Детективы и Триллеры : Триллер : Герой нашего времени.ru : Олег Бажанов

на главную страницу  Контакты  ФоРуМ  Случайная книга


страницы книги:
 0  1  2  3  4  5  6  7

вы читаете книгу

О чём эта увлекательная книга? О войне? Наверное, и о войне. Но правильнее будет сказать — о жизни, о любви. В основу остросюжетного романа О. Бажанова «Герой нашего времени. ru» положены события весны-лета 1995 года (первая чеченская компания). Главный герой — командир вертолётного звена майор Иванов Александр Николаевич. Действия разворачиваются не только на территории Чечни. Центральной линией прослеживается внутренний конфликт Иванова с самим собой, выливающийся в конфликт с начальниками. На фоне жестокости и бессмысленности той войны показаны отношения мужчины и женщины. Основной нитью проходит тема любви к Родине и чести офицера. Вторая книга называется «Иванов. RU», о гражданской жизни главного героя.

Роман будет интересен широкому кругу читателей.

Моей жене Татьяне посвящается

Олег Бажанов

Герой нашего времени. ru

Моей жене Татьяне посвящается

I. Лена

…Под остеклением пилотской кабины промелькнул близкий край высокого берега реки, и винтокрылая машина послушно устремилась вниз вдоль откоса к самой воде.

— Держать строй!.. — бросил в эфир Иванов.

— Идут как привязанные, — сообщил, взглянув в свой блистер, правый лётчик. — На этот раз удержали.

— Сколько до аэродрома дозаправки? — поинтересовался у него Иванов.

— Через сорок минут будем…

Шла вторая за три месяца командировка на Кавказ. В первый раз, ещё в самом начале весны, был получен приказ перегнать звеном из части в Моздок четыре вертолёта «Ми-8». Машины старые, доживающие свой второй срок, но других просто не было в наличии. В полку все машины летали с продленным техническим ресурсом. При отборе вертолётов Иванову пришлось поругаться с полковыми инженерами, не желающими отдавать лучшее. Наконец, выбрали из того, что было: четыре машины с мощными двигателями. Навесили броню, оружие и — в путь!

Из состава четырех экипажей обстрелянных только двое: майор Александр Иванов, командир звена, и ведущий второй пары Серёга Чамов, орденоносец, капитан, старший летчик звена. «Афганцы». Остальные — «молодежь». Для Иванова с Чамовым — обычная командировка, летят спокойно, ведь не на саму войну идут, а «пацанам» интересно — волнуются.

Когда внизу проплывала безлюдная степь, Иванов использовал время в пути для тренировки звена, отрабатывая групповую слётанность экипажей. Его машина то падала к самой земле, то резко набирала высоту. Ведомые вертолёты еле успевали за ней. Слётанность пар оставляла желать лучшего. Сказывалась нехватка горючего в части и, как следствие, малый налёт часов молодых лётчиков. А вертолёт на войне без манёвра — удобная мишень.

Первая посадка на дозаправку по плану значилась на одном из аэродромов истребительной авиации в Волгоградской области. Сели по расчётному времени. Заправились. Ждут. А метеослужба вылета всё не даёт. Над аэродромом погода, как говорят лётчики, — «так себе», но взлететь можно. А вот к югу метеослужба пугает ухудшением. Но запас светлого времени ещё позволял, и вертолётчики с надеждой ждали, сидя в грузовой кабине командирского вертолёта.

— Андрей, пойди, потревожь метеослужбу, — распорядился Иванов, взглянув на своего правого лётчика, — а то светлое время скоро закончится.

— Понял, — отозвался «правак», поднимаясь.

Отправив своего помощника на командно-диспетчерский пункт к метеорологам, Иванов пошел прогуляться по аэродрому. Ностальгия у него по истребителям — с детства. Мечтал он на них летать, и до сих пор ещё душа не успокоилась. После школы из-за глупой мальчишеской драки не поступил Иванов в истребительное училище. Тогда ему пришлось скрываться от милиции. Забрав документы в приёмной комиссии Качинского училища, он уехал навсегда из родного города.

В вертолётное училище в тот год Иванов сдал экзамены без особого труда. Вначале пузатые и неспешные вертолёты вызывали в нём простой интерес и, по сравнению со стремительными стреловидными истребителями, казались тихоходными каракатицами или, как говорят профессионалы, — «вертушками». Но со временем он полюбил эти машины за их особенную манёвренность, за надёжность и возможность видеть красоту земли с высоты птичьего полёта. А в Афганистане — и за живучесть. А об истребителях в душе навсегда осталась ностальгия, как о несбывшейся детской мечте.

И вот идёт военный лётчик первого класса гвардии майор Иванов по бетонным рулёжным дорожкам аэродрома, смотрит на остроносые красавцы-истребители и как будто купает душу в чистых водах детской мечты. Вдруг слышит с той стороны, откуда прилетело и их звено, накатывается и становится громче знакомый звук. Так гудят вертолёты, летящие группой. Через пять минут заходят на аэродром шесть «Ми-8».

Вертолёты зарулили на стоянки, выключают двигатели.

Иванов подошёл. Из открывшихся дверей выходят экипажи. Ребята молодые, знакомых лиц нет. А машины — все шесть — чистенькие, только что с завода, ещё пахнут краской. Иванову ли не разбираться в этой технике! В боевых частях про новую модификацию «Ми-8МТВ-2» только слышали, а тут — вот они, можно потрогать руками. Хорошая машина — мощная, с локатором, с новой автоматикой и вооружением. Не то что «старушки» «Ми-8», побывавшие в Афгане, на которых летает полк Иванова.

Получив разрешение экипажа осмотреть кабину, Иванов поинтересовался:

— С нами в Чечню, мужики?

— Нет, — отвечают. — Проданы машины в Казахстан. Гоним уже третью партию.

Не понятно Иванову стало тогда, даже обидно: нашим войскам эти машины в Чечне нужны, как воздух, новых вертолётов в полках нет, а первоклассную технику продают в другие республики, откуда она может попасть в Чечню, но уже к бандитам. Видно, не надумана в России пословица: «Кому война, а кому — мать родная».

Транзитные экипажи дозаправили свои машины и взлетели, взяв курс на восток. А группа Иванова всё сидит. Лететь на юг — погоды нет. Лётчики и техники кое-как перекусили бортовым пайком и стали возмущаться:

— Как продавали Россию, так и продают, сволочи! Совести нет…

— Этих гадов самих бы в Чечню!..

— Совсем стыд потеряли. У нас такие потери! Техники не хватает, «горючки» не хватает! Всё продают! Лишь бы карманы набить!..

Пришлось вмешиваться. Голос Иванова прозвучал спокойно, но властно:

— Хватит без толку глотки драть. Нервы поберегите. Вон, лучше погоду ругайте. А то Ващенки всё нет, видно, метеослужба «добро» на вылет не даёт.

Лётчики ещё немного повозмущались по поводу улетевших вертолётов, затем обругали всю метеослужбу с их прогнозами и успокоились. Сидят — ждут погоды. А что ещё остаётся? Достали картишки и расписали «пульку» по офицерскому преферансу. Иванов тоже поучаствовал.

В этот день майору в картах не везло.

Правый лётчик ещё не возвращался из штаба. Иванов не выдержал и, бросив карты, пошёл сам на командно-диспетчерский пункт, пробивать вылет.

От разводящих руками диспетчеров он поднялся на этаж метеослужбы. А там — сюрприз.

— Сашка! Кислов, ты? Вот это да! — воскликнул Иванов, открыв дверь начальника метеослужбы полка и не поверив своим глазам.

Из-за рабочего стола навстречу Иванову с улыбкой поднялся красивый высокий мужчина лет тридцати пяти в лётном комбинезоне:

— Я всё думаю: что ты не заходишь? Прилетел уже два часа назад! Сам уже хотел идти тебя искать.

Они по-дружески обнялись.

— Знал бы — сразу зашёл! Теперь улетим! — улыбался Иванов, радостно похлопывая Кислова ладонью по спине.

Но не тут-то было. Кислов показал карту погоды, а там — дело плохо. И на завтра прогноз неутешительный. Настроение у Иванова совсем испортилось.

— Вот «невезуха»!.. — произнёс он озадаченно, разглядывая карту, висящую на стене.

Товарищ подбодрил:

— Саня, ты не расстраивайся! Сдавайте вертолёты под охрану. Я сейчас позвоню в гостиницу. Вас устроят. А ты вечером к нам в гости приходи. Супруга будет рада. Вот адрес.

Кислов написал на оторванном клочке бумаги свой адрес и протянул Иванову. Тот прочитал и, гася разочарование, пообещал с улыбкой:

— Ладушки… Заодно и пообщаемся. Расскажешь, как ты-то в такую «дыру» угодил? За «майорскими» погонами погнался?

Кислов грустно улыбнулся:

— Почти угадал.

— Насчёт дыры?

— Насчёт погон. Значит, мы с женой ждём тебя к ужину.

— Договорились. Кстати, ты моего «правака» тут не видел?

Кислов поднял трубку телефона:

— Он у связисток на коммутаторе. Позвать?

Иванов усмехнулся:

— Скажи, чтобы шёл к вертолёту вещи собирать. Ромео!..

Последнее слово Иванов бросил уже с порога двери. За дверью его догнал громкий голос Сани Кислова:

— Да! Он там насчёт вашего питания уже договорился! Можете идти прямо в столовую. Дежурную машину я пришлю туда.

Иванов, обернувшись, крикнул из коридора:

— Спасибо!..

Вся группа командированных внешне спокойно отнеслась к новости о том, что им придётся пару дней «куковать» на этом аэродроме. Видели аэродромы и похуже. Трудности могли возникнуть только с питанием. Закончилось в авиации то «золотое время», когда можно было на любом аэродроме рассчитывать на хорошую еду, и когда в частях принимали лётные талоны на питание. Как объяснил всезнающий Ващенка, эта столовая кое-как обслуживала даже своих лётчиков. Продуктов едва хватало на то, чтобы во время полётов кормить пилотов по лётной норме. Но шустрый правый лётчик Иванова сумел как-то договориться с поварихами, и командированных в тот день накормили в столовой как полагается.

После столовой, сдав вертолёты под охрану, экипажи отправились в гостиницу. До неё добрались быстро на дежурной машине, присланной Кисловым.

Водитель остановился у старого четырёхэтажного типового кирпичного строения. Красная вывеска, ярко контрастирующая со всем видом обшарпанного здания, сообщала: «Общежитие войсковой части».

Всего группа, вместе с инженерным составом, насчитывала четырнадцать человек. Для них выделили три четырёхместных номера на втором этаже и один двухместный — на третьем. Иванов со своим правым лётчиком, как некурящие, разместились в двухместном номере, выше этажом от основной группы.

Оставив вещи, всё звено отправилось на экскурсию по городку и его магазинам. Благо, что всем командировочным в финансовой службе полка перед вылетом выплатили долги почти за год.

Не найдя для себя ничего примечательного и накупив недорогих продуктов, компания в полном составе вскоре возвратилась в общежитие, где в одной из комнат второго этажа дружно и быстренько занялась приготовлением походного ужина. А Иванов, дав «ценные указания» и оставив за старшего Серёгу Чамова, направился в гости к бывшему однополчанину Сане Кислову, предусмотрительно по пути ещё раз наведавшись в магазин.

Дверь квартиры открыла эффектная белокурая женщина в ярком красном платье — жена Кислова — Людмила. С ней Иванов поздоровался как со старой знакомой. Когда они с её мужем служили в полку на Дальнем Востоке, она работала официанткой в офицерском кафе. А так как холостяк Иванов являлся частым посетителем этого заведения, то он с ней всегда здоровался и один раз даже танцевал на каком-то празднике. А однажды они выпивали в одной холостяцкой компании и сидели рядом, но тогда в середине вечеринки Людмила ушла с другим офицером. Хотя про неё и ходили разные слухи, но Иванов не вдавался в подробности.

Итак, дверь Иванову открыла женщина, знающая о том, что она красива. Поздоровались как друзья, обменявшись улыбками и любезностями.

— Привет, Людмила! Извини, цветов нигде не нашёл, — Иванов протянул ей пакет с продуктами.

Женщина ответила очаровательной улыбкой, пропуская Иванова через порог:

— Здравствуй, Саша! Ты не меняешься. Сколько же мы не виделись?

— Чуть больше двух лет. А ты всё хорошеешь!

— Шутишь, Саша! — снова улыбнулась Кислова, кокетливо поправляя причёску. — В таком захолустье разве похорошеешь?

— Но тебе это удаётся.

По всему было видно, что хозяйка искренне рада гостю. Иванов не удержался и поцеловал ей руку, вложив в этот жест как можно больше галантности. Она приветливо улыбнулась и погладила Иванова по голове как старого друга. Он снова сказал ей комплимент по поводу её внешности и спросил про мужа.

Саня Кислов появился из ванной комнаты в шикарном спортивном костюме, и друзья обменялись приветствиями.

Иванов достал из пакета и поставил на стол купленные в магазине бутылку вина и бутылку водки.

Ужин удался. Жена Кислова готовила неплохо. Оба Александра пили водку, закусывая мясом с картошкой и разносолами. За столом они вспоминали полк, дни совместной службы, общих знакомых. Людмила расторопно суетилась между комнатой и кухней, но и успевала посидеть за столом с мужчинами, шутила и смеялась наравне с ними. Кисловы были рады неожиданному появлению Иванова — это внесло какое-то разнообразие в их установившийся уклад жизни в глубокой провинции.

— У нас тут «глухомань», Саня, — жаловался Кислов. — До Волгограда полдня трястись на машине. Только новостями по телевизору и живём. Хоть сыну ни в чём не отказываем.

Сынишка Кисловых — симпатичный парнишка шести лет — Иванову понравился.

И Людмила произвела на Иванова должное впечатление. Он даже произнес тост: «За красивую женщину, прекрасную хозяйку и замечательную супругу!». Довольный Кислов поддержал тост.

Людмила пила только вино, а бокалы мужчин наполняла водкой. Иванову показалось, что делала она это слишком резво. Не успела закончиться одна бутылка водки, как на столе появилась другая.

Кислов-младший уже спал, когда Людмила предложила посмотреть фотографии и принесла большой толстый альбом. Оба Александра уже достаточно охмелели. Людмила позвала их на диван и села между ними, сказав, что между двух Александров обязательно загадает желание, которое сбудется, положила альбом к себе на колени и раскрыла его на первой странице. Чтобы видеть фотографии, Иванову пришлось прижаться к молодой хозяйке с правой стороны. Безотчётно он обнял Людмилу за талию. Его рука через одежду ощутила, как упругое и горячее женское тело напряглось от его прикосновения. Иванов убрал руку.

