Детективы и Триллеры : Триллер : 11 : Сергей Алексеев

на главную страницу  Контакты  Разм.статью


страницы книги:
 0  1  2  3  4  5  6  7  8  9  10  11  12  13  14

вы читаете книгу




11

Главный конструктор оправдался за вчерашнее, но никак не выражал чувств. Пока десант лазил вокруг исковерканной сигары и изучал следы катастрофы, он достал радиостанцию и удалился в сторону. Спустя три минуты вернулся, ткнул пальцем в охранника, занозившего себе задницу.

– Здесь останетесь вы, – перевел палец и взгляд на обутку кадета. – И вы, господин адвокат. Максимум через пять часов сюда прибудет вертолет со специалистами из округа. Ничего тут не трогайте. Ваша задача охранять обломки. Кто бы ни приблизился – задерживать. В случае неповиновения или вооруженного сопротивления – огонь на поражение. Старший вы, господин адвокат. За подзащитного не опасайтесь, с ним будет все в порядке.

Он был действительно даже не генералом – маршалом. Не зря взломщика компьютеров просчитали, вычислили умные люди и назначили главным конструктором. Будущее электроники в оборонной промышленности страны было в надежных руках.

– Есть, – вяло сказал товарищ Жуков. – Наше дело телячье. А кормить будут вовремя?

Хакер пропустил издевку мимо ушей и наконец-то соизволил снизойти до уровня капитана, взял его под локоток, словно барышню, ненавязчиво заставил отдалиться от остальных.

– Герман Петрович, узнаете свой самолет?

– Что уж тут, – развел руками Шабанов. – Номер машины узнаю, место – нет.

– Это не важно, – обронил главный конструктор. – Катастрофа произошла на рассвете, считайте, ночью. А ночью все кошки серы. Да, это безусловно ваша машина. Прилетят специалисты, исследуют, найдут «черные ящики»... Одним словом, ваша репутация, как и наша... имею в виду НПО, будет полностью восстановлена.

– Хотелось бы верить...

– Мы не зависимы от комиссии и ее действий. Пусть занимаются. У нас свой план.

– Это я заметил...

– Но времени не очень много. Тем более сюда прибудет спецназ, и начнется операция по захвату... группы, которую вы назвали в рапорте охотниками за «принцессой», – наконец-то хакер начал посвящать в свои планы, и это не предвещало ничего хорошего. – Вчера мы спугнули их с места катастрофы. Я пытался немедленно вызвать в этот район... ну хотя бы милиционеров. Мне не поверили. Пришлось перегонять командованию округа видеозапись. И все равно никто не спешит.

– Да уж, такова реальность...

– Нам предстоит совершить марш-бросок по пути вашего следования после катастрофы, – сообщил хакер. – Промежуточная цель пока – хутор, возле которого вы провели вторую ночь. А конечная – горнолыжная база.

Упоминание о хуторе на миг возвратило Германа в прошлое, захотелось парного молока с горячим хлебом...

– Кстати, как наша гора?

– Вроде бы ничего.

Шабанов испытывал два чувства одновременно, которые на деревенском языке можно было выразить коротко – и хочется, и колется...

– Вы готовы провести меня этим маршрутом?

Вот для чего хакер катал его на самолете второй день!

– В принципе готов, – подавляя внутреннее сопротивление, сказал он. – Вся беда – не узнаю местности. Нет, даже уверен: мы находимся не там, где я был.

– Погодите. Машина ваша?

– Номер борта мой...

– Логично. Через час легкого бега трусцой я покажу место вашего приземления. Надеюсь, узнаете его?

– Полагаю, да...

– Что же, дальнейший разговор там и продолжим, – пообещал он и сделал знак двум охранникам, стоящим в отдалении.

Его выносливости можно было позавидовать. На что уж Шабанов считал себя бегуном, однако, по бездорожью, на очень пересеченной местности, да еще с грузом на плечах, через час стал пусть и не выдыхаться – экономить силы. Хакер молотил ногами, словно бесчувственный агрегат, ничуть не сбавляя темпа, хоть на спусках, хоть на подъемах. Будучи физически вдвое сильнее его, охранники – один бежал впереди, другой сзади – не поспевали катастрофически, и один получал чуть ли не пинки, другой же суровый и жесткий окрик.

– Говорил же батя, – бухтел тот, – учись, дурак! Так нет же...

Одолев долгий и крутой подъем, они остановились среди старого, высокого леса. Главный покрутился на месте и точно вывел к камню, на котором стоял гермошлем Шабанова. И слово, написанное на стекле кровью, все еще прочитывалось.

Тут же лежал собранный им тогда мусор... Охранники посдирали с себя бронежилеты и рухнули на землю, растянулись, невзирая на висящую в воздухе тучу гнуса.

Главный конструктор взял гермошлем, отвел Шабанова подальше от посторонних ушей и предложил сесть на поваленное дерево.

– Нами получены любопытные данные, – начал он, разложив на коленях планшет. – Во время вчерашних работ, проведенных в этом районе, выявлена обширная территория, в которой не проходит ЭФ-излучение. Как вы можете это объяснить?

– Я не знаю, что это за излучение, – Шабанов разглядывал вычерченный на карте эллипс.

Конструктор подумал, как бы проще объяснить, но ничего иносказательного, доходчивого не нашел и решил приоткрыть тайну разработок своего НПО.

– У нас имеется установка... опытный образец. Она позволяет с помощью особого излучения считывать... Ну, скажем так, состояние флоры и фауны на определенной территории. Вы же знаете, всякая живая и неживая материя испускает определенный тепловой, световой и энергетический спектр...

– Догадываюсь... Поиск живой силы противника?

– Живой и неживой силы, – с некоторым удовольствием уточнил Главный конструктор. – Дело не в этом. Зоны непрохождения ЭФ-излучения выявлены во многих регионах, но это весьма ограниченные территории, можно сказать, точечные, порядка двести – триста квадратных метров. Здесь мы столкнулись с необычными размерами. Площадь ее составляет в тысячи раз больше. Явление это мало изучено, точнее, не изучено вообще. Мы установили лишь некоторые особенности таких зон. Например, в них наблюдается полное отсутствие всех кровососущих насекомых... Клопов, вшей, блох, оводов, комаров и мошек. Вы же наблюдали это во время своих скитаний?

– Наблюдал... Но тогда еще было рановато для комаров и мошек.

– В рапорте вы написали, что не помните, как очутились... в районной больнице, – продолжал он. – Что у вас были провалы памяти, галлюцинации, причудливые сны...

