Детективы и Триллеры : Триллер : 9 : Сергей Алексеев

на главную страницу  Контакты  Разм.статью


страницы книги:
 0  1  2  3  4  5  6  7  8  9  10  11  12  13  14

вы читаете книгу




9

В тот день он ждал ночи и товарища Жукова, как не ждал свиданий с девушками. Под вечер Шабанов увидел его в окно. Неуемный, минуты не способный просидеть на одном месте, он на всех своих реабилитациях вызывался командовать «инвалидной командой» – госпитализированными солдатиками: гонял их собирать подснежники, колоть лед, мести, красить бордюры или траву к приезду начальства, разгонять лужи и высаживать цветочную рассаду на клумбах. Поначалу это его солдафонское рвение расценили как отклонение от нормы, но потом пригляделись, изучили жуковскую личность и отстали.

После двадцати двух часов, когда постовая забрала термометры и пожелала спокойной ночи, Герман заперся на ключ (привилегия генеральской палаты) и встал на дежурство к окну, поскольку надо было успеть открыть его, чтобы этот резкий, пока что не состоявшийся маршал не вышиб стекла – вломиться мог в любой момент. Однако ближайшая береза стояла не шелохнувшись, зато через двадцать одну минуту в дверь тихонько постучали. Почему-то Шабанов решил, что это пришла с повинной анестезиолог Алина, взглянул на забинтованную руку, решил обидеться и не впускать. Стук скоро прекратился, однако через несколько минут повторился, и уже с голосом постовой сестры:

– Товарищ Шабанов, откройте, пожалуйста!

Тогда он решил, что это проверка, нет ли у него в палате посторонних и не пьянствует ли он, открыл дверь и увидел на пороге козлобородого! Сестра удалялась по коридору, выполнив свою миссию. Он был в черном плаще и черной широкополой шляпе – имидж, вполне сообразующийся с магом или чародеем.

– Здравствуйте, – весьма приятным голосом сказал поздний гость. – Позвольте войти?

Герман молча отступил в сторону. Этот народный целитель, экстрасенс, шаман, кашпировский или черт знает кто, вообще-то должен был где-нибудь пьянствовать на халяву; он же мягко переступил порог генеральской палаты и был трезв как стеклышко и сосредоточен. Взгляд его вдруг замер на компьютере, и, готовый уже пройти вглубь, он изменил решение, вышел из палаты и поманил рукой Шабанова.

– Нам необходимо поговорить, – шепотом произнес он. – Я врач-психотерапевт, моя фамилия Елынский. С сестрой договорился, мы можем выйти на улицу и погулять. Погода стоит прекрасная.

– Вообще-то я собирался спать, – на ходу соврал Герман, размышляя, что бы это значило.

– Для вас очень важный разговор, – чуть ли не гундящим голосом Заховая сказал козлобородый.

– Я сейчас, – согласился Шабанов и прикрыл дверь, оставив гостя за порогом.

Визит был неожиданным, сбивающим все планы, однако Шабанов угадывал его важность, и вопроса, идти или нет, не стояло. Он натянул халат, обулся в мягкие, теплые боты старого образца, прихватил костыль и вышел из палаты.

– Как ваша нога? – поинтересовался Елынский угодливым тоном.

– Нормально, – буркнул Герман, и это был весь диалог, пока не вышли на улицу.

Там козлобородый несколько минут вышагивал рядом, пытаясь подставить руку под локоток в грязных местах, и, когда удалились на приличное расстояние, завел разговор весьма странный, будучи уверенным, что Шабанов ничего не помнит.

– Я знаком с историей болезни, Герман, а также со всей историей, что с вами приключилась, – начал он тоном священника, усмиряющего гордыню в своем прихожанине. – И должен сказать, дело складывается не в вашу пользу. Есть много обстоятельств, которые невозможно преодолеть. К сожалению, традиционная медицина не способна ответить на некоторые важные вопросы бытового плана... Вы понимаете, о чем я говорю?

– Продолжайте, – благосклонно разрешил Шабанов.

– Я должен быть откровенным с вами, – будто под декларацией, подписался он. – Потому что из всех этих... один знаю, что с вами произошло. Иначе бы они не обратились за моей помощью. Лечить, а точнее, залечивать некоторые язвы бытового характера в человеческом организме они еще могут, иногда успешно и за счет хирургического вмешательства. Вам когда-нибудь приходило в голову, почему до сих пор не могут найти средств для борьбы с раковыми опухолями, инфарктом, СПИДом, простейшим псориазом, наконец?

– Не приходило, – честно признался он.

– Все потому, что эти заболевания бытийные, а значит, и должны быть соответствующие подходы. И тем более если речь идет о заболеваниях душевных, как они называют, психических. Я абсолютно уверен, вы здоровый в этом отношении человек, и держат вас здесь по той причине, что сами не в состоянии объяснить, с точки зрения быта, историю, с вами произошедшую, – он усмехнулся холодно. – В данном случае больны они, но никак не вы.

Козлобородый явно льстил, завоевывал доверие, расположение, и потому Шабанов тупо спросил:

– Кто это – они?

– Черви! Черви, разъедающие всё: пищу, разум, плоть, кровь, нервную систему и даже землю. В данном случае паразитирующие на человеческих болезнях существа. Так я называю последователей Гиппократа и Авиценны.

– Ясно, продолжайте.

– Вы человек мыслящий и тем более прошедший... определенную школу, о которой стоит лишь мечтать, – подливал сиропа психотерапевт Елынский. – И вы должны четко осознавать, что вас во всей этой истории сделают козлом отпущения. Никто не станет подставлять свою голову – ни ваши непосредственные начальники, благословившие перегон злосчастного самолета, ни торговцы оружием, потерпевшие убытки, ни тем более Особый отдел. Все они перевалят вину на вас, а потому как взять с вас нечего, а наказать необходимо... Увы, такова практика нашей бытовой жизни!.. Вас, Герман, грубо говоря, объявят дураком со всеми вытекающими последствиями.

Он не сказал – умалишенным, психом, недееспособным, душевнобольным; он в самом деле хорошо изучил природу психологии Шабанова и сказал вразумительно и по-деревенски понятно – дураком.

И это следовало оценить...