Рассматривая карточки, Иванов неожиданно почувствовал, как под альбомом рука Людмилы мягко легла на его колено. У него перехватило дыхание. Людмила, как ни в чём не бывало, продолжала говорить, показывая фотографии. А её рука стала медленно подниматься по его ноге, вверх. Иванов застыл в напряжении, чувствуя, как вместе с движением женской руки внутри него поднимается желание. Он боялся оторвать взгляд от альбома, чтобы не встретиться с глазами Сани Кислова. Иванов находился в мучительно-сладостном оцепенении. И даже когда пальцы Людмилы стали осторожно расстёгивать пуговицы на брюках, Иванов не противился. Он уже «поплыл» и смело поднял отяжелевший взгляд на товарища…

Кислов спал, откинув голову на спинку дивана. Иванов медленно перевёл взгляд на Людмилу и увидел очень близко томные глаза жаждущей ласки женщины. Она отложила в сторону уже ненужный альбом и стала медленно поднимать подол платья, оголяя стройные ноги в тёмных тонких колготках. Людмила не отрывала затуманенного взгляда от его глаз, и Иванов, как загипнотизированный, не мигая, смотрел на неё. Дыхание женщины стало частым и глубоким, глаза наполнились какой-то отрешенностью. Она приоткрыла рот, облизав кончиком языка яркие тонкие губы, полуопустила длинные ресницы, и из её полураскрытых губ вырвался глухой короткий хриплый стон: «Да-а!».

Ничего не соображая, Иванов откинулся на спинку дивана. Он желал Людмилу так, как, казалось, никогда не желал ещё ни одну женщину! Прямо здесь, прямо сейчас!

Закрыв глаза, Иванов почувствовал, как хозяйка быстро сползла с дивана на пол… До того, чтобы шагнуть за край, оставался всего только миг. И, вдруг, сквозь туман дьявольского наслаждения в мозг пробился трезвый внутренний голос: «Что ж ты делаешь, гад, ведь Саня — твой товарищ!». Мягко отстранив ничего не понимающую Людмилу, Иванов встал и, застёгивая брюки непослушными пальцами, вышел в коридор. Голова кружилась от выпитого спиртного, в виски стучала кровь, плоть желала своего…

Людмила выскочила следом и повисла у Иванова на шее.

— Не бойся, он не проснётся, — горячо прошептала она, целуя Иванова в щёки и губы. Он, поддавшись новой волне наваждения, целовал её, ощупывая руками небольшую, но крепкую грудь, упругие ягодицы, стройные ноги и ощущая горячее тепло между ними…

— Давай, милый, сделай это прямо здесь!.. — как в бреду шептала Людмила, снова расстёгивая брюки. Иванов безумно желал этого. Но если бы только в другом месте, если бы рядом не было её мужа!.. Иванов не мог позволить себе дома у товарища совершить такую подлость. Надо было немедленно уходить.

Кое-как освободившись от цепких объятий слишком гостеприимной хозяйки и сорвав с вешалки куртку, Иванов с трудом открыл замок и выскочил на лестничную площадку. Там он остановился, растерянно глядя в открытую дверь квартиры — на вешалке осталась его фуражка.

Помятая Кислова вышла на порог и протянула фуражку. В глазах женщины Иванов прочитал немой вопрос.

— Извини, я так не могу. Пойми, Саня — мой товарищ, — задыхаясь и чувствуя сухость в горле, прохрипел Иванов, глядя в глаза Людмиле, застывшей на пороге квартиры…

Он уже прошёл целый этаж, когда услышал вслед злое и раздраженно-насмешливое: «Телёнок!», и с резким звуком захлопнулась дверь квартиры.

«Ну и ладно!», — грустно улыбнувшись, подумал Иванов.

Вечерняя прохлада немного остудила голову, притупив чувство неутолённой жажды тела, но огонь, разожжённый Людкой Кисловой, внутри жёг всё с той же силой: сейчас Иванову любая женщина показалась бы желанной! О том, чтобы возвратиться к Кисловой, не могло идти и речи. Иванов шёл к общежитию, кляня и Людмилу, и её мужа, и себя самого, но легче от этого не становилось.

Городок ещё не спал, но на тёмной улице редко встречались прохожие, и все женщины шли с мужчинами. Иванов мечтал, что вот если бы сейчас встретилась хоть одна одинокая, то он уж сумел бы напроситься к ней на чашечку чая, да так, чтобы она бы никогда об этом не жалела. Но ему в этот вечер хронически не везло.

На пороге общежития Иванов появился злой, как цепная собака, поэтому, даже не проверив, как дела у подчинённых, он пошёл сразу в свой номер.

«Правак» уже мирно спал, не заперев дверь на ключ. Иванов попытался последовать примеру подчинённого, но из головы никак не выходила жена Кислова! И организм спать совсем не желал.

Иванов встал, оделся и решил снова погулять на свежем воздухе. Но, к ещё большему своему раздражению, обнаружил, что входная дверь общежития заперта на ключ, а дежурная старушка спокойно спит, забаррикадировавшись стульями у себя в тесной «дежурке».

Поднявшись обратно на третий этаж, Иванов услышал доносившийся со стороны кухни характерный шипяще-булькающий звук кипящего чайника. Подумав, что чай бы сейчас не помешал, Иванов пошёл на этот призывный звук.

В большом помещении общей кухни он увидел сидящую в одиночестве невзрачную глазастую худую девчушку, похожую на мальчика. Своей внешностью она произвела на Иванова впечатление не более, чем надетый на ней блеклый старенький халатик. Но Иванову нужно было с кем-то поговорить.

Девушка красила ногти, и внезапное появление незнакомого мужчины её напугало. На плите вовсю надрывался паром видавший виды большой алюминиевый чайник, но девушка не обращала на него внимания — по— видимому, была слишком поглощена своим занятием. При неожиданном вторжении Иванова она растерялась, стала зачем-то поправлять и запахивать халат, вскочила со стула, наконец, вспомнив про кипящий чайник, выключила газ, потом села обратно за стол и, не глядя на незваного гостя, стала нервно теребить подол халатика.

— Не спится? — поинтересовался Иванов, разглядывая с порога потёртые в трещинах стены и потолок и не посчитав нужным даже поздороваться. Внешне девушка всё ещё не производила впечатления, а хмель у Иванова уже почти прошёл. Осталось только раздражение.

Девушка не ответила.

— Чайком угостишь? — спросил Иванов, подходя к столу, за которым сидела, положив на стол худые руки, незнакомка.

— Сейчас кружку принесу. — Девушка, перестав дёргать халат, с готовностью сорвалась с места и пулей вылетела в двери.

Усмехнувшись, Иванов равнодушно поглядел ей вслед: небольшого роста хрупкая девчушка со спины вполне могла сойти за подростка. С красавицей Людкой Кисловой ни в какое сравнение она не шла.

Через минуту, с двумя кружками, заваркой и сахарницей в руках девочка-мальчик так же стремительно влетела на кухню.

— Печенья у меня нет, — смущаясь и как бы оправдываясь, пожала она плечами. Затем подняла на Иванова чистый светлый взгляд голубых глаз:

— Хлеба хотите?

— Нет, спасибо, — мотнул он головой и подумал: «Взгляд, как у ребёнка».

Пока девушка хозяйствовала возле стола, Иванов подошёл к окну и, опершись руками о подоконник, стал смотреть на тёмную, освещаемую редкими фонарями, неширокую пустынную улицу, чувствуя, как мучившее его последний час раздражение постепенно уходит.

— А Вы меня не узнали, Александр Николаевич? — донеслось до Иванова. Он повернулся и с удивлением посмотрел на девушку, стараясь уловить что-нибудь знакомое. Она разливала чай по кружкам и совсем никого ему не напоминала.

— Честно говоря, нет, — озадаченно признался Иванов. — А вы, что, меня знаете?

— Вы же к нам сегодня заходили. Вы — друг моего начальника, майора Кислова. Я Вам ещё карту погоды приносила. Ну, вспомнили?

«Друг! — с усмешкой подумал Иванов. — Сегодня чуть не стал братом…». А вслух произнёс:

— Вот теперь вспомнил! Как одежда меняет женщину! — Хотя, если говорить честно, он и тогда не обратил на неё никого внимания.

— Ты чего же не спишь, Золушка? — уже по-доброму поинтересовался Иванов.

— Завтра у подруги день рождения, а я до вечера буду на службе. Боюсь не успеть. Голову, вот, помыла, теперь сушу. Да, Вы идите к столу, чай готов.

— А звать-то тебя как? — спросил Иванов, устраиваясь на стуле напротив случайной знакомой.

— Лена. — Голос у девушки, как и её взгляд, был приятным и чистым, и от неё самой веяло такой простой человеческой добротой, что Иванов тоже решил отбросить все сложности:

— Раз мы с тобой старые знакомые, Лена, можешь называть меня Сашей. Не забудешь, потому что так и твоего начальника зовут.

— Для меня он Александр Павлович. Я, наверное, не смогу Вас просто по имени называть… Можно с отчеством?

Иванов хмыкнул. Определённо, человечек, сидящий напротив, ему уже начинал нравиться. Не ответив на её вопрос, Иванов со словами: «Подожди секундочку» — отправился в свой номер. В номере «правак» спал и видел, наверное, десятый сон.

— Держи, это тебе, — сказал Иванов, войдя на кухню, и протянул девушке большую плитку шоколада. — И давай, наверное, перейдём на «ты». И без отчеств.

— Давайте, — опустив глаза, тихо согласилась Лена. Она всё ещё стеснялась. — Спасибо… за шоколад.

— Ну что, я таким старым выгляжу? Что тебя смущает? — спросил Иванов весело, подмигнув Лене.

Она засмущалась ещё больше:

— Нет. Просто сегодня, когда вы ушли, Александр Павлович про вас рассказывал.

— Много плохого? Наверно, что Саня Иванов — грешник, бабник, картёжник и пьяница… — Иванов напустил на себя грозный вид.

— Нет-нет, — запротестовала Лена, открыто взглянув в глаза Иванова, — наоборот! Он рассказал, что Вы везде воевали, что у вас много орденов. Вы столько в жизни повидали! Александр Павлович так всё интересно про Вас рассказывал! А я нигде не была. Я ведь местная. Родители тут недалеко в деревне живут. Вся моя жизнь: школа, техникум, в армии и года нет… Хотя все говорят — повезло. Вся деревня мне завидует — военная! Мне уже девятнадцать, а я ещё ничего не видела. Я Вам искренне завидую, Александр… Николаевич…

Лена замолчала. Иванов смотрел на неё и думал, что человек не всегда должен иметь яркую внешность, чтобы быть по-настоящему интересным. Теперь перед ним сидела совсем другая девушка — умная и добрая. А главное — заботливая. Ему польстило, что она назвала его просто по имени, когда так незатейливо рассказывала о себе. Иванову захотелось самому выговориться. Он рассказал про то, как не попал в истребительное училище, про то, как женился и не смог стать хорошим мужем и отцом, про полёты в Афганских горах, про потерю друзей, про своё постоянное одиночество. Говорил он долго, а она не перебивала.

И среди ночи, на кухне старого общежития в затерянном на карте России военном городке, Иванов ощутил, что ему стало легче, и что Лена — совсем не подросток, а молодая женщина, и что у этой женщины красивые и умные глаза…

Когда резкой металлической трелью ударил в уши звон будильника, Лена проворно поднялась, потянулась через просыпающегося Иванова и остановила поток этого ужасного противного звука. Её фигурка без одежды Иванову нравилась: Лена, действительно, напоминала подростка, только была по-женски ровненькой.

Заметив, что Иванов не спит, Лена улыбнулась ему:

— Доброе утро!

— Доброе утро! — улыбнулся он в ответ и вздохнул, потягиваясь: — Может быть, мы сегодня не улетим.

— А если улетите, ты меня сразу забудешь? — тихо спросила Лена.

Что он мог пообещать этой девочке? Врать не хотелось, и он ответил:

— Мне с тобой очень хорошо. Остальное сейчас не важно.

Лена присела на краешек кровати, прикрыв руками маленькую девичью грудь, и, глядя по-детски чистыми глазами, грустно улыбнулась:

— Мне с тобой тоже очень хорошо, Саша. И это важно.

Они целовались…

Не выспавшийся, но с радостным чувством на душе и с ощущением лёгкости во всём теле, Иванов появился утром перед своими экипажами. В отличие от своего командира, подчинённые особой радости не испытывали. Особенно те, кто вчера «перебрал».

По прибытии на аэродром Иванов отправился к метеорологам. Поднявшись на этаж, он сразу прошёл в кабинет Кислова:

— Здорово, Саня!

Сидящий на своём рабочем месте Кислов отозвался болезненно:

— Привет!

Хмурясь, Кислов вяло пожал протянутую через стол руку.

— Что, лишнего вчера себе позволил? — участливо поинтересовался Иванов.

— Да, чувствую, что норму превысил. Голова тяжёлая. Гудит. А ты как?

Иванов пожал плечами:

— Я в норме.

— Везёт…

Кислов посмотрел на Иванова долгим взглядом:

— Я не помню, как ты ушёл. Представляешь, просыпаюсь в три часа ночи на диване… Никого… Стол не убран. Пошёл к своей под бочок… Ещё успели поругаться. До утра глаз не сомкнул.

Иванов ответил, спокойно выдержав взгляд товарища:

— Ну, ты извини, если что…

Кислов махнул рукой, отводя взгляд:

— Да ты-то тут при чём! Моей опять шлея под хвост попала. У неё бывает…

В этот момент из аппаратной в комнату зашла Лена, одетая в военную форму с погонами рядового. Увидев Иванова, она вспыхнула и опустила глаза.

Кислов, ничего не заметив, сказал, обращаясь к подчинённой:

— Свежую карту принеси…

Девушка скрылась в аппаратной.

Изучив принесённую Леной карту погоды и незаметно подмигнув ей, Иванов отправился на стоянки к своим экипажам, с уверенностью, что сегодня они точно не улетят.

В течение дня, чувствуя необыкновенный душевный подъём, Иванов с чистой совестью через каждый час заходил в помещение метеослужбы, как бы поинтересоваться прогнозом погоды. Сане Кислову он мог честно смотреть в глаза, и это приносило Иванову дополнительную радость. Но по-настоящему его интересовала только Лена. С деловым видом, на глазах у её страдающего послепохмельным синдромом начальника, очередной раз обсудив с Леной прогноз погоды по маршруту полёта, Иванов исчезал из комнаты метеослужбы и ровно через час снова там появлялся, чтобы в точности повторить процедуру. Дождавшись таким образом обеда, он с лёгкой душой перенёс заявку на вылет на следующий день. О чём сразу сообщил Лене. Девушка заметно обрадовалась.

— А ты пойдёшь со мной на день рождения? — В её взгляде Иванов увидел столько надежды, что с готовностью ответил:

— С тобой — куда угодно!

На дне рождения присутствовало много симпатичных девчонок, с интересом поглядывающих в сторону Иванова, но он не отходил от Лены, потому что рядом с ней чувствовал себя хорошо и уютно. С мужчинами здесь, по-видимому, была «напряжёнка». В другое время Иванов обязательно воспользовался бы возможностью «поохотиться» на таких «цыпочек», но сейчас не имел на это желания.

