утратил бдительность, потерял над собой контроль и на мгновение «распустил руки», как позже будет записано в протоколе. Провокатор укатился к порогу, и хорошо, что ничего себе не повредил. Он быстро вскочил, призвал женщину быть свидетелем сопротивления, оказанного работнику милиции, и куда-то умчался, — наверное, за подмогой в отделение или сразу за ОМОНом — смотря какие у него инструкции. А Головеров взял половую тряпку и, как-то невнятно сокрушаясь о содеянном, принялся собирать воду. В сточную горловину попали куски поролоновой губки, вероятно, забились туда, когда ночью отмывал ванну. Стоило проткнуть отверстие пальцем, как вода лихой воронкой с гулом устремилась в канализацию. Женщина тихо вошла в коридор и попросила тряпку.

— Сам, — буркнул Головеров. — Извините... Тогда она сняла рабочий халат, переложила что-то из кармана и начала помогать. Тряпка у Головерова была маленькая, к тому же из синтетической ткани и почти не держала воду. Халат же в руках женщины поднимал сразу около литра, и минут через десять пол в ванной лишь влажно поблескивал. Она тут же сполоснула халат под струёй воды, отжала его и взглянула на Головерова.

— Спасибо, — сказал он. — Простите, я не нарочно... Женщина была еще возбуждена от обиды и торопливой работы, в глазах поблескивала досада.

— Этого мало! Идемте, я покажу, что вы натворили в моей квартире!

Он послушно поплелся следом и по пути утешился тем, что жил на втором этаже и под ним была всего одна квартира. Потолки и стены коридора, кухни и ванной были напрочь испорчены грязными потеками, кое-где пластами отваливалась шпаклевка и обои со стен. На полу и мебели расплылись молочные лужицы, а сверху все еще капало.

— Вы знаете, сколько я потратила на ремонт? — с обидой спросила она, оглядывая жалкую картину. — И надо же, только осенью закончила...

— Я за все заплачу! — пообещал Головеров и вспомнил, что денег у него осталось на бутылку водки.

— Заплатите, да? А кто мне заплатит за то, что я месяц жила в грязи, пока был ремонт, и теперь еще месяц жить? А если вспучится паркет?

Квартира у нижней соседки была сделана по высшему классу и обставлена соответствующей мебелью.

— Рассчитаюсь за все, — тускло проговорил он, прикидывая, сколько и у кого можно занять денег.

— Не верю! Вы же алкоголик! Вы устроили у меня притон над головой, до утра не было покоя, а теперь еще и залили квартиру!

— Пожалуйтесь участковому, — пробурчал Головеров. — Впрочем, уже пожаловались...

— Что мне оставалось делать? — Она чуть не плакала. — Господи! Как было хорошо, надо мной жили такие хорошие люди...

— Жили? Кто над вами жил?

— Приличный молодой человек. Головерову вдруг стало обидно.

— Это я, я все время жил над вами! И был приличный молодой человек!

Она посмотрела недоверчиво, попыталась «узнать» — не узнала...

— Сколько же еще будет капать?

— Вода скопилась в перекрытиях, скоро выльется. — Что же делать? А если вспучится паркет?

— Надо все время его протирать насухо. Тогда не размокнет и не вспучится, — посоветовал Головеров.

— Мне сказали: ничего не делать, пока не придет комиссия из префектуры. Должны оценить ущерб.

— Ущерб? Опять ущерб...

— Вы знаете, сколько мне стоило настелить паркет? Полтора миллиона!

Головеров тоскливо огляделся, подставил ладонь под капель.

— Воевать — расходов меньше, чем жить...

— Что? — спросила она с испуганной настороженностью. — Что вы сказали?

— Говорю, стрелять и жечь дешевле обходится! — Глеб прикрыл за собой дверь и побежал по ступеням наверх.

Уходя, он забыл запереть квартиру и теперь, едва переступив порог, почувствовал, что в комнате кто-то есть. Он встал у косяка и осторожно толкнул створку...

В кресле, среди неубранных вчера книг, сидел человек лет сорока, спокойный, по-кошачьи ленивый и хорошо облысевший.

— Прошу прощения, — сказал он, не вставая. — У вас была открыта дверь, Глеб Алексеевич.

Он показал удостоверение начальника отдела по борьбе с организованной преступностью. Фамилия была невыразительная — Иванов. И вот этот Иванов вдруг открыл Глебу еще одну грань будущего, которое ожидает его очень скоро. Наглость участкового имела далеко идущий смысл, и сегодняшнее затопление нижней квартиры было как нельзя кстати для отделения милиции. Еще один «прокол» Головерова, и префектура через суд элементарно выбрасывает уволенного подполковника на улицу без предоставления жилья, квартира не приватизирована, квартплата не вносилась за последний год ни разу, как не оплачивались коммунальные услуги. Хозяин — пьяница, состоит на учете как содержатель притона, нанес материальный ущерб соседям, осталось совсем чуть-чуть, и Головеров — бомж. А отвоеванная таким образом квартира в престижном районе становится добычей милиции, куда она поселит своего работника, возможно, того же участкового, почему он так и старается.

— У меня ощущение, что я бежал из России и живу теперь в чужой стране, — признался Головеров, выслушав Иванова.

— Примерно так, — согласился тот. — В первую очередь обработай нижнюю соседку, уговори, заплати ей хорошо сегодня же, наладь дружеские отношения. Все пьянки — побоку. В квартире — идеальная чистота. И больше никаких конфликтов, отделение милиции я возьму на себя.

Глеб посмотрел Иванову в лицо, усмехнулся:

— И все это — за красивые глазки?

— Нет, брат, повсюду рыночные отношения... Пойдешь ко мне заместителем по оперативной работе? С сохранением звания, выслуги лет и должностного оклада.

— А что ты знаешь обо мне?

— Кое-что знаю. Но возьму, несмотря ни на что. И в кадрах все утрясу, пойдут навстречу.

— Что конкретно?

— Был в «Альфе», уволен за дискредитацию после октябрьских событий.

— Не в «Альфе»... Впрочем, не имеет значения. — Что еще?

— Вы совершили подвиг, спасли тысячи русских людей, блестящих русских офицеров, которые пришли защищать Конституцию. Вы остановили кровавую бойню, которую провоцировало правительство вместе с президентом и так называемой передовой интеллигенцией. Вы показали всему миру, какой силой обладает профессиональный воин. И это со временем будет оценено.

— Спасибо, брат, — Глеб пожал Иванову руку. — Но прости, не пойду.

— Объясни, я пойму.

— Ты сам сказал — я профессиональный вояка.

— Но у тебя же классный опыт оперативной работы, тем более в условиях нелегальности, в тылах противника...

— В том-то и дело, что в тылах противника, а не у себя дома, — отпарировал Головеров.

— А говоришь, ощущение, будто в чужой стране...

— Это только ощущение...

Иванов потер затылок, встал и подал руку:

— Все ясно. Иди уговаривай соседку, если что — звони,

Он оставил рабочий и домашний телефоны, распрощался и ушел. А Глеб сел на его нагретое место и стал думать, что можно продать, чтобы вырученными деньгами расплатиться с соседкой. С пустыми руками идти к ней не следовало. У него была новенькая машина — «Жигули» восьмой модели, стоящие в гараже уже три года в ожидании, когда освободится от службы хозяин. Еще и покататься не успел, так что машину продавать нельзя, гараж тоже нельзя, да и не скоро продашь. А деньги же нужны сегодня... Глеб открыл шкаф и сразу наткнулся на дарственные золотые часы и награды — пригоршню орденов и медалей. Он не знал цен, потому распихал в карманы все свои сокровища и поехал на Старый Арбат.

За одни часы дали больше, чем за два «картавых» — так называли орден Ленина. Глебу было жаль орденов, потому что, продавая их, вспомнил свою давнюю юношескую мечту времен поступления в воздушно-десантное училище: вот он, старый, боевой генерал, собирается на парад и надевает китель, будто в панцирь закованный ровными рядами наград. Он был хорошим солдатом и генералом мечтал стать, да теперь уж никак этой мечте не сбыться, даже до «барашка» на голову не успел дослужиться, а мог бы! Мог! Через год получил бы, а прожил всего — тридцать два...


Дед Мазай почуял беду или неведомым путем узнал, что один из «зайцев» тонет, ни с того ни с сего примчался — его красная «девятка» стояла у подъезда. Глеб обрадовался, махнул на второй этаж, однако у двери генерала не оказалось. Он явился через пару минут, как Глеб вошел в квартиру, — услышал звук открываемой железной двери.

— Что, намокла задница? — заворчал он с порога. — Бултыхаетесь тут в водяре день и ночь... Работу нашел?