– Вы уже дали достаточно поводов и оснований сделать соответствующее медицинское заключение, – продолжал он. – Совершенно неосмотрительно – и я отлично понимаю, почему! – вы весьма откровенно рассказали о своих приключениях, которые не имеют места быть никогда. С точки зрения быта. Бытийный же пласт жизни червям не доступен и потому не понятен. И если даже в ком-то возникает определенное сомнение или желание проникнуть в запредельное, оно усилием бытового ума всячески задавливается. Паразиты подобного склада психоорганизации становятся еще опаснее в том плане, что они, как тайные, тихие алкоголики громче всех кричат о вреде алкоголизма и разложении личности.

Шабанов про себя расхохотался, вспомнив о негласном пороке козлобородого, и тут же разозлился, испытывая желание врезать ему по роже. Этот психоаналитик, этот праведник, подчеркивая свою благородную роль в ситуации с Германом, самым подлым образом воспользовался его бессознательным состоянием, вытянул из него сокровенное, и мало того, поделился «бредовой» информацией с друзьями человека, которых якобы презирал. Откуда бы иначе программист узнал о любимых блюдах?..

Подмывало дать ему между глаз – шляпа бы красиво взлетела и даже набрала высоту, но пришлось сдержаться из-за восставшей из глубин души змеиной натуры: а поговори еще!

– Вас несколько месяцев подержат в госпитале, – рисовал перспективу Елынский. – Нашпигуют спецпрепаратами, поставят окончательный диагноз и отправят домой с небольшой пенсией. И это, я вам скажу, самое благоприятное развитие событий. Есть подозрения, что вам готовится участь более тяжкая – закрытая психолечебница для социально опасных. Основания есть: во-первых, вы связаны с какими-то важными секретами из области вооружения и можете в отместку развязать язык, во-вторых, меня насторожила провокация, устроенная сегодня утром.

– Провокация? – сделал стойку Шабанов.

– Как иначе расценить это? – Козлобородый указал на забинтованную руку. – Мне стало известно, дама, оставившая характерные следы, уже дала показания, будто вы напали на нее и пытались изнасиловать.

– Вот сучка! – весело произнес он.

– Будет еще несколько аналогичных акций, – невозмутимо заявил психотерапевт. – Попытаются вызвать буйство, чтоб кого-нибудь ударили, сломали мебель... В их арсеналах достаточно способов, чтоб упечь здорового человека в палату номер шесть.

Он на самом деле обладал неким гипнотизмом, умел обволакивать, заманивать в словесные лабиринты, а грубо говоря, загонять в угол. И все у него сходилось! А если вспомнить неожиданный намек Заховая, явно рассчитанный на притупление бдительности, то Елынский вовсе не черт козлобородый – агнец Божий, прилетевший спасти его душу!

– У вас не совсем уж и мерзкий голос, – похвалил Шабанов, вращая костыль. – Вполне сносный... А под наркозом показалось, отвратительный.

Он нагнулся и сорвал какой-то стебелек.

– Девясил обыкновенный... А вы слышали мой голос?

– Еще и видел вашу личность...

– Замечательно. Моя задача несколько упрощается... Должен вам признаться: черви столкнулись с явлением необычным и потому пригласили меня, чтобы получить от вас информацию, доказывающую, что вы психически неполноценный человек. Им сейчас нужно только это и ничего больше. Они просчитали вас и поняли трудность своей задачи. А дело в том, что вы обладаете невероятно устойчивой и одновременно пластичной психикой. Она в том состоянии, какое наблюдается у трех-четырехлетнего ребенка. Не знаю, были ли вы таким до полета, или приобрели ее вследствие... определенных условий... Но данность такова. Без специальных познаний им не вытащить из вас и одного процента против того, что вытащил я. – Елынский снял шляпу, пригладил ежик, чуть встрепал бородку, но красивее от этого не стал. – Да, я иногда сотрудничаю со специальными службами. Делаю это сознательно, потому что получаю материал, которого не отыщешь в быту. Можете меня осуждать, но это так. Должен сказать сразу: ваша история меня потрясла, и я единственный, кто способен поверить каждому вашему слову. Вы, Герман, исключительно здоровый человек, что я готов засвидетельствовать под присягой. Но окончательный диагноз ставлю не я, и не я начальник ВЛКа...

– Поэтому вы засвидетельствуете то, о чем вас попросят, – продолжил его мысль Шабанов. – И представите больной бред, полученный от невменяемого человека. Точнее, уже представили.

– Нет, весь полученный материал находится сейчас у меня, – возразил он. – Во время консультаций я дал самые незначительные детали по быту, а основной доклад должен сделать завтра. Обо всем, что касается... специфики ваших приключений, что относится к бытию, я спрашивал в самолете, где невозможно сделать качественную аудиозапись. Но безобидные рассказы записаны в других, нормальных условиях.

– Понял. Я должен выкупить у вас компрометирующие меня факты?

– В какой-то степени – да.

– Господин шантажист! Я бы выкупил, но нет денег.

– Мне не нужны деньги.

– Значит, вы хотите знать, где я упал.

– Хочу знать, где и у кого вы лечились, – перебил козлобородый. – В современной медицине, в том числе и нетрадиционной, нет методик и лекарственных средств, чтобы за несколько часов заживлять огнестрельные раны, сильнейшие ожоги... А вы представляете, сколько людей на земле переживают страшные боли в ожоговых центрах?.. И нет способов остановить такой воспалительный процесс, который был у вас. По остаточным явлениям установлено, что вы были на грани тяжелейшего поражения мозга, а то и смерти. В любом случае должны лишиться слуха, а он у вас отличный.

– То есть, в оплату, вы в своем докладе убеждаете комиссию, что я не дурак?

– Мне очень важно, чтобы вы получили допуск к полетам.

Он был второй, кто жаждал его возвращения в строй, но Шабанов об этом промолчал.

– В принципе мне такая сделка нравится, – сказал он.

– И еще один момент: вы никому больше об этом не рассказываете, – предупредил Елынский.

– Понимаю, конкуренция!

– Я шел к этому много лет. А сейчас возле вас начнут виться люди, ничего не смыслящие в таких вопросах. Это «дождевые черви», чуть брызнуло с неба – полезли отовсюду. Но ведь эти твари ползучие способны даже землю переваривать в дерьмо. И скоро переварят...