Именинница, улучив момент, когда Лена вышла из комнаты, предложила гостю выпить на «брудершафт». Но дальше одного дежурного поцелуя и у неё дело не пошло. От танца с именинницей Иванов вежливо отказался. В тот вечер он чувствовал себя замечательно только рядом с Леной.

За столом женская половина имела численное превосходство, поэтому Иванову пришлось ухаживать за тремя ближайшими соседками сразу. Когда же началась танцевальная часть, Иванов не выдержал и, посоветовавшись с Леной, отправился в составе делегации из нескольких девушек к своему звену с приглашением.

Для командированных экипажей приглашение на праздник стало приятнейшим сюрпризом. Парни в тот вечер «оторвались на всю катушку». А Лена всё продолжала удивлять Иванова: она заражала всех весельем, умно шутила, неплохо танцевала. Она даже похорошела и уже не казалась той стеснительной дурнушкой, с которой Иванов встретился ночью на кухне. Брюки и блузка приятно обтягивали ровненькую фигурку девушки. Стройные ноги на высоких каблуках казались очень длинными. Пышная причёска очень шла её лицу. Полные радости большие глаза и счастливая улыбка придавали её лицу особое очарование. Она весь вечер не отрывала от Иванова счастливых глаз, очень часто находила его руку и долго не отпускала её. Не дожидаясь окончания праздника, Иванов с Леной решили уединиться.

Утром погода прояснилась. Группа получила «добро» на вылет почти сразу по прибытии на аэродром.

Лена хотела проводить Александра до вертолёта, но он попрощался с ней в коридоре штаба. Всё уже было сказано. Иванов поцеловал её грустные большие глаза и ушёл не оборачиваясь. Лена осталась стоять одна у холодной стены.

Ему тоже было плохо. Казалось, что, улетая, он оставляет здесь очень близкого и нужного человека, частичку самого себя. Люди устроены так, что с трудом расстаются с хорошим. Расставания Иванову всегда плохо удавались. Хотя по специфике службы с её частыми командировками, с постоянными встречами и разлуками, ему нередко приходилось расставаться с хорошими людьми и с хорошенькими женщинами, но всегда при этом он нелегко переживал расставание. Со временем Иванов научился загонять это чувство глубоко вовнутрь. С годами он научился быть менее сентиментальным, огрубел и стал жёстче в отношениях даже к самому себе. Но сегодня почему-то было особенно больно, особенно трудно улетать. Наверное, ещё и потому, что ему было жаль Лену. Будь она красавицей, ему было бы гораздо легче. Яркая красивая женщина в жизни не пропадёт — думал Иванов. А Лену было жаль.

Перед стоянкой Иванова встретил Ващенка. Глядя в глаза, он доложил не по уставу:

— Саня, все готовы. Машины в порядке, опробованы…

Иванов бросил короткое:

— Хорошо…

Ващенка с пониманием в голосе поинтересовался:

— Хреново?..

Иванов ответил тихо:

— Прав был наш коллега Экзюпери, Андрюха: мы в ответе за тех, кого приручили. Глупо как-то всё произошло при расставании. Мы даже не поцеловались… Она сказала, что будет ждать… Зачем?.. Ведь я ей ничего не обещал… Ещё она сказала, что даже если я никогда больше не прилечу, она всё равно будет благодарна за всё… За что?.. Это мне надо благодарить её…

Выруливая на взлётную полосу, Иванов бросил взгляд на здание штаба и увидел в далёком окне второго этажа знакомый хрупкий силуэт. И снова давно забытая боль резанула по сердцу.

Уже на старте, получив разрешение на взлёт, Иванов, повинуясь порыву какого-то, давно не испытываемого, безрассудного чувства, скомандовал в эфир всему звену: «Делай, как я!». И, оторвав вертолёт от «бетонки» всего на метр, в нарушение всех правил и инструкций, переведя машину в разгон скорости на предельно малой высоте, заложил крутой вираж в сторону штаба. Вертолёт, опустив нос, как хищная птица, высматривающая добычу, шёл прямо на штаб на высоте всего каких-то пары метров над землёй, всё больше и больше разгоняя скорость. И когда здание уже закрыло всё пространство впереди и стало неотвратимо набегать на кабину, Иванов оттренированным движением энергично взял ручку управления на себя и прибавил мощность двигателям. Тяжёлая боевая машина, задрав тупой нос, как истребитель, на пределе всей своей мощности, резво взвилась вверх, за пару секунд перевалив высоту двухэтажного здания, и с воем и грохотом пронеслась над самой крышей штаба, чуть не посшибав антенны на ней.

Иванов бросил взгляд в боковой блистер: за ним, как привязанные, шли, выдерживая строй, все вертолёты звена. «Молодцы!» — с облегчением и чувством гордости за пилотажное мастерство похвалил Иванов в эфир своих подчинённых. «А ты — дурак!» — сказал он себе.

— «282-й», нарушаете! — возник в эфире недовольный голос руководителя полётов.

— Пожелайте нам доброго пути, братья-славяне! — ответил Иванов.

— Удачи! — примирительно отозвался эфир. — Красиво прошли!

Иванов промолчал. Городок внизу промелькнул быстро, и вертолёты, заняв заданную высоту, поплыли курсом на юг.

— Командир, — нарушил молчание правый лётчик, — твоя Ленка на втором этаже стояла.

— Видел, — коротко бросил Иванов и надолго замолчал.

Во время полёта он думал о ней: «Очень хорошо, что есть такие женщины, которые дают мужчинам неожиданную, случайную возможность маленького счастья. По сути, любое большое счастье — это сумма маленьких. Без маленьких нет и большого. Как бы я себя чувствовал сегодня, не встретив Лену позавчера? А сегодня мне хорошо. Пусть грустно, но очень хорошо. Значит, она дала мне свой кусочек счастья. А я ей — свой. Любовь и доброта — только это может изменить наш грубый, злой и жестокий мир. Люди, лишающие себя радостей маленького счастья и гоняющиеся за призрачным большим, в конечном итоге — люди несчастные. Ненароком они делают несчастными и тех, кто оказывается рядом с ними. Кто-то из философов сказал, что жизнь человека — не те дни, что прошли, а те, что запомнились. Поэтому спасибо тебе Лена за две ночи и один день, которые, пожалуй, стоят нескольких лет жизни. Сведёт ли нас судьба ещё раз? Кто знает?». И Иванов попросил: «Господи, пусть у Лены всё в жизни сложится!».

Небо Кавказа встретило низко летящие вертолёты тяжёлыми свинцово-серыми облаками. По радиосвязи передали, что над Моздоком высота края облачности составляет четыреста метров, а в сторону Грозного облака уходят с повышением. Чем ближе группа подходила к Моздоку, тем плотнее и темнее становились облака: в серой массе уже не оставалось ни одного просвета. Руководитель полётов на аэродроме дал условия подхода и предупредил, чтобы ведущий был внимательным — «точка» работает. Полётный минимум лётчиков звена соответствовал погодным условиям, поэтому, распустив строй на минутный интервал, Иванов первым пошёл на снижение.

С высоты полёта аэродром «Моздок» напоминал палубу огромного авианосца, плотно утыканную крошечными фигурками самолётов и вертолётов. Иванову подумалось, что даже один боевой заход четырёх вертолётов-штурмовиков приведёт к огромным потерям авиационной техники. Счастье командования, что у чеченцев нет авиации.

В плотном радиообмене экипажи уловили, что какой-то самолёт тоже запросил посадку, но вертолёт ведущего уже находился на схеме и подходил к посадочной прямой. Экипаж, ведя осмотрительность, работал по-деловому спокойно, и не видел заходящий на посадку самолёт. Оставалась надежда, что лётчик самолёта наблюдает подходящий к посадочной прямой снижающийся вертолёт. Тем неожиданнее оказалась огромная тень, промелькнувшая чуть выше, слева от вертолёта. И только тут экипаж заметил уже впереди с выпущенными закрылками и шасси зелёный штурмовик «Су-25». В Афгане их прозвали «Грачами». Этот «Грач» проскочил настолько близко, что Иванов ясно рассмотрел гайки на его правом колесе.

— Лихачит, — спокойно прокомментировал Иванов выходку штурмовика. — Мы среди своих. Готовимся к посадке, славяне!

Если не считать этот нюанс, то перелёт звена завершился благополучно.

Через три дня вертолётчики, во главе с майором Ивановым, передав свои машины в действующий боевой полк, уже возвращались домой самолётом военно-транспортной авиации.

Во второй раз Иванов летел в Чечню в самом начале лета. Шли тем же маршрутом, что и три месяца назад. Погода благоприятствовала полёту. Поэтому, подлетая к уже знакомому промежуточному аэродрому, Иванов ещё в воздухе запросил «добро» на вылет после дозаправки. Летели двумя экипажами на Кавказ теперь уже надолго. На войну.

А ведь он имел право тогда принять решение и остаться на этой базе с ночёвкой. И у Иванова росло это желание тем сильнее, чем ближе вертолёты подходили к посадочной полосе. И никто не стал бы осуждать его за такое решение. Три месяца он не видел Лену, а она обещала ждать. И ему очень хотелось встретиться с ней. Очень хотелось… Но что он мог ей пообещать? Ничего… И именно поэтому он не должен был оставаться с ночёвкой на аэродроме. Ничего большего, чем то, что уже между ними случилось, быть не могло. Как говорят, в одну реку дважды не войдёшь… Да, он ничего не мог обещать в будущем этой хорошей, этой замечательной девушке. Он не мог дать ей надежду, чтобы обмануть. Нет, он не забывал Лену и, наверное, никогда не сможет забыть. Но пусть она останется светлым и нетронутым пошлостью островком в заповедных уголках прошлого.

На память пришли строки из выученного ещё в детстве стихотворения:


По несчастью или к счастью, истина проста:
Никогда не возвращайся в старые места,
Как ни будет пепелище выглядеть вполне —
Не найти того, что ищем, ни тебе, ни мне…

Автор этих строк знал и понимал жизнь. И пусть Лена останется в памяти ярким воспоминанием вместе с началом весны 1995 года — решил Иванов.

После посадки он всё же направился в метеослужбу, потому что не мог улететь, не повидав Лену. Ещё по дороге к штабу, издалека, он заметил знакомый девичий силуэт в окне второго этажа. Понятно, она знала, что он прилетит сегодня, ведь заявки с фамилиями командиров перелетающих экипажей приходят в часть за сутки. И она ждала. Увидев её, Иванов почувствовал, как в груди на мгновение сжалось сердце и стало расти желание остаться. Он с улыбкой помахал девушке рукой и легко вбежал по крутой лестнице на второй этаж. Они встретились в коридоре.

— Ленка, здравствуй! — Иванов с радостью обнял её как старого друга. И она вся светилась радостью.

— Ну, как ты тут, Дюймовочка? — Сравнение вышло само собой: миниатюрная, в аккуратненькой военной форме, Лена действительно напоминала персонаж известной сказки.

— Здравствуйте, Александр Николаевич. У меня всё хорошо, — ответила она, сдерживая счастливую улыбку и пряча светящийся радостью взгляд. И тут Иванов обратил внимание, что в коридоре они не одни: в глубине, у окна, стояли два незнакомых офицера в лётных комбинезонах и с интересом смотрели в их сторону.

— Идём. — Иванов первым прошёл в кабинет начальника метеослужбы. Сашка Кислов барином восседал за своим столом. Они по-дружески пожали друг другу руки и завели разговор, во время которого Лена, за спиной начальника, игриво помахала Иванову пальцами и вышла в аппаратную, оставив мужчин вдвоём.

— Как тут ваше «ничего»? — поинтересовался Иванов.

— Вашими заботами без работы не сидим, — в тон ему ответил Кислов.

— А как оно вообще? Как здоровье, как семья?

— Людка с сыном к матери вчера уехала. Так что можно сегодня организовать «банкетик» у меня.

— С большим удовольствием, Саня, но не получится — улетаю.

— На войну спешишь? Так успеешь ещё. Говорят, что эта война надолго. Оставайся. — Кислов, прищурившись, посмотрел на товарища и неожиданно, кивнув головой в сторону аппаратной, заговорил о другом:

— Она тебя ждала. Только о тебе три месяца все разговоры. Пожалей девчонку. Останься.

Иванов почувствовал, будто кто-то ударил его в грудь очень больно. Сбилось дыхание. Не глядя в глаза Кислову он произнёс:

— Заманчиво. Но как-нибудь в другой раз. Война эта, похоже, действительно скоро не закончится. В этом ты прав, Саня. Но не прав в другом — лететь мне надо сегодня. За приглашение, конечно, спасибо! Жаль, что остаться не могу. Ты мне, лучше, метеобюллетенчик сообрази. — Иванов не мог объяснить тогда ни себе, ни Кислову причину, по которой не имел права оставаться. Только по прошествии времени он понял, что просто струсил, побоялся тогда влюбиться в Лену.

— Как знаешь! — с искренним сожалением вздохнул Кислов.

Заняв Саню Кислова оформлением бумаг, Иванов, немного помедлив у двери, зашёл в аппаратную и плотно прикрыл дверь за собой.

Они остались вдвоём. И тут Лена, как ребёнок, бросилась к Иванову, обхватила руками шею, прижалась и, глядя пытливо снизу вверх, прошептала:

— Саша, здравствуй! Ты меня не забыл?

Они слились в поцелуе. Обняв девушку за талию, он оторвал её от пола, легко перехватив, поднял на руки и, опустившись на стул, посадил к себе на колени. Она доверчиво прижалась и замерла. Некоторое время они молчали. Иванов ласково гладил её густые пышные волосы. Она нарушила молчание первая:

— Саша, я знала, что ты сегодня прилетишь. Я тебя ждала.

— Раньше не получилось, — как бы извиняясь, тихо ответил он и, будто целуя ребёнка, нежно коснулся губами её головы.

— Ты сейчас улетишь? — она отстранилась и смотрела прямо в глаза. Вопрос задали её губы, но глаза спрашивали: «Почему?». И эти большие красивые глаза пытали, требовали ответа.

— Я должен. Пойми, я хочу остаться, но не могу, — выдавил Иванов.

Лена поднялась, отошла и остановилась у окна:

— Ты просто не хочешь…

Она стояла, застыв в одной позе, и смотрела, не мигая, в точку на стекле.

Иванов чувствовал себя виноватым.

— Лена, ты мне нравишься, но я не тот, кто тебе нужен, — пытался он подыскать себе оправдания. — У тебя всё ещё будет. Я же ничего не смогу тебе дать в жизни. Ничего не могу даже обещать. Я не хороший. Я не нужен тебе. Со мной ты будешь несчастна. — Он волновался и не знал, что сказать ещё. — Прости…

Она плакала тихо, почти не слышно. Лишь в такт редким всхлипываниям вздрагивали и поднимались её плечи. Ему так хотелось обнять их.