– Я этого в рапорте не писал! – Шабанов погрозил пальцем. – Это вы мне бросьте!

– С моим представителем вы были куда откровеннее, Герман Петрович, – укорил хакер. – Что случилось? Вы не доверяете мне? А я, напротив, верю всему, что вы рассказали и в здравом уме, и в бреду. Вы один из немногих счастливчиков, кому удалось вернуться назад, соприкоснувшись... с вещами необъяснимыми. Необъяснимыми для тупых невежд.

– Вам известно, где все эти немногие счастливчики?

– Но вам это не грозит.

– Надо знать наши медицинские комиссии... Видели моего адвоката? А за что его отстранили от полетов – знаете? Посадили на КП, да и то на птичьих правах.

– Я сделал запрос по вашему... адвокату, – признался главный конструктор. – Мне все известно. Вам нечего волноваться. Место катастрофы обнаружено, «черные ящики» изымут, их данные подтвердят вашу невиновность в произошедшем. Надеюсь, там зафиксировано появление... неопознанного летающего объекта и его воздействие на приборы управления... Я вам помог. Теперь слово за вами.

– К сожалению, у меня нет равноценных возможностей, – произнес Шабанов, все больше испытывая протест. – При всем желании...

– Да, я знаю ваше отношение ко мне лично. Вы сказали, я взломщик и намерен вломиться в недоступный пока еще мир. Вас это смущает?

– Нет, не смущает. Вам виднее, какой пользоваться методикой. Вламываться или входить плавно. Чувствую только, все напрасно. Не то место! Я здесь не был!

– Это узнаете? – Главный конструктор показал гермошлем. – Автограф ваш?

– Все мое. Но место незнакомое. Ваш самолет вчера нашел хутор или горнолыжную базу?

– В том-то и дело, что нет. Потому я принял решение пройти весь маршрут пешком, по земле.

– Куда же я поведу? – Шабанов, покрутился на месте, указал рукой. – Там должен быть хребет. Столообразный хребет Дангралас. Тогда был туман, и я принял его сначала за монастырь, потом за стену... Сейчас-то отличная видимость! А где хребет? Куда идти?

Хакер поднял бинокль, долго всматривался в горизонт, после чего достал компас, засек направление, указанное Германом.

– И комары! – ухватился он. – Видите, дышать нечем! А там их не было ни единого!.. Да, и еще! Я видел дикий виноград, деревья оплетенные были до вершин. Тоже нет!

– Наблюдения интересные, но незначительные. – Хакер поманил рукой охранников. – Хорошо, попробуем согласовать ситуацию точно по времени. Может и туман на рассвете появиться, и выйдет из него древний монастырь, затем Китайская стена. И наконец, ваш хребет Дангралас. Возможно, увидите виноградные лозы, исчезнут комары.

Хакер распорядился ставить палатки и готовить обед. Обрадованные охранники засуетились, начали потрошить рюкзаки, с благодарностью поглядывая на Шабанова; они не слышали разговора, но догадывались, в чем дело, и с тоской думали о предстоящем длительном марш-броске.

– Комары тут исчезнут после первых морозов, – уверенно заявил Герман.

– Вы не читали монографию Льва Алексеевича Забродинова? – вдруг спросил главный конструктор.

Шабанову хотелось ответить так же, как он уже отвечал его представителю, однако в руках хакера оказался пластиковый пакет с бумагами.

– Возьмите и почитайте. У вас есть время до рассвета...

Он с детства знал и помнил это состояние в природе. Оно начиналось лишь ясными утрами, чуть раньше восхода солнца, до первых его лучей, когда безоблачное небо уже высветлялось, разбегалось множеством красок и оттенков, от глубокого темно-синего до бирюзового и алого, когда слепли и разом смолкали ночные птицы, а утренние или дневные, проснувшись, еще не пели, и когда земля еще лежала темная, незрячая, однако уже не ночная. Если дул ветер, то наступал полный штиль, вдруг расправлялась, выглаживалась рябь на воде и река тоже будто останавливала бег, делалась задумчивой, остекленевшей, и ни одна рыба не смела разбить это зеркало, поскольку тоже костенела и была не в состоянии шевельнуть плавником.

Вместе с птицами все в мире замолкало, становилось неподвижным, оцепенелым, но не спящим; все живое и неживое в единый миг замирало, словно парализованное, и этой неведомой стихии всецело подчинялся и человек. Отчего-то становилось страшно говорить громко, и если шептать, то одними губами, дабы не потревожить, не нарушить вселенской минуты молчания.

Он не понимал, что происходит в это время, какое свершается действо, да и не нужно было понимать, ибо в детстве это вовсе необязательно; очень важно было почувствовать, а вернее, прочувствовать это состояние до спирающего горло комка неясной и какой-то высочайшей тревоги, до волны озноба, пробежавшего по телу, до слезы, словно выдутой ветром. Все это происходило не часто и лишь при условии, когда ему случалось в ведренный предрассветный час быть уже на ногах и испытать, пережить недолгие минуты неведомого очарования, в самый пик которого и происходило это необъяснимое явление. Его можно было бы назвать дуновением – не движением воздуха, и даже не волной тепла, излучаемого светом – неким беззвучным, таинственным вздохом небес. Как только он достигал земли и, не шевельнув ни волоса на голове, ни травинки, ни даже листа на осине, разливался во всю ширь и заполнял все пространство, оно тотчас оживало, и первым, кто обретал движение и голос, был петух.

Бабка Шабаниха всегда вставала к заветному часу, бежала за огород или в поле, становилась лицом на восток, ждала чарующего мига и тихим шепотом произносила свои заговоры, заклятия, молитвы и причеты. Она тоже не знала, как называется это природное явление, однако всегда говорила, что всякое важное дело нужно начинать именно с этого момента и кто рано встает, тому Бог дает.

А оказывается, есть ему и название – солнечный ветер!

Шабанов прочел монографию Забродинова за четыре часа, забравшись в палатку от гнуса, и не слышал, как над головой пролетел военный вертолет и сел в распадке на снежный язык тающей лавины. Потом к нему на помощь пришло еще два, и началась настоящая война. Машины кружили над горами, высаживали десант, затем долго барражировали в воздухе, атаковали наземные цели, молотили из пулеметов по тайге, выпустили несколько ракет и не улетели, а расселись где-то и затаились. И все это время на месте катастрофы вручную, с помощью топоров и кувалд рубили дюраль, издавая грохот, слышимый на несколько километров вокруг.