– Тут я с вами согласен. – Герман остановился и оперся на костыль, как на посох. – Но к сожалению, ничего существенного сообщить не могу. Разве повторить то, что сказал в бреду... Я тоже ошалел, когда увидел ожоги, раны. Часов пять прошло, а даже коросты нет, молодая, чистая кожа... Ничем не мазали, не нашептывали, ничего не привязывали. Если не считать компресса...

– Компресса?

– Ну да... Доктор сляпал большой спиртовый компресс и привязал к уху. Самый обыкновенный. Правда, я потерял сознание...

– Значит, был не простой компресс...

– Но пахло-то спиртом!.. И потом его больше не привязывали. Да, еще деталь: доктор опрыскал раны и ожоги из баллончика.

– А говорите, не мазали!

– Всего один раз!

– Вы же не знаете, что делали во время сна.

– Не знаю...

– Как шел процесс лечения? Проснулись и обнаружили, что все зажило?

– Нет, было два сеанса... Первый раз меня усыпили так же по-предательски, как вы, но я проснулся сам. Ноги зажили, а ухо еще болело... Второй раз просто отвели в палату и уложили...

– Опишите палату!

– Да обыкновенная, как в районной больнице, – пожал плечами Шабанов. – Только стены обложены плиткой, как в операционной, кровать посередине и окон нет.

– Приборы, оборудование...

– Ничего нет, голые стены. И я голый лежал на койке.

– Все это похоже на барокамеру?

– Что вы!.. Обыкновенная деревянная дверь, медная ручка... И даже не заперта.

Козлобородый стал чем-то недоволен, снова надел шляпу, засунул руки в карманы и некоторое время обиженно молчал.

– В бреду вы были откровеннее, – проворчал он. – Почему не говорите о самом главном? О своих сновидениях? Об ощущениях?

Оказывается, и об этом проболтался...

– Еще раз повторить? Но вы же слышали!

– Я слышал бред, набор слов, несвязные обрывки фраз, – голос его стал требовательным. – Почему я должен расшифровывать ваши ребусы и строить догадки?.. Что-то бормотали про японцев, называли имена или какие-то заклинания... Что это?

– Упражнение для развития правильной дикции.

– Для дикции? При чем здесь дикция?

– Можно использовать для тренировки самообладания. Жили-были три японца: Як, Як Ци Драк...

– Это я слышал! Хочу теперь услышать что-нибудь вразумительное, мы с вами договорились. Поймите, это в ваших интересах. Достаточно мне доложить комиссии о попытке суицида, и вы до конца своих дней распрощаетесь с авиацией.

«Вот так продают душу дьяволу», – отрешенно подумал Шабанов и вспомнил свою бабку-знахарку, которая наперечет знала всех, кто это сделал, и утверждала, что все они меченые и их довольно легко отличать от людей, душа которых принадлежит Богу. И это бабкино наставление, полученное с раннего детства, помогало Герману всю жизнь и не однажды выручало. Важно было не пропустить самого первого впечатления о человеке, пусть сиюминутного, мгновенного – именно оно оказывалось самым точным и впоследствии обязательно подтверждалось. Когда началась перестройка, Шабаниха не отходила от телевизора и, тараща глаза, лишь руками хлопала.

– Ой, батюшки! Эвон какие лезут-то, гляньте! Одни сотоны! Что старые, что малые! Ой, принесут они беды! Надо скорей помирать, чтоб глаза не видели!

Шабанов еще спорил с ней, защищал «прорабов перестройки», как они себя называли, а бабка крестилась и тыкала пальцем в экран.

– Да глаза-то разуй, Германка! Этот же хромой, глянь, идет – припадает. А тот вон рыжий и шары пучит! И дедушка этот картавый – истинно бесноватый и бомбу сделал. Вот еще, смотри, со свинячьей рожей-то! Разве можно с эдаким рылом да на люди? И дед у него не сказки для ребятишек сочинял – народ расстреливал, сами говорят... Бог шельму метит!

Этот психотерапевт был точно меченый, или никогда в зеркало не смотрелся и своей козлиной бороды не видел. Иначе бы побрился, привел себя в порядок, прежде чем на глаза являться...

– В бреду вы упомянули о каком-то полете. – Козлобородый чувствовал себя хозяином положения, подчеркивал это и делал напрасно. – Излечение связало с путешествием, говорили, пахло свежескошенной травой, парились в бане, надевали чистое белье... Куда вы летали? Может, возили куда-то спящего? Вспоминайте!

– Летал в детство, – сказал Шабанов и пошел к своему корпусу. – Могу научить! Берешь тулуп, рукава натягиваешь на ноги, хватаешь полы руками и прыгаешь с крыши. Чем выше, тем лучше. Главное, верить, что взлетишь!


Товарищ Жуков в ту ночь вообще не пришел. Не оказалось его и на улице, когда после утренних процедур солдатики вышли с лопатами и метлами. Шабанов сразу же заподозрил, что таким образом аукнулась ему вчерашняя ночь; в военном госпитале и порядки были соответствующими, могли запретить прогулки, прописать постельный режим, еще какую-нибудь гадость сделать. Вообще-то посадить под замок резкого, взрывоопасного и находчивого кадета можно было лишь в одном случае: если это требовалось для реабилитации и допуска к полетам. В иных случаях он все равно бы вырвался или подал весточку, тем более такое дело закрутили! Пусть уже поздно спаивать психотерапевта, наверняка сделал доклад на комиссии, но надо искать старые карты и хребет с названием Дангралас.

После обеда Герман сел за компьютер, решил шесть несложных вопросов, но электронный чертенок подбросил ему задачу со всеми известными, опять предлагал сделать выбор, на сей раз из трех имен – Магуль, Алина, Агнесса. Это уже было слишком! Тест превращался не только в детектор лжи, но еще и в средство для издевательства, личного оскорбления! Он наугад щелкнул среднее и тотчас же отключился.

Разъем компьютерной сети стоял на прежнем месте, привернутый на шурупы. Вероятно, игры эти были серьезными, и не зря козлобородый шарахнулся из палаты, как только увидел на столе технику. А мастер тайных дел прикинулся несведущим и разговаривал здесь, в палате, будто не знал, что слушают!