— Лена, мне надо лететь, — нерешительно сказал Иванов. Желание подойти, успокоить, остаться, — чуть не взяло верх. И произнеси она тогда хоть слово, попроси, — он бы остался… Но она только плакала.

— Прости, — ещё раз, вместо «прощай», — бросил Иванов и вышел из комнаты.

Взлетели точно по полосе, не нарушая инструкций. Иванов чувствовал, что больше уже никогда не вернётся сюда. Но также он знал, что хрупкий силуэт маленькой девушки в далёком окне будет сопровождать его всю оставшуюся жизнь. И в тот последний раз он видел её там. Или это ему показалось?..

II. Кавказ

В районе Ставрополя по маршруту появилась редкая облачность. И чем ближе вертолёты подходили к горам, тем ниже и плотнее она становилась. Ведомый у Иванова — командир второго вертолёта, не имел большого опыта полётов в облаках. У Иванова за спиной остались Афганистан, Камчатка и Дальний Восток, поэтому он чувствовал себя уверенно. Но за своего ведомого поручиться не мог. И при уменьшении высоты нижнего края облаков, пара вертолетов всё ближе прижималась к земле. «Лишь бы Моздок не был закрыт», — с беспокойством думал Иванов. Заход на посадку «по схеме» на незнакомом аэродроме не прост и для опытного лётчика, а ведомому — капитану Ильясу Мингазову предстояло еще приобретать опыт полётов в сложных метеоусловиях и боевых действиях. Ильяс — по национальности татарин, совсем недавно получил звание «капитана» и пока ещё имел квалификацию «Военный лётчик второго класса» и небольшой налёт часов в должности командира экипажа.

Известие о командировке в Чечню Ильяс воспринял спокойно. В его экипаже бортовой техник Шура Касымов, тоже татарин, — боевой парень. «Надо же, — думал Иванов, — мусульманин летит на войну с мусульманами. Видимо, понятие «Родина» — это больше, чем вера или кровь, шире и сильнее, чем принадлежность к какой-то национальности. Значит, многовековая Россия, объединившая столько народов и наций, и впредь будет оставаться единым и сильным государством. А всякую, пользующуюся временной слабостью, повылезшую заразу необходимо беспощадно загонять обратно в норы, чтобы не дать ей расползтись по всему здоровому организму России!

В экипаж Иванова по боевому расчету борттехником назначили хохла. По фамилии Мельничук. Маленький, толстый, хозяйственный и жадный. Он любил сало и всегда хвалил Украину, откуда был родом. Над ним подшучивали: «Украинцы живут на Украине, а хохлы — где лучше. Значит, ты, Ваня, — хохол!». Он не обижался. Но было в нём одно очень нехорошее качество: трусость. Он, как огня, боялся парашютных прыжков; бывало, бросал своих товарищей в драке, «постукивал» начальству. Но его «вылизанный» вертолёт всегда блестел чистотой, поэтому Иван был у командования на хорошем счету. Ударом грома стало для него сообщение о командировке в Чечню. Мельничук пытался «откосить», придумывая себе разные болезни, но не вышло.

До назначения в экипаж к Иванову он числился в другом звене. Когда Иванов услышал в приказе о назначении Мельничука на период командировки к нему, то с усмешкой подумал: «Ты у меня, Ванюша, жирок-то скинешь!». Хотя Иван по возрасту был на два года старше, Иванов не испытывал к новому борттехнику большого уважения. Почувствовав в Иванове начальника, Мельничук изо всех сил старался показать, что лучшего подчинённого тому не найти.

Чем ближе пара вертолётов подходила к конечному пункту маршрута, тем ниже облака прижимали её к земле. На Моздок выскочили на высоте пятидесяти метров над рельефом местности. Иванов уже знал этот аэродром, поэтому на посадку пошли «с прямой».

За три месяца здесь ничего не изменилось, только земля поменяла цвет — с серого на зелёный.

После посадки, представившись командованию полковой вертолётной эскадрильи и сдав документы, вновь прибывшие направились на инструктаж к начальнику штаба и «особисту».

Разместили оба экипажа вместе с двумя другими, прилетевшими в качестве пассажиров с парой Иванова, в одной из школ Моздока, недалеко от аэродрома. У детей начались летние каникулы.

Четыре экипажа Иванова разместили в бывшем классе истории, на третьем этаже, вместо парт в котором стояло двенадцать железных кроватей, накрытых старыми солдатскими одеялами. Из-под этих одеял подушки и матрасы, набитые влажной соломой, источали запах сеновала и старого бабушкиного сундука. Постельное бельё непонятного бледно-серого цвета имело такой заношенный вид, что штурман звена печально пошутил:

— На этой простыне до меня, наверное, уже трое умерли.

На что Иванов ответил:

— Парни — вот это и есть та самая романтика боевых будней! Но и это только начало. Никому не раскисать! Проверьте, нет ли вшей, если нет — располагайтесь как дома.

Иванов, как командир, понимал, что отдыхать по-человечески после полётов его экипажам тут не придётся, что и подтвердилось в скором времени. Лётчик — не пехотинец в окопе: кроме физической выносливости, голова и нервы — оружие лётчика. А чтобы после полётов восстановить растраченную нервную энергию, необходим спокойный восьмичасовой сон. А о каком отдыхе могла идти речь, когда кто-то уходил на полёты, а кто-то возвращался, кто-то играл в карты, а кто-то хотел выпить и поговорить. Дисциплина в полку «хромала», если не сказать «отсутствовала», как и во всей разваливающейся Российской армии. Командование требовало от лётчиков одного — летать. И они летали. Днём и ночью, в горах и на равнине, в любую погоду. На старых машинах. Даже не имея соответствующей подготовки и натренированности. Начав летать на задания, Иванов быстро втянулся в ритм боевой жизни полка и перестал замечать такие мелочи, как плохое питание и нестиранное бельё.

Чаще всего звену Иванова приходилось летать челночными рейсами между Моздоком и «Северным» или «Ханкалой»: туда везли солдат, оружие, боеприпасы, медикаменты, продукты питания, а обратно: «Груз-300» — раненые или — «Груз-200» — убитые. Полёт по времени, в среднем, двадцать пять минут — туда, двадцать пять минут — обратно. Трудяги — вертолёты «Ми-8» работали днём и ночью.

Кровь, измученные страданиями лица раненых, искорёженные и искалеченные тела убитых — всё это кажется страшным только в первые дни. Потом привыкаешь. Всю лётную смену пилоты работали как будто в автоматическом режиме: ничему уже не удивлялись. Только в конце дня лётчики чувствовали неимоверную усталость, не только физическую: кажется, что вот-вот нервы не выдержат — сорвутся от невозможного напряжения. И чтобы хоть как-то снять этот стресс, необходимо было выпить. Выпить так, чтобы забыться! А утром — снова в полёт.

Повозили мертвых ребят недельку-другую, и уже в вертолёте стоит тяжёлый, ничем не выветриваемый трупный запах. А за бортом — температура тридцать-тридцать пять градусов. Никакие обработки вертолётов не спасали от этого жуткого запаха смерти. Трудно нормальному человеку выдержать такое!

Через пару недель парни из звена Иванова осунулись, улыбки стали редкими, шутки злыми. В полёт идут, как на каторгу. И борттехник — старший лейтенант Мельничук начал худеть. Иван, всегда аккуратный, мог забыть побриться.

Вечерами, после полётов Иван стал сильно напиваться.

Однажды после ужина в общежитии к лежащему на кровати с книгой Иванову подошёл пьяный Мельничук. Посверлив командира долгим отсутствующим взглядом, Мельничук задал вопрос:

— За что мы должны рисковать своей жизнью?.. Командир, ответь: как могла такая большая страна допустить… такие огромные потери … на такой маленькой территории?..

Для Иванова этот вопрос являлся больным, поэтому он бросил сухо:

— Я тебе не замполит! Отстань…

Но борттехник не отставал:

— Ты — мой командир… И я тебе верю… Ответь.

Иванов, отложив книгу, посмотрел на Мельничука:

— Чеченцы дерутся за свою историческую землю, за свою веру, наёмники — за деньги, а российские солдаты поставлены в такие условия, что вынуждены драться только за свою жизнь. Мы с тобой, Ваня, исполняем Присягу, данную Родине. Тебя удовлетворяет такой ответ?

— Вполне… Только я всё равно ничего не понял… — Мельничук, пошатываясь, отошёл от командира звена.

А чем мог Иванов подбодрить себя и остальных ребят? Осознавая методы ведения этой войны и не понимая целей главного командования, офицеры переставали понимать, за что должны рисковать своими жизнями. Действительно, как могла большая и всё ещё сильная страна допустить такие огромные потери своих солдат? И что Иванов, как командир, мог сказать экипажам перед очередным вылетом, кроме обычного: «Удачи!» — и дежурного набора подготовленных замполитом патриотических лозунгов? Ведь каждый понимал, что его жизнь здесь ничего не стоит.

Экипажу Иванова приходилось выполнять полёты на патрулирование дорог, ведущих в горы. Иванов брал на борт спецназовцев и летел в обозначенный район контролировать дороги. Боевики, оттеснённые к горам, могли получать подкрепление и боеприпасы, доставляемые только автотранспортом. Экипажам вертолётов ставилась задача на обнаружение такого транспорта. Если это была одиночная машина, её захватывали или уничтожали. А если обнаруживали колонну машин боевиков, то тогда вертолётчики вызывали и наводили самолёты-штурмовики. Одну такую, идущую в горы колонну на глазах Иванова снайперски разнесла пара «Су-25», превратив пять груженных «Уралов» в пять дымных факелов.

В одном из таких полётов на патрулирование Иванов заметил далеко в стороне от основных дорог поднимающийся пыльный след, который длинным хвостом тянулся за идущей на большой скорости автомашиной. Когда Иванов развернул нос вертолёта по направлению к замеченному следу, автомобиль скрылся за складками пересечённой местности и, вероятно, остановился, потому что пыльный хвост резко оборвался и стал оседать. Но если те, кто находился в той машине, решили спрятаться, то было поздно — вертолёт уже летел по направлению к ним. Позвав в кабину пилотов старшего группы десантников, Иванов указал пальцем:

— Машина прячется. Проверим.

Тот понимающе кивнул и пошёл в грузовую кабину готовить десантников, а Иванов выдерживал курс в заданном направлении.

Через три минуты полёта вертолёт прошёл точно над стоявшим в небольшой балке грузовым автомобилем, успев рассмотреть крытый тентом ЗИЛ-130 зелёного цвета.

Подгашивая скорость, Иванов ввёл вертолёт в левый вираж со снижением, рассчитывая приземлиться метрах в трёхстах от не подающей признаков жизни машины. Чувства доверия этот ЗИЛ не вызывал, и желания поймать пулю в кабину или двигатель Иванов не испытывал. Хотя на такие задания лётчики и надевали тяжёлые бронежилеты, но Иванов сам не раз наблюдал, как пуля, выпущенная из автомата Калашникова со ста метров, пробивает такой бронежилет насквозь. А вертолёт, сидящий на земле, представляет собой хорошую мишень для любого вида оружия. Поэтому Иванов решил держаться от подозрительного автомобиля подальше.

Но коснуться колёсами земли вертолёт не успел: «ЗИЛ» неожиданно рванулся с места и, выскочив из балки, помчался в сторону гор. На что могли рассчитывать находящиеся в машине люди? Чтобы догнать грузовик, много времени не потребуется, а кроме носового пулемёта, пули которого пробивают лёгкую броню танков, у вертолёта на пилонах висели два универсальных блока с двадцатью ракетами «С-8» в каждом. Одна такая ракета в секунду превращает грузовой автомобиль в кусок покорёженного металла.

— Не хотите по-хорошему, будет — как хотите! — упрямо бросил Иванов и включил блок вооружения. Затем подал команду экипажу:

— Пулемёт к бою!

Борттехник с охотничьим азартом взвёл затвор пулемёта. Начиная погоню за автомобилем, Иванов плавно, но энергично перевёл винтокрылую машину в разгон скорости с небольшим набором высоты. Вертолёт, опустив нос, хищной птицей шел низко над землёй, настигая свою жертву. Ловя убегающий «ЗИЛ» в прицел пулемёта, подал голос борттехник:

— Командир, ЗИЛ на прицеле, разреши, я его прошью?

— Дай предупредительную, — строго приказал Иванов. Его тоже стал охватывать азарт погони, но в автомобиле находились люди, и Иванов хотел дать им шанс на жизнь.

Сквозь гул двигателей тупо застучал носовой пулемёт, и плотная очередь легла далеко впереди машины. Но вместо того, чтобы остановиться, «ЗИЛ» попытался уйти вправо. Машина мчалась на большой скорости, но дистанция до неё быстро сокращалась, и, когда оставалось уже метров триста, чтобы не проскочить, Иванов стал уменьшать скорость вертолёта с небольшим увеличением высоты.

— Разреши по нему, командир! — поправив прицел, закричал Мельничук, с трудом удерживая настигаемый грузовик на мушке. Иванов не успел ответить, — у заднего борта «ЗИЛа» из-за тента появился человек с автоматом. Повинуясь чувству самосохранения, Иванов тут же дал максимальную мощность двигателям и энергично бросил вертолёт в левый боевой разворот. Перегрузка вдавила в кресло, а экипаж с замиранием сердца ожидал услышать знакомый звук ударов пуль в обшивку вертолёта. «Ми-8» — машина живучая, но бронированы в ней только часть пилотской кабины и двигательный отсек. Остальное — дюраль. Как правило, пули прошивают грузовую кабину насквозь, не причиняя большого вреда силовой установке и управлению. Но сегодня на борту размещались десантники.

То ли стрелок промахнулся, то ли не стал стрелять, но звука попаданий пуль никто не услышал.

Описав виток восходящей спирали, Иванов уже на высоте вывел боевую машину на линию открытия огня. Автомобиль мчался вперед, не снижая скорости. Человек с автоматом у заднего борта всё ещё стрелял по вертолёту. Но вести прицельный огонь ему мешало неровное движение машины.

— Бей по цели! — коротко и зло приказал Иванов борттехнику и стал снижать вертолёт.

Снова тупо застучал пулемёт, и симметричные фонтаны земли поднялись точно по курсу мчавшегося автомобиля, бегущей пунктирной строкой приблизились и перескочили через него. Фигура человека скрылась за брезентом в кузове. Последовавшая сразу же за первой вторая очередь легла за грузовиком, догнала его и снова прошла по машине, отрывая от неё куски железа и дерева. Грузовик стал резко уходить вправо, накренился на левую сторону и перевернулся, подняв огромное облако пыли. Вертолёт буквально через пару секунд проскочил над ним на высоте пятидесяти метров, и экипаж не успел ничего рассмотреть.