Герман вылез из палатки, когда в небе было пусто, а в мире так тихо, что слышно биение собственного сердца, и будто не к месту, не в срок вдруг подул этот солнечный ветер и очаровал все живое. За исключением кровососущих тварей, знающих лишь одно природное явление, один момент истины – всадить жало и напиться крови. Монография не произвела того впечатления, которого ждал главный конструктор, к тому же Шабанов сделал вид, что он не похож на человека, читающего подобные труды. Другое дело, для него сочинение еще молодого «дедушки» Льва Алексеевича вдруг стало прикосновением к тому, утраченному миру. Не лазейкой в него, не дверцей, открыв которую, можно вернуться назад или проникнуть, что хотел бы сделать хакер, – всего лишь чувственным прикосновением, таким же, как кусок земляничного, духового мыла, вызывающего призрачный возврат в детство.

И по этой же причине Шабанов не осознал до конца и не принял всерьез сообщение главного конструктора о том, что «адвокат», за которого он поручился, еще днем исчез с места катастрофы. Будто бы сказал, что сходит к ручью за водой, взял автомат, котелок и ушел. Боевые вертолеты, разбросавшие по тайге засады, секреты и подвижные группы захвата, сориентированы в этом отношении; однако вполне возможно, что он попал в руки охотников за «принцессой», каковыми хакер считал неизвестных людей, пытавшихся найти что-то в обломках МИГа. Они плохо знали товарища Жукова, ни в чьи руки он попасть не мог, и если бы такая угроза была, если б кто-то напал на вооруженного кадета, все бы непременно это услышали, пусть толку б не было, но грому – до небес! Многие пилоты и не один раз видели всевозможные НЛО, всяческие неизвестные явления, объекты, однако докладывали о них на землю и продолжали полет. Товарищ Жуков не мог никогда пройти мимо! Товарищу Жукову непременно хотелось войти в клетку к зверю, даже если он заранее знал, что его там нет.

В ту ночь, когда он забрался в генеральскую палату, в порыве чувств и откровенности признался Шабанову, что сам начал приставать к шару в виде тыквы. Сначала облетал вокруг, хотел установить контакт, посылал какие-то радиосигналы, даже песни пел, затем подсекал ее курс, перехватывал, если НЛО резко уходило ввысь, и даже пытался не таранить, а пролететь насквозь, полагая, что это туманность. Одним словом, возникла рискованная детская игра, шутливая борьба, естественно переросшая в настоящую драку. После атаки и пушечного огня самолет кадета внезапно потерял управление, и ему пришлось катапультироваться.

И вот теперь товарищ Жуков вздумал взять реванш, подобно хакеру, прорваться сквозь незримые заслоны, войти в медвежью клетку, на сей раз зная, что он там. Потому он и стремился полететь на поиски обломков и в самолет главного конструктора залез всеми правдами и неправдами; потому он и стоял ошалевший перед разбившейся давным-давно СУшкой, обнаружив, что нет там останков погибших пилотов.

Ночью в горах стреляли. В лагере никто не спал, охранники сидели с оружием на изготовку, высматривали в приборы ночного видения окружающее пространство, реагируя на каждый шорох. Только главный конструктор оставался невозмутимым и плотно занятым своими делами. Он с вечера распустил огромные усы штыревых антенн, установил на земле какие-то приборы и теперь неотступно дежурил возле них, снимая показания. Изредка выходил с кем-то на связь, и потому что ничего не сообщал, было ясно, что «адвокат» еще не объявился.

Все ждали рассвета: одни как избавления от ночных страхов, другие как возможность испытать на себе солнечный ветер – момент истины.

И он наступил. Все было так, как в детстве, и так же, как в то утро, когда Шабанов бежал от места приземления. Мир на минуту оцепенел, разом и повсюду исчезли комары, перестал бежать даже сок из березы, подрезанной охранниками, и муравьи, плотно облепившие сладкий ствол дерева, не смели пошевелить усиками. Но в этот миг из темной сини запада в светлый бирюзовый нимб ворвался красный самолет – красный, потому что летел высоко и был уже освещен солнцем, и сейчас же все зашевелилось, подул утренний ветер, зашумела хвоя над головой, в воздух поднялись вертолеты, а горизонт не открылся – так и остался стоять сумрачным, пустынным, сохраняя свой прежний, изломанный, игольчатый рисунок.

Град Китеж, о котором писал в монографии Забродинов, не восстал, и не появилось из сумрачно-туманного пространства ни древнего монастырского здания, ни Великой Китайской стены, ни хребта со странным названием Дангралас.

– Момент истины пойман! – объявил хакер. – Бортовые датчики засекли его на семь сотых секунды раньше, но погрешность произошла из-за разницы точек наблюдения. Самолет снимал показания на высоте пяти с половиной тысяч метров. Можно определить скорость распространения солнечного ветра!

– А хребта нет, – сказал Шабанов и, подняв с земли гермошлем, побрел к месту падения самолета. – И вообще, это другое место...

Когда он вернулся к обломкам, солнце стояло уже высоко и на месте катастрофы вовсю кипела работа. Разрезанный по пилотской кабине фюзеляж с помощью ваг и веревок спасатели МЧС тащили к длинному ряду кусков дюраля и агрегатов машины – готовили к транспортировке, а в двадцати метрах от него солдаты срочной службы с мотопилами и топорами разрубали вертолетную площадку. На Шабанова никто не обращал внимания, и он, незамеченный, прошел вдоль останков самолета. «Черных ящиков» здесь, разумеется, уже не было, наверняка уже отправили в округ, но зато среди битого и рассортированного металлического хлама он нашел ручку управления, сломленную у основания в момент крушения. Оглядевшись, Герман поднял ее, сунул за пазуху и, отойдя подальше от людей, осмотрел хват: тот самый, исковырянный возле большого пальца...

Это была последняя ручка, за которую он держался в небе, штурвал последнего самолета – можно сказать, вещь памятная, музейная, и можно повесить на стену вместе с гермошлемом, как экспонаты. Шабанов отскоблил номер, начертанный красной краской – каждый обломок успели промаркировать, затем снял тельняшку, аккуратно завернул ручку и спрятал за брючной ремень под куртку. Выпирает, конечно, но в суете вряд ли кто заметит, и даже, если заметят, никак не подумают, что он стащил что-то из кучи металлического мусора, в который превратился самолет.