— В МИД переводчиками не берут, — доложил весело Головеров. — В «Интурист» рожами не вышли, смущает родословная...

— Куда захотели! В МИД!.. Говорил вам: ищите свою нишу в обществе!

— Ниша у нас одна, дед: рэкет рэкетиров, экспроприация экспроприаторов. Работа для головы и рук.

— Там для вас хорошая ниша оставлена, — генерал осмотрел жилище и плюхнулся в кресло. — И деляны на лесосеках отмерены — за пятнадцать лет не вырубить.

— Сначала пусть попробуют взять.

— Брать вас не станут, перестреляют из-за угла у собственных подъездов. Правых и виноватых — всех на всякий случай. Думай, начальник штаба! Думай!

— Дед, а ведь ты виноват! — возмутился Глеб. — Ты держал нас в черном теле, ты нас изолировал от общества. И мы ему теперь не нужны.

— Я правильно делал! — взорвался генерал Дрыгин. — Потому что я — государственник. И знаю, что для чего существует в этом мире. Такая «Молния» необходима любому режиму в супергосударстве. Любому! И нашим жлобам, если удержатся у власти, это придет в голову... А вам, «зайцы», и не нужно знать, как и чем живет общество. Вы только обязаны обеспечивать его высшие интересы. Как монахи, сидеть и молиться и радеть за свой народ. Вы готовились для поединков. Вы — Осляби и Пересветы!

— Спасибо, отец Сергий, — съязвил Глеб. — Утешил!

Дед Мазай вздохнул, натянул на колене вязаную шапочку, сдобрился:

— Давай, Глеб, давай, короткими перебежками вперед. Ты молодой! Давай!.. Прикрывайте друг друга. Прости, мне нечем вас прикрыть, патроны кончились.

От его слов почему-то пахнуло пороховым дымом. У сладковато-душного этого запаха было одно замечательное качество, открытое Глебом еще в первой операции: он обладал наркотическими свойствами, притуплял чувство страха и в какой-то степени даже веселил. Особенно ярко это ощущалось, когда бой шел в здании и дым накапливался в коридорах и на лестничных клетках до какой-то особой кондиции. Легкий аромат его казался пустым и летучим; перенасыщенный же запах напоминал уже запах свежей крови...

— Меня тут пригласили бороться с организованной преступностью, — сообщил Головеров. — Я отказался...

— Почему? Ну почему вы от милиции нос воротите?

— Да тут другое... Надо же привыкнуть, сделать движение. Помнишь, как ты первый раз объяснялся в любви? Рот откроешь — слова не идут.

— Кто про что — вшивый про баню, — вздохнул генерал. — Кстати, о птичках, я тут разведку провел без тебя, почти все уладил с соседкой. Девчонка видная, да только стерва, думаю, ты тут и сам время не терял...

Головеров вдруг с тоской отметил, что не исполнил своей неофициальной должности и не успел толком рассмотреть нижнюю соседку. Затопление сбило «прицел», залило окуляры... А ведь воду собирали с пола бок о бок.

— Упустил, — признался он. — Я и соседей-то не знаю...

— Зовут ее Женя, двадцать пять лет, работает на фабрике мягкой игрушки швеей. Хозяин — какой-то голландец, — доложил генерал. — За порчу квартиры требуется восемьсот тысяч плюс моральный ущерб на такую же сумму... Вот как надо бабки зарабатывать! И ведь ничего не скажешь! Пострадавшая сторона! Поехали по мужикам искать деньги...

— Я нашел, — сказал Глеб. — Хватит, еще себе немного останется.

— Чего ты сидишь? — рассердился дед. — Иди вручай! Немедленно! Привалит комиссия из префектуры — составит документ!..

Они простились на лестнице, и Глеб неназойливо позвонил в дверь соседки Жени. Она освобождала кухню от вещей и легкой мебели: паркет все-таки вспучился и прогибался под ногами, как резиновый. Деньги взяла сразу, без всякого жеманства, и Глеб успел оценить ее — действительно ничего! Эдакая мягкая игрушка, и взгляд уже теплый, даже ласковый, — наверное, после генеральской разведки. А в движениях некоторая беспомощность, приглашение к тому, чтобы помог убрать с кухни тяжелые шкафы. Головеров сделал это с удовольствием, предложил свою помощь на будущее и удалился.

Деньги хоть и небольшие, но оставались, и потому Глеб сходил в магазин, закупил продуктов — холодильник совершенно пустой! — взял на всякий случай бутылку водки и бутылку шампанского. Вечером надо пригласить эту «мягкую игрушку» в гости и окончательно познакомиться. Возвращаясь назад, он увидел возле соседской двери мужчину. Видимо позвонив, он ждал, когда откроют, и теперь расстегивал дубленку, снимал шарф, готовый раздеться, едва перешагнув порог. Через несколько секунд ему открыли. «Мягкая игрушка» поцеловала гостя наскоро, как обыкновенно целуются муж с женой или давние любовники.

— Я ненадолго, — предупредил мужчина и затворил за собой дверь.

И эта ниша оказалась занятой...

Головеров лежал на диване, когда услышал внизу, прямо под собой, характерные звуки. Там занимались любовью. Сдавленные стоны и рыдания «мягкой игрушки» напоминали ее утренний плач. И если бы к нему не примешивался мужской скулящий голос, можно подумать, что у соседки снова случилось несчастье.

Все это было в каких-то полутора метрах под Глебом; хорошая слышимость объяснялась почти сквозным отверстием, куда привешивалась люстра. Чужая любовь ударила в голову и опьянила сильнее водки. Он почувствовал прилив знакомой бычьей энергии, яростной, злобной и веселой одновременно. Так всегда было во время боя, когда смысл действий сводился к страсти бесконечного движения, управляемого уже не разумом, а интуицией и желанием не только выжить, но и победить. Победить непременно! Оставалось лишь подчиниться этим чувствам и все время удерживать себя в их магнитном поле.

Эта энергия и была сутью воинского духа, который заменял в бою медлительное и не всегда верное сознание. Сексуальная энергия имела одинаковую с ним природу...


Мягко и настороженно двигаясь по квартире, он отслеживал все, что происходило внизу. Вот зашумела вода в ванной комнате, хлопнула дверь на кухню, вздохнул вспученный паркет. Кажется, потянуло запахом кофе: тяжелая электроплита оставалась еще на кухне. В комнате что-то уронили, послышался тихий смех «мягкой игрушки», будто бы повеяло дымом американских сигарет...

Течение времени не гасило энергии воинского духа, напротив, аккумулировало ее, двигало к критической массе. Наверное, она каждую весну толкала весь живой мир к поединку самцов, заставляла биться их до победы, а то и до смерти, однако даже и при таком исходе оставаясь самой живительной и сверкающей из всех энергий.

Глеб дождался, когда хлопнет входная дверь, выпустив соперника, выдержал еще четверть часа, позволяя «мягкой игрушке» убрать «следы преступления», прийти в себя, остудить поцелуи на губах и заняться домашним хозяйством. Пусть встретит его уже непорочной, с блеском скромности и любопытства в глазах...

Она все успела. Только осталась в длиннополом ярко-красном халате, надетом на голое тело. Удивление ее было искренним, неподдельным.

— О, а вы сами пришли! Хотела побеспокоить... С утра придут перестилать паркет на кухне, а там неподъемная плита...

Соперник спешил, перетащить плиту не оставалось времени... Или это была ее уловка?

— Куда ее перенести? — спросил он деловито. «Мягкая игрушка» провела Глеба в комнату, указала место. Комната уже была порядком заставлена мебелью из кухни и коридора. Широкая кровать стояла точно под головеровским диваном и была идеально застелена покрывалом в виде шкуры белого медведя с головой. Другой медведь, бурый, сидел под торшером и пялил стеклянные глаза. Мягкие игрушки были повсюду, от дверей до подоконника...

Глеб отключил плиту, обхватил ее, легко поднял и понес в комнату. «Мягкая игрушка» в восхищении спешила впереди, придерживая двери.

— Какой вы сильный! Ее переносили только двое мужчин!

Он поставил плиту на место и, не расслабляясь, не сбрасывая покалывающего ощущения в мышцах, взял женщину на руки и стремительным движением воздел над головой. «Мягкая игрушка» не успела издать и звука, оказавшись под потолком, вытянулась, замерла и тихо застонала от восторженного страха.

— Спустите на землю, — наконец прошептала она. — Я боюсь...

Глеб опускал ее медленно, прижимая к себе скользящее под шелком тело. Коснуться ногами земли не дал...

— Ты сломаешь меня, — выдохнула она. — Косточки трещат...