Когда развернулись, Иванов, сбрасывая скорость, решил заходить на посадку и приказал Мельничуку держать перевёрнутый «ЗИЛ» в прицеле и открывать огонь, в случае чего, без команды. Иван, казалось, прирос к пулемёту, направив ствол на цель. Поднятая падением «ЗИЛа» пыль почти осела, и автомобиль хорошо просматривался: он лежал на левом боку, не горел, не дымился, людей возле него не было видно. Соблюдая осторожность, Иванов посадил вертолёт метрах в ста. Он ещё не успел коснуться колёсами земли, как десантники начали выпрыгивать и, растягиваясь в цепь, короткими перебежками пошли к лежащему грузовику. Вместе с экипажем Иванов наблюдал из кабины, как солдаты дошли до «ЗИЛа», стянули порванный тент, осмотрели всё. Потом, направив стволы автоматов к земле, они стали стрелять. Картина была довольно ясной, хотя звука выстрелов в работающем вертолёте экипаж не слышал. Иванов увидел, как что-то тёмное выползло из кузова, проползло несколько метров и замерло. Один из спецназовцев подошёл и выстрелил в это тёмное пятно. Затем подошёл второй, и они вдвоём за ноги затащили тело обратно в кузов. После чего десантники подожгли машину и, не слишком торопясь, вернулись к вертолёту.

— «Духи» раненых везли, — не дожидаясь вопроса, пояснил Иванову старший группы, когда все уже сидели в вертолёте. — Большую половину вы «покрошили». Остальных мы хотели гранатами, да ты близко сел — побоялись.

— Уходим? — спросил Иванов.

— Поехали! — старший перевёл взгляд на пулемёт и, дружески хлопнув борттехника по спине, сказал только ему:

— А ты снайпер — из этой штуки водителю черепок снес. Молодец!

Весь полёт Ваня сиял как начищенный сапог. Иванов понимал его: первая в жизни боевая стрельба на поражение прошла, как в тире, на оценку «отлично». Иван заслуживал похвалы, и после полёта, как командир звена, Иванов объявил ему благодарность. Но если бы Мельничук видел своими глазами результаты этой стрельбы, то, пожалуй, не радовался бы совсем.

Вечером Иван решил «отметить» своё боевое крещение. Всегда скупой, Мельничук в этот раз разорился на шесть бутылок водки и закуску. К ним в комнату пришли коллеги — лётчики с «восьмёрок» и «двадцатьчетвёрок» из соседних звеньев. Пили за здоровье, за удачу в бою. Третий тост — за ребят, уже сложивших головы, — пили молча. Потом начались воспоминания. Капитан Ващенка рассказал сегодняшнюю историю, соседи поведали истории куда более «круче». За столом все сошлись во мнении, что чеченцев можно было бы уважать как бойцов, если бы не их звериная жестокость. Не однажды пилотам приходилось видеть обезглавленные и обезображенные трупы русских солдат, слышать, как над попавшими в плен солдатами издеваются, насилуют, кастрируют даже перед смертью. Каждый из пилотов понимал, что, попади он в руки боевиков, просто умереть ему там не дадут. Чеченцы проклинали и боялись лётчиков, потому что наибольшие потери несли от авиации. Иванов для себя давно решил: что бы ни случилось, живым боевикам в руки не даваться. Кроме пистолета, ещё со времён Афгана, в полёт он всегда брал с собой две гранаты. Одну из них — для себя. Так делали многие лётчики. Ещё у большей части пилотов появились нательные крестики. Авиаторы, вообще, народ суеверный, и у них много своих разнообразных примет, но выражение «под Богом ходим» напрямую относится к профессии лётчика как ни к какой другой. А среди прошедших через мясорубку войны, как правило, неверующих нет.

Вскоре двум экипажам — Иванова и Ильяса Мингазова — командир эскадрильи поставил задачу на подготовку к полёту глубоко, в горный район Чечни, не занятый нашими войсками. Цель операции держалась в секрете, и лётчики узнали о ней только в день вылета.

Пара Иванова, как уже ходившая однажды в этот район, придавалась отряду вертолётов «Ми-8» авиации МВД, усиленному шестью экипажами вертолётов огневой поддержки «Ми-24», для выполнения операции по эвакуации отряда спецназа МВД, заброшенного в тыл юго-восточной группировки войск сепаратистов.

Задачу на вылет вместе с командирами эскадрилий и командиром полка ставил полковник внутренних войск.

Всего в смешанном отряде насчитывалось восемь транспортных «Ми-8» в сопровождении шести вертолётов-штурмовиков «Ми-24». Видимо, в районе цели ожидалось сильное противодействие, или же отряд спецназа выполнял очень важное задание, если за ним посылались такие силы.

Каждый экипаж хорошо знал свою задачу. Район цели лётчиками и штурманами был изучен досконально. Вёл отряд командир эскадрильи МВД. Пара Иванова с десантом на борту возглавляла группу, а вертолёты огневой поддержки тремя парами шли позади и выше основной группы, выполняя задачу прикрытия. Предстоящее задание вопросов не вызывало.

Иванов уже собирал планшет с картой, когда услышал обращённый к нему возглас командира эскадрильи:

— Александр, твоя пара с десантом — в прикрытие, как резерв. Без посадки. Понял?

— Без посадки? — переспросил Иванов несколько удивлённо, потому что это кардинально облегчало задачу: посадка группы в горах на незнакомую площадку сродни цирковому номеру.

— Посадка — только в случае крайней необходимости, если спецназ на земле будет связан боем, — подтвердил комэск. — Пусть садятся наши коллеги из МВД. Это их задание.

— Командир, может, для подстраховки одному нашему борту с десантом сесть? Я сяду, а Мингазов — в резерве.

— Делай, как я сказал! — отрезал командир эскадрильи.

Иванов помнил этот вылет. День для полёта в горы выбрали не очень удачным: шедший всю ночь дождь кончился, но облака, вопреки предсказаниям метеорологов, уходить за горизонт не желали и к моменту вылета висели над аэродромом восьмибалльной рваной кучевкой. Но начальство не стало отменять вылет, тем более что синоптик пообещал уменьшение облачности над районом эвакуации.

Группа взлетела в точно назначенное время. Пробив облачность, вертолёты заняли установленный боевой порядок и взяли курс за ведущим. По заданию, радист спецназа должен был в определённое время включить радиомаяк для вывода вертолётов на отряд.

По предварительным расчётам, выполненным штурманами на земле, лететь группе предстояло сорок пять минут, но приборы показывали путевую скорость больше расчётной. Это означало, что на пути к цели вертолётам помогал попутный ветер. Значит, на обратном пути тот же ветер мог стать их врагом.

… Что-то ускользало из общей череды событий. Но что? Иванов поминутно запомнил тот полёт. Ещё на земле, глядя на серые тяжёлые облака, он думал, что вылет, наверное, перенесут на завтра.

— Не полетите сегодня. Готовьтесь зачехляться! — как бы угадывая его мысли, прокомментировал погоду подошедший на стоянку техник звена.

— Для рождённого ползать всегда погода нелётная! — хмуро пошутил правый лётчик Иванова. — А мы — полетим! Вот увидишь.

— Просите у Бога погоды, оптимисты, — мрачно посоветовал техник и ушёл по своим делам.

Вот оно что! Иванов вспомнил: в то утро он надел нательный крестик. Обычно этот крестик хранился в удостоверении личности офицера, под обложкой. Но сегодня удостоверения всем экипажам пришлось сдать. Многие лётчики носили такие крестики. Не верить в Бога лётчик не может. Пусть не всегда явно, но в душе каждый пилот знает, что Бог есть. И Иванов перед командировкой тоже сходил в церковь и купил обыкновенный крестик на шнурке, но освящённый батюшкой. Раньше как-то всё время стеснялся его надеть, но и без него уже чувствовал себя неуютно. Так крестик и лежал в кармане, в удостоверении. А в то утро словно что-то подтолкнуло Иванова надеть православный крест на шею.

Через час последовала команда на взлёт, принеся конец тягостному ожиданию, и отряд из четырнадцати вертолётов ушёл в сплошной облачный полог, накрывающий землю до видимой линии горизонта.

Стрелка высотомера перевалила за две с половиной тысячи метров, и эти самые облака, оказавшись теперь под винтами, уже не представлялись такими зловещими, какими виделись с земли. Наоборот, равномерно залитые солнцем, которому здесь ничто не мешало, и причёсанные ветром, они теперь походили на спокойную, слегка всхолмленную белоснежную равнину, вид которой завораживал сказочной красотой. Там, где у ветра не хватило сил доделать своё дело, виднелось, невольно притягивая взор, несколько наклоненных в одну строну огромных белых глыб, напоминающих снежных баб или восставшие из морской пучины сказочные острова. Земли не было видно, она осталась где-то далеко внизу, под многослойной толщей облаков.

Экипажи шли в режиме радиомолчания, выполняя приказ: до входа в район эвакуации всем ведомым экипажам работать только на приём. Правый лётчик в установленное время настроил радиокомпас на четко прослушиваемый сигнал маяка. Стрелка прибора, уловившего звуки радиопривода, показывала, что группа находится несколько левее от линии пути к цели. И вскоре ведущий взял поправку на курс.

Лётчик-штурман в экипаже Иванова, или, как принято называть в авиации, — «правак», носил украинскую фамилию Ващенка, но считал себя белорусом, так как родился и жил до армии в Минске. Звали его Андреем, и он всего на год был младше Иванова. В «капитанах» Андрей ходил, по авиационным меркам, уже давно, а вот с должностью командира экипажа ему всё не везло. К ней, по мнению Иванова, Ващенка был готов, но пока ещё, по стечению каких-то обстоятельств, вынужден был довольствоваться должностью штурмана звена. В отличие от Мельничука, Ващенка зарекомендовал себя хладнокровным и рассудительным офицером. Мог при случае побалагурить, но всегда всему знал меру. Иванову нравилось летать с Андреем в одном экипаже, а вместе они уже летали два года и привязались друг к другу той непоказной дружбой, которая может возникнуть между мужчинами.

Перекрывая расчётное время, группа вошла в район эвакуации, но обещанные синоптиком просветы в облаках не появились. Вокруг, насколько мог видеть глаз, простиралось сплошное серо-белое море с воздушными айсбергами. А под ними пряталась территория противника. И горные вершины. В данной ситуации горы становились опаснее самих боевиков. В предыдущем полёте в этот район Иванов видел, какие здесь острые неровные вершины и глубокие тёмные ущелья, дна которых не доставали лучи солнца.

Через несколько минут полёта стрелка радиокомпаса, плавно описав дугу, повернулась на сто восемьдесят градусов. Это означало, что группа прошла над радиомаяком. Стрелка высотомера по-прежнему стояла на делении около трёх с половиной тысяч метров, и сплошной ковёр из облаков всё так же не имел ни одного видимого разрыва. Построив группу в круг радиусом километров пять, ведущий приказал всем искать в облаках хоть какое-то «окно». Безрезультатно покружившись более двадцати минут, Иванов услышал в эфире команду:

— «282-й», тебе этот район известен, сходи вниз на разведку. Постарайся определить толщину облачности. Только осторожней, «282-й»!

Это был позывной Иванова. Ведущий приказывал ему снижаться.

— У нас же на борту люди!.. Напомни ему! — возмущённо воскликнул Ващенка.

Посмотрев на «правака», Иванов никак не отреагировал.

— Понял, — бросил он в эфир и уменьшил мощность двигателям.

Тяжело гружённая боевая машина подошла к облачной границе и теперь оказалась в такой близости от облаков, что едва не задевала их лобовым остеклением кабины. Это походило на бреющий полёт, только с той разницей, что сейчас под брюхом вертолёта мелькала не земля, а облака, и стрелки высотомера стояли не на нуле, как это бывало на бреющем полёте, а показывали почти три тысячи метров.

А вот стрелка радиовысотомера не стояла на месте. Прыгая по шкале делений вверх и вниз, она предупреждала, что там, внизу, в этих коварных облаках, прячутся вершины враждебных гор. Это заставило Иванова на какие-то секунды задержаться над облаками, вроде бы для того, чтобы ещё раз сверить показания приборов. Но за это время он успел мысленно произнести три раза: «Господи, спаси и сохрани!».

И вот он плавно отклонил ручку управления вперёд. Мгновенье — и вертолёт, подмяв под себя собственную тень, по-акульи мягко вошёл в облака. В первые секунды Иванову показалось, что это кипящие клубы дыма и пара обволокли вертолёт со всех сторон, отчего в кабине мгновенно потемнело. Двигатели, почувствовав уменьшение мощности на снижении, изменили голос. Когда большая стрелка высотомера совершила по чёрному циферблату почти две трети полного оборота, в кабине неожиданно посветлело, и Иванов обрадовался, что облачности пришёл конец и он сейчас увидит горы. Но облака вдруг загустели снова, приняв более холодный тёмный цвет, и вертолёт погрузился в серую мглу. Этот нижний слой облачности казался более холодным, плотным и тяжёлым.

— Командир, через сто метров воткнёмся в горы, — настороженно предупредил Ващенка.

Иванов и сам видел по радиовысотомеру, что ещё пятнадцать-двадцать секунд такого снижения, и ручку управления брать на себя будет уже поздно. Видимо, облака не кончатся до самых вершин. А не врёт ли высотомер? Что, если они уже проскочили безопасную высоту, и в любой миг последнее, что увидит экипаж в этой жизни, будет отвесный склон скалы прямо перед остеклением кабины? Нелепые это были мысли. А вот лезли в голову, вызывая в груди неприятное жжение. Энергично дав двигателям полную мощность и взяв ручку управления на себя, Иванов начал злиться не на экипаж и даже не на облака, которые упорно не хотели заканчиваться и погибельно-серый вид которых всё больше лишал его уверенности, что они когда-нибудь кончатся, а на ведущего группы, пославшего их сюда: «Самому бы тебе залезть в такое дерьмо!»

— Облачность двухслойная, десятибалльная. Глубина слоёв — более тысячи метров. К земле пробиться не могу. Возвращаюсь, — доложил Иванов в эфир, переведя машину в набор высоты.

Казалось, время замедлило свой ход: вертолёт на пределе мощности воющих от натуги двигателей никак не мог вырваться из вязких объятий серо-белого тумана, липнувшего к бортам. Неожиданно в кабине стало светлее, и через секунду вертолёт резвым дельфином выскочил из серо-белого плена, как из морской пучины. В глаза ударил яркий солнечный свет, а вокруг, насколько мог видеть глаз, простиралась залитая живым золотым цветом сказочная долина с замками и островами, и кружащимися, как шмелиный рой, в стороне и выше пятнистыми собратьями — вертолётами. Иванов направил свою машину к ним.

Сигналы радиомаяка продолжали устойчиво прослушиваться, — это означало, что группу эвакуации всё ещё ждали внизу. Но даже если раньше чеченцы наших спецназовцев не засекли, то теперь уж точно вертолёты своим получасовым гудением переполошили все окрестности. На месте командира спецназа Иванов увёл бы группу разведчиков на запасную точку. Но маяк упорно продолжал подавать сигналы.

