Детективы и Триллеры : Триллер : Глава 11 ИЗАБЕЛЬ : Дэвид Тейлор

на главную страницу  Контакты  Разм.статью


страницы книги:
 0  1  2  4  6  8  10  12  14  16  18  19  20  21  22  24  26  28  30  32  34  36  38  40  42  44  46  48  50  52  54  56  58  60  62  64  66  67

вы читаете книгу




Глава 11

ИЗАБЕЛЬ

Вспоминая о годах, предшествовавших моему приезду сюда, я всегда думаю о папе. Право, порой мне кажется, что из всего, что я видела и из всех, с кем была знакома, только папа — это нечто реальное, остальные — всего лишь призраки, стучащие в двери, которые им никогда не откроют.

У папы прекрасные белые руки с розовыми костяшками пальцев и длинными ногтями. Глаза мягкие и большие. Голос медленный и проникновенный. Он наклоняется ко мне, чтобы поцеловать, и прижимается щекой ко лбу.

Я вижу, как он треплет себе волосы и смеется, когда дети опрокидывают его чашку с чаем.

Я вижу, как он размахивает руками при ходьбе. Или поправляет постоянно сползающие с носа очки.

Когда папа писал рассказы, он всегда сопровождал их рисунками на полях рукописи: джентльмены на лошадях, дамы за беседой. Однажды, когда мы сидели за чаем, кто-то постучал в окно — оказалось, это папин знакомый мистер Хэнни. «Вот кто мне нужен!» — воскликнул папа и схватил перо. Так что портрет на обложке папиного «Кромвеля» — это не Кромвель, а мистер Хэнни, стоящий на крыльце нашего дома.

Когда мне исполнился двадцать один год, папа пригласил меня поужинать в Ричмонде. Тьфу, как невкусно, сказал папа, но все равно нам было хорошо вдвоем. Когда стол убрали, мы с папой сели в маленький экипаж и поехали домой вдоль реки, через облака и туман, потом пересекли мост. На улицах в Кенсингтоне толпился народ, и мне было так хорошо.

И все это я помню так, словно вчера случилось, во всех подробностях, будто тех лет, что прошли, вовсе не было. И еще я понимаю, что если бы знать заранее, я бы мечтала, чтобы их и впрямь не было.


«Когда я состарюсь, — говаривал папа, — ты будешь замужем за каким-нибудь важным господином. Вы заживете в роскошном доме с лакеями в напудренных париках, гости будут приезжать в экипажах, и может быть, мне позволят присесть и выпить бокал кларета и посмотреть, как растут мои внуки».

Но теперь папы нет, как и важного господина, дома, гостей в экипажах и лакеев в париках, и кларет весь выпит.


Нынче утром приходит мистер Конолли. Его приводит ко мне дворецкий, остающийся ждать снаружи, пока все не кончится.

Уверена, что с мистером Конолли мы уже встречались. Но из памяти у меня выветрилось так много, что, как ни вороши те старые картинки, его лица не найти. Папа, мистер Хэнни, мистер Смит, папин издатель, приезжавший к нему в кебе, но мистера Конолли не видно. Это седовласый, вежливый, пожилой, тонконогий господин — из тех людей, что мне не нравятся. Он поглаживает мою руку и при разговоре испытующе смотрит мне в глаза.

Лучше бы мистер Конолли смотрел куда-нибудь еще. На дворецкого, остановившегося на пороге, на графин с водой, на чайные чашки (стакан мне не дают, хотя я много раз просила). На что угодно, только не на меня.

— Как самочувствие? — начинает мистер Конолли.

— Превосходное, сэр, — отвечаю я.

— Не возражаете, мадам, — продолжает он, — если я задам вам один-два вопроса?

— Попробую ответить, сэр.

Но отвечать мистеру Конолли я не собираюсь. Он все еще поглаживает мою руку и смотрит мне в глаза. И ведет себя неприлично.

— Как долго царствует нынешняя королева?

— Лет десять. Или сто. Уверена, что сама королева знает, если у кого имеются сомнения.

— Если бы я отправился из Лондона в Бристоль, через какие графства мне бы пришлось проехать?

— Знаете, сэр, я бы лично полетела на воздушном шаре. Говорят, это самый приятный способ передвижения.