Он не знал, когда будет вертолет и как скоро его вывезут отсюда; впрочем, это было теперь не особенно-то важно; и казалось, все равно где лежать – в инфекционном, в генеральской палате, в «веселом» отделении или вовсе в дурдоме. Он уже был уверен, что возврата в утраченный мир нет и никогда не будет, и нечего обольщаться, что ярко-желтый шар, так напоминающий зрелую осеннюю тыкву, найдет его над землей, когда он снова будет допущен к полетам и поднимется в небо. А раз так, то нужно ли прикидываться, выкручиваться, врать, просчитывать все и хитрить, отвечая на вопросы тестов, начальников, хакеров и маркитантов. После полетов с Агнессой всякий летательный аппарат казался неказистым, смешным и несовершенным, пожалуй, за исключением одного – махолета, построенного в школьной мастерской.

Часа через три появился главный конструктор с охранниками, избавился от ноши и подошел к Шабанову.

– Не расстраивайтесь, Герман Петрович, – успокоил он. – Я все равно верю вам. Просто сегодняшний опыт не удался, но отрицательный результат – тоже результат.

– Все равно она вертится, – сказал Шабанов.

– Кто вертится?

– Земля.

Он воспринял это как некое философское обобщение.

– Если здесь, в части ничего не получится, я готов взять вас в НПО летчиком-испытателем, – хакер всегда говорил уверенно и определенно. – Независимо от диагноза, который вам поставят... И вашего адвоката тоже, если вернется живым и здоровым. Мне нужны такие люди.

– Спасибо, не надо, – не раздумывая, обронил он.

– Не говорите мне «нет». Подумайте.

– Уже подумал...

Хакер посчитал, что Шабанов переживает неудачу, решил, что такой разговор пока не к месту, и удалился.

Герман же сидел и ждал, когда солдатики сварят обед на костре, потому что испытывал нестерпимый, как в детстве, голод. А они едва шевелились, хотя время близилось к полудню, и еще только кипятили воду в котле и продували макароны.

В это время на недорубленную площадку стал садиться военный вертолет. Солдатики разбежались по сторонам, ветром от лопастей подняло и частью разметало легкие обломки самолета, чуть не опрокинуло котел, однако залило костер, и повара принялись раскочегаривать и раздувать его вновь, вызывая еще большее недовольство Шабанова.

Из вертолета вышел один товарищ Жуков, после чего машина вновь взмыла в воздух. Кадет плелся, будто пьяный, держась за деревья; оружие и разгрузочный жилет он или потерял, или отняли, безрукавая фуфайчонка была изодрана в клочья, отовсюду торчала вата, а босые ноги разбиты и изодраны так, что нет живого места. Он сел рядом с Шабановым, скрючил израненные, кровоточащие ступни и долго молчал, не поднимая глаз.

Потом сказал в землю:

– Ты меня обманул.

Герман не ответил, поскольку не знал, что говорить. И тогда Олег вскинул голову, облизнул запекшиеся губы и проговорил отчетливо:

– Зачем ты меня обманул?

– Ты же не барышня, чтоб обманывать, – сказал Шабанов миролюбиво. – Вот я девушку одну обманул. Знаешь, Магуль с почты...

– При чем здесь девушка?! Ты мне наврал!

– А ее обманул. Пообещал тигровую шкуру достать и привезти...

– Какую шкуру?! – чуть не задохнулся он. До взрыва оставались считаные секунды. Кадет уже выдернул предохранительную чеку, и в душе его догорал замедлитель.

– Обломки моей машины видишь? – Шабанову хотелось остановить или хотя бы приглушить этот взрыв.

– Ну! Обломки!..

– Вот мой гермошлем с места приземления.

– Ну и что?!

– Вертушки всю ночь гонялись за охотниками! Это что, не аргумент?

– Да в звезду все твои аргументы! Где?.. Где хутор? Где хлеб с молоком? Где город в парке с озером и лебедями?!

– Ладно, остынь, горячий Парамоша. – Герман хотел его приобнять – кадет вывернулся. – Хакер предлагает тебе работу, независимо от диагноза, летчиком-испытателем в НПО. Ему такие люди нужны.

– Пошел ты со своим хакером! – громыхнул товарищ Жуков. – Ну зачем ты наврал?! Я же поверил! Поверил, что он есть, этот мир! Каждому слову поверил! А ты наврал, как последний!.. Зачем?! Зачем ты все это придумал?! И обманул! Я обрадовался, поверил, у нас есть будущее. Не у нас с тобой – у всей цивилизации! Но его – нет. Нет!

Он орал, бесслезно плакал и давился невидимыми слезами. А Шабанову не хотелось утешать – наоборот, подкатывало какое-то ярое, мстительное озлобление.

– Зато мы теперь квиты! – сказал он. – Ты первый меня обманул!

– Я?! – взревел Олег. – Я обманул?!

– А помнишь клетку с медведем?!

Товарищ Жуков вскочил, выпучил глаза, вытянул губы трубочкой.

– Ничего себе – вспомнил! И сравнил!.. Да я уверен был – медведя там нет!

– А он оказался в берлоге!

– Но я-то не знал! И был уверен!

– И все равно! Медведь оказался в клетке!

Он сел и замолчал, уставившись на свои побитые ноги. Шабанов выждал минуту – солдатики уже спустили в котел макароны и теперь валили туда тушенку из банок, забросил на всякий случай автомат за спину и подошел к ним, выбрал миску из посудного ящика побольше и подставил.

– Наваливай!

– Дак еще не сварилось, – сказал солдатик, осматривая Германа. – Погодите немножко...

– Жрать хочу, наваливай! И побольше! – достал две ложки.

Повар удивленно хмыкнул, взял половник и зачерпнул макарон.

– А вы откуда? – спохватился. – Из какого подразделения?

– Вон из того! – Шабанов кивнул на обломки.

– Из спецназа, что ли?

– Из спецназа, наваливай!

– Дак мы не кормим спецназ. Вы отдельно!..

– Я кому сказал?!

Солдатик навалил миску до краев, она палила руки, но Герман вытерпел, донес и поставил на бревно. Товарищ Жуков демонстративно отодвинулся, отвернулся и стал смотреть, как воин с мотопилой пытается завалить толстую ель.

– Бери ложку и давай! – сказал Шабанов. – А то не останется.

Обманутый, насмерть обиженный кадет и ухом не повел. Макароны действительно не доварились, клейкое тесто приставало к зубам и комом становилось в горле, но он все равно ел и не выбирал мясо, черпая все подряд. Когда в миске заметно поубавилось, Олег все-таки взял ложку, но вдруг бросил ее и заматерился.