Дыхание ее было обволакивающим, полусомкнутые веки подрагивали, как у моргающей куклы. Глеб положил ее на белую шкуру и потянулся рукой к шнуру торшера...


Марита ему больше не снилась...

Впрочем, на сон времени почти не осталось, за окном стремительно светлело и по-деревенски гулко замычали троллейбусы, будто стадо коров. Да и сил торжествовать победу уже не оставалось. «Мягкая игрушка» сломала все стереотипы, оказавшись неугомонной и полусумасшедшей в страсти, хотя вначале показалась Глебу холодноватой и меланхоличной. И после этой бурной ночи, пресыщенный и обездвиженный, он не чувствовал отвращения, и потому мысль даже в полудреме оставалась светлой, с трогательным ощущением чистоты и непорочности к молодой, трепетной любовнице. Как-то непроизвольно он начал думать о женитьбе: а почему бы нет? Почему нельзя сейчас же разбудить ее, если спит, и сделать предложение? Это же подарок судьбы, тот самый счастливый закономерный случай!

Он опоздал на мгновение, «мягкая игрушка» вдруг резко села в постели, засмеялась:

— Уже светло! Я опоздала на работу!.. Господи! Скоро придут ремонтировать полы! Глеб?!.

Едва слетела полудрема, как в Головерове заговорили одновременно два человека — начальник штаба и эксперт по женской части. Любые решения следовало принимать на трезвую голову, предварительно обдумав каждую деталь, потому что в женитьбе, как и в бою, он рисковал человеческими жизнями. К тому же подобные мысли приходили уже не один раз после таких ночей... Он прикинулся спящим.

— Вставай, варвар! — Она нежно трепала его за уши, усевшись верхом. — Ты захватчик! Атилла! Сначала летел утопить бедную девушку, а потом овладел ею грубо и бесцеремонно. Вставай! Ты самый нежный, самый ласковый скиф! Просыпайся же, мой прекрасный Чингисхан!

Глеб открыл глаза и сразу же понял, что ремонтным рабочим придется уйти от запертой двери ни с чем. «Мягкая игрушка» остановила его руки.

— О Боже, откуда ты такой взялся! — с наигранным возмущением воскликнула она. — Все, все, уймись! Ты победил! Сдаюсь до вечера! Откуда в тебе такой бойцовский дух?

— Я профессионал!

— Что?!.

— Я воин! Это моя профессия — воевать!

— С девушками?

— Если бы... — Глеб сел, тряхнул головой и поцеловал «мягкую игрушку». — Ты — богиня.

— Глеб, быстро одевайся и уходи, — переломила она свои желания. — Придут рабочие...

Он натянул спортивный костюм, в котором пришел, «мягкая игрушка» пошла провожать его до двери.

— Первый раз я испытала... ну, все! — вдруг сказала она, прижимаясь, как кошечка. — У меня были мужчины... Но я подозревала у себя фригидность. Ты, милый, сделал чудо. Ты самый умный партнер!

И все этим испортила. Глеб пришел в свою квартиру с чувством опустошенности и сразу лег спать.

Марита больше не снилась...

После обеда его разбудили длинными звонками в дверь. Внизу слышался звонкий стук — сплачивали паркет. Щурясь от яркого солнечного света, шатаясь, Глеб вышел в переднюю и открыл: на пороге была «мягкая игрушка», а с ней — девушка лет двадцати семи, длинноногая гидропиритная блондинка, тоже похожая на игрушку, но не на мягкую, а скорее на куклу Барби. Обе были одеты в спортивные костюмы.

— Это и есть тот самый Чингисхан, — представила Глеба «мягкая игрушка». — Который затопил мою квартиру. Он совершенно не умеет пользоваться благами цивилизации. Ты посмотри, во что он превратил свой дом?! Пещера дикаря!

«Кукла Барби» осматривалась и хлопала огромными глазами. Она была из тех ярких женщин, на которых оглядываются все мужчины на улице, но мало кто решится окликнуть, остановить, заговорить с ней.

— Моя подруга Татьяна, — сказала «мягкая игрушка». — Мы родственники. Ее бывший муж — мой родной брат. И работаем вместе, только в разные смены. Пришли к тебе делать генеральную уборку.

— Я прибирался, — вяло, но с приливом неожиданной радости проговорил Глеб. — У меня почти чисто...

— С точки зрения Чингисхана — да, — согласилась «кукла Барби». — А глазами женщины — это жилище гунна.

Как потом выяснилось, они обе закончили истфак пединститута и специализировались на истории древнего мира. Возможно поэтому имели представление о том, что говорили...

Женщины взялись наводить порядок со знанием дела — обмели потолок, стены, затем протерли и расставили книги на полках, после чего велели Головерову отодвинуть от стен всю мебель, чтобы убрать многолетний мусор и пыль. И тут Глеб начал находить давно утраченные вещи — складной зонт, визитную сумку на ремешке с записной книжкой и пачкой красненьких десяток, давно вышедших из употребления и обесцененных.

Отыскались любимые солнцезащитные очки, когда-то модная кожаная кепка, японские ласты, кубик Рубика, коллекция разнокалиберных пуль, собранная после операций, нашлась давно умершая и иссохшая белая крыса, однажды принесенная и забытая, к смущению Головерова и веселому смеху «игрушек», обнаружилось несколько интимных предметов женского туалета, неведомо кем и когда оставленных в квартире. Но все прочие вещи он хорошо помнил, каждая возбуждала приятные ностальгические воспоминания об ушедшей, невозвратной жизни.

К десяти вечера квартира почти сияла, осталось лишь отмыть пыльные, крепко засиженные мухами окна да повесить шторы, постиранные «игрушками» и не успевшие просохнуть. Прибранное, ухоженное жилье вызывало чувство чистоты и обновления, и даже от белья, развешенного в коридоре, источался запах свежести. Глеб никогда не знал порядка в доме, не испытывал от женщины столько заботы о себе и не подозревал, что поднятый на высоту низменный быт может так вдохновлять, расслаблять душу и облагораживать жизнь.

Потом они сели за стол пить шампанское, и тут «мягкая игрушка» встрепенулась, услышав, что кто-то звонит в ее дверь. Глеб тотчас же вспомнил своего соперника, приходящего «ненадолго», и насторожился. Скорая на ногу «кукла Барби» помчалась выяснить, кого принесло. «Мягкая игрушка» мгновенно прижалась к нему, зашептала:

— Тебе сегодня не икалось? Мы столько говорили о тебе. Таня — мой самый близкий человек. Она тебе нравится?

— Она похожа на куклу Барби, — признался Глеб. — Это плохо?

— Нет, почему же!..

— Она очень красивая, ты вглядись! Она такая яркая!

Глеб не понял: то ли ждала комплиментов в свой адрес, то ли клятв в верности. Ответить ей не успел, поскольку на кухню влетела «кукла Барби».

— Женя, это к тебе, участковый уполномоченный! — сообщила она.

«Мягкая игрушка» ушла и пропала надолго. Оставшись вдвоем с «куклой Барби», Глеб молча потягивал шампанское и начинал беспокоиться. Наконец, не выдержал и сделал попытку встать, чтобы пойти и разобраться с участковым, однако «кукла Барби» неожиданно преградила ему путь и схватила за руки:

— Не ходи! Женя сама разберется!

— Он пришел из-за меня!

— Этот мальчик влюблен в Женю, — вдруг засмеялась «кукла Барби». — Добивается ее целый год, оставляет цветы в дверной ручке, записки... И охраняет ее! А Женька его все время дразнит!

Теперь становилось понятным рвение и храбрость участкового: он отгонял всех мыслимых и немыслимых соперников. А кроме охраны своей возлюбленной, еще и пытался отобрать у Головерова квартиру! Неплохо — пробил лаз в коридоре, сделал лестницу и живи!

— Пойду и выброшу его! — разозлился Глеб и вскочил, но «кукла Барби» повисла на шее.

— Умоляю, Глеб! Не выходи! От этого щенка можно ждать любых гадостей. Ты же Чингисхан! Где твоя восточная мудрость? — Она усаживала его на место, Глеб повиновался. — Давай лучше выпьем, чтоб над нашими головами никогда не капало. Жизнь надо воспринимать такой, какая она есть, и тогда будут счастливые подарки от судьбы. Тебе хорошо сейчас? Хорошо... Наслаждайся счастьем и ни о чем не думай.


Она подала ему бокал, взлохматила его коротко подстриженные волосы — контролировала, чтобы он не ушел. Обе они заботились и оберегали его, как ангелы-хранители. И это нравилось Глебу так, что хотелось подчиниться их опыту знания жизни на гражданке...