Сейчас я чувствую себя увереннее, чем при прежних встречах с мистером Конолли, который еще некоторое время продолжает в том же духе. В конце концов он отводит глаза, убирает от меня свои мягкие руки и тонкие ножки и закрывает за собой дверь. Под колесами экипажа скоро начинает скрипеть гравий подъездной дорожки.

Я — Изабель Айрленд.

Мне двадцать семь лет.

Королева правит двадцать восемь лет.

Если бы я отправилась из Лондона в Бристоль, мне пришлось бы проехать через графства Беркшир, Оксфордшир и Глостершир.

Американская Конфедерация состоит из тринадцати южных штатов.[24]

Принц-консорт умер четыре года назад.

Как мое самочувствие? Увы, я чувствую себя совершенно одинокой.


Разговор с моим опекуном мистером Дикси.

— Вам есть чем занять себя, мадам? Может быть, что-нибудь нужно?

— Мне бы очень хотелось прочитать роман мисс Бронте «Агнес Грей», — сказала я, чтобы испытать его.

— По-моему, есть такой в библиотеке. Рэнделл принесет вам книгу. А если говорить не о чтении?

— О да, сэр. Мне очень не хватает людей.

На сей раз он промолчал. Книгу приносят вместе с ужином. Я набрасываюсь на нее с не меньшей жадностью, чем на еду.


Папа ненавидел праздность. Если он заставал меня в гостиной сидящей с ногами на диване, он говорил: «Пошли-ка, мисс, погуляем в саду, а еще лучше попроси меня принести из кабинета подставку (на ней папа обычно делал рисунки, перед тем как передать их граверу)». Поэтому я всегда стараюсь чем-нибудь себя занять. Я читаю книгу. Я штопаю одежду, когда в этом есть нужда. Я изучаю свою ситуацию. «Попадая в новое место, — говаривал папа, — всегда начинай с его инвентаризации». Это я и сделала. Итак…

В моем распоряжении две комнаты: одна — гостиная, другая — спальня.

Площадь гостиной — двадцать четыре на восемнадцать футов, спальни — четырнадцать на девять.

Диван — шесть футов в длину, два в ширину; письменный стол — четыре на три, обеденный — то же самое.

Завтрак мне приносят в восемь, обед — в час, ужин — в семь вечера.

Я читаю книгу. Я штопаю одежду. Я изучаю свою ситуацию.


Мы с папой часто говорили о мужчине, за которого мне предстоит выйти замуж.

«Это будет сельский архидьякон, — говорил папа, — и ты родишь десять детей, и будешь вести хозяйство, и готовить пудинги, и всячески преследовать ересь».

«Чушь, — возражала я, — это будет морской офицер с одной ногой и огромной подзорной трубой, который станет шокировать меня своим сквернословием; и видеть я его буду только раз в году, когда корабль станет на якорь…»

«Чушь, — в свою очередь, перебивал меня папа, — это будет профессор античной литературы в Оксфорде, и ты превратишься в синий чулок, и будешь устраивать торжественные вечера для студентов и поглядывать сверху вниз на дам, не читавших Гомера».

Думаю, папа шутил, так как боялся, что я его оставлю, и я шутила, потому что и сама боялась того же. «Увы, — говорил он, когда в церкви венчалась очередная пара, — вот вам и еще один старый джентльмен, отворачивающийся к стене и спрашивающий, куда, черт возьми, девались его шлепанцы».

«Старому джентльмену, — парировала я, — придется самому искать свои шлепанцы».

Все это было пять лет назад. И теперь всех тех, кого я любила, рядом нет, как нет такой силы на свете, которая могла бы их вернуть.


Я очень больна. Это мне твердят постоянно, и, боюсь, так оно и есть, поскольку забылось столько, что объяснить это можно только болезнью. Не то чтобы я не старалась думать, о нет, ничего похожего! Однажды я даже попыталась изложить на бумаге все, что случилось после папиной смерти, да только ничего не вышло. Ключевые моменты в памяти сохранились, это точно, только, казалось, никак не удается их ухватить и они рассеиваются в тумане, уходят в такие глубины, в какие мне никогда не проникнуть.

Вспоминаю, как папа умирал: тишину, повисшую в спальне над нами, и слугу, вбежавшего с рыданиями: «Он умер, мисс!» — и то, как я мчусь к доктору Коллинзу, который в этот момент завтракал.