– Ну кто так пилит, а? Ну кто так тебя учил?! – Он подбежал к солдатику. – Ты же сейчас на нас елку завалишь! Надо же сначала посмотреть, в какую сторону наклон кроны, остолоп!.. Руки тебе оторвать!

Выхватил пилу, глянул вдоль ствола, зашел с другой стороны и в полминуты уложил дерево на землю. Сунул воину инструмент, подтолкнул в спину:

– Вперед, служивый!

Пошел было назад, но тут заметил сучкоруба, поглядел, как тот неумело тяпает по ветвям, покачал головой и направился к нему отнимать топор...


Назад в инфекционное отделение его не взяли. Дежурила та же самая халда в приемном покое и, едва заметив на пороге Шабанова, вскочила, выставила руки:

– Куда? Назад! Ты здесь не лежишь! Тебя выписали! Иди, иди!

– А здорово я тебя тогда? – Он рассмеялся и сдернул с нее повязку. – Ты проверила? Ну что меня... это?..

Сестра отскочила, покраснела от возмущения – не привыкла к такому хамскому обращению – и стала красивой. Герман сделал ей «козу» и подался на улицу.

В хирургическом пропустили на этаж, однако тут его остановила постовая – опять та объемная, что уводила в особняк с решетками: менялись через двое суток, и как раз подоспели к его возвращению.

– Больной! А ты у меня переведен! Ты у меня в списках не значишься!

– Моя палата! Там моя генеральская палата! – Он постучал гермошлемом по столу. – Я там лежу!

– Ничего не знаю! От нас ты выписан.

– Записывай снова!

– А больше ничего не хочешь?

Герман понял, что канителиться с ней бесполезно, прорвался сквозь заслон и побежал в холл – сестра за ним.

– Ты что? С ума сошел? А ну вернись, больной!

– Вот именно – больной! – Шабанов погрозил гермошлемом и рванул дверь. – Значит, должен лежать!..

Место оказалось занятым. В его кресле сидел пожилой человек, уютно завернувшись в его же стеганый барский халат. И компьютер сняли...

Постовая извинилась перед ним и захлопнула дверь, оглядела Шабанова.

– Что у тебя под фуфайкой? А ну – покажи!

– Казенная пижама! – Он распахнул полы.

– А под пижамой?

– Тело!

– Не про тело спрашиваю! Что у тебя там выпирает?

– Это?.. Не скажу!

– Ну-ка иди отсюда! – зашептала грозно. – Сейчас охрану вызову! Может, ты бомбу принес?

– Ну и дура...

– Все равно иди! Ты же из инфекционного! Там карантин по гепатиту! Натаскаешь заразы!..

– У меня постельный режим! – Он показал ногу. – А не понос!

– Ничего не знаю! Где был – туда и иди! Немедленно убирайся!

Он выскочил на лестничную площадку и кинулся в ординаторскую. Хирург оказался на месте, оторвался от рентгеновских снимков, снял очки.

– Товарищ подполковник, как это называется? – пошел в атаку Шабанов. – Я после операции, а меня – в инфекционное! Запирают на замок с гепатитными!

– Садись, Шабанов, и успокойся, – хирург демонстрировал свое хладнокровие. – Ты что, с полетов и сюда?

– Я из инфекционного сюда!

– Зачем же гермошлем?

– Чтоб микробы не доставали! – выразительно проговорил он. – Очень удобно! Вместо марлевой повязки.

– Это я понял... Покажи-ка ногу!

Почему-то они все стали называть его на «ты», а еще недавно были вежливыми, обходительными, будто и впрямь с генералом обращались. То ли они действительно поставили ему диагноз, то ли история приключившаяся стала общеизвестной и потерялась всякая таинственность вокруг его фигуры, прозрачный стал, свой в доску.

– Видишь, операционный шов у тебя зажил, – умиротворяющим тоном заговорил хирург – будто колыбельную пел. – Никаких последствий не наблюдается, мышца работает отлично. Так что ты годен к строевой! Можешь плясать вприсядку. И у меня нет никаких оснований держать тебя в отделении...

– Нет, погоди! – оборвал его Шабанов. – Ты сам недавно был в шоке! Рана за сутки заросла! Тебе что, неинтересно? Это же феномен!

Фамильярное обращение хирургу явно не понравилось, но он стерпел, развел руками.

– В практике встречаются такие случаи... Один на десять тысяч. Физиологические особенности организма.

– Ну ты даешь!.. Значит, науке неинтересно, почему у одного быстро заживает, другой месяцами лежит?

– Мы не занимаемся наукой. У нас лечебное учреждение, чистая практика.

– Понял!.. А где этот, козлобородый? Бегал тут такой, с востренькими глазками?

– Не знаю такого...

– Психотерапевт! Елынский, фамилия.

– Здесь хирургия, ищи в другом месте... Что ты под одежду спрятал? – Он указал на живот. – Что там у тебя?

Герман вытащил из-под куртки ручку управления, развернул тельняшку, показал:

– Музейный экспонат... Так куда же мне идти?

– Думаю, стоит обратиться к начальнику медслужбы.

– Тогда уж лучше к козлобородому!

– Дело твое, как хочешь!

Шабанов встал, однако передумал, сел на стул верхом, придвинулся к хирургу.

– Нет, ему ничего не расскажу. Он же шарлатан, по глазам видно. А по бороде, так сила нечистая, как моя бабка говорила... Лучше я тебе открою секрет. Ты еще умеешь удивляться, значит, не пропащая душа... Это совершенно оригинальная методика лечения огнестрельных... да любых ранений. И болезней! Между прочим, без всяких лекарств и оперативного вмешательства.

– Что же ты раньше не хотел открывать секретов? – усмехнулся доктор. – Я же спрашивал.

– Изменились обстоятельства, – уклонился от прямого ответа Герман. – Теперь я принял решение... Короче, должен поделиться всем, что знаю, что увидел там.

– Где – там?

– Ты же знаешь, я попал в мир... Нет, это не параллельный мир, реально существующий... В общем, был в Питере такой ученый, Забродинов Лев Алексеевич, не слышал?

– Доктор?

– Да нет, не доктор – ученый! У него еще есть монография о солнечном ветре. Не читал? Должен был прочитать. Ты похож на человека, читающего монографии!

Видно было, хирург суетится в мыслях, внешне пытаясь сохранить спокойствие.

– Больше всего – на медицинские темы...

– Так вот Забродинов попал в поезд к Колчаку вместе со своими коллегами и лабораторией. В Иркутске ссадили, покровителя, как известно, расстреляли, а ученых просто вышвырнули в голое поле...