Иванов занял своё место в строю кружащихся вертолётов и поставил задачу лётчику-штурману: сделать расчёт по запасу топлива.

— Учитывая встречный ветер, через пятнадцать минут надо идти домой, — перепроверив свои расчёты, доложил Ващенка, отрываясь от штурманской линейки. — Если, конечно, мы не хотим сегодня пообедать на Ханкале.

Ещё через пять минут бесполезного кружения в эфир прошла команда ведущего:

— «703-й», постарайся пробить облачность. Только давай побыстрее.

В ответ короткое:

— Понял.

От группы отделился один «Ми-8» и нырнул в пугающую серо-белую неизвестность.

— Что он делает?! — возмутился Ващенка, имея в виду командира эскадрильи МВД. — Рискует своими мужиками. Сказали же, что облачность — до самых гор! Всех домой надо уводить. Топлива с гулькин нос, а если встречный ветер усилится — попадаем к чёртовой матери!

— Спокойно, Андрюха, ведущий выполняет поставленную задачу, — сказал Иванов, думая о том же. — Сядем на «Северном».

— В таких-то облаках и всей группой? — не унимался Ващенка. — Даже, если и сядем, сегодня нас уже не выпустят на базу. А ночевать в вертолёте что-то не хочется.

В это время в эфир вышел командир «двадцатьчетвёрок»:

— Внимание ведущему. Топлива только до дома. Буду уходить.

Иванов знал, что по конструктивным особенностям запас топлива на «Ми-24» меньше, чем на «Ми-8», и судя по его расходу, ребятам, действительно, пора было уходить на базу.

— Пойдёте на запасной! — отрезал ведущий.

— Вот дерьмо!.. — прокомментировал Ващенка по внутренней связи.

Через минуту тишины снова ожил эфир:

— Я — «703-й», докладываю: облачность — десятибалльная, толщиной более тысячи метров. Пробить не могу, радиовысотомер показывает, подо мной — горы. Иду к вам.

Примерно через минуту одинокий вертолёт вынырнул из облаков километрах в двух северо-восточнее от основной группы.

Надо было возвращаться, но вертолёт ведущего всё ещё продолжал метаться над сплошным одеялом из облаков в надежде отыскать в них хотя бы маленькую дырочку. В эфир снова вышел командир «двадцатьчетвёрок»:

— Принимаю решение: уходим по топливу.

Три пары «Ми-24» взяли курс на северо-запад.

— Молодец! — радостно прокомментировал Ващенка.

Иванов тоже решился. Доложив ведущему группы об остатке топлива на борту и дав команду Ильясу Мингазову следовать за собой, он обратился к уходящим «двадцатьчетвёркам»:

— Мужики, наша пара присоединяется.

Увидел бы даже слепой, что спасательная миссия, не по вине вертолётчиков, провалилась, и пытаться и дальше пробивать облачность в таких условиях мог только безумец. Поэтому Иванов, на свой страх и риск, принял решение уводить свою пару на аэродром. Он понимал, что рискует головой, но считал, что бессмысленно рисковать головами своих подчинённых и молодых солдат не имеет права.

— Мы с вами будем разбираться! — долетела вслед уходящим угроза ведущего.

Никто ему не ответил. Лишь Ващенка прохрипел по внутренней радиосвязи:

— Командир, ох, и получишь же ты!..

— Переживём, — отмахнулся Иванов.

Опыт и интуиция подсказывали Александру, что в данной ситуации он поступает правильно.

Как и предсказывал Ващенка, на обратном маршруте встречный ветер усилился. С половины пути, пожелав друг другу удачи, отделившийся маленький отряд вынужден был разбиться на две группы: «Ми-24» по остатку топлива ушли на «Северный», а Иванов, ещё раз сверив расчёты, решил вести свою пару в Моздок. «Домой», — как говорил Ващенка. И, как оказалось впоследствии, правильно сделал. На обратном пути командир эскадрильи МВД доложил на землю о срыве операции и «бегстве» вертолётов армейской авиации. Как и заведено, никто в штабе МВД разбираться с причинами неудачи не стал, а, получив доклад, там сразу начали «принимать соответствующие меры». Как рассказывали потом лётчики «двадцатьчетвёрок», сразу же после посадки их арестовали, и они предстали перед грозными очами МВДшного начальства. Распекавший их краснопогонный генерал валил на них всю вину за неудавшуюся операцию, обзывая «гнидами», «сволочами» и «предателями Родины», обещал самые беспощадные меры, а старшего их группы опытнейшего командира звена предложил расстрелять тут же, перед строем. А конкретно майора Иванова, ведущего пары «Ми-8», генерал пригрозил завтра же отдать под трибунал. Причём его не интересовали ни топливо, ни погодные условия. Пыл этого разбушевавшегося начальника несколько поостыл, когда на его глазах из облаков в беспорядке начали «сыпаться» вертолёты МВД, у которых прямо на взлётно-посадочной полосе и рулёжных дорожках, выработав последние капли керосина, останавливались двигатели. Только чудом никто не разбился.

Пара Иванова дотянула до Моздока на аварийном остатке топлива — встречный ветер сделал своё дело. Иванов помнил, как уже на снижении, перед входом в облака, на приборной доске с раздражающим постоянством мигало красное табло, предупреждающее об аварийном остатке топлива. Это очень действовало на нервы, но больше всего Иванова беспокоило то, как зайдёт в таких сложных условиях на посадку его ведомый. В случае ошибки, на повторный заход топлива могло не хватить. Пройдя привод, Иванов дал команду Мингазову идти на снижение самостоятельно и, пропуская его вперёд, пошёл за ним на трёхминутном интервале. Он видел, как машину Мингазова поглотила серо-белая пелена. По радиообмену Иванов мог контролировать место положения впереди идущего вертолёта на «схеме». «Только бы он смог! — как заклинание повторял про себя Иванов. — Господи, помоги ему!». Александра очень беспокоило то обстоятельство, что Мингазов не имел большого опыта полётов в сложных метеоусловиях.

— Пора, — доложил Ващенка, выключив секундомер, и Иванов направил машину в серо-белую мглу.

Когда Мингазов запросил разрешения зарулить на стоянку, Иванов вздохнул облегчённо: «Сел!». И переключил всё внимание на приборы.

Земля на этот раз показываться вообще не спешила. Облака кончились только на ста пятидесяти метрах, и всё, что Иванов смог увидеть с такой высоты, — внезапно открывшееся начало взлётно-посадочной полосы и линии стоянок. Над аэродромом моросил мелкий дождь: от мокрой «бетонки», от техники на стоянках, казалось, шёл пар. После мягкой посадки Иванов зарулил машину на стоянку, вслед за благополучно приземлившимся подчинённым. Но этот вылет стоил Иванову не одной пряди седых волос.

— Удивительно, но никто потом со мной не разбирался, — часто рассказывал Иванов своим друзьям эту историю. — Как поведал один офицер ФСБ, тот самый отряд спецназа МВД был взят чеченцами в плен, радист отряда стал работать на боевиков. И если бы мы тогда попытались зайти на посадку, то нашей участи можно было бы не завидовать. Но об этом я узнал намного позже и думал, что обо мне в суматохе просто забыли — повезло. Вот и выходит, что тут нас спас случай или чудо. А может, крестик и молитва? Как после этого не стать суеверным?

Он часто задавал себе этот вопрос: почему ему всегда так везло? Чудо? Судьба? Или что-то ещё? Ведь не однажды везло…

Иванов никогда не забудет случай, произошедший в Афганистане, когда он ещё старшим лейтенантом летал на правом сиденье у майора Болышева. В тот день их экипажу была поставлена задача доставить небольшой отряд афганской армии, состоящий из десяти человек, на одну из горных троп для проведения операции по перекрытию караванного пути для «духов». Но почему-то перед самым вылетом порядок задания изменили: отряд афганцев взял на борт более опытный заместитель командира эскадрильи, а экипажу, в составе которого находился Иванов, пришлось идти ведомым, чтобы прикрывать посадку и взлёт ведущего вертолёта.

Болышев ещё подначил тогда перед взлётом замкомэска:

— Володя, ты зачем брился утром? Не повезёт сегодня.

Тот только отмахнулся.

С высоты полёта Иванов видел, как из приземлившегося вертолёта выпрыгивали афганские солдаты, как они, торопясь, стали подниматься в горы. Видел, как крутились винты ведущего вертолёта, но тот всё тянул со взлётом. Болышев и сам Иванов долго пытались вызвать по радио заместителя командира эскадрильи, но тот почему-то не выходил на связь. Наконец командир экипажа принял решение идти на посадку. Соблюдая меры предосторожности, они приземлились рядом с молотившим винтами вертолётом заместителя командира эскадрильи. Борттехник, посланный Болышевым посмотреть, что случилось с экипажем ведущего, прибежал очень быстро бледный как простыня, твердя только одно: «Они там зарезанные!..».

Тогда, анализируя происшедшее, Иванов подумал: «Повезло!». Но в приметы и лётные традиции с тех самых пор поверил окончательно.

Как-то пришлось Иванову возить по воинским частям, расквартированным в Чечне, начальство из самой Москвы. Работёнка непыльная: привёз комиссию в часть и загорай полдня у вертолёта, пока она там что-то проверяет. А если часть порядочная, глядишь, и пожевать чего-нибудь удастся.

Прилетели в один мотострелковый полк, сидят экипажем в тенёчке, поджидают проверяющих. Подошли к вертолёту двое сержантов-контрактников с автоматами, мужики, по армейским понятиям, в возрасте: на вид, лет по тридцать пять. Подошли, попросили разрешения посмотреть вертолёт. Осмотрели, ощупали пулемёт, блоки с ракетами, посидели в кабине, поудивлялись и спокойно так спрашивают:

— Чего ж, мужики, вы по своим пуляете?

— Так наводят, — отвечает Ващенка.

— Довелось испытать на себе? — поинтересовался Иванов.

— Довелось маленько, — говорят безо всякой злобы. — В прошлую неделю «чехи» нас под Шали атаковали. С машин. У нас в колонне две БМП. Одну сразу подожгли гранатомётом. Нас — рота, их примерно столько же. Но от Шали к ним помощь шла. Наш ротный тоже вызывает помощь, просит авиацию, но всё без толку. Усилившись, сбили «чехи» нашу роту с дороги, но ротные миномётчики — молодцы, работали как снайперы. Дорогу мы отбили. Стали «чичей» давить, а тут — две «вертушки», не такие как ваша, а узкие с крыльями — ракетами: по нам. Десятерых из роты сразу списали, двое потом умерли, раненых много. Ротного в руку задело сильно. Он по рации орёт матом, ракеты сигнальные в небо пускает, даже из автомата по вертолётам полоснул. Не попал. А «чичи» в атаку пошли, — очень они боятся вертолётов, — решили максимально сблизиться с нами. Если бы не миномётчики, мы бы все там и остались. Второй раз «вертушки» ударили уже по наступающим чеченцам ракетами. Видимо, сориентировались. Потом из пушек все машины чеченские пожгли. Хорошо работали. Оставшихся «чичей» мы уже потом сами добивали.

Иванов слушал сержантов-контрактников и удивлялся их спокойствию, будто говорили они о рядовом случае на производстве, когда у кого-то станок заело. Всё-таки русский мужик особенный: то ли в душевной широте и простоте его сила, то ли знает и верит он во что-то такое, чего не могут дать ни власть, ни деньги. Дайте такому мужику веру в Бога да умного царя, давно бы Россия на ноги поднялась и выше других стояла. А у нынешней власти ума хватает только на то, чтобы этого мужика в землю загонять, продавать, обворовывать да грабить. И несёт он этот свой крест безропотно.

— Давно воюете, мужики? — хмуро спросил Иванов.

— Два месяца, как призвались.

— А зачем в Чечню пошли?

— Семьи кормить надо. Завод наш простаивает, жёны тоже без работы. А здесь платят неплохо. Нас в военкомат вызвали, предложили — мы согласились.

— И кем вы здесь?

— Гранатомётчики. Ещё на срочной обучались, так и служим. Можем ещё шоферить и по слесарной части.

— У чеченцев по вашей специальности вы бы за день получали столько, сколько здесь за месяц, — вспомнил Ващенка услышанную однажды информацию и, произнеся её, стал с интересом наблюдать за реакцией солдат. Один из контрактников нехорошим взглядом посмотрел на него.

— Нам уже говорили, — спокойно ответил контрактник.

Ващенка не стал уточнять, кто им это говорил и когда, видимо, их ответ его удовлетворил.

— Ну, мы пойдём. Может, ещё и встретимся, — после некоторой паузы сказал другой — самый разговорчивый из них — и добавил уходя:

— Вы только по своим не стреляйте.

— Вы тоже, — в тон им ответил Ващенка.

Иванов смотрел вслед уходящим солдатам с полной уверенностью, что эти люди не станут стрелять по своим ни за какие деньги. А как он мог объяснить им, этим трудягам войны, почему и за что погибли их товарищи от снарядов своих же вертолётов? Конечно, проще всё списать на войну, тем более что этот случай не единственный. Нельзя же винить только лётчиков, когда жирный палец краснопогонного генерала при постановке задачи экипажам на нанесение огневого удара по объекту или цели закрывает целых пять километров в масштабе карты. Нельзя винить одних лётчиков за то, что связь ведётся по открытым каналам, и чеченцы всё слышат и знают время и место нанесения ударов. Лётчики не виноваты в том, что не отлажена оперативная информация штабов по изменению обстановки, когда наши войска находятся там, где, по устаревшим данным штабов, должны находиться чеченцы. И не лётчики виновны в том, что некоторые штабные генералы, чаще привыкшие пить водку и красиво рапортовать начальству, чем воевать, больше заботятся о своих холёных задах, а не о жизнях солдат. Да и продажность некоторых офицеров не являлась в Чечне ни для кого секретом. А лётчики — они такие же рабочие войны, такие же простые солдаты, как и эти контрактники. Они тоже выполняют приказ.

Вечером в комнате соседей звено Иванова в полном составе присутствовало на поминальном ужине: у «двадцатьчетвёрок» разбился экипаж.

— Спишут на боевые потери, — говорил уже хорошо «набравшийся» заместитель командира эскадрильи «двадцатьчетвёрок» и совал Иванову под нос сложенный кукиш, будто это Иванов собирался списывать разбившийся вертолёт, — а вот, хрен! Я зна-аю, что случилось!

Пьяный замкомэск наливал себе ещё, залпом выпивал и, не обращая внимания ни на кого, говорил сам себе в полный голос:

— Техника старая — говно! А мы летаем. Где новые вертолёты? Всё продали, суки, всю Россию продали! Сталина на вас нет! — он кому-то невидимому вверху грозил кулаком.