Вспоминаю, как скользила по воде яхта, и лицо Генри рядом с собой — очень белое и угрюмое. И ленту на поясе — я, несмотря на все усилия, никак не могла ее развязать.

И — кажется, это было гораздо позже — женский голос, увещевающий довольно мирно: «А теперь надень шляпку». И себя, покорно ее надевающую, делающую шаг в темноту и садящуюся в кеб, который срывается с места и уносит меня неизвестно куда.

Потому что я умею быть послушной, очень послушной, когда захочу.


Ребенком я заболела скарлатиной — это было в Италии. Папа тоже занемог, и мы оба валялись на кроватях в соседних комнатах, выходящих окнами на море, с нашими лимонадами, и кажется, нам было очень легко друг с другом. А теперь я лежу на диване в комнате с видом на заросший сад, дома у мистера Дикси, и лечение мое состоит в следующем.

Утром и вечером мне приносят капли, которые надо глотать.

Мистер Конолли поглаживает меня по руке и спрашивает о самочувствии.

Дверь в мою комнату запирается из опасений, что я сделаю с собой что-нибудь нехорошее.

И я рада этому, поскольку не хочу причинять неудобств.

Ни себе, ни кому бы то ни было.


Что касается владений мистера Дикси, то, поскольку мне не дозволялось ходить по дому, представления о них у меня самые зыбкие. Может, тут десять комнат, а может, и сто — откуда мне знать? В то же время я так и вижу, как украдкой со свечой в руках брожу ночью по этажам, распахиваю двери, которые открывать не должно, и заглядываю тайком в помещения, куда мистер Дикси не хотел бы меня пускать. Конечно, это дурные мысли, очень дурные. Тем не менее они, непрошеные, пришли ко мне и застряли в голове, зато другие, которые я бы хотела удержать, испарились.

Но хотя поворачивать ключи и спускаться по лестнице мне не разрешено, есть глаза и уши, а кроме того, существуют вещи, о которых можно догадываться, не выходя из запертой комнаты. Например, согласно моим подсчетам, в доме живет девять человек.

Мистер Рэнделл, дворецкий, приносит мне еду. Он со мной не разговаривает, лишь спрашивает, нравится ли мне кухня (нет!). Правда, однажды он проявил настойчивость: принес книгу небольшого формата и сказал, что хорошо бы мне ее прочитать и проникнуться содержанием. Дождавшись, пока он уйдет, я взглянула на обложку и увидела название трактата: «Советы слабым душам», — вроде тех, что так нравились тете Шарлотте Паркер. Зная, какая это скука, читать не стала.

Уильям, ливрейный лакей, правая рука мистера Рэнделла, не говорит ни слова — всего лишь ставит на стол поднос, наливает воду в графин и мчится назад к двери с такой скоростью, будто подозревает во мне молодую ведьму, готовую превратить его в жабу.

Миссис Финни, экономка, приходит ко мне каждое утро в одиннадцать — есть ведь женские нужды, с которыми дворецкий и лакей вряд ли способны справиться.

Она-то и есть старая карга с волосами такого угольно-черного цвета, что своими они быть никак не могут. Ее никакими любезностями не расшевелишь.

— Чудесное утро, миссис Финни.

— Да, мадам.

— Но по-моему, вчера было еще лучше.

— Как скажете, мадам.

Из миссис Финни слова клещами не вытащишь.

Далее — кухарка, миссис Уэйтс, которую я в глаза не видела, и три служанки, чьи голоса слышны в доме и чьи фигуры изредка случается видеть через окно. Должна признаться, я с удовольствием поболтала бы с ними, посидела в гостиной, даже просто послушала, как они друг с другом разговаривают. Но в доме такие порядки, что, не сомневаюсь, они со мной ни в жизнь не заговорят.

Иногда слышится скрип гравия на подъездной дорожке и звук голосов — по этому можно судить о приезде гостей. Однажды приходил пастор — я подкралась к окну и, став на цыпочки, увидела шляпу, какие носят англиканские священники. А в другой раз где-то вдалеке, через сад вокруг дома, прошла пожилая дама. Что ей здесь понадобилось, представления не имею.

Со мной нельзя общаться, говорит мистер Конолли, поскольку любой разговор может вызвать у меня глупые фантазии. Признаю, меня это весьма печалит.