Вернувшись, «мягкая игрушка» заявила, что у младшего лейтенанта разбито сердце и он пошел сейчас стреляться. Она говорила весело, бездумно, как будто речь шла о каком-нибудь пустяке; в этот вечер ее больше заботили окна, оставшиеся невымытыми, и неповешенные шторы. Она жалела, что ей завтра рано утром на работу и квартира будет стоять почти сутки, открытая всем взорам улицы. И чтобы успокоить подругу, «кукла Барби» пообещала приехать завтра с утра, отмыть стекла и повесить эти несчастные шторы — дел-то всего на час-полтора...

Не впадая в полудрему, на трезвую голову Глеб снова начал думать о женитьбе, и на сей раз оба человека — начальник штаба и эксперт по женской части ни слова не говорили поперек...

Глава 3

«Орелики» действовали грамотно: насадили «клопов», а затем ввели раздражитель — впустили гостя, старого знакомого Кархана. Теперь начнется самое плотное изучение личности генерала, его тайных мыслей, связей, тактики и психологии поведения. Задача предстояла сложная: играть размышляющего над заманчивым предложением человека и одновременно ждать или даже искать встречи с Сычом. Без него нельзя было делать ни шагу, поскольку только Сыч владел информацией и мог что-либо посоветовать.

В тот вечер он поздно лег спать, бродил по дому, несколько раз выходил на улицу, облегчая задачу связи с «резидентом», однако вокруг была девственная весенняя тишина, и мультитон упорно молчал, не подавая признаков жизни. С утра дед Мазай начал перетаскивать доски из сарая в дом, надеясь, что Сыча наружка протолкнет в каретник и там удастся поговорить, — тоже ничего не вышло. Скорее всего, слежку за дачей вели с помощью оптических приборов, и это было известно старшему группы наружного наблюдения Цыганову. Майор был умница, проявлял выдержку, ибо стоит «ореликам» засечь любого вошедшего на усадьбу генерала человека, сразу же будет подозрение о двойной игре. Они потом «оттопчут» зашедшего и легко установят, что за птица прилетала к деду Мазаю.

Генерал обедал в настороженных чувствах, но с хорошим аппетитом, как на войне. А после обеда к дому вдруг подкатил старый «Москвич», из которого вывалила компания мастеров столярного дела. Приехали все пять человек, с инструментными ящиками, похмелившиеся и оттого беззаботно веселые. Они по-хозяйски вошли в дом и, не обращая внимания на деда Мазая, начали осматривать, что-то прикидывать, измерять, спорить, заглядывая в чертежи, и на все расспросы лишь отмахивались.

— Хозяин, ты молчи! Мы сами с усами. Знаем, что делать и как! Вот если станем плохо делать — скажешь. А сейчас гуляй себе!

Впрочем, и расспрашивать их не имело смысла: колесо вербовки генерала набирало обороты. «Орелики» лишали его последних доводов не соглашаться на предложение либо тянуть время.

Мультитон дал о себе знать, когда мастера еще ползали по дому с рулетками и что-то считали. Из цифровой информации генерал понял, что Сыч придет на встречу, оказавшись в компании столяров. Как он хотел это сделать, оставалось неясным: всякий посторонний человек немедленно бы вызвал реакцию «ореликов»-наблюдателей, к тому же веселые и злые до павшей на них хорошей халтуры мастера и близко к себе никого не подпустят. Разве что один из них был агентом Сыча и теперь лишь ждал момента, чтобы передать информацию и инструкции? Генерал приглядывался к столярам, заговаривал с иными, намереваясь получить условный знак, но от всех веяло «холодом», через несколько часов мастера, оставив инструменты, дружно сели в «Москвич» и укатили. Остаться никто не хотел. С таким трудом добытые доски были ни к чему, и дальнейшая работа становилась бессмысленной. Деду Мазаю предлагалось отдыхать, присматривать за строителями и думать над предложением. От безделья и неги пахнуло далеким ароматом Саудовской Аравии, где у людей «разжижаются» мозги. Побродив по дому, он завалился на кровать и в самом деле стал думать над предложением. В принципе криминала не было, созданное нефтяными арабскими странами мощнейшее формирование по образцу «Молнии» не принесло бы вреда России, напротив, отогнало бы американцев от арабской нефти, возможно, навело бы порядок в Афганистане, поскольку не вытерпело бы военного конфликта у себя под боком, а кроме того, став у истоков, генерал мог бы заложить в структуры этой армии возможность контроля ее Россией. На Востоке рождалась новая структура, способная ощутимо воздействовать на геополитику в своем регионе. Бывшие бойцы «Молнии», оказавшись инструкторами, получали возможность создать внутри структуры агентурный костяк, заложить традиции использования русских специалистов на долгие годы, и если бы не нынешняя жлобская политика, Россия посредством соучастия в этом деле могла бы сблизиться с мусульманским миром, сгладить или вообще снять противоречия, возникающие в последнее время. Да, в какой-то мере корпус быстрого реагирования Востока усилил бы страны ислама, но опыт подсказывал: когда на карту поставлены экономические интересы нефтяных государств, религиозный фанатизм начинает размываться компромиссами и желанием сотрудничества.

С чем же идет к нему полковник Сыч? С просьбой и уговорами принять предложение «горных орлов» или, напротив, несет способ, как отказаться? С Сычом генерал когда-то вместе служил в «Альфе» и штурмовал дворец Амина. Летом они вместе лежали в реанимационной палате отделения нейрохирургии. У Дрыгина ранение было нетяжелое, пуля срикошетила от бронежилета и угодила под нижний срез шлема за левым ухом, но только вспорола кожу и оставила след на черепной кости глубиной в два миллиметра. А Коля Сыч четыре дня лежал в коме и умирал, зато перед этим двое суток ходил лишь с перевязанным лбом и всем говорил, что отделался легче всех, считая рану царапиной от каменной крошки. Но как позже выяснилось, осколок величиной менее спичечной головки попал ему точно в середину лба, пробил кость и застрял между полушариями головного мозга. Ему не вскрывали череп, а только просверлили отверстие по каналу раны и теперь откачивали гематому. Его считали безнадежным — было упущено время операции. Однако на девятый день с момента ранения осколок вышел сам вместе с кровью, Коля Сыч порозовел и воскрес.

Когда еще Сыч лежал с полуприкрытыми глазами и трубкой в ноздре, Дрыгин загадал: если Коля умрет, то он, Дрыгин, напишет рапорт об увольнении и никогда не возьмет в руки боевого оружия. Это был не страх перед смертью и не отчаяние, а самый первый толчок протеста. Еще не осознанный, не выстраданный, но зримый и слышимый ежесекундно в виде умирающего Сыча. Тогда Дрыгина потрясла хрупкость человеческой жизни и жизни вообще. Почему от царапины на его глазах умирает такой здоровый, жизнерадостный парень? Бугай, бычара, по макушку заправленный не только физической силой и невероятной выносливостью, но еще и блестящим аналитическим умом? Неужели природа создавала и готовила этот уникальный мыслящий организм всего лишь для войны, для единственного боя? Заставляла его двадцать пять лет расти, стремиться куда-то, одолевать университет, спецшколу, иностранные языки? И потом в один миг превратить в ничто!

Зачем? Во имя чего?!

Жизнь казалась хрупкой, а смерть — всемогущей и всепожирающей...

Сыч не просто выжил, а еще прошел все медкомиссии и освидетельствования. Правда, в «Альфу» его не пустили, на всякий случай, и как востоковеда посадили в оперативный отдел.

На улице возле дома вдруг завыл грузовик, въезжая во двор, и через минуту генерал Дрыгин не увидел, а услышал Сыча. Он громко и причудливо матерился, требуя быстрее разгружать машину, потому что, если хватится начальство, мало будет этого левого рейса, чтобы расплатиться за самоволку. Дед Мазай все понял и сразу же стал мешать мастерам, заставляя их убирать доски, наваленные рамы и двери с улицы, и тут же нарвался на ругань столяров, мол, некогда, свалим, а потом уберем.

— Вы что, мать вашу!.. — заорал, в свою очередь, генерал. — Сухой материал на сырую землю? Да он же влаги мгновенно натянет! А потом щели пойдут!

— Ну скажи водиле! — заартачились мастера. — Пусть подождет! Нам бы еще одним рейсом станок привезти и всякую мелочевку! Этого едва поймали. Заплати ему, а не ори.

Генерал с удовольствием полез в кабину:

— Слышь, мужик! Что ты как на шиле-то? Погоди, пусть разгрузят толком. Ну, давай заплачу тебе. Сколько?