Кто-то за столом произнёс:

— Совести там наверху ни у кого не бывает! Раз попал туда, значит, бессовестный…

Один из пилотов «двадцатьчетвёрок» спросил:

— А была она, совесть-то, в России когда-нибудь?

Иванова задела последняя реплика. Повышая голос, чтобы слышали все, он сказал:

— Неправда ваша, мужики! Не надо всех чесать под одну гребёнку. Мерзавцев во все времена хватало. И не только в России. А Россия совестливой была и будет! Иначе все погибнем и страну не сбережём.

Пьяный сосед поинтересовался:

— И когда это Россия совестливой была? Я что-то не припомню…

— Когда народ в Бога верил. В России совесть и Бог — понятия неразделимые. Разве не так? — ответил Иванов, обводя взглядом присутствующих. — А то, что творится сейчас, — результат отсутствия веры, а значит, и совести!

В середине вечера Иванов рассказал сидящим за столом лётчикам историю, услышанную днем от сержантов-контрактников. Сразу же с дальнего конца стола отозвался Серёга Дрямов — командир звена «двадцатьчетвёрок»:

— Под Шали на прошлой неделе, это мы с Лёхой сработали. — Он показал глазами на одного из сидящих, — хорошо помню этот вылет. Нашу пару перенацелили с дежурства, дали квадрат, сообщили, что наших «чехи» теснят от дороги на восток. Выходим в район на высоте шестисот метров, наблюдаем у дороги бой. Времени терять не стали и с дальности двух тысяч метров дали залп ракетами по западному краю дороги и сразу же, — в разворот. Ракеты накрыли дорогу и тот участок, где должны были находиться чеченцы. Выходим из разворота, видим сигнальные ракеты оттуда, где упали наши ракеты. В первый же момент я подумал, что это «чехи» нас дезинформируют — связи с войсками, ведущими бой, нет, — но заметил: в полукилометре западнее дороги машины, и возле них выстраивается цепь атакующих. Попробуй разобраться, где свои, где чужие, когда у всех одинаковый камуфляж, машины и оружие. Второй залп ракетами мы дали прямо по цепи наступающих, сделали ещё один заход, а потом — пушками по машинам. Ни одна не ушла. А боевиков, наверное, было около батальона. Покружились мы ещё над этим районом, видим — всё нормально: наши добивают «духов», и, по запасу топлива, ушли на аэродром. Жаль наших ребят, но попробуй, разберись с высоты да без связи, где кто. Но вины с себя не снимаю.

Все молчали. Никто не осуждал этих командиров экипажей: любой мог оказаться в подобной ситуации. На высоте, ниже шестисот метров, эффективность стрелкового оружия против вертолёта резко возрастает, поэтому, чтобы не рисковать зря, многие лётчики проводили атаки с больших высот. Пилоты «Ми-24» неплохо освоили стрельбы неуправляемыми ракетами с дальности двух километров, это спасало экипажи от поражения зенитными пулемётами и ракетами. Но для эффективных действий штурмовой авиации необходимы авианаводчики, а их в наземных частях не хватало. Авианаводчик на переднем крае — глаза авиации на земле. Удары по своим — результат отсутствия авианаводки. Но для пехоты виноватыми всегда остаются лётчики.

— Давайте, выпьем за погибших ребят, — предложил Иванов вставая. Подождав, пока стихнут разговоры, продолжил:

— О них никто не знает, и помнить о них будут только матери. И мы. Пусть земля этим ребятам будет пухом.

Все сидящие за столом встали и, молча, не чокаясь, выпили по полной рюмке.

Запомнился Иванову ещё один случай: однажды, взлетев из расположения одной из частей, он заметил невдалеке, слева по курсу, белую «Ниву», которая направлялась по грунтовой дороге в сторону Ингушетии. На борту вертолёта находились трое счастливчиков-отпускников и какие-то ящики с приборами. Задачи на патрулирование района Иванову никто не ставил, но он, по привычке, решил проверить машину.

— Внимание, экипаж! Проверим «Ниву». Приготовить оружие.

На небольшой высоте вертолёт прошёл над автомобилем, встал в вираж и снова прошёл над движущейся «Нивой». Машина не остановилась. Иванов включил пулемёт и скомандовал Мельничуку:

— Врежь перед машиной!

Мельничук, по-хозяйски, неторопливо прицелился и нажал на спуск. Дорожка земляных фонтанов прошла справа, очень близко к «Ниве». Машина резко остановилась, и из неё стали выпрыгивать люди. Проведя вертолёт на небольшой скорости так, чтобы видеть машину слева от себя, Иванов оглядел открытый автомобиль и четверых мужчин, стоявших с поднятыми руками. Пятый, жестикулируя, что-то кричал, показывая на вертолёт и машину. Оружия при них Александр не заметил, а проводить обыск экипаж своими силами не мог. Сделав круг, Иванов направил вертолёт в сторону Моздока.

На стоянке у вертолёта Иванов внимательно посмотрел Мельничуку в глаза:

— Ты же чуть в машину не попал, Иван.

— Командир, я в этом деле чувствую талант! — показав на пулемёт, ответил довольный собой Мельничук. — Да если бы и попал, несколькими бандитами меньше бы стало, и всего-то!

— А ты уверен, что они бандиты?

— А кто же ещё?

— Интересно, как ты запоёшь, когда они станут в нас стрелять? — После этих слов Мельничук поменялся в лице.

— Туалета на вертолёте нет, поэтому, Ваня, ищи кожаные штаны! — съязвил, выходящий из вертолёта, Ващенка.

— А ты, вообще, молчи, пацан! — зло огрызнулся Мельничук.

— Ладно, Иван, — подытожил строго Иванов, — готовь вертолёт к следующему вылету. Но, запомни на будущее, если я сказал «предупредительную очередь», значит — предупредительную. Своеволия я не потерплю. Понял?

— Понял, командир, — заверил Мельничук, преданно глядя в глаза.

III. Наташа

В один из солнечных дней в Ханкале Иванов встретил на аэродроме интересную девушку. Стройная, чуть выше среднего роста, темноволосая и с чем-то неуловимо азиатским в разрезе больших и ярких серо-голубых глаз, она привлекла его внимание звонким командирским голосом и какой-то скрытой энергией в движениях и взгляде. Контраст пятнистой военной формы и девичьей красоты поразил Иванова. Звено забирало раненых, а она своих грузила в вертолёт Иванова. Столько решительности, напора и женского очарования было в этой девушке, что Иванов, стоя у вертолёта, позабыв обо всём, невольно залюбовался ею. На её погонах — по две звёздочки прапорщика, камуфляж подогнан так, что подчёркивал женственность ладной фигурки. На офицерском ремне щёгольской красно-коричневой ручкой красовался пистолет в переделанной кобуре. Пока шла погрузка, её голос слышался по всей стоянке. На вид двадцати с небольшим лет, она к раненым обращалась с материнской нежностью: «Потерпи, хороший мой, сейчас, сейчас…» или «Постарайся, миленький, постарайся, родной…».

Тем, кто мог ходить, она помогала подняться в вертолёт, а на здоровых могла прикрикнуть и грубовато матом, если что-то шло не так. Причём она со званиями особо не церемонилась.

Возле вертолёта Иванова, забрав из рук толстого вояки — майора какие-то бумаги и бегло пробежав по ним глазами, она зло выругалась:

— Нет, я этому раздолбаю когда-нибудь разобью его пустую башку!

Иванов стоял невдалеке и, глядя на неё, верил, что тому «раздолбаю» сейчас здесь лучше не появляться — столько в ней было решимости. Эта мысль развеселила, и Иванов улыбнулся. Заметив его взгляд и улыбку, девушка переключилась на лётчика:

— А ты чего уставился?! Смотреть больше некуда?

— А может, нравишься ты мне! — ответил он задорно.

— Иди ты… — не закончила она, встретившись глазами с глазами Иванова. Её низкий голос прозвучал мягче:

— Займись своими делами.

Сказала и, не оборачиваясь, быстро пошла к другому вертолёту. Он смотрел ей вслед с предчувствием, что обязательно должен встретиться с ней снова.

Так и случилось. Через два дня, когда экипаж Иванова возил раненых с аэродрома «Северный», к вертолёту подъехал крытый «ГАЗ-66» с красным крестом на кабине. Из машины выпрыгнул давний знакомый Иванова — капитан Ковалев — военврач из Моздокского госпиталя, — и помог сойти из кабины на землю знакомой боевой девушке.

— Саня, привет! — обратился Ковалёв к Иванову. — Всё раненых возишь? Возьмешь нас до Моздока?

— Здравствуй, Миша. Возьму. — Они пожали друг другу руки. Иванов взглянул на девушку, стараясь поймать её взгляд:

— Ты бы нас сначала познакомил, а то я побаиваюсь агрессивных женщин.

Михаил начал без предисловий:

— Знакомься, Наташа, перед тобой — Иванов Александр Николаевич, молодой, но многообещающий майор и мой старый друг. Заметь, «многообещающий» — не потому, что много обещает девушкам… Им он, как раз, ничего не обещает.

— Прапорщик Кубарова Наталья Николаевна, — официально представилась девушка и, лихо козырнув, смело взглянула в глаза Иванову, а потом добавила:

— Вы меня с кем-то спутали, товарищ майор.

— Уж, поверьте, уважаемая Наталья Николаевна, я редко путаюсь с женщинами. А с Вами мы познакомились, если это можно так назвать, два дня назад.

Она не ответила. Но по выражению её глаз Иванов понял, что шутка принята.

Весь полёт он с волнением ощущал её присутствие в салоне и решил дать Наташе возможность полюбоваться открывающимся видом из кабины экипажа. Он попросил борттехника позвать девушку и освободить ей своё место. Но гостья, посидев в кабине не более двух минут, ушла обратно в грузовой салон к раненым. На её место водрузился Миша Ковалёв.

После посадки в Моздоке Иванов отозвал Ковалёва в сторонку, где их никто не слышал, чтобы поговорить:

— Миша, у Наташки мужик есть?

— Скажем, был.

— А что с ним?

— Отбыл свой срок и домой уехал.

— Он что, женатый?

— Ага.

— И что она?

— Ничего. Он её долго обхаживал. Начальником у неё был.

— Не знаешь, серьёзно там у них?

— А чёрт его знает, — пожал плечами Михаил. — Но с тех пор, как он уехал, Наталья ни с кем не связывалась.

— И давно он уехал?

— Что, Санёк, задела бабёнка за живое? — вместо ответа рассмеялся Ковалёв, направив взгляд ниже пояса. Отрицать не имело смысла — девушка, действительно, волновала Иванова.

— Миша, будь другом, помоги. — Иванов дружески обнял Ковалёва за плечи. Тот усмехнулся и сделал попытку предостеречь:

— Саня, я тебя умоляю: найди кого-нибудь попроще. Намучаешься ты с Наташкой без толку. И до тебя уже пробовали. Все рога обломали. Потом ведь «спасибо» скажешь.

— Помоги, должником твоим буду! — настаивал Иванов, и Ковалёв сдался:

— Ладно, постараюсь тебе помочь. Но за последствия не отвечаю.

Думая о Наташе, Иванов задавал себе вопрос: почему именно она? Наверное, потому, что только увидев её, Иванов вдруг остро осознал, как давно не чувствовал женской ласки. Женщин вокруг встречалось немало, но осетинки от русских офицеров держались на расстоянии, а общежитие женщин-военнослужащих охранялось не хуже штаба командующего группировкой войск. Нормальный мужик в ненормальных условиях тупеет. Иванову до чёртиков надоело снимать стресс одной водкой. Увидев во второй раз Наташу, он почувствовал острое желание увидеть её снова. Было что-то особенное в этой девушке!

Через пару дней вечером Ковалёв неожиданно появился на пороге комнаты в школе-общежитии, где размещалось звено Иванова.

— Иванов, кончай валяться на кровати — дело есть! — забыв поздороваться, громогласно оповестил Ковалёв о своём появлении. Иванов только-только прилёг подремать прямо поверх одеяла в комбинезоне, и, с трудом открыв глаза, не очень обрадовался приходу Михаила. Со времени четырёхлетнего знакомства с Ковалёвым, с которым он впервые встретился на сборах в одной из лётных частей Дальнего Востока, Иванов не уставал восхищаться оригинальностью его мышления и своеобразием поведения. Хотя, порой, его чрезмерная экстраординарность очень «напрягала» других. Но в Михаиле он нашёл хорошего товарища, обладающего весёлым нравом и находчивостью.

— Здорово, Айболит! — приветствовал Иванов, вяло поднимаясь с кровати. — Каким ветром к нам?

— Выйди на пару слов, орёл пятнистый. — Ковалёв крепко пожал протянутую руку.

— Собирайся, Саня, побыстрее и поехали, — тихо продолжил Ковалёв уже в коридоре.

— Куда? — Предложение Михаила и его тон интриговали.

— На одну интересную хатку. В гости, — сладостно пропел Ковалёв.

— Объясни по-человечески. Что за хата? — зевая, спросил Иванов.

— Сюрпри-из! — картавя, Ковалёв состроил слащавую рожу, но, видя, что Иванов не реагирует, снова перешёл на серьёзный тон:

— Ты же хотел познакомиться с Наташкой поближе. Давай, поехали.

Иванова как подменили — сон ушёл, будто и не было:

— Миша, ты серьёзно?

— Ты идиот? — В устах Ковалёва этот вопрос прозвучал безобидно.

— Две минуты — я быстро.

— Погоди! — задержал Ковалёв. — Там одни девчата, возьми одного их своих.

— Кого?

— Меня спрашиваешь? Кого хочешь, — безразлично пожал плечами Ковалёв.

— Но мне ещё нужно с командиром эскадрильи договориться.

— Саня, я тебя умоляю, только по-быстрому: у меня машина — госпитальная с пропуском должна уже через час быть в гараже. Шевелись!

Иванов вернулся в комнату в возбуждённо-радостном настроении и, оглядев подчинённых, остановил свой выбор на читающем книгу Ващенке:

— Андрей, срочное задание — собирайся, живо!

Ващенка поднялся без лишних вопросов.

— Серёга Чамов летает в ночь… Фархеев, до утра остаёшься за меня, — бросил Иванов старшему лётчику.

— Вылет, командир? — забеспокоился Мельничук.

— Нет, Ваня, ты отдыхай. — Иванов осмотрел звено. — Мужики, чтоб без меня здесь не шалить!

— Ясно, командир. Всё будет нормально, — отозвались сразу несколько голосов.

Не сразу Иванову удалось добиться такой сплочённости и понимания в звене: пришлось провести немало общих и индивидуальных бесед, послеполётных разборов и много совместных вылетов, — прежде чем сложился дружный, понимающий командира с полуслова коллектив. Но теперь Иванов был в своих ребятах уверен.

На «поклон» к командиру эскадрильи пошли вместе с Ковалёвым и бутылкой водки. Комэск — боевой лётчик, прошедший Афган, и настоящий мужик, — понял всё с первых слов.