Простояв у окна весь тихий час, Шабанов отправился в корпус, где размещалось пятое «веселое» отделение, куда окружное командование время от времени укладывалось, чтобы отдохнуть, спрятаться от армейских буден, министерских комиссий и проверок. Попасть туда простому смертному было не так-то просто, требовалась основательная причина, как у товарища Жукова, деньги или чье-то покровительство.

Олега знали тут все, начиная от солдат-охранников у входа, кончая руководством, относились к нему благосклонно и с любовью, ласково называя Митрич. Рослые, откормленные срочники, экипированные как крутой спецназ, Шабанова впустили, однако на все вопросы лишь переглядывались, явно что-то скрывали, и в результате послали к старшей сестре. Но и та ничего толком не объяснила и больше допытывалась, кто он, кем приходится Митричу и что здесь делает. Наконец, разрешила подняться на этаж, к лечащему врачу. Таинственный флер вокруг кадета настораживал все больше, и возникала сумасшедшая, подламывающая коленки мысль – уж не случилось ли чего? Жив ли он? Обычно так темнят, когда никто не берет на себя смелость сообщить близким о смерти...

Лечащий врач (непонятно, от чего она лечила Жукова), сорокалетняя красивая женщина, мягкая, как кошка, с улыбкой, загадочной и отвлеченной, сначала ни в какую не хотела признаваться, где же Митрич, темнила не хуже привратников, потом куда-то удалилась, но скоро вернулась, что-то вспомнила и резко изменила отношение.

– Да-да! Он говорил о вас! Пришел утром, такой радостный, счастливый! Сказал, случайно встретил друга по суворовскому...

– Что с ним стряслось? – терял терпение Шабанов.

– Лично с ним – ничего!.. Впрочем, трудный вопрос, – заволновалась она. – Если вы друг Митрича, то знаете, у него есть Катенька... Это дочка полковника Харина.

– Знаю. – Герман уловил наконец, в чем заключается это нежное отношение к кадету: его тут принимали как блаженного. Это было редкое, ни с чем не сравнимое восприятие всем известного человека, уважение и любовь к которому возникали по той причине, что он не такой, как все, – страстный, перед всеми открытый, одержимый и чистый во всем, за что бы ни взялся: убирать ли весеннюю грязь с улицы, атаковать летающую тарелку или любить.

История товарища Жукова была известна и в окружном госпитале...

– Митричу сейчас очень трудно, мы отпустили его в город, – призналась лечащий врач. – У Катеньки погиб жених, ей нужна поддержка... О мертвых плохо не говорят, но знаете, он был эдакий избалованный недоросль, гонял на мотоцикле и кололся...

– И это знаю.

– Вчера ночью налетел на грузовик и разбился. Катенька в ужасном состоянии...

– Я все понял. – Шабанов собрался уходить. – Когда вернется, пусть зайдет ко мне.

– А вы приходите сами. – Она автоматически и Шабанова воспринимала теперь так же, как Жукова. – Скажите, к Митричу, и вас пропустят...

Назад он возвращался шальной и веселый, будто надышался воздухом одноименного отделения. Было радостно, оттого что и в этом, привычном мире есть зачатки, а может и атавизмы, рудименты того, утраченного, и в нем еще можно жить. Не зря же бабка Шабаниха часто говорила:

– Спасены будут блаженные духом!

Он опаздывал на ужин, но сейчас никак не мог заставить себя снова запереться в стенах. Хотелось продлить это ощущение, пожить еще несколько минут в состоянии, отдаленно напоминающем то, которое он испытывал в полете с Агнессой, за которое любая медкомиссия могла принять его за невменяемого, и о котором он не рассказал бы даже в бреду под воздействием психотропных средств.

Вечер был теплый, солнечный, на деревьях вовсю распускались листья, с тополей сыпалась клейкая чешуя с почек, волны согретого весеннего воздуха гуляли по госпитальному парку сами по себе, без ветра, и Шабанова невыносимо тянуло побегать по пустынным, чисто выметенным дорожкам. Он огляделся, подхватил костыль и побежал вприпрыжку, не чуя боли в заросшей, но потревоженной недавно ране. Так же точно они бегали с Агнессой по берегу родной Пожни, правда, день тогда стоял холодный, ветреный, но было невероятно весело, так что замирал дух, и если бы в тот час кто-нибудь из деревенских увидел их, то уж точно посчитал за сумасшедших. Хорошо, что в черемуховые холода на берег никто не ходил и на свежей зелени паслись одни коровы, которые тоже иногда поднимали хвосты и, взбрыкивая задними ногами, неслись куда-то просто так.

Он промчался вдоль всего парка чуть ли не до КПП, и, когда бежал назад другой дорожкой, внезапно был остановлен высоким подполковником в фасонистой фуражке.

– Капитан Шабанов! Вы что, с ума сошли? – Перед ним оказался хирург, коего узнать в форме, без халата было нелегко.

– Да нет, не сошел, – сказал Герман. – Тренирую ногу...

– Я еще швы не снял! У вас должен быть постельный режим!

– А совсем не болит. – Он поплясал. – Нисколечко... Только зудит.

– Маресьев нашелся... Ну-ка покажи!

Шабанов поставил ногу на ручку костыля, завернул штанину – ватно-марлевый тампон на ране был сухим и чистым.

– Добро, – поуспокоился доктор. – Но бегать еще рано. Идите в палату!

Ему же самому стало любопытно; подковырнув приклеенную марлю, Герман отодрал край – хирург отреагировать не успел. Швы вместе с коростой отвалились от раны и остались на тампоне. Заросший разрез чуть углубился против прежнего пулевого входа, оформился в красноватый еще шрам и в повязке не нуждался, потому Шабанов сорвал заклейку и бросил в траву.

– Это что? – ошалело спросил хирург. – Вы что делаете? Вы что, больной?

– Здоров, товарищ подполковник!

Тот был откровенно растерян, снял фуражку, склонился над ногой, забыв, что нестерильные руки, ощупал рубец.

– Не может быть...

– Зажило... Со вчерашнего дня чесаться начало!

– Ладно, идите, – сказал он, чтобы скрыть смущение. – Идите! И не разбрасывайте мусор!

Шабанов поднял скомканный тампон, однако хирург отнял его, спрятал в карман.