Он говорил, а сам незаметно тискал ухватистую ладонь Сыча. Если бы не голос, вряд ли бы признал в этом мрачном шоферюге всегда вальяжного, немного высокомерного полковника. Разве что отметина на лбу просвечивала через всклокоченные, вспотевшие волосы...

— А давай полтинник! — рявкнул Сыч. — Меньше — не поеду!

— Ни хрена — полтинник! — стал торговаться генерал. — За полтинник я на себе перетаскаю!

— Вы дачи строите, а мне жрать охота! — отпарировал «шоферюга». Не дашь — таскай, хозяин барин...

Мастера торопливо разгружали машину, доверху забитую материалом, оконными и дверными коробками, да из чего? Из настоящего дуба! Разговаривать в машине было опасно — двое столяров все время стояли в кузове: подавали доски и изделия. Оставалось «уговаривать» на второй рейс и ехать самому, чтобы поговорить в кабине во время пути.

— Ну, ты с голоду не умрешь! — Генерал подал Сычу пятьдесят тысяч. — Помогу разгрузить, и быстренько сгоняем.

— И чтоб там быстренько загрузили! — предупредил тот. — А то я сейчас целый час стоял!..

Дед Мазай принялся помогать мастерам, покрикивал, пошумливал, чтоб не портили, не бросали кое-как роскошные филенчатые двери, не швыряли импортную вагонку — они должны были устать от дотошности и ворчливости хозяина и тихо возненавидеть его голос. Не станут прислушиваться по дороге...

Он представлял, что стоило ребятам-оперативникам устроить столярам этот «случайно» подвернувшийся единственный грузовичок, который оказался возле дачного поселка деятелей театра. Не меньше полусотни человек сейчас обеспечивали встречу генерала с Сычом — заворачивали все другие грузовики, держали под контролем филеров Кархана, отслеживали ежеминутно изменяющуюся ситуацию вокруг села Дубки, эфир над которым наверняка гудел от радиопереговоров на определенной частоте.

После разгрузки генерал прыгнул в кабину, а команда мастеров с удовольствием полезла в кузов — отдохнуть от назойливого хозяина.

— Сережа, игра очень серьезная, — сразу же предупредил Сыч. — Кархана ты раскрутил нормально, но не совсем. Мы не знали, кто придет к тебе. Муртазин и в самом деле раскрылся только перед тобой. Его же считали погибшим, посмертно Героя дали. На Лубянке и в ГРУ переполох... Значит, так: предложение Кархана — блеф. Его компания не создает никаких подразделений, это точно. Зато есть другая информация. Подразделения по аналогу «Молнии» пытаются создать в Чечне, скорее всего для диверсий в России, для крупномасштабных операций по захвату атомных станций, химических заводов с вредным производством, центров космической связи. Готовится мощнейший шантаж. Скорее всего, ты со своими хлопцами потребовался Дудаеву и тем, кто за ним стоит. Мы сейчас отрабатываем эту версию.

— Значит, мне тянуть время? — спросил дед Мазай. — Но ты же слышал, надеюсь, наш разговор с Карханом?

— Извини, мы тебе тоже «клопов» насадили...

— У меня максимум шесть дней. Теперь уже пять.

— Послезавтра он придет на встречу. Попробуй раскрутить его еще, дави сколько можешь. Он вытерпит. Нам нужно точно знать, где у них будет центр подготовки, в Чечне или за рубежом.

— Коля, а я ведь в агенты к тебе не нанимался, — предупредил генерал. — Я на пенсии! Ладно бы был заштатным...

— Сейчас не до обид, генерал, — жестковато сказал Сыч. — Сделай ради меня, по личной просьбе. Впрочем, ты не только меня выручишь — себя спасешь. Этот хоровод вокруг давно вьется. В любом случае, дашь ты согласие или нет — тебя возьмут. И назад уже не вернут.

— Догадываюсь...

— В чем же дело? — Он меланхолично вертел баранку.

— Да, ты прав, Николай Христофорович, это обида говорит, — признался дед Мазай. — Иногда аж в скулах больно... Ну, да хрен с ней, сейчас не до нее, в самом деле. Слушай меня внимательно. Мою семью взять под негласную охрану. Надежную!

— Уже взяли.

— Ну, смотри, Коля, спрошу с тебя.

— Спросишь... Давай дальше.

— Кархана я знаю хорошо, парень он крепкий, настоящий профессионал, — продолжал дед Мазай. — Выдавить из него вряд ли что удастся, пока я не подпишу контракт. Наверняка сверх того чем-нибудь повяжут: деньгами или кровью или возьмут в заложники семью...

— Исключено, Сережа.

— Остается уголовщина. Сняли на видео, как меняли колеса на стоянке, начнется ремонт дома — тоже будут снимать, если уже не снимают. Набирают компрометирующие материалы для шантажа, но пока мелочь. Пойду им навстречу, подсоблю: потребую миллион долларов аванса в момент подписания контракта, наличными.

— Так, хорошо, дальше, — Сычу приходилось ехать быстро, изображать спешащего шоферюгу: мастеров могли кое о чем расспросить, если возникнет подозрение...

— А дальше во многом зависит от тебя и твоих ребят. Кроме денег, потребую от них негласную охрану семьи, только вы там не толкайтесь друг с другом. Я вызываю сюда жену, передаю ей деньги. Она женщина понятливая, но все-таки ты проинструктируй ее. По дороге какая-то чеченская группировка устраивает ограбление. Только чеченцы должны быть натуральными. Жену наверняка будут сопровождать, поэтому хоть один нападающий должен быть узнаваемый. Таким образом я смогу взорвать ситуацию. Кархан прилетит ко мне немедленно. Жена тоже пусть вернется сюда, ко мне. А мы тут сыграем всеобщее недоверие и к Кархану, и к его компании. Пусть они начинают разборки между собой. Столкнем лбами их группировки.

Сыч минуту молчал, сбавил скорость перед поворотом на дорогу к дачному городку, повернул и поехал медленнее.

— Все ничего, Сережа... Откровенно скажу: такую операцию нам сейчас не потянуть. Надо выходить на самый верх, а там сидит полный профан. Пока врубится в ситуацию, пройдет две недели, не меньше. Да и кадры мы порастеряли, Сережа... К тому же многие чеченские группировки мы не можем контролировать даже на территории России. Одному Богу известно, что там среди них происходит. На вулкане сидим, брат. В любой момент из России сделают Помпею. Надо искать что-то простое, грубое и вечное, как трехлинейка.

— Как хорошо, что я не служу в вашей конторе, — с тоской проговорил генерал Дрыгин. — Только теперь и оценил...

— Сергей Федорович, времени в обрез, думай!

— А что тут думать, если как трехлинейка? Остается одно: я подписываю контракт, денежки отправляю благополучно с женой и еду к новому месту службы. Куда-нибудь в Саудовскую Аравию, в Пакистан... Дай Бог, если бы в Чечню. Беру с собой своих мужиков, человек пять-шесть. Поработаем месяц-другой, а потом с помощью лома, кувалды и такой-то матери выбираемся назад. При такой организации ты ведь и помочь-то мне за рубежом не сможешь.

— Не смогу, — признался Сыч. — И потому тоже не годится. Не хочу рисковать тобой и твоими ребятами. Без надежного обеспечения ты из этих пустынь не выберешься. Мы потеряли влияние на Востоке, предали Ирак...

— Тогда я с вами не играю, — заявил дед Мазай. — Коль, ну сам посуди, ни одной операции толком провести невозможно! А дело имеем с профессионалами. Они тоже знают, как трехлинейка устроена. Вылезут белые нитки — подставишь сразу всех и все. Ну зачем мне на пенсии эти веревки? Хочу спокойно дожить до старости и умереть в своей постели. Со жлобами работать не стану, Коля.

— Наплюй на жлобов, генерал, — посоветовал Сыч. — Они и раньше были. И будут еще... Жлобы приходят и уходит, а Россия остается.

— Не агитируй меня в патриоты. А то пойду на улицу кричать лозунги.

— Я ищу выход. Пойми, в любом случае тебе придется уходить на нелегальное положение, менять фамилию, место жительства, прочее.

— Только этого мне и не хватало! На старости лет! Спасибо, это уже было!

— А как иначе, если мы не контролируем чеченцев в России? Они отстреляют тебя, семью и мужиков твоих. Это полуконспиративная революционная партия, созданная по национальному признаку, а не мафия, как принято считать. Но сейчас, Сергей Федорович, не до теоретических рассуждений. Ты должен принять решение сам, я тебе ничего не навязываю.

— Нет, ты навяжи! Послушаю.