Но вероятно, оно и к лучшему.

Сегодня вечером ко мне в комнату опять пришел мистер Дикси. Сначала он молчит и просто смотрит на меня, словно хочет, но не может заставить себя задать вопрос.

— Я дочитала «Агнесс Грей», — говорю я. — А какие-нибудь другие книжки посмотреть можно?

— Вам принесут, — отвечает он. — Еще какие-нибудь просьбы?

— Да, сэр, — отваживаюсь я. — Мне хотелось бы написать письмо.

— Письмо?! И кому же, позвольте поинтересоваться?

Увы, я так быстро выпалила свою просьбу, но с ответом нашлась не сразу.

— Я хотела бы написать адвокату своего мужа.

— Но он скажет вам не больше того, что может.

— И тем не менее.

Он молча поклонился. Позднее мистер Рэнделл вместе с ужином принес мне две книги. Одна — «Приход Фрэмли» мистера Троллопа, другая — «Рассказ о перышке» Джерролда. Зная, насколько папа не любил мистера Дугласа Джерролда, читать его книгу я не стала.


Тусклое утро, набухшие дождем облака. Миссис Финни появляется ровно в одиннадцать.

— Чудесное утро, миссис Финни.

— Да, мадам.

— Даже лучше, чем вчера.

— Как вам будет угодно, мадам.

Похоже, в этом доме не только я чокнутая!


Признаюсь, я начала присматриваться к мистеру Дикси. К его внешности. К тому, какую позу он принимает, разговаривая со мной. Как сидит в своем кресле.

Что сказать?

Опекун мой высок ростом, в годах, но подвижен и энергичен. У него седые волосы и серые глаза, вдавленные в череп, словно угольки, и скрывающие, как мне кажется, натуру щедрую и трудолюбивую.

Мистеру Дикси не сидится на месте, он носит гетры, и возникает такое впечатление, будто он каждый раз возвращается с прогулки — на ногах обувь для верховой езды, в руках хлыст.

Миссис Дикси не существует и, по-моему, никогда не было.

Он читал папины книги, как, несомненно, и книги других господ литераторов — знакомых папы.

И все-таки таится в нем некоторая загадка. А именно: привычка не отвечать на вопросы, разглядывать меня так, будто я знаю что-то такое, что и ему необходимо, а также обегать взглядом мои апартаменты так, словно тут спрятано нечто, от него ускользнувшее.

Генри, как мне сейчас вспоминается, время от времени называл его имя, говоря, что этому человеку он весьма обязан, что Дикси считаются «странными» людьми, не знаю уж, какой смысл он вкладывал в это слово, что этот конкретный Дикси завоевал признание как натуралист и ученый и его имя можно встретить в каталогах Британского музея, ну и так далее.

Вот, собственно, все, о чем говорил Генри, а сама я подробнее не расспрашивала — неинтересно было.

Лицо у моего опекуна всегда чисто выбрито, дряблая кожа изрезана глубокими морщинами. У него длинные, изящные пальцы и манера говорить, если на что-нибудь обращают его внимание, «отлично, отлично» или «а я и не заметил». Ничего особенного, разумеется, но поскольку уж я составляю портрет этого человека, то и такие мелочи отмечаю.

Что до его интересов, то на днях он нашел на дорожке слепую змейку и сунул ее в карман, а за неделю до того заполнил блюдце мхом и положил туда подбитую летучую мышь, надеясь исцелить ее. При виде того, как я вся съежилась — мышь своим скукоженным личиком и жуткими когтями напугала меня до смерти, — он выразил недоумение, заметив, что, должно быть, его вкусы непонятны многим. Действительно, непонятны, но для него, как видно, характерны.

А совсем недавно произошло и вовсе удивительное событие, которое я, наверное, не скоро забуду.

Было очень поздно, больше одиннадцати, за окном стояла непроницаемая тьма, завывал ветер, но я, помнится, увлеченно напевала мелодии старых песен — в былые дни мы с папой часто так развлекались — и даже не думала ложиться спать. В какой-то момент раздался стук в дверь, громкий и четкий, и в ответ на мой вопрос, кто это, в замке повернулся ключ и на пороге возникла высокая фигура моего опекуна. Как обычно, он, ни слова говоря, с полминуты внимательно смотрел на меня, затем подошел к окну, выглянул наружу и наконец заговорил:

— Час поздний.