– Идите!..

Подождав, когда он скроется в здании КПП, Герман развязал бинт на руке – от царапин, оставленных этой кошкой Алиной, остались легкие, едва заметные по цветовому тону следы. Если и всаживала она свои коготки, то эдак месяца два-три назад...

Он кинул бинт в кусты, однако вспомнил, кто собирает подснежники, выудил его назад и побежал трусцой. Потом осмотрелся – нет никого! – перескочил на соседнюю аллею и помчался со всех ног, ощущая резкий приступ ничем не укротимого аппетита, какой бывает лить в детстве. Ужин могли увезти назад, сдать на кухню, и потом ищи-свищи его! И денег ни копейки, чтоб подхарчиться в буфете на первом этаже... Он заскочил на крыльцо, костылем откинул дверь и чуть не столкнулся с представителем главного конструктора.

– Герман Петрович!.. Наконец-то! – Тот воровато и даже затравленно огляделся, сбавил тон. – Я здесь инкогнито!.. Никто не должен знать! Идемте!

– Куда? Я есть хочу!

На голове ученого был какой-то старенький картуз, а поверх костюма – зеленый солдатский бушлат, одежда более чем странная.

– Потом! Успеете! – Он потянул Шабанова с крыльца. – Не терпит отлагательства! Это катастрофа, Герман Петрович!

– Что такое? Что случилось-то?

– Не мог искать вас официально, – бухтел тот про свое. – Пришлось наряжаться, что под руку подвернулось... Меня к вам не подпускают! Запретили встречаться! За мной следят! Идемте подальше в лес!

– Чем дальше в лес, тем больше дров, – проговорил Шабанов, ощущая сосущий голод.

Конспиратор он был аховый, в своих декоративных одеждах напоминал американского шпиона – в их, американском представлении о русском человеке, а вообще-то, если приплюсовать сюда его взволнованность и вороватый вид, то обыкновенного незадачливого мошенника.

– Представился вашим родственником, – на ходу бормотал он. – Так что имейте в виду! Если что – родственник приходил, брат жены!

– Да я же холостой!

– Тем более! – совсем уж невпопад обронил представитель и наконец остановился за старым кирпичным сараем, где помещался морг.

– Вы мне скажите, комиссия заседала сегодня? – спросил Шабанов.

– Заседала!.. Потому я и здесь! Но все по порядку, Герман Петрович! – Он вдруг проникся к нему уважением, величал, а помнится, во время первого инструктажа глядел насквозь, словно через стекло.

Меняются люди!

– Ситуация просто катастрофическая! – Представитель не мог стоять на месте. – Комиссия пришла к заключению, что гибель машины и «принцессы», а равно связанные с этим убытки произошли по нашей причине. То есть все свалили на наше научно-производственное объединение! И на нас повесили пятьдесят миллионов долларов! Вот так, без суда и следствия! Мало того, вообще вознамерились ликвидировать наше НПО! Потому что заключили какие-то договора с частной фирмой у нас и в Израиле. И теперь будто они совместно начнут выпускать аналог «принцессы» следующего поколения! А требуют – заметьте! – передать им все секретные наработки! Ложь! Гнусная ложь и подлость! Предательство отечественной электронной промышленности! Вредительство! Хотят угробить самое перспективное направление! И я не исключаю, что вы сбились с курса и погубили машину с изделием по их замыслу!.. Ой, простите! Конечно, вы ни при чем, но к вашей ситуации они могли приложить руку!

– Нет, они не прикладывали руку, – возразил Шабанов. – В этом я уверен.

– Но какое странное совпадение! Какая неожиданная готовность и подтасовка фактов! – Он сглотнул комок обиды и возмущения. – Но я по порядку!.. Комиссия пришла к выводу, будто излучение... одним словом, наше изделие отрицательно воздействует на систему ориентации самолета, бортовой компьютер и человека, то есть на пилота. Причем на его психику! Некоторые горячие головы из Росвооружения договорились до того, что вы... простите, Герман Петрович, из-за «принцессы» сошли с ума!

– Из-за принцессы можно сойти с ума, – подтвердил серьезно Герман. – Об этом мечтает каждый мужчина. Или вы не согласны?

Он весь был объят пламенными мыслями о защите чести мундира и ничему не внимал.

– Да, я забыл сказать: медики практически уже вынесли вам приговор, объявили значительные психические отклонения, вплоть до маниакальных. Какой-то тип из медслужбы заявил, будто вы тут нападаете на женщин-врачей и одну чуть не изнасиловали! Какой бред!

– На заседании был психотерапевт Елынский? – спросил Шабанов. – Козлиная борода, востренькие глазки...

– Зачитывали кое-что из его доклада. Самого не было, выяснили, что он в запое.

– Это уже хорошо!

– Ничего хорошего нет! Им выгодно запереть вас в психушку, чтоб помалкивали, а наше НПО разогнать!

– Что же вы предлагаете?

– Вместе спасать положение!

– Спасены будут блаженные духом.

– Пожалуйста, не смейтесь! – взмолился ученый. – Положение крайне опасное. Я совершенно уверен, вы здоровый человек и «принцесса» не оказывает никакого влияния на человеческую психику. Это домыслы невежественного ума и желание погубить отечественную науку! Мы же проводили сотни, десятки сотен опытов с лучами... одним словом, с прибором, в том числе изучали его воздействие на животных и человека. Я сам! Лично сам сутками находился в излучаемом поле и, как видите, цел и невредим. Понимаете, они практически отказались от поисков обломков самолета. Будто это связано с огромными расходами! Им не нужны «черные ящики», потому что там доказательство исправной работы изделия. Там алиби «принцессы»! А против нее учинили натуральный заговор!

– Ну это как водится! Есть наследница престола – жди гадостей.

Он коротко и дежурно рассмеялся – уловил юмор, но не настолько, чтобы веселиться.

– Вы правы!.. Если обломки вашего самолета не хотят искать ни военные, ни Росвооружение, мы сами должны организовать поиск. Да! Сами! Слишком много поставлено на карту!

– Искать иголку в стогу сена?

– Самолет не иголка. На месте катастрофы непременно будет развал леса, последствия взрыва, пожара...

– Баки сухие, с чего пожар-то?

– Все равно будем искать!