— Большой игры нам с ними не потянуть, — Сыч намеренно сбрасывал скорость перед каждой неровностью на дороге. — Они создавали аппараты, а мы тем временем громили свои... Поэтому ты подписываешь контракт, но прежде максимально оттягиваешь время, раскручиваешь Кархана на предмет месторасположения центра подготовки. После этого они тебя ни на минуту не оставят без внимания, скорее всего, приставят своих людей, подселят в дом под видом тех же строителей. Ты выторговываешь еще пару недель, чтобы собрать своих мужиков, вербовку они тоже будут держать под контролем, так что после беседы с каждым никто домой не вернется. Скорее всего, будет препровожден в какой-нибудь накопитель. Установить, где он, нетрудно, возьмем под свою опеку. Информацию придется передавать старым казачьим способом: через почтовый ящик. Завершаем операцию так: в определенный час, когда Кархан будет у тебя в доме, мы подаем тебе сигнал и снимаем всех его наблюдателей, глушим эфир, потом берем охрану, а тебе придется взять Кархана, поскольку ты будешь находиться с ним рядом.

Впереди уже вырастали мрачные коробки замков... Генерал толкнул локтем Сыча, сказал с сожалением:

— Мне казалось, ты профессионал, Николай Христофорович.

— Говори быстро, что не устраивает.

— По какому праву я буду брать Героя Советского Союза подполковника Муртазина? Если по совести? Он — не предатель, не перебежчик. И двойной игры не вел. Он честно служил, только его сдали. За то, чтобы какой-нибудь блатной полковничек отличился и разгромил в ущелье банду. Чтобы звездочку получил. На погоны и на грудь.

— Кончай дискуссии, Сергей Федорович, — обрезал Сыч. — Потом, некогда сейчас. Давай выползать из грязи.

— Не выползем до тех пор, пока не разберемся с этими вопросами, — жестко произнес генерал Дрыгин. — Давай говорить, как профессионалы. За Карханом нет криминала. Он — подданный Саудовской Аравии, свободный гражданин. Ничего противозаконного не совершает. Я тоже свободный гражданин и могу поехать работать куда угодно и кем угодно. Если все ветви власти в России терпят разбойную чеченскую партию и даже заигрывают с ней, значит, это нужно власти. Если сам президент взращивает сепаратистскую Чечню, вооружает ее, практически признает самостоятельным государством, значит, это нужно президенту. Ты сначала определись, что тебе нужно. Рыцарский поединок, чистая совесть истинного патриота? Или что?

Сыч остановил машину возле столярки, выключил двигатель.

— Я хочу жить спокойно, — сказал он громко, — а не сшибать ваши полтинники на халтурах, понял? Хочу, чтоб со мной считались, потому что я тоже человек! И живу в своем государстве!

Дед Мазай молча выскочил из машины и стал помогать мастерам вытаскивать из столярки тяжелый деревообрабатывающий станок. Сыч никак не мог угомониться, маячил рядом, засунув руки в карманы.

— Смотри, сколь настроили! — кивал он на замки. — А на какие деньги? Если я не могу украсть, так не человек нынче? Хрен вот тебе! Погодите, блин, вас еще скоро палить начнут. Потерпят, потерпят и начнут! Вы хотите во дворцах жить, а мы — быдло? Мы не хотим?

— Ты меня к ним не приравнивай, — огрызнулся дед Мазай, кряхтя от натуги. — Ты мою избу видал!

— Ага, ничего себе избенка! Каменная!

— Ты его сильно не заводи, — зашептал «непьющий» мастер Алексей Николаевич, дыша крутым перегаром. — А то бросит и уедет. Дурной...

— Не бросит, я ему полтинник заплатил, — признался генерал.

— Я при коммуняках левачил, теперь у хозяина работаю — тоже левачу, — продолжал Сыч. — Да что это, жизнь, по-твоему? Это достоинство человеческое?

— Помолчал бы ты, — посоветовал ему бригадир столяров, невзрачный пожилой человек с голосом и интонациями, в точности повторяющими министра Козырева. — Тебе заплатили, так молчи. Не подымай волны, не трещи над ухом.

— Мне его полтинником подтереться, понял? — возмутился Сыч. — Это тебе заплатили, так ты и сопишь в две норки, пуп рвешь. А я хочу уважать себя! Гнуться не хочу ни при какой власти, тем более перед ворьем!

Дед Мазай переводил все это на свой язык и побаивался, что Сыч может переиграть. Конечно, подобные возмущения уже становились привычными уху и воспринимались естественно, однако не следовало так сильно заострять на себе внимание мастеров, делать себя запоминающимся. Бригадир вдруг отозвал «шоферюгу» в сторону, что-то сказал ему на ухо и равнодушно вернулся к своему занятию.

— Напугал! — зло отмахнулся Сыч. — Ну и что? Генерал КГБ... Если сам не ворует, значит, ворье покрывает! Они вон дворцы себе строят и не боятся. А мне чего?..

Однако все-таки Сыч несколько поутих, стал в стороне и лишь поглядывал на мужиков да изредка поторапливал с погрузкой.

— Злой ты стал, Коля, — сказал дед Мазай, едва они тронулись в обратный путь. — Это никуда не годится.

— В другой раз обсудим, — прервал Сыч. — Давай еще варианты. Давай, давай! Важно, как провести финал, как завершить операцию. Согласен, Кархана пока отпустим. Но я докажу, что сейчас он работает против России. И возьму сам! Не позволят — уберу...

— Не партизань, это отчаяние.

— Короче, Сергей Федорович! Мы еще ничего не решили. Теряем время!

— Подслушивающее устройство только в репродукторе?

— Других мы не обнаружили.

— Придется рискнуть, — генерал Дрыгин заговорил отрывисто. — Переберусь из мансарды в боковую комнату. Заставлю вставить рамы. Ремонт пусть начинают сверху. Кархан опасается своих хозяев. Помнит, что его слушают, закрепощен. А внизу он у меня разговорится.

— Но там нет нашей подслушивающей аппаратуры!

— А ты хочешь еще и меня контролировать?

— Не тебя!..

— Твои проблемы, мне наплевать. Важно вывести Кархана из-под хозяйского уха. Пусть хозяин забеспокоится. Начнется шевеление, подвижка. Отслеживай. Далее: кровь из носа — пригони мне сюда толпу рокеров на мотоциклах. Пусть катаются везде, по двору, по огороду. И орут — убьем, сожжем, тиран, смерть КГБ и все прочее. Пусть выхлестнут пару окон, разведут костры. Побольше шума! Стоп!.. Рокеров надо уже сегодня ко чью, пусть филеры привыкнут. Да! На станции пусть побьют пару палаток.

— Понял, сделаем! Это хорошо. Еще что?

— Естественно, я заявлю в милицию, — размышлял генерал. — Потребую защиты. Пусть подъезжают милицейские машины. Ночью на усадьбе подежурят какие-нибудь менты-салаги, но обязательно наши. Возникнет заваруха с рокерами. Ментов побьют, они разбегутся. Главное, больше шума, движения, неразберихи. Я выйду, не вытерплю. Оставлю Кархана одного. Куда потом исчезну — неизвестно.

— Не годится! — заключил Сыч. — Последнее — нет. Не поверит, начнет искать. Или ты сам обязан будешь объявиться. Ты же подписал контракт! Не пойдет, липа, белые нитки.

— Хорошо. Если просто и без липы — нужен труп. Найди в моргах тело безродного, бомжа. Моего роста, телосложения. Я умру. Другого выхода нет. Тело доставь в момент неразберихи. Пусть рокеры и привезут. Спрятать можно под деревянную пристройку... Готовь мне похороны, могильную плиту, конспиративную квартиру. И документы. На родовую фамилию.

— Сережа?..

— Да, это чужая фамилия. А настоящая — Барклай-де-Толли. В три слова и с двумя дефисами, да, из тех самых. Представь себе, корень сохранился. И крепкий! У меня в Вологде куча родственников. С этой же фамилией. Вот обрадуются, когда воскресну!


Александр Иванович Грязев хоть и был человеком пляшущим, поющим, однако при этом серьезным и по-крестьянски основательным. В дорогу он собирался, как на войну, — положил в чемодан самое необходимое, от бритвы до пакета с сухарями, хотя знал, что мог бы ехать и вообще без ничего, потому что выживет в любом случае и в любой обстановке, полагаясь только на ангела-хранителя. В детстве Саня Грязев с ним даже в прятки играл. В селе была разрушенная церковь, на руинах которой дети и до сих пор играли. Так вот Саня как-то раз спустился в темную дыру неведомого, недавно обнаруженного подземелья и потому еще не проверенного мальчишками. Он спрятался так хорошо, что друзья сначала долго искали, потом звали, пытались рассмешить и, наконец, незаметно ушли. Он же таился и, зажимая себе рот, чтобы сдержать смех, смотрел в сияющий круг лаза, как на солнце. И не заметил, как остался совсем один. И оказалось, что выбраться без помощи невозможно: дыра была посередине кирпичного свода.