— А я и не заметила.

— Вам ничего не нужно?

— Да нет, сэр, все в порядке, спасибо.

— Дуэт я с вами составить не могу. Но если желаете, можем поговорить.

— С удовольствием, сэр.

Я думала, он сядет в кресло у меня в гостиной, но нет, кивком головы Дикси пригласил меня к двери, которую оставил открытой. В руках у него была зажженная свеча. Он впереди, я следом, подтянув юбки, чтобы не сметать пыль с голых досок пола, две тени, причудливо отражающиеся на стенах, — так мы и шли молча по коридору в сторону просторной площадки при лунном свете, струившемся через окно и падающем на балюстраду. Мы поднялись на один лестничный пролет и оказались в конце концов у дальней комнаты, из-под двери которой пробивался слабый свет лампы.

— Это мой кабинет, — пояснил мистер Дикси. Видимо, ему очень не терпелось показать его мне.

Он стоял прямо у меня за спиной, с видом мальчишки, который пускает кораблик и очень хочет, чтобы взрослые, и прежде всего женщины, выразили свое восхищение его искусством.

И верно, кабинет моего опекуна — место совершенно особенное, раньше я ничего подобного не видела. Попробуйте представить себе два-три книжных стеллажа, чуть ли не упирающихся в потолок, так что без приставной лестницы до верхних полок не достать. Далее — изрядное количество низких стеклянных ящиков, освещаемых огнем камина. Они забиты самыми удивительными предметами: чучело лесной куницы на толстом суку, несколько черепов каких-то животных, кости, лишайник и папоротник под стеклом. Должна признаться, что некоторые из этих экспонатов мне не очень понравились — например, волчья морда, горностай, сохраненный весьма умело — кажется, он вот-вот набросится на серую мышку, примостившуюся у его лап. Отвернувшись от этого зрелища, я едва не угодила в объятия огромного бурого медведя, стоявшего на задних лапах в углу комнаты, до того натурального, что я едва удержалась от испуганного возгласа.

— Не надо бояться старины Топтыгина, — заметил мой опекун, — ведь он и в жизни питается только свежей травой и сотовым медом.

Помимо всего прочего, в кабинете вдоль стены были расставлены столики с подносами, на которых я сразу узнала птичьи яйца, каждое с аккуратной наклейкой: Philomachus pugnax, Rallus aquaticus, Circus aeruginosus. А вот эти экспонаты меня, честно говоря, заинтересовали, и некоторое время я внимательно в них вглядывалась.

— А вот это что такое, сэр? — осведомилась я, указывая на пару красновато-бурых яиц, лежавших в блюдце со мхом.

Мой интерес явно польстил опекуну.

— Это яйца скопы, птицы, которую шотландцы называют орлом-рыболовом. Нынче она уже почти вывелась.

Яйца мне очень понравились, но при этом я ощутила острую печаль: какое несчастье, подумалось, самка возвращается в гнездо, а оно опустело.

— Жаль, — сказала я, — что эти птенцы так и не появились на свет; в мире было бы на двух скоп больше.

— В этом, мадам, — заметил мистер Дикси, — я с вами согласиться не могу.

На том разговор о яйцах и кончился.

Пожалуй, провела я в кабинете не менее часа. Помнится, в саду светила луна, и сова билась крыльями о стекла окна, и от камина исходило приятное тепло.

Опекун мой — человек беспокойный. Он не может усидеть на месте долго, постоянно вскакивает, чтобы пошевелить угли щипцами, снять с полки книгу, осмотреть содержимое какого-нибудь из ящиков.

Он представляет собой вместилище самых разнообразных сведений, так что теперь я, пожалуй, готова более или менее внятно ответить даже на самые сложные вопросы, касающиеся привычек рыси, охраняющей своих детенышей, ловушек для выдры и остального.