– Вы хотели открыть новую методику лечения, – вдруг зауважав собеседника, напомнил хирург.

– Я помню, но если не рассказать предысторию, будет не понятно, откуда что взялось, – возразил Шабанов. – Можно подумать, что они какие-нибудь пришельцы с другой планеты. Дело в том, что человечество настолько разуверилось в собственных силах, что теперь день и ночь ждет помощи или неких откровений только от космических цивилизаций. Или от Бога. Но увы, мы одни во Вселенной, и надеяться можно только на себя. А быть на вечном иждивении у Господа – недостойно человека, рожденного по его образу и подобию.

– Позвольте мне на минуту удалиться? – попросился хирург. – Дам указание хирургической сестре... а потом продолжим. У меня сегодня еще одна операция...

– Да, пожалуйста! Не возражаю, – сделал широкий жест Шабанов.

Он вернулся через две минуты, на его лице отразился пристальный интерес.

– Итак, на чем мы остановились?.. Мы одни во Вселенной?

– Нет, на том, что люди... Одним словом, небольшая, дружная община, в гостях у которой я побывал, – земные люди. Оторванные от нашего мира, избегнувшие все его пороки и заблуждения, они сумели сохранить человеческое лицо и совершенно иное представление о мире...

– Какое, например? – уточнил хирург, поглядывая на часы.

– Детское.

– То есть, неразвитое?

– Мне вначале так и показалось, – признался Герман. – Когда приходишь к ним неожиданно, это шокирует. Я подумал, сумасшедший дом какой-то. Взрослые люди, а бегают как дети – вприпрыжку, играют в прятки, в догонялки и смеются, веселятся над такими пустяками! Они умеют искренне радоваться! Радуются вещам, которые у нас вызывают, по крайней мере, безразличие... Знаешь, я недавно выбросил телевизор. Пытаются рассмешить, но вместо веселья вызывают только омерзение и ярость. Нет, раньше я смотрел, и ничего, а как вернулся оттуда – ужаснулся! Как же можно смеяться над пошлостью, над извращениями? Это же совсем не смешно, плакать надо, однако люди смеются... Вот ты иногда чувствуешь желание сделать глупость, несуразность, нелепость?

Хирург пожал плечами.

– Мы же взрослые люди, капитан... Что за детский сад?

– А попробуй! И увидишь мир другими глазами... Я знаю, у тебя тяжелая профессия, даже страшная. Человеческие страдания, кровь, живые, пульсирующие органы перед глазами... Работа не для слабонервных.

– Да, надо иметь соответствующий характер. Ну и хладнокровие, не меньшее, чем у пилота.

– Но если при этом будет детское сознание...

– Мне еще рановато впадать в детство, – как-то натянуто усмехнулся хирург. – Хотя можно на пенсию.

– Положение не позволяет? Окружение!.. А в том мире все можно! Там настоящая свобода. Это когда не нужно прятать свои чувства! И они выражают их, как дети, или как пьяные: что на уме, то и на языке...

– Вы намеревались открыть какие-то тайные рецепты, – напомнил хирург и снова посмотрел на часы.

– Я к этому и подвел тебя. – Герман взял со стола фонендоскоп, вставил наконечники в уши и послушал собственное сердце, улыбнулся. – Стучит!.. Итак, рецепты. Меня сначала усыпили. Иван Ильич называл такой сон анабиозом. Я действительно не просто спал, как всегда, а находился... в особом состоянии, что ли. Будто замер, все во мне замедлилось, почти остановилось. Сердце стучало, кажется, и не билось... Но дело не в этом. Сознание оставалось ясным... Нет, даже наоборот, прояснилось, будто жил все время в темных очках, а тут снял. И почувствовал себя ребенком, лет шести-семи... Это не сон! Все реально. Земля, трава, вода, запахи, вкус незрелой черемухи – одним словом, во сне так не бывает!.. Я был с родителями на покосе, за Пожней сено косили. Они молодые, отец косит, а мы с матушкой вчерашнее ворошим. Потом я купался в речке, переплыл на ту сторону, в черемушник, и наелся ягоды. Она еще не черная – бурая... И у меня... короче, когда очнулся, произошел запор.

– И что же, черемуха помогла? – Хирург снова поерзал, видно, тоже едал незрелых ягод.

– И черемуха тоже, – ничуть не обиделся Шабанов на его явно подковыристый тон. – Скошенная трава, воздух, купание... Одним словом, возврат в детство, когда все внутренние органы, система кровообращения, мышечные ткани – все находилось в идеальном состоянии. Но ведь одновременно я лежал в палате, в анабиозе, с воспаленным ухом и простреленными ногами. Я лечил сам себя! Детское сердце качало кровь по больному телу, а рост клеток был настолько стремительным, что раны зажили за несколько часов. Возможности детства неисчерпаемы! Остается лишь научиться уходить в это состояние. И не нужно операций, трансплантаций внутренних органов... Ничего не нужно! У человека все есть, все находится в нем – антибиотики, транквилизаторы... В общем, все вещества. Но если осталась крохотная тропинка в детство. Или нет, само детство! Если оно еще живо. Ведь смерть наступает не от старости или болезней. Человек умирает, когда в нем умирает ребенок, и никто его не спасет...

– Что же вы раньше об этом молчали? – вдруг озабоченно спросил хирург. – Даже скрывали?

– Были определенные обстоятельства.

– Теперь все изменилось?

– Да, и кардинальным образом. Что имеем – не храним... Хочется помочь человечеству стать здоровее, а значит, лучше, благороднее...

– То есть, решили переделать человечество? Наставить на путь истинный?

– А разве ты в детстве не мечтал об этом? И в ранней юности?

Ответить он не успел, потому что в это время на пороге вырос человек в белом халате, переглянулся с хирургом, остановил взгляд на Шабанове.

– Товарищ капитан, за вами прислали, – сказал озабоченно. – Велят прибыть немедленно.

– Погоди ты! – отмахнулся Герман. – Сейчас!.. В преклонном возрасте многие будто бы выживают из ума, впадают в детство. А знаешь, отчего это происходит?

– Нам пора, пора, капитан! – Пришедший взял под локоть. – Потом расскажешь. Нас ждут очень важные персоны. Нельзя опаздывать, не солидно!

– Подумай! – собираясь уходить, посоветовал Шабанов хирургу. – Только хорошо подумай, с чего это вдруг одни умирают в здравом уме, другие к концу жизни теряют рассудок и долго живут. Тело дряхлое, а разум детский? Может, старость – это время знать, а не рассуждать?