Он сел на кучу кирпичей, осыпавшихся сверху, и тихо заплакал. Между тем на улице уже и темнеть стало, а в подземелье вообще был мрак. В семье его о Боге знала что-то одна бабушка, потому что если провожала кого-то, то говорила: «Ангела тебе в дорогу». И тут Саня неожиданно для себя попросил:

— Ангел, спаси меня! Выручи!

В тот же миг в едва различимом кругу лаза появился какой-то мальчишка, вернее, паренек лет пятнадцати. Склонился над дырой и будто осветил темное пространство.

— Давай руки, — сказал он.

Саня протянул ему руки, и паренек этот каким-то образом, не спускаясь, сумел подхватить его и в мгновение ока извлечь из подземелья.

— А теперь будем играть в прятки, — заявил он. — Только, чур, так глубоко больше не прятаться. Ведь это же пока что игра.

Они посчитались и стали играть вдвоем. И было так весело, что оба смеялись и часто выдавали себя. Паренек был вдвое старше, но играл как ровня, честно голил, не подсматривал и не поддавался, даже если чувствовал слабость партнера. Так они играли до глубокой ночи, пока на развалины не пришла бабушка.

— Ах ты полуношник! — заругалась она. — Все уж дома спят! Я с ног сбилась... С кем ты играешь-то?

— Тихо! — зашептал Саня, отыскивая паренька среди руин. — Услышит... Он где-то тут. Я чувствую!

— Кто тут?

— Мальчишка! Большой такой и светлый-светлый! Они стали искать его вместе, обошли все самые сокровенные места, ниши, ямы и тайники, но паренек исчез. А искать-то его было просто: где он стоял, там всегда сияние поднималось! По дороге домой бабушка расспросила Саню и сказала, что он играл со своим ангелом и что он — счастливый человек, потому что замечен Богом и храним ангелом. Он никогда не переставал верить в предсказания бабушки.

А поскольку ее давно уже не было, то Александр Иванович вышел из дома и сам себе сказал:

— Ну, ангела мне в дорогу.

И поехал в Новосибирск, где жил ведущий популярной программы «Играй, гармонь» Геннадий Заволокин. Двое суток в поезде он отсыпался после долгих бессонных ночей и гусарских загулов у Глеба Головерова, так что к месту назначения прибыл свежий, бодрый и в хорошем расположении духа. Заволокин устроил ему экзамен сначала дома, затем повез в какой-то клуб, где его посмотрели и послушали руководители самодеятельных и профессиональных ансамблей. Эти люди, видавшие плясунов, были сдержанными, немногословными и какими-то заторможенными, поэтому ничего сразу сказать не могли. Заволокин же обещал, что сейчас из-за него начнется драка, поскольку уверял, что ни одного подобного танцора нет ни в одном коллективе. Пока руководители думали и решали, Геннадий сделал с ним передачу на местном телевидении о внутренней, генетической природе национального танца, поскольку Саня Грязев ни одного дня не учился плясать, а получалось как бы само собой. А потом начались многочисленные переговоры Заволокина с руководителями ансамблей, и тут выяснилось, что техника танца у кандидата не такая уж и национальная, ибо она как бы пропитана акробатической гимнастикой и борьбой каратэ. Кроме того, всех отчего-то смущала большая лысина в тридцать один год.

— Ты что, каратист? — допытывался потом Заволокин.

— Как сказать, — мялся Саня. — Занимался когда-то. Но я еще занимался самбо, русским рукопашным боем, казачьим спасом. В мужском танце всегда есть воинственность, элементы поединка.

— А что так рано облысел-то?

— От головных уборов.

— Так ходил бы без шапки!

— Нельзя. Без головного убора давно бы убили.

— Погоди, ты чем раньше-то занимался? — Как всякого увлеченного человека, Заволокина не интересовало прошлое, если он видел блестящий танец или игру в настоящем.

— Профессиональный вояка, — уклончиво ответил Грязев.

— Я думал, танцор...

Оказалось, что попасть в профессиональный ансамбль не легче, чем в «Молнию». Можно было великолепно, даже гениально плясать, но если коллектив не желает принять чужака, не проверенного, не испытанного человека, никто не поможет. Даже Заволокин со своим авторитетом. Однако если в спецподразделении ценились личная храбрость, ум и воинский талант, то здесь талантливость вызывала раздражение и зависть. Это же не под пули ходить, а на сцену, под аплодисменты.

В Новосибирске делать было нечего. Грязев распрощался с Заволокиным и отправился на вокзал. И тут ему пришла мысль съездить на родину, во Владивосток, в пригороде которого родился и вырос Александр Иванович и где были развалины той самой церкви. Давняя мечта подогревалась всякий раз, когда небо оказывалось с овчинку, и он с сожалением думал, что так и не успел побывать в своем детстве. Когда же тучи развеивались, вместе с ними угасало и желание. От Новосибирска до родины казалось совсем близко, и выпадет ли еще случай, не станешь ли жалеть потом, что был на полпути и не заехал?

Грязев купил билет до Владивостока и сел в поезд. Не сказать, что был он склонен к путешествиям и бродяжничеству, однако железные дороги любил, а тут еще попала хорошая компания из двух морских офицеров и молодой женщины — коммерческого директора фирмы, торгующей рыбой. Ее звали нежно и трепетно — Олеся, сама же она была воплощением сгустка энергии. Все трое мужчин на нее тут же и «клюнули»: каждый старался обратить внимание на себя, откровенно прислуживая даме. На столе появилась бутылка недорогого вина, кое-какие закуски, а Олеся царственно заявила, что хочет в ресторан. Поезд тронулся под вечер, и наступало время ужина. И тут офицеры сильно смутились, да и Саня Грязев схватился за карман — денег было в обрез, хватило бы на обратную дорогу. Можно представить, сколько стоит сейчас посидеть вечер в вагоне-ресторане с барышней...

Грязев перехватил инициативу, подал Олесе руку:

— За мной, мужики!

Они сразу же поняли, платить будет он, и мгновенно согласились. Александр Иванович представился своим спутникам ведущим танцором ансамбля песни и пляски Российской Армии, и потому от него ждали какого-нибудь номера. Но что можно сплясать в тесноте узкого прохода между столиками? К тому же публика вокруг сидела мясистая, избалованная шоу-концертами и озабоченная деловыми поездками. Веселить ее Грязев не собирался. А вот окончательно отсечь соперников и покорить Олесю становилось делом чести. Музыки в ресторане не было, посетители пили и ели под стук колес, и это подсказало ему решение. Он наврал с три короба буфетчику, мол, едет с невестой в свадебное путешествие и вынужден выполнить ее каприз — станцевать на столе, а свободных ни одного нет. Видимо, буфетчик был привычен к чудачествам пассажиров и не противился, велел официантам принести стол из кухни.


Через некоторое время они доставили и установили в проходе довольно крепкий и звонкий стол с деревянной крышкой. Грязев вскочил на него и стал бить чечетку, имитируя стук поезда, одновременно вплетая в него испанские ритмы. Постепенно он входил в раж, забывался, хотя мешало мотание вагона, бил и слушал лишь свои ноги, закрыв глаза. Крышка стола начинала вибрировать, как бы подзадоривая танцора, и эта вибрация медленно охватывала все пространство вагона, посетители перестали пить, жевать, греметь вилками. В летящем на. восток поезде остановилось всякое движение, исчезли все звуки, вплоть до стука колес. Древний и вечный ритм, выбиваемый кастаньетами жрецов-солнцепоклонников, пронзил толщу времени и оцепенил людей, очаровал слух. И это очарование, передаваясь танцору, вдохновляло его, заставляло радостно трепетать каждую мышцу. Наконец, он почувствовал, как случайная попутная публика в ресторане становится подвластной ему, управляемой; он сейчас мог делать с ней что угодно; сила живых древних ритмов была выше голосового пения, выше и могущественнее музыки, исполняемой на инструментах, ибо костяной стук был естественнее, чем всякий, даже издающий самые очаровательные звуки инструмент. Сейчас он мог заставить людей восторгаться, тихо радоваться, смеяться и плакать...