– Но я не могу назвать даже приблизительного района падения!

– Это поправимо! – не сдавался ученый. – На все нужно иметь желание, страстное желание и ничего больше!

– Тут я согласен!

– Вы назвали хребет Дангралас, и это уже кое-что!

– Такого хребта нет на карте, – с сожалением вымолвил Шабанов, завидуя упорству представителя.

– Есть! – задавливая в себе неуместный восторг, выпалил тот. – Есть гора Дангар по реке Чае! Это правый приток Лены! На старых картах она называлась Данграласа. Но есть и хребет с похожим названием – Дранский. Местные охотники до сих пор зовут его – Дангаранский или Дангаралский. При современных топосъемках произошла трансформация. Это часто случается, все идет по линии упрощения. Главный конструктор лично сделал компьютерный анализ и расчет вашего вероятного курса. Все сходится.

– В Лене выловили труп, – вспомнил Герман.

– Какой труп?..

– Не знаю, полголовы нет...

– При чем здесь труп?

– За мной гнались какие-то люди, я отстреливался... И одному снес полчерепа.

Ученого передернуло от омерзения, однако в следующий миг он забыл о чувствах.

– А вы говорите!.. Пожалуйста, есть горная река, гора, хребет и косвенные указания с вашим трупом. Вот вам и район поиска!

Он уже профессионально сделал то, что они с товарищем Жуковым собирались сделать кустарным, дилетантским способом...

– И все равно остается сомнение, – помедлив, проговорил Шабанов. – Что, если я упал в предгорьях Тибета? Меня не оставляет чувство...

– Если потребуется, будем работать там! – перебил он.

– Не слишком смело?.. На территории чужого государства искать обломки самолета?.. Я же летел «темными» коридорами, нарушил воздушное пространство.

– Сейчас изучаем этот вопрос, готовимся технически...

– Искать за границей? На территории Китая?

– Вы просто не знаете возможностей нашего НПО, – со спокойным достоинством ответил ученый муж. – И наших разработок... Они не зря острят свои хищные когти!

– А затраты? Расходы? Если за поиски не берется богатое Росвооружение?..

– Ничего, наш вероятный противник трижды ограбил Россию. Пусть теперь их банки поделятся...

Он все-таки не сдержан был на язык и опять проболтался, намекнул, кто стоит во главе НПО и каким образом можно получать деньги. Шабанов будто бы «не услышал» это, но спросил для отвода глаз:

– Вы согласовали планы со своим руководством?

– Непременно, – с готовностью сообщил представитель, желая замять свою несдержанность. – Главный конструктор находится здесь. Сейчас работает на борту самолета. К сожалению, приехать сюда не смог. Ему нельзя засвечиваться. Он ждет.

Вот это была оперативность!

– Ждет нас?

– Разумеется. Я пришел за вами. Готовы рискнуть во имя своего честного имени и общего дела?

В НПО отстали от жизни, запершись в своих научных лабораториях, и еще умели говорить пламенные речи высоким штилем.

В компьютере чертенок предлагал задачи попроще, по крайней мере, там было три возможных ответа и один правильный. Тут из двух равнозначных зол и выбирать нечего: сбежать из госпиталя равносильно поставить себе соответствующий диагноз. Сбежав, найти обломки и «черные ящики», значит вступить в борьбу с теми, кто выносил вердикт по катастрофе с МИГарем, противопоставить себя машине, асфальтовому катку. Выбора не было, и потому Шабанов принял решение с такой же скоростью, как в тесте.

– Хотели сегодня уйти в Киренск, но пилотам хоть ночь поспать надо, сами понимаете. Из столицы без передышки на ЯК-40 пилили. – Представитель говорил спокойно, будто не сомневался, что сагитирует Германа. – В пять тридцать утра за вами придет машина. Вот здесь, за изгородью, встретит наш человек, – он указал пальцем. – Но вам предстоит самому выбраться отсюда.

– Сигану через забор, – пожал он плечами.

– А как же ваша нога?

Шабанов молча задрал штанину и показал затянувшийся рубец...


Ночью он проснулся от приглушенного мата за окном и непонятного шороха по стеклу, вскочил, не включая света, распахнул створки: товарищ Жуков едва держался на согнутой березе, вернее, она чуть держалась, согнувшись в дугу и опасно потрескивая. А ему оставалось лишь материться. Вышибить раму было нельзя, всякое резкое движение ногами сгибало березу еще ниже, а постучать – не оторвать рук от дерева.

Герман поймал его за одежду, подтянул и втащил за ноги на подоконник. Ночной гость выпустил дерево и рухнул на пол.

– Нет, ну ты здоров спать, Шабанов! Полчаса кувыркаюсь, он хоть бы что!

– Вчера тебя ждал, – отозвался он, запирая окно.

– А сегодня уже не ждешь?

– Резкое изменение обстановки...

Жуков посмотрелся в зеркало, отер лицо, измазанное белой пыльцой, охлопал штаны и фуфайку.

– У меня тоже... Очень резкое.

– Я в курсе...

– Тем лучше, – спокойно проговорил он. – Но я ничего не забыл. Нашел девку из отдела картографии, сосватал порыскать в архивах. Уже завтра, возможно, будет результат.

– Там уже порыскали и всё нашли. Ты опоздал.

– Кто? – Кадет подскочил. – Вот падлы!

– Есть ребята попроворнее тебя. – Шабанов завернулся в одеяло. – Но ты не расстраивайся.

Жуков ударил кулаком в ладонь, походил по палате, как усмиряющийся тигр, сказал в сторону:

– И этого экстрасенса уронить в запой пока нет возможности. Куда-то слинял.

– Он уже в запое, со вчерашнего вечера.

– Ну? А кто его?

– Сам, и будто пьет на свои.

– Прогресс!.. С Катериной совсем плохо. – Глаза его потемнели. – Оказывается, этот пацан приучил к наркоте, кололись на пару или он ее снабжал дозами. Теперь некому, ломка, так поместили в «веселое», под надзор. Но это ладно. Байкер навернулся не один, с девкой, а на ней трусов не оказалось, одна кожаная юбочка... Катерина не отпускает ни на минуту, за руку держится – ей легче. Папашка Харин в трансе, спаси, говорит, что хочешь, сделаю. Будто раньше не знал, не видел, что с дочерью происходит! А знаешь, что сказал, когда я руки попросил? Никогда не забуду... Она же молодая была, дуреха совсем, не пошла за меня. Хотел, как раньше принято было, сговориться с родителями, высватать. Куда бы она делась? Не забуду этого папашке! И помощи не приму!.. Сейчас уснула, я сюда...