Он спрятал ручку под куртку, подхватил гермошлем и ушел следом за посыльным. Наконец что-то прояснилось, о нем вспомнили! Этот умный санитар больше походил на конвоира, поскольку норовил идти сзади и по дороге не хотел разговаривать. Шабанова привели в «веселое» отделение и посадили в очередь, образовавшуюся в коридоре перед кабинетом с простенькой надписью «дежурный врач», где сидели тихие, задумчивые солдатики. Один все время гримасничал, шевелил ушами, перекашивал нос то на одну сторону, то на другую и до скрипа стискивал, сдавливал пальцы. Эти его движения оказались настолько заразительными и навязчивыми, что Шабанов ощутил, как и ему тоже хочется – вернее, неукротимо тянет пошевелить ухом или носом. Другой часто вздыхал, сидел, согнувшись пополам, подперев большую, лобастую голову руками, и если чуть расслаблялся, то голова падала. Был еще один, худенький, тонкорукий, с глазами огромными и печальными, а по соседству с Германом сидел младший сержант, бурят с желтым, каменно-спокойным, ничего не выражающим лицом. По коридору расхаживал старшина-срочник с полевой сумкой, и когда от дежурного врача вышел пациент, скомандовал с бравой иронией:

– Так, косилы! Всем встать и к врачу шагом марш!

Должно быть, солдатикам тоже хотелось полежать в «веселом» и отдохнуть от армейских будней. Выстроившись друг за другом, они вошли в кабинет, однако старшина через минуту вернулся, сел и стал наблюдать за Шабановым. Больше всего разглядывал гермошлем, стоящий на коленях, видно было, нравился ему.

– Слышь, земеля, а ты тоже сюда? – спросил, кивнув на дверь.

– Куда же еще? – Герману не очень-то хотелось разговаривать с ним.

– А шлем этот где взял?

– Нашел.

– Слышь, подари на дембель? Я его вместо мотоциклетного шлема надену. Класс! Все байкеры будут в отпаде!

– Без высотного комбеза не наденешь, – объяснил Шабанов. – На макушке будет висеть.

– Это ерунда! Главное, видуха! Давай! – потянул руку.

Герман спрятал гермошлем назад.

– Не могу, музейный экспонат. Читай, что написано?

Кровь засохла и будто въелась в стекло, три буквы теперь были черными. Старшина прочитал, глянул в оба конца коридора, чуть склонился к Шабанову.

– А ну, быстро отдал! – замахнулся растопыренной пятерней.

И тотчас же получил в ухо – отскочил, совсем юное лицо вытянулось, губы побелели, однако же в гневе не забыл о безопасности. Еще раз стрельнул глазами по коридору.

– Н-ну, козел!..

В тот момент дверь распахнулась и солдатики гуськом вышли из кабинета дежурного. За ними выступил сам врач, огрузший, толстозадый человек с тремя подбородками и недельной небритостью на щеках.

Старшина мгновенно сориентировался, сделал вид, что ничего не происходит, но за ухо держался, вероятно, там звенело.

– Кто сопровождающий? – Доктор говорил с прибалтийским акцентом. – Бери свою гвардию и на гауптвахту. Все симулянты. Я заключение написал.

Когда и успел, непонятно, однако же подал бумаги. Старшина сунул их в полевую сумку, глянул на Германа с ненавистью.

– Лучше не открывай рот, – предупредил тот. – И не попадайся мне больше. Иначе полетишь на дембель грузом «двести», с классной видухой и упакованный герметично.

– А, капитан Шабанов! – чему-то обрадовался дежурный врач, будто всю жизнь знакомы были. – Заходи, заходи, дорогой. Давно жду!

Сам он выглядел простецким, неряшливым и демократичным – кабинет полностью ему соответствовал. На полу почему-то стояла грязная посуда, а на вполне приличном светильнике висел абажур из газеты.

– Ну, рассказывай, как самочувствие, что новенького? – Он без интереса полистал историю болезни. – Слышал, ты куда-то улетал? Тебя здесь обыскались. Еще и Митрича с собой прихватил...

– С главным конструктором летали, к месту катастрофы. – Шабанову не хотелось обсуждать с ним эти вопросы. – Давай ближе к делу!

– А нет никакого дела, – развел короткими ручками толстяк. – Отдохнешь у нас недельку – и в часть.

– Тогда я пошел отдыхать!

– Погоди, есть несколько неуточненных вопросов. Я твой лечащий врач, поэтому заодно снимем их сейчас. А то я после дежурства ухожу на отдых, там выходные... Ты зачем телевизор в окно выбросил? Новый, японский аппарат...

– Да я уже хирургу объяснял...

– Старик, но я не слышал, а вопрос по моему профилю.

– Сам подумай, можно смеяться, когда человека бьют тортом по лицу?

– А что? Очень смешно! Крем, растерянная рожа... В Америке есть кондитерские, которые выпускают специальные торты на этот случай.

– Что же тут смешного? – изумился Шабанов и поднял с пола тарелку с остатками горохового супа. – Давай я сейчас повожу твою морду вот здесь? Ты засмеешься?

– Этого не надо! – отнял тарелку. – Да и морда у меня не влезет...

– Что же ты предлагаешь – смеяться, когда человеку плохо? Когда он оскорблен и унижен?

– Ну, не я предлагаю, а телевиденье. Те, кто делает шоу... А потом, ты должен понимать, почему это делается. И зачем.

– Не понимаю! Раньше просто не замечал...

– Хорошо, могу объяснить популярно, – терпеливо и жизнерадостно сказал доктор. – Наша страна долго находилась в жестком идеологическом поле. Теперь его нет, но есть определенный стереотип мышления и своеобразная инерция поведения. Все это необходимо разрушить. А смех – самое лучшее лекарство от всякой идеологии. Он высвобождает личность.

Шабанов возмущенно вскочил.

– Значит, кто размазывает торт по чужой физиономии, тот личность, а кому размазывают – тот скотина?

– Это же всего-навсего шоу! Развлекательная программа. Ну зачем выкидывать телевизор?

– Чтоб не смотреть шоу.

– Ладно, согласен, садись. Давай запишем так: телевизор выбросил из патриотических чувств.

– Из каких?.. Ты что, дурак? Кто же выкидывает телевизоры от любви к Родине?

– Ты просто слегка оторвался от жизни, паришь под небесами. С безнравственностью в «ящике» сейчас воюют одни патриоты.

– Хочешь – пиши, – отмахнулся Шабанов. – Это не суть важно...