Он довел до восхищенного экстаза свою спутницу Олесю, внезапно соскочил со стола и сел на свое место. Мгновение еще в вагоне стояла тишина, затем публика разразилась аплодисментами и восторженными криками. Олеся бросилась к нему на шею и поцеловала в губы. К Грязеву потянулись с бокалами, смеялись, говорили какие-то хорошие слова; кто-то просил еще, кто-то бросал деньги, кто-то посылал на его стол бутылки шампанского и конфеты для дамы. Соперники — морские офицеры, как бы растворились на это время, перестали существовать. Это была победа с полной капитуляцией противника.

Праздник закончился к полуночи, крепко нагрузив всю компанию дареным шампанским. Грязев рассчитался за ужин с официантом, а буфетчик задержал его у самого выхода и стал уговаривать, чтобы он обязательно пришел завтра. Александр Иванович едва от него отделался и побежал догонять своих. Один из офицеров курил в тамбуре своего вагона с какой-то барышней, а другой... целовался с Олесей в купе.

— Пардон, господа! — сказал Саня, прерывая воровское дело капитан-лейтенанта. — Я вынужден бросить вам вызов, капитан! Вы — подлец!

За неимением перчатки он медленно снял ботинок, содрал с ноги носок и бросил его в лицо сопернику. Капитан стиснул зубы, гневно сверкнул глазами:

— Ну пошли, танцор, я тебя сделаю!

— Вы будете стреляться? — засмеялась и захлопала в ладоши восхищенная Олеся. — Ой, как интересно!

— Сударыня, ложитесь спать! — посоветовал Грязев, закрывая купе.

Они вышли в пустой тамбур. Пока Грязев открывал обе двери, подвыпивший соперник распалял себя, вызывал собственную ярость и пугал противника:

— Ну, лысый, ты сам напросился! Это тебе не чечетку отбивать! Я тебе сейчас макушку поцарапаю! Сейчас ты у меня потанцуешь гопака!

— Победитель едет, — предупредил и объяснил условия Грязев. — Побежденный дальше идет пешком. Вы согласны, капитан?

Капитан был согласен. Они стали спинами к открытым дверным проемам, за которыми с гулом и стуком проносилась заснеженная ночная Сибирь. Врывающийся морозный ветер не мог остудить разгоряченных голов, пузырил рубахи.

— Давай! Ну давай! — наступая в боксерской стойке, подбадривал себя соперник. — Ну, что встал?!

Саня решил подпустить его поближе, чтобы с первого же удара не вышибить капитана в ревущее пространство за вагоном — вдруг попадет под колеса.

— Давай! — крикнул капитан и прыгнул на Грязева, намереваясь взять «на калган».

— На, — сказал Саня и одним ударом оглушил и опрокинул противника на пол, посыпанный угольной крошкой. Капитан выкатился на животе в дверной проем и уцепился рукой за край пола, нависший над ступенями. Грязев поднял его, ухватив за брючный ремень и штанину, будто мешок, выставил на улицу. Соперник махал руками, отталкиваясь от проносящегося ветра, словно хотел взлететь.

— Побежденный идет пешком, — напомнил он. — Это условия поединка. Я должен выбросить вас из поезда.

Капитан протрезвел мгновенно:

— Не бросай! Ты что! Не бросай!..

— Я с вами не пил на брудершафт.

— Не бросайте меня! — взмолился соперник.

— Слушаю ваши извинения.

— Извините, только не бросайте!

— Я не удовлетворен! — Грязев выставил капитана. на улицу еще дальше. — Вы поступили подло, недостойно русского офицера. Вы — мелкий воришка!

— Эй, ты что? — заорал тот. — Из-за бабы!..

— Извинения?!

— Извини... Я подлец... — задыхаясь от ветра и ужаса, забормотал тот. — Больше не повторится...

Александр Иванович бросил его на пол, закрыл двери тамбура и пошел в купе. Удовлетворения не было, только чувство омерзения. Олеся таким же прыжком, как в ресторане, бросилась к нему на шею:

— О, ты победил! Мне так нравится, когда дерутся мужчины!..

Он молча отцепил ее руки:

— Спите, сударыня! — и, скинув ботинки, лег на свою полку вниз лицом.

Глубокой ночью, когда в купе угомонились морские офицеры, она попыталась помириться, гладила его остатки волос на затылке, осмелев, лезла горячей рукой сначала под рубаху, потом в штаны. Саня оставался холодным и бесчувственным. Он притворялся спящим, но уснул позже всех, когда передумал все свои горькие мысли.


Видимо, утром, на трезвую голову, офицеры посовещались и, выбрав момент, когда барышня куда-то отлучилась из купе, стали приносить извинения. Вчерашний соперник успел привести себя в порядок, переоделся в чистую рубашку и брюки. Только под глазами намечались синяки, характерные при легком сотрясении мозга.

— Ладно, мужики, что с вас взять? — отмахнулся Саня. — Живите...

Целый день он провалялся на полке, изредка вглядываясь в сумрачную зиму за примороженным окном. В обед Олеся попыталась еще раз найти контакт со странным, по ее мнению, попутчиком, пригласила его в ресторан, но поскольку Александр Иванович отказался, то пошла одна и на обратном пути прихватила шампанского и закуски. Похоже, морские офицеры были на сильном финансовом подсосе и удалились будто бы в ресторан, оставив их наедине до самого вечера. Олеся попросила Грязева откупорить шампанское, налила в два стакана.

— Не осуждайте пьяную женщину, — вдруг заговорила она совершенно иным, обессиленным голосом. — Вы вьетесь вокруг меня, как вороны, вы хотите расклевать меня и бросить останки... А кто из мужчин может понять женское одиночество среди людей? Дорожные приключения — какая прелесть: сошли каждый на своей станции, и все забылось, все улетело вместе с поездом. Нет ни мук, ни долгой памяти, ни обязанностей. Вы стремитесь завоевать женщину, стучите каблуками, устраиваете поединки. А во имя чего? Ах, если бы во имя любви! Я бы сама стучала перед вами каблучками, сама бы плясала от радости!.. АН нет. Только бы наклеваться, насытиться и улететь. Как устала я видеть блудливый огонь в ваших глазах, как соскучилась по огню любви. А когда нет его, я сама становлюсь блудливой кошкой. Вы клевать меня, я — царапать. Клевать — царапать... От вас ведь тоже потом останутся одни косточки!

— Простите меня, — Грязев поцеловал ее маленькую вялую руку.

— И вы простите, — проронила она.

До самого вечера они просидели друг перед другом молча, глядя то на пузырящееся в бутылке шампанское, то в окно с разводьями изморози. В купе сунулись было офицеры, однако Олеся вдруг зашипела на них:

— Пошли вон, мерзавцы!

Те мгновенно исчезли и появились лишь глубокой ночью, прокрались на цыпочках, неслышно улеглись на свои нижние полки и как бы растворились в темном купе.

Наутро за окном началась весна, и чем ближе поезд подходил к океану, тем становилось теплее и как бы просторнее. В самом Владивостоке уже не было снега, и в Золотом Роге бродили белые суда. Офицеры вышли из вагона и исчезли по-английски, не прощаясь, а Олеся вдруг подала Гр


Содержание:
 0  вы читаете: Удар Молнии : Сергей Алексеев  1  Глава 1 : Сергей Алексеев
 2  Глава 2 : Сергей Алексеев  3  Глава 3 : Сергей Алексеев
 4  Глава 4 : Сергей Алексеев  5  Глава 5 : Сергей Алексеев
 6  Глава 6 : Сергей Алексеев  7  Глава 7 : Сергей Алексеев
 8  Глава 8 : Сергей Алексеев  9  ЧАСТЬ ВТОРАЯ : Сергей Алексеев
 10  Глава 2 : Сергей Алексеев  11  Глава 3 : Сергей Алексеев
 12  Глава 4 : Сергей Алексеев  13  Глава 5 : Сергей Алексеев
 14  Глава 6 : Сергей Алексеев  15  Глава 7 : Сергей Алексеев
 16  Глава 8 : Сергей Алексеев  17  Глава 1 : Сергей Алексеев
 18  Глава 2 : Сергей Алексеев  19  Глава 3 : Сергей Алексеев
 20  Глава 4 : Сергей Алексеев  21  Глава 5 : Сергей Алексеев
 22  Глава 6 : Сергей Алексеев  23  Глава 7 : Сергей Алексеев
 24  Глава 8 : Сергей Алексеев  25  ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ : Сергей Алексеев
 26  Глава 2 : Сергей Алексеев  27  Глава 3 : Сергей Алексеев
 28  Глава 4 : Сергей Алексеев  29  Глава 1 : Сергей Алексеев
 30  Глава 2 : Сергей Алексеев  31  Глава 3 : Сергей Алексеев
 32  Глава 4 : Сергей Алексеев    
 
Разделы
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 


электронная библиотека © rulibs.com




sitemap