Не могу не рассказать об одном весьма занятном эпизоде. Я заметила, что у ножек кресла, где сидел мой опекун, стоит блюдце с молоком. Я решила, что это для какой-нибудь кошки, которая еще не попадалась мне на глаза. Но в какой-то момент сквозь дырку в панели в комнату проскользнула крохотная мышь и, не обращая ни малейшего внимания на людей, пребывающих где-то там, высоко над ней, метнулась к блюдцу и принялась лакать молоко. Когда я обратила внимание моего опекуна на происходящее — ибо, вынуждена признать, мышка меня несколько напугала, — он только улыбнулся и заметил, что сэр Чарлз (мышку назвали так в честь знаменитого геолога сэра Чарлза Лайелла) — домашнее животное, к нему все здесь привыкли. Он наклонился и протянул палец; мышка, увидев это, вскарабкалась по его руке почти до плеча, а я не могла удержаться от смеха — настолько забавно было слышать, как джентльмен разговаривает о чем-то, а в это время по рукаву его пиджака вверх-вниз бегает мышь.


Любопытный фрагмент нашего разговора, который я воспроизвожу здесь с максимальной полнотой.

— Кто создал мир? — спрашивает мой опекун.

— Как кто? Бог.

— А некоторые с этим не согласны.

— Да? Но кто еще мог вылепить нас такими, какие мы есть, и вдохнуть в нас жизнь?

Так всегда говорил папа в спорах подобного рода со своим другом журналистом мистером Льюисом. Мой опекун кивнул тяжелой седой головой.

— Кое-кто утверждает, будто мир сам себя создал.

Мне это показалось таким кощунством, что я не удержалась от восклицания:

— Но из чего, из какого материала? И откуда он взялся?

Тут мой опекун взял в ладонь сэра Чарлза, который все это время вылизывал свои усики, устроившись около воротника рубашки хозяина, и осведомился:

— А мыши? Их тоже Бог создал? Или некогда они были чем-то иным?

— Мышь — это мышь.

— Но когда-то она могла быть и не мышью. Камни древнее Библии.

— И тем не менее, сэр, они тоже являются частью Божьего замысла.

Как и я, мое здесь пребывание и будущее, которое приоткроется, когда Богу будет угодно о том мне сказать.


А затем загадка еще большая, нежели вопросы моего опекуна.

Проснувшись на следующий день очень рано, в шесть утра, когда ветер все еще гулял по крыше и на земле лежала серая роса, я вошла в гостиную и обнаружила на письменном столе белую розу. Одна-единственная белая роза с аккуратно срезанными шипами лежала на серебряном блюде.

Я расспрашивала слуг — мистера Рэнделла, который принес мне завтрак, миссис Финни, пришедшую в одиннадцать, долговязого лакея, доставившего обед, — но никто ничего не знал.


Вспоминаю маму.

Уже двадцать лет как я видела ее в последний раз, и пятнадцать как она умерла. Лучше всего мне помнятся похороны в Кенсэл-Грин: стоявшие папа в черном и его друг сэр Генри Коул,[25] у могилы и все мы, охваченные горем. Думаю о бедной маме, которая уж никогда не засмеется, и не присядет на террасе, и не откинет со лба золотистые волосы, и не поцелует меня, и не велит быть хорошей девочкой, и многое-многое другое, что было и осталось в памяти.

Папа и мама познакомились в Уортинге, куда он поехал писать очередную книгу, а она с тетей Шарлоттой Паркер — подышать воздухом. На Брайтон-роуд у их экипажа сломалась ось, и папа любезно остановил кеб и довез дам до гостиницы — история, на мой взгляд, весьма романтическая. После женитьбы они жили в старом каменном доме в Кенсингтоне. Однажды, когда я была еще девочкой, папа велел мне надеть шляпку, и мы отправились с ним через сады к дому, где за завтраком, наливая себе чай из серебряного чайника, сидел какой-то господин в дорожном платье, с длинной, до груди, бородой. Папа сказал, что это мистер Теннисон.

Вспоминаю, как мама читала мне книги в красивом сафьяновом переплете. Они лежали на круглом столике в гостиной.

Мама сидела на террасе, и волосы спадали у нее на плечи, а наша служанка Броди расчесывала их.

Как мама укладывала меня спать в любимой комнатке с двумя маленькими кроватями и картинами на стенах. На одной был изображен хороший мальчик, решающий арифметические примеры, на другой — заспанный мальчик, идущий в школу, а прямо над дверью висел портрет лидера ирландских националистов Дэниела О'Коннела, с таким выражением лица, будто он хочет напугать меня.

Вспоминаю, как папа появляется на пороге и смотрит на меня и как при отблесках огня в камине тень от его фигуры ложится на пол, когда он подходит, чтобы пожелать мне спокойной ночи.