– Ну иди к ней, – помолчав, сказал Шабанов. – Мне бы тоже выспаться надо.

– Почему – тоже? – вцепился кадет, мгновенно что-то почувствовав. – Есть новости? Что за смена ситуации?

– Да ничего особенного, – попытался увильнуть Герман. – Завтра нужно съездить в одно место...

– Вываливай всё! – вдруг заявил он. – Как договаривались, полный обмен информацией.

– Помнишь, как в суворовском прикрывали друг друга? На вечерней поверке?..

– Ну?!

– Останешься здесь и меня прикроешь.

– А ты в самоход?

– Женщину надо бы навестить...

– Не надо лапши, Герка, – предупредил товарищ Жуков и, скинув фуфайку, сел в кресло. – Ты меня знаешь, и я ничуть не изменился. Позавчера ты не темнил, а что сегодня? У меня рожа другая?

Шабанов взял нож, молча отсоединил компьютерную сеть, подумал и завалил компьютер одеялом и подушками: хрен их знает, как они слушают? Козлобородый не случайно выволок на улицу, не стал говорить в палате...

Кадет все понял, заодно осмотрел стены, посовал пальцы в дырки и ниши, встав на четвереньки, проверил за батареей, со стула осмотрел люстру.

– Могут быть закладки, – шепотом объяснил старый пройдоха. – Проводок такой и маленькая фиговинка на батарейке...

– Завтра я улетаю, – сообщил Шабанов. – Проверить одно место на реке Чае. Это приток Лены...

– Ты мне будешь объяснять! – не сдержался Олег. – Я тут полетал... А что там?

– Не исключено, я упал в том районе. Много совпадений...

– На чем летишь?

– Вроде пассажирский ЯК-40...

– Не понял, чья машина? Чей экипаж? Кто пассажиры, кроме тебя? Кто платит за фрахт? Кто платит, тот танцует...

– Борт из Москвы пригнали, все надежно.

– Кто платит?! – Он забыл о подслушивающих устройствах.

– Насколько я понял, американские банки. Ну, или банки стран НАТО... Долго объяснять.

– Ты что, больной?

– Не больше, чем ты, – усмехнулся Шабанов, укладываясь на кровать. – Кстати, мне понравилось в «веселом» отделении. Такое там к тебе отношение, я скажу! Все Митрич, Митрич... Вот бы полежать!

– Еще належишься... Короче, я лечу с тобой! – Он пристукнул ладонью по колену, видя движение к противлению. – И без обсуждений! Тебя сейчас обдурить – раз плюнуть. Ты находишься во внутреннем и внешнем стрессе, не замечаешь деталей, не видишь тонкостей проблематики. Сейчас ты упертый, оглашенный, или, говоря на местном языке, пациент с утраченным психоанализом и частичной потерей ориентации в пространстве суггестивности.

Кадет вырос в среде ученых и еще с суворовского отличался заковыристой, научной речью и владел некими словами, значение которых иногда знал только он один или уж слишком узкий круг лиц. Тогда неотесанному деревенскому Герке Шабанову это очень нравилось, и он некоторое время даже пытался подражать товарищу Жукову, рыская в философских словарях.

– Сам-то понял, что сказал? – Герман отвернулся к стене. – Вали отсюда. Я так и знал, липнуть начнешь. Вали. У тебя есть дела поважнее... Нет, на самом деле! Неужели оставишь Катерину в тяжелейшем состоянии? А, Митрич?.. Я бы не оставил.

Он молчал минут пять, скрипел креслом, чесался и швыркал носом.

– Пожалуй, ты прав... – сказал на выдохе. – Нельзя оставлять...

– Прикрой меня, – еще раз попросил Шабанов. – Тебя здесь знают и любят... Прикрой, чтоб в хвост не зашли.

– Прикрою, – товарищ Жуков решил уходить через двери. – Заодно проверю их чувства...

Герман уснул, так и не поняв ничего о чувствах, и проснулся оттого, что постовая сестра стояла над ним с солдатской фуфайкой, шапкой и резиновыми сапогами в руках.

– Вставайте, одевайтесь! – скомандовала отвратительным, мерзким голосом, будто старшина на подъеме. – Быстро! Быстро!

Он продрал глаза – время всего три часа! И сестра – та самая толстая тетка, что дежурила в первый день, – тоже заспанная, с припухшими глазами, но какая-то настороженная, с затаенным испугом, прикрываемым властным окриком.

– Зачем? – Шабанов утер слюнку, набежавшую на подбородок, – спал крепко, как в детстве.

– Вас перевели в другое отделение!

– Ого! – Остатки сна слетели мгновенно: началась какая-то подвижка! Неизвестно, в лучшую или худшую сторону, но что-то произошло, иначе бы не стали дергаться ночью, перевели бы утром. При всем раскладе такая срочность могла означать, пожалуй, начало нового периода и задействованный в игре госпиталь приступил к выполнению решения комиссии. Его признали невменяемым и теперь переводят в «веселое» – это в лучшем случае...

А эту тетку предупредили, что пациент со сдвигом и набрасывается на женщин...

После генеральской палаты и стеганого барского халата предложенная сестрой одежда наводила на мысли, более печальные: даже солдатики в таких обносках не ходят... В принципе пусть переводят хоть куда, главное, чтоб решеток на окнах не было, поскольку через два с половиной часа надо быть за территорией госпиталя. На улице тетка стала посмелее, все-таки уже рассвет пробивался на небе и в парке не так темно. Шагала она впереди и вела не к «веселому» отделению – по направлению к моргу, за которым вчера состоялся сговор с родителем «принцессы».

– Туда мне еще рано, – попробовал пошутить Шабанов. – Я солдат еще живой.