– Первый вопрос закрыли, – согласился толстяк. – Осталось выяснить, правда ли, будто ты подумывал о самоубийстве?

– Правда... Но потом отказался от такой мысли.

– С чего вдруг?

– Не застрелился-то?

– Да нет, с жизнью решил посчитаться?

– От тоски...

– Ну, брат, ты даешь! – не поверил дежурный врач. – Если б от тоски все начали стреляться!.. У нас бы населения не осталось. Посмотри, сейчас не жизнь – сплошная тоска. Потому и веселят народ...

– Это другая тоска. От нее теперь даже не стреляются.

– Значит, еще и любовь замешана.

– Там много чего замешано...

– Но на самом-то деле ты не хотел стреляться? И тебе отвратительна сама мысль покончить собой? – Доктор занес ручку над соответствующей строкой в истории болезни.

– Неправда. В тот миг хотел. Взял пистолет и пошел на свалку в ППН, – с холодной тоской признался Шабанов. – Долго сидел, прицеливался в голову, в сердце...

– Слушай, капитан! Ну ты же не истеричная девица! Ты хладнокровный пилот! И сделать этого никак не мог!

– Не мог, хладнокровия не хватило. Но хотел!

– А, понятно! Переживал из-за неудачи! Разбил машину...

– Да хрен с ней, с машиной!

– Вот и я убедить пытаюсь – наплевать! У нас этого барахла... Пилот дороже любого самолета. Это закон.

– Против этого не возражаю. Наша техника на самом деле такое дерьмо, такой примитив...

– Этого писать не будем, – оборвал он. – Расходится с патриотическими взглядами. Давай напишем, мыслей о суициде не возникало.

Шабанов помотал головой, удивляясь упорству доктора.

– Возникало!.. Если бы ты полетал, как я, посмотрел на мир, который видел я, вернулся бы – и пулю в лоб. Потому что тяжело снова врастать в эту грязь, где бьют тортом по морде, барабаном по голове...

– Добро, – ухватился дежурный и стал писать. – Моральный климат в обществе... А в армии? Да и вообще в мире! И на самом деле, хоть не приземляйся, на улицу не выходи... Годится! Идем дальше. Осталось снять еще два... даже один вопрос. Относительно женского пола. Тут одна проститутка жаловалась, будто ты... привел ее домой и проявлял знаки агрессии, стремление к извращениям. Пугал, угрожал, и она едва вырвалась...

– Ничего подобного! Я просто поиздевался над ней и отпустил.

– То есть, как поиздевался? Словесно? Мораль читал?

– Примерно так...

– Отлично!.. Есть еще одна, врач-анестезиолог с хирургии. Еще не проститутка, но стерва еще та... Заявила, будто ты пытался изнасиловать. – Доктор глянул на его левую руку. – По-моему, полная чушь! На тебе и следов нет.

– Следы были, но зажили, – признался Герман, вспоминая Алину. – Конечно, здесь я виноват...

– В чем, капитан? Пришла из института вертихвостка, пять лет трахалась со студентами, а тут хочет выйти замуж за офицера, ломает из себя девочку. А сама снимает всех подряд! На нее была жалоба!

– Нет, я не должен был так поступать. Мне стыдно... – Он поднял голову. – Понимаешь, когда начинается приступ тоски... Требуется сильное средство. Потрясение! Что-то вроде попытки самоубийства, на этом уровне.

– Опять? Мы же закрыли этот вопрос!

– Это я к слову... Я тогда Агнессу вспомнил. Ну и хотел клин клином... Вываляться в грязи, нажраться дерьма, коль вернулся в этот мир, а тот утрачен... Чтоб больше не думать о ней. Вернее, не иметь права думать. Короче, виноват, а прошлое Алины ни при чем.

– Ты врешь, Шабанов! Она говорит, руку до крови поцарапала!

– Все зажило. – Герман посмотрел на тыльную сторону ладони. – А было до крови...

– Мне-то не рассказывай, как такие царапины заживают! – насмешливо возразил доктор. – У них же под ногтями рассадник микробов. Нарывы идут, по месяцу болит, как от собачьего укуса!

– Хирург сказал, особенности организма, на мне огнестрельные раны зарастают за сутки... Нет, с Алиной будет тяжело, действительно напал, как маньяк. И на патриотизм не списать...

– Что, муки совести? – засмеялся доктор. – Капитан, ты вояка, а не праведник! Ты офицер!

– Тем более... Нельзя глушить тоску таким образом. Бесчеловечно! Подло и низко!.. Придется жениться на ней и нести крест.

– Это шутка, Шабанов?

– Какие уж тут шутки...

– Ты говорил об Агнессе! Неужели променяешь ее на такую тварь?

– Агнесса осталась там, в другом мире, – тихо проговорил Герман. – И возврата нет. Искал путь – не нашел, закрыто...

– Давай про иные миры не будем, – попросил толстяк. – Иначе заберемся в такие дебри... У тебя же есть еще девушка в Пикулино? Магуль? Скромная и порядочная...

– С Магуль мы друзья... Но я не достал ей тигровую шкуру. Не знаю, как и на глаза являться. Тоже взял грех... А на Алине придется жениться.

– Знаешь что, капитан, – дежурный врач решительно захлопнул историю болезни. – Договоримся так: закончим нашу беседу после выходных. На ходу мы ничего не решим. Если пообещаешь мне мораторий на женитьбу, я сделаю тебе приятный сюрприз. Идет?

– Но только до конца выходных, – подчеркнул Шабанов. – Даже без ничего, просто так.

Пока его регистрировали в приемном покое «веселого», пока меняли больничную одежду и выясняли, какая диета ему положена, Герман почти забыл о сюрпризе и тем более был приятно удивлен, когда вошел в палату и увидел товарища Жукова. Он лежал на кровати с перевязанными ступнями ног, а рядом, в изголовье, сидела неказистая, большеротая, с выпирающими зубами девица и держала его руку в своих руках...


Содержание:
 0  Кольцо Принцессы : Сергей Алексеев  1  1 : Сергей Алексеев
 2  2 : Сергей Алексеев  3  3 : Сергей Алексеев
 4  4 : Сергей Алексеев  5  5 : Сергей Алексеев
 6  6 : Сергей Алексеев  7  7 : Сергей Алексеев
 8  8 : Сергей Алексеев  9  9 : Сергей Алексеев
 10  10 : Сергей Алексеев  11  вы читаете: 11 : Сергей Алексеев
 12  12 : Сергей Алексеев  13  13 : Сергей Алексеев
 14  Эпилог : Сергей Алексеев    



 




sitemap