А потом мы с мамой поехали в Париж, мама заболела, и мы поселились у доктора в большом доме, где в саду в разные стороны расходилось множество тропинок. Иногда мы целый день проводили вместе, и я бегала вместе с ней по пологим склонам. И мама снова становилась как девочка и часами играла со мной. А потом приехали папа вместе с няней. Папа говорил, что мы с мамой его самые любимые и самый счастливый момент в его жизни случился, когда он оказался на Брайтон-роуд (мама говорила, он сидел, уткнувшись в книгу, и едва ли заметил их с тетей) и увидел, что у экипажа сломалась ось.

Иногда мама сердилась и швыряла чашку, которую держала в руках, на пол или стукала в сердцах ладонями по ручкам кресла, хотя для меня всегда оставалось загадкой, что могло вывести ее из себя. Тем не менее даже в такие моменты я никогда не боялась ее, потому что знала: она меня любит и никогда не сделает мне ничего плохого.

Мама и сама говорила это.

Потом доктор сказал, что нам лучше больше не видеться, и мы вернулись в Англию. Я вспоминаю папино лицо в дилижансе, который увозил нас из Парижа, и лампу, раскачивавшуюся на ухабах, и папу, ругающего меня за какую-то шалость, и себя саму, мечтавшую скоро снова увидеть маму, и о том, что все будет хорошо.

Но я ее так больше и не увидела.

А потом она умерла — мне исполнилось тогда двенадцать. У меня был большой друг по имени Тиши Коул, а папа писал книгу о сэре Томасе Море, — и мне стало казаться, что кто-то, кого я знала много лет назад, а теперь забыла, возвращается и преследует меня. И я решила никогда больше не забывать маму, ее золотистые волосы и то, как мы вместе с ней сбегаем по склонам в саду докторского дома. Но доныне я так этого решения и не выполнила.

Мне кажется, что я очень похожа на маму.

У меня тоже есть комната, где я люблю сидеть, мне все приносят, и люди добры ко мне.

Бывает, я тоже злюсь и не нахожу себе места.

У меня тоже золотистые волосы, хотя, кажется, не такие длинные, как у мамы.

Но папы и всех других, на кого я могла бы положиться, больше нет и они никогда уже не вернутся.


Однажды, еще до того как мы с Генри поженились, я попыталась рассказать ему про маму и про то, что происходило в доме доктора, и не только — даже про мистера Фэрье, но он лишь покачал головой, улыбнулся и сказал, будто все это не имеет никакого значения.


Из всех цветов самый мой ненавистный — роза.


И вот совершенно неожиданно мой круг сделался шире (как сказала бы, угощая чаем какую-нибудь знаменитость, миссис Брукфилд,[26] которую мы знавали в старые кенсингтонские дни).

Вместо долговязого лакея, который никогда не говорил ни слова, обед сегодня принесла одна из служанок, девушка с волосами соломенного цвета, которую я иногда вижу в окно. Очень плотная, она несла поднос с блюдами с такой легкостью, словно на нем стояла всего лишь чашка с чаем.

— А Уильям где? — спросила я, дождавшись, пока она поставит поднос на стол.

— Извините, мадам, но он здесь больше не служит. — Девушка тряхнула головой.

Мне показалось, что она недовольна этим обстоятельством.

— И вы его заменяете?

— Так точно, мадам.

— По-моему, вы меня боитесь, — сказала я. — И совершенно напрасно: поверьте, я не сделаю вам ничего дурного. Как вас зовут?

— Эстер, мадам.

Больше она не произнесла ни слова, занявшись моим письменным столом, а потом разбросанными диванными подушками, которые уложила таким образом, что мне оставалось лишь порадоваться ее приходу. Совершенно очевидно, все здесь — сама комната, мои бумаги и так далее — вызывало у девушки интерес. Когда она работала, я перехватила несколько быстрых любопытствующих взглядов.

Эстер ушла, и я прислушивалась к звучавшим в коридоре шагам до тех пор, пока они не растворились в других звуках дома, а потом и вовсе затихли.