Она не удостоила ответом, прошествовала мимо каменного сарая и потянула в глубь парка. Дорожки тут были малохоженные, подснежники еще не убранные, и под ногами зачавкала грязь – в густом, молодом ельнике дотаивали сугробы. Сестра единственный раз оглянулась на него, посмотрела как-то странно, и Герман подумал, что возможен совсем иной оборот: эта тетка запросто может напасть и изнасиловать кого хочешь.

– Как на расстрел ведете! – шлепая по лужам, засмеялся он. – Даже страшно становится...

Через минуту все прояснилось. Грязная дорожка вывела к старому двухэтажному особняку с решетками на окнах – инфекционному отделению госпиталя, внешне мало чем отличающемуся от морга. Сестра ввела в приемную, посадила на скамейку и сунулась в какие-то двери.

– Привела, принимай, – пробурчала, шурша бумагами. – Хватит спать-то...

И ушла, даже не взглянув на Шабанова. А он тем временем решал, сейчас сорваться и сигануть через забор, или еще часика полтора подремать на новом месте. Задача была нелегкая: слишком ранний побег опасен тем, что могут начать розыск, поднимут тревогу, а переждать оставшееся время в палате – как выбираться, если выход лишь через дверь и порядки в инфекционном намного строже, чем в хирургии. Но это ерунда, можно прорваться в наглую. Хорошо, что привели сюда, а не сразу в дурдом, где охрана и могучие санитары с дубинками и смирительными рубашками. Запихали в инфекционное не просто так, чтоб ощутил контраст после генеральской палаты. Хирург доложил, что рана зарубцевалась, Заховай отдал соответствующий приказ задержать в госпитале под любым предлогом, пока не вынесли окончательный диагноз, и заодно чтоб прихватил к основному заболеванию что-нибудь сопутствующее, например, дизентерию, гепатит или еще какую заразу. Коли к нему относятся как к душевнобольному и уже списали со всех счетов, ожидать можно все, что угодно! Машина катит на него! Здесь нельзя ни к чему прикасаться и желательно дышать через раз...

Пока он размышлял, из комнаты появилась сестра в марлевой повязке, халдистая, развинченная девица, включила настольную лампу и долго смотрела в бумаги – туго соображала после сна. Флиртовать с такой, тем более соблазнять он не смог бы даже в голодный год за мешок картошки, но тут надо было расположить ее в любом случае и просидеть в приемной до нужного часа, чтобы потом незаметно сквозануть из отделения и таким образом избежать ранней тревоги.

Скрываясь под маской, сестра вкусно зевнула, пошелестела бумагой.

– Кто зевает днем, тот не зевает ночью, – проговорил Шабанов, придвигаясь к столу.

– Не пойму... – Девица нашла очки. – Когда последний раз стул был?

Он все понял, однако облокотился на стол, отвел в сторону разделяющую их лампу.

– А не было стула! Ни стола, ни стула!

– Ладно, остряк... Где анализы?

– Пока еще во мне...

– Здесь написано – результаты анализов... – Она перебрала бумажки, нашла. – Пишут, как курица лапой... Понимай как хочешь... Так когда последний стул?

– Хочешь, по секрету? – Герман потянулся к сестре. – Я запорами страдаю...

– Это заметно. – Она отодвинулась, не отрываясь от бумаг. – Ерунда какая-то... Какой врач сюда направил? Фамилия?

– Откуда же знать, красавица?.. И за что, тоже не знаю!

Сестра наконец-то подняла глаза, прикрывая рукой слепящую лампу, разглядела задрипанную фуфайку, шапчонку на макушке.

– Контрактник?

– Что ты, милая! Я пилот, звание – капитан. А был даже майором! И зовут – Герман.

Она взяла трубку, набрала номер и, дожидаясь ответа, все еще разглядывала Шабанова. Тот же снял шапку, пригладил ежик, готовый в атаку, но сестре наконец-то ответили.

– Зинаида Васильевна, – заговорила она мягко и виновато. – Простите... Тут пациента привели, Жабанов фамилия...

– Шабанов! – в другое ухо прошептал он.

– Кажется, тут какая-то путаница, – продолжала говорить в трубку сестра. – В направлении одно, в анализах... Да, Жабанов!

– Верно, путаница! – подхватил Герман. – Шабанов я, Шабанов!

Девица послушала еще, покивала головой, стрельнула глазами в сторону пациента и положила трубку.

– По коридору прямо, – указала она. – Девятый бокс по левой стороне.

– На Страшном суде за меня спросят, – пригрозил он, тяжело вставая. – За то, что человека с нормальным пищеварением... В общем, придется отвечать!

– Верхнюю одежду и обувь оставь здесь, – сестра швырнула шлепанцы и вынула связку ключей из стола. – За мной шагом марш.

Садиться под замок, а равно как и бежать по грязи в тапочках и прыгать через забор он никак не хотел, поэтому сделал пару шагов вперед, скорчился и схватился за живот.

– Что?.. – Она звякнула ключами. – А говоришь!..

Шабанов ринулся в комнату, где отдыхала сестра, но она закричала, замахала руками, стараясь преградить путь.

– Не туда!.. Туалет направо!

Он бросился направо, толкнул запертую дверь, забил кулаками. Девица засуетилась, заругалась от такой бестолковщины.

– Куда ломишься! Вон сортир, олух! Вот только наделай мне в приемной!..

Издав мучительный стон, Герман кинулся к выходу, крикнув на бегу:

– Засекай время! Последний стул!..

Сбежав с крыльца, он рванул через ельник к забору, с ходу взял высоту и оказался на пустынном шоссе, прямом и бесконечном в обе стороны...


Содержание:
 0  Кольцо Принцессы : Сергей Алексеев  1  1 : Сергей Алексеев
 2  2 : Сергей Алексеев  3  3 : Сергей Алексеев
 4  4 : Сергей Алексеев  5  5 : Сергей Алексеев
 6  6 : Сергей Алексеев  7  7 : Сергей Алексеев
 8  8 : Сергей Алексеев  9  вы читаете: 9 : Сергей Алексеев
 10  10 : Сергей Алексеев  11  11 : Сергей Алексеев
 12  12 : Сергей Алексеев  13  13 : Сергей Алексеев
 14  Эпилог : Сергей Алексеев    



 




Всех с Новым Годом! Смотрите шоу подготовленное для ВАС!

Благослави БОГ каждого посетителя этой библиотеки! Спасибо за то что вы есть!

sitemap