Содержание:
 0  Тайны Истон-Холла Kept: A Victorian Mystery : Дэвид Тейлор  1  Глава 1 ОХОТНИКИ : Дэвид Тейлор
 2  Глава 2 МИСТЕР ГЕНРИ АЙРЛЕНД И ЕГО НАСЛЕДНИКИ : Дэвид Тейлор  4  Глава 4 ТОВАР ДОСТАВЛЕН : Дэвид Тейлор
 6  Глава 6 НЕПОВТОРИМАЯ ИСТОРИЯ МИСТЕРА ПЕРТУИ : Дэвид Тейлор  8  Глава 8 ЭКИПАЖ ДЖОРРОКА : Дэвид Тейлор
 10  Глава 2 МИСТЕР ГЕНРИ АЙРЛЕНД И ЕГО НАСЛЕДНИКИ : Дэвид Тейлор  12  Глава 4 ТОВАР ДОСТАВЛЕН : Дэвид Тейлор
 14  Глава 6 НЕПОВТОРИМАЯ ИСТОРИЯ МИСТЕРА ПЕРТУИ : Дэвид Тейлор  16  Глава 8 ЭКИПАЖ ДЖОРРОКА : Дэвид Тейлор
 18  Глава 9 РАССКАЗ ЭСТЕР ПРОДОЛЖАЕТСЯ : Дэвид Тейлор  19  Глава 10 ДОВЕРЕННЫЙ КЛЕРК : Дэвид Тейлор
 20  вы читаете: Глава 11 ИЗАБЕЛЬ : Дэвид Тейлор  21  Глава 12 СДЕЛКИ С ФИРМОЙ ПЕРТУИ ЭНД Кº : Дэвид Тейлор
 22  Глава 13 ВЫ ШУТИТЕ! : Дэвид Тейлор  24  Глава 9 РАССКАЗ ЭСТЕР ПРОДОЛЖАЕТСЯ : Дэвид Тейлор
 26  Глава 11 ИЗАБЕЛЬ : Дэвид Тейлор  28  Глава 13 ВЫ ШУТИТЕ! : Дэвид Тейлор
 30  Глава 15 В НИЗОВЬЯХ РЕКИ : Дэвид Тейлор  32  Глава 17 МИСТЕР РИЧАРД ФЭРЬЕ : Дэвид Тейлор
 34  Глава 14 НАСТОЯТЕЛЬ И ЕГО ДОЧЬ : Дэвид Тейлор  36  Глава 16 ЧЕРНАЯ СОБАКА ЗНАЕТ МОЕ ИМЯ : Дэвид Тейлор
 38  Глава 18 РОЗА : Дэвид Тейлор  40  Глава 20 ИСТОРИЯ С КЛЮЧОМ : Дэвид Тейлор
 42  Глава 22 ПОЛДЕНЬ В ЭЛИ : Дэвид Тейлор  44  Глава 19 К СЕВЕРУ ОТ ШЕСТИДЕСЯТОЙ ПАРАЛЛЕЛИ : Дэвид Тейлор
 46  Глава 21 УТРО КАПИТАНА МАКТУРКА : Дэвид Тейлор  48  Глава 23 НОЧНАЯ РАБОТА : Дэвид Тейлор
 50  Глава 25 ЭСТЕР В ЛОНДОНЕ : Дэвид Тейлор  52  Глава 27 МУХИ И ПАУКИ : Дэвид Тейлор
 54  Глава 29 КОНЕЦ ФИРМЫ ПЕРТУИ ЭНД К° : Дэвид Тейлор  56  Глава 24 КАПИТАН МАКТУРК ПРОДВИГАЕТСЯ ВПЕРЕД : Дэвид Тейлор
 58  Глава 26 СКРУПУЛЕЗНОСТЬ МИСТЕРА МАСТЕРСОНА : Дэвид Тейлор  60  Глава 28 ВОПРОСЫ И ОТВЕТЫ : Дэвид Тейлор
 62  Глава 30 СУДЬБЫ : Дэвид Тейлор  64  ПОТЕРЯВШАЯСЯ, ПОХИЩЕННАЯ ИЛИ ЗАБЛУДИВШАЯСЯ: ОБ ОДНОЙ ИСЧЕЗНУВШЕЙ МОЛОДОЙ ЖЕНЩИНЕ : Дэвид Тейлор
 66  ДЖО ПИРС: ИСТОРИЯ МОШЕННИКА : Дэвид Тейлор  67  Использовалась литература : Тайны Истон-Холла Kept: A Victorian Mystery



 




sitemap