— Сходить по бабам — святое дело. Но чтоб утром оба сидели в столовой как стёклышки! Ясно?

— Ясно, командир. Не подведём, — заверил Иванов.

— Подведёте, — больше не пойдёте. А ты, доктор, поменьше им наливай — завтра летать! — по-отечески напутствовал командир.

— Не больше, чем себе, — приложив руку к сердцу, серьёзно пообещал Ковалёв.

Давно не новая зелёная санитарная «буханка» с красными крестами по бортам, урча мотором, неторопливо ехала по сумеречным улицам вечернего Моздока. Эту часть города Иванов видел только с высоты полёта, поэтому, сидя в пассажирской кабине на раскачивающихся брезентовых носилках, с интересом смотрел в окно. Минут через десять «санитарка» въехала на окраину и, свернув на боковую улицу, остановилась. Вслед за Ковалёвым из машины вышли Иванов и Ващенка. «Сейчас я увижу Наташу!» — в радостном предчувствии стучало сердце Иванова.

— Прошу! — Ковалёв, по-хозяйски открыл калитку. Перед ними за невысоким деревянным забором стоял небольшой дом, аккуратно сложенный из белого кирпича. Дом как дом — ничего особенного, такой же, как и большинство на улице. Неширокий дворик перед ним удивлял чистотой, из-за дальнего угла была видна часть ухоженного огорода. Ковалёв уверенно шёл впереди, всем своим видом давая понять, что он здесь не впервые.

— Три девчонки тут снимают полдома. А в доме всего две большие комнаты и кухня, — тоном всезнающего гида пояснил Михаил.

В глубине двора их встретила пожилая русская женщина в стареньком, но аккуратном халате, видимо, хозяйка. Ковалёв любезно с ней раскланялся, и она ему улыбнулась радушно, как старому знакомому. С Ивановым и Ващенкой женщина просто поздоровалась.

— Умеешь ты женщин привораживать, ловелас! — понизив голос и пряча улыбку, прошептал Иванов в ухо Ковалёву на крыльце.

— Я — обаятельный, — оскалился тот.

Просторная светлая кухня выглядела уютной. Во всём чувствовалась заботливая женская рука. Слева от входа, возле окна под белой скатертью стоял прямоугольный обеденный стол. За столом сидели две незнакомые Иванову симпатичные девушки в зелёных камуфляжах. У дальней стены, возле побеленной русской печки в пол-оборота к двери стояла Наташа. Она доставала из кухонного шкафчика посуду. Девушка повернулась навстречу гостям, и, как показалось Иванову, совсем не удивилась его приходу: видимо, Иванова здесь ждали. На ней, как и на остальных, была привычная камуфлированная форма.

Ковалёв не стал терять напрасно время:

— Девушки, знакомьтесь — это мои братья. А вы, мужики, знакомьтесь — это мои сёстры! — весело объявил он. — А пока вы тут все перезнакомитесь, я отгоню машину в госпиталь и через минуточек тридцать-сорок буду прямо здесь, как огурчик. Замётано? Можете даже начать без меня — не обижусь. Но вот кончать без меня попрошу не начинать!

Выпалив это и не дав никому опомниться, Ковалёв исчез за дверью. Как всегда, он был в своём репертуаре. Часто тех, кто не знал Ковалёва, на первых порах он шокировал своими шуточками. Но многочисленные друзья давно привыкли к Мишиной оригинальности и частенько в компаниях даже провоцировали его на нечто подобное. И всегда из Мишкиных уст выдавалось что-то новенькое, потому что Ковалёв редко повторялся. Такой он имел природный дар.

Иванову с Ващенкой ничего не оставалось, как представиться первыми. Это сняло значительную часть напряжения, повисшего в воздухе после последней Мишкиной фразы.

— Ирина, — улыбнулась миловидная девушка, сидящая за столом ближе к выходу.

— Марина, — тоже с улыбкой назвалась другая.

— Ну, а со мной вы уже знакомы, — произнесла красивым низким голосом Наташа, подходя к столу. — Проходите, мальчики, не стойте там, как сироты. Мы днём не кусаемся.

Девчонки прыснули со смеху. Обстановка почти разрядилась, и Иванов с Ващенкой смело прошли к столу и уселись рядом на свободные стулья. Нескромный по военному времени, аппетитно накрытый стол ожидал начала банкета. В середине расставленных в особом порядке блюд возвышались две запотевшие бутылки русской водки. От всего этого веяло таким домашним теплом и уютом, что Иванов, не сдержавшись, вздохнул:

— Хорошо у вас. Уютно.

— Как мне нравятся уютные женщины! — шутя воскликнул Ващенка.

— Ну, так и дружите с нами! — улыбнулась Ирина, сдвигая шторки на окне.

— А теперь, мальчики, посидите, пожалуйста, одни. Мы переоденемся, — объявила Марина, и девчонки дружно направились к двери, которая вела в одну из внутренних комнат.

— Погодите, девчата, может быть, мы с Андреем пока смотаемся до магазина и обратно? — предложил Иванов. — А то заявились с пустыми руками. Ничего не нужно купить?

— Нет-нет, у нас всё есть! — запротестовали девушки и, одарив лётчиков тремя очаровательными улыбками, скрылись за дверью.

— Ничего не понимаю, — выразил своё удивление Ващенка, — по какому поводу банкет, командир?

— Сам не пойму. Может, у кого-то праздник? — предположил Иванов. Честно говоря, ему было всё равно, по какому поводу их пригласили, главное — он увидел Наташу.

— А мы без подарка. Неприглядная ситуация, — продолжал рассуждать Ващенка.

— Андрюха, ты ещё Ковалева не знаешь: с ним свяжешься — жди сюрпризов! И не всегда приятных.

Не то чтобы Иванова сильно беспокоило, что они попали в гости к трём очаровательным девушкам без подарков, — подарки можно принести и потом, — но сейчас с пустыми руками он чувствовал себя как-то неуверенно, не по-мужски. Но прежде, чем бежать в ближайший магазин, необходимо было решить: зачем?

Тут на кухню вошла та самая седая женщина, что встретилась лётчикам на улице. У Иванова появился шанс прояснить ситуацию.

— Неплохой у Вас домик, — обратился он к хозяйке.

— Только холодно зимой. Когда ветер дует — сквозит по полу. Утеплять да ремонтировать надо, — пожаловалась пожилая женщина, присаживаясь на стул возле стола.

— А Вы одна? — участливо поинтересовался Иванов.

— Теперь одна, — вздохнула хозяйка. — Мужа моего убили два года назад в день получки, когда домой шёл. Хороший был, работящий. Почти не пил. Сорок два года мы с ним прожили. Так и не нашли кто.

— А дети у Вас есть?

— Было два сыночка, — хозяйка снова вздохнула. — Старшенький в Тереке утонул. Уже пятнадцать лет прошло. Говорят — выпимши купался. А младшенький живёт на Урале. У него там семья. Когда в армии служил, там со своей будущей женой познакомился. Они здесь редко бывают, а теперь уж, наверное, совсем не приедут. А я один раз ездила туда к ним ещё со своим стариком — на свадьбу. Мне не понравилось: грязно живут, чёрное всё кругом, и заборы тоже чёрные и высокие — ничего за ними не видно. Вроде бы, в основном, русские живут, а, видимо, плохо относятся к друг другу. И пьют сильно.

— А где сейчас в России не пьют? — в тон ей произнёс Иванов.

— Тоже верно, — согласилась хозяйка.

— А как Вас по имени-отчеству? — поинтересовался Иванов.

— Анна Семёновна.

— А я Александр, он — Андрей, — представил Иванов молчавшего Ващенку. — Да, Анна Семёновна, где сейчас не пьют? Вот мы: бывает, что если после иного трудного полета на спецзадание не выпьем, то на следующий день нервы уже ни к чёрту. А летать надо.

Она ничего не ответила.

— Жизнь сейчас такая, — продолжил Иванов. — А у меня есть друг с Урала. Ездил я к нему пару лет назад. Правда — трудно там жить, но люди на Урале хорошие. А заборы высокие, и дворы крытые от того, что холодно и снега много зимой наметает.

— Может и так, — согласилась пожилая женщина. — Я ведь там осенью была. Всего-то три дня.

— Кстати, Анна Семёновна, Вы не в курсе, по какому случаю накрыт этот прекрасный стол? — посмотрел на хозяйку Иванов.

— Тамарочка из отпуска вернулась, — ответила та и, взглянув на непонимающие лица гостей, уточнила:

— Тамара живёт у меня вместе с Иркой и Мариной, а работает в госпитале врачом. Очень хорошая девочка.

— А где она? — поинтересовался Ващенка.

— Да тут. Вы её не видели? Ещё познакомитесь, — пообещала женщина вставая. — Ну, не буду вам мешать. Пойду к себе.

— Анна Семёновна, останьтесь, посидите с нами, — запротестовал Иванов. — Тем более что повод такой хороший. Вижу, Тамару Вы любите.

— Ну, что ж, — согласилась пожилая женщина, присаживаясь обратно на своё место. Потом, наклонившись к Иванову, понизила голос:

— Тамара лучше Ирки — мужиков не таскает.

Затем, видимо сообразив, что перед ней те самые «мужики», Анна Семёновна смутилась.

— Нужна я вам, старая, за столом? — махнув рукой, запричитала хозяйка, пытаясь снова встать, но опять передумала. — Ладно, немножечко могу посидеть.

— Вот и хорошо. Нам будет приятно. — Иванов взял на себя смелость высказаться за всех.

Дверь в комнату девушек неожиданно распахнулась, и на пороге появилась в светлом обтягивающем стройную фигуру комбинезоне Марина. Увидев её в таком наряде, Иванов негромко заметил уставившемуся на девушку Ващенке:

— Повезёт же кому-то сегодня!

— Одному из трёх. Лучше, чтобы это был я, — также негромко отозвался тот.

За Мариной из комнаты вышла Ирина в длинной узкой тёмной юбке с высоким разрезом на боку и в белой футболке. Под полупрозрачной тканью откровенно темнели соски. Ващенка громко сглотнул слюну.

И, наконец, Иванов увидел Наташу. Она показалась ему изумительно красивой. Колдовские серо-голубые глаза, не мигая, смотрели прямо на Иванова. Распущенные каштановые волосы до плеч, обрамлявшие лицо девушки, словно дорогая рама картину, подчёркивали, выгодно оттеняя, правильные черты лица. На ней была надета светлая блузка, выдающая немаленькую грудь, и очень коротенькая тёмно-синяя юбочка в обтяжку, полностью открывающая взору стройность крепких ног. Только через силу Иванов смог отвести взгляд от очаровательной фигуры девушки. Ващенка продолжал бессовестно пялиться на Наталью, и Иванову пришлось чувствительно ткнуть его под столом кулаком в бок.

— Андрюша, я чувствую себя в сказочном царстве прекрасных фей! — громко выразил Иванов своё восхищение, вставая навстречу девушкам и опережая поток словесного возмущения Ващенки за болезненный тычок.

— А я — словно попал на конкурс красоты, прямо праздник какой-то! Класс! — с восхищением произнёс Ващенка, бросив перед этим сердитый взгляд на Иванова. И тоже поднялся.

— Кончайте болтать, мальчики, — просто сказала Наташа. — Помогите выдвинуть стол от стены и поставьте там ещё два стула. Наверное, пора уже и рассаживаться.

Иванов с Ващенкой дружно кинулись выполнять команду девушек.

— А что, мы Мишу ждать не будем? — это спросила вышедшая на кухню последней девушка, довольно высокого роста — выше подруг, — и, видимо, постарше их. Иванов подумал, что это, наверное, та самая вернувшаяся из отпуска Тамара. Она не производила впечатления яркой красавицы. Без капельки косметики на лице, выдающем наличие в роду кавказкой крови, в простой белой кофточке с короткими рукавами и в длинной светлой юбке, она немного погасила тот эффект, который произвели на парней три её подруги. И если девушки стояли на каблуках, то Тамара вышла в обыкновенных шлёпанцах на босу ногу. Иванов про себя отметил, что и размер ноги у неё великоват для женщины. Но было в ней что-то такое, что притягивало взгляд: немного широкие для женской фигуры прямые плечи с очертаниями красивой линии груди создавали привлекательный контраст с высокой узкой талией и несколько тяжеловатыми округлыми бёдрами. Сильные открытые руки с проступающим рельефом мышц ничуть не портили женственную притягательность фигуры. Юбка невыгодно скрывала длинные ноги, но это заставляло угадывать их форму. Высокая грудь притягивала взор. Крепкая спортивная фигура Тамары могла произвести впечатление на ценителя женской красоты. Во всей внешности девушки: в посаженной на высокой красивой шее голове, в простой короткой причёске тёмных волос, в прямом открытом взгляде тёмно-карих глаз под длинными и густыми ресницами, — чувствовалась твёрдость и уверенность сильного человека. Но что больше всего удивило Иванова, — это ее ухоженные женственные руки с необыкновенно красивыми длинными пальцами. В другое время Иванов даже мог бы назвать Тамару очень привлекательной, но только не рядом с Натальей — равных ей Иванов здесь не находил.

— Вы, наверное, Тамара? — поспешил знакомиться Ващенка. — А мы — Александр и Андрей.

— Очень приятно, — произнесла Тамара тоном, по которому Иванов понял, что ей всё равно.

— Насколько я знаю Ковалёва, то ждать его не стоит, — давайте сядем. Тем более что и уважаемая Анна Семеновна согласилась разделить с нами компанию. — Иванову пришлось взять на себя роль распорядителя вечера, так как никто, кроме Анны Семёновны, ещё и не садился за стол.

— Да, я только минуточку посижу, — стала оправдываться Анна Семёновна и снова попыталась встать.

— Это хорошо, что вы побудете с нами, — поспешила успокоить хозяйку Тамара. — А то ведь вы никогда с нами и не посидите.

Через пять минут все присутствующие уже сидели за столом, в середине которого, рядом с водкой, появились две красивые бутылки красного марочного вина. Их принесла из комнаты Тамара.

— Чувствую, что придётся нам всё-таки бежать в «комок» за подарком, — показав глазами на бутылки, прошептал Ващенка на ухо сидящему рядом Иванову.

— Посмотрим, — ответил тот.

Присутствующие выразили желание начать с вина.

— Тамара в нём разбирается, — пояснила гостям хозяйка.

— С вина так с вина, — согласился Иванов.

Напротив него сидела Анна Семеновна. Откупорив с помощью штопора бутылку и разлив вино в бокалы, Иванов предложил:

— Анна Семёновна, на правах хозяйки — за Вами первый тост.

Пожилая женщина, справившись со смущением, подняла свой бокал:

— Дай вам всем, Господи, в жизни только хорошего! И давайте выпьем за то, чтобы плохим людям не было места на Земле, а хорошие не умирали рано.

Так коротко и так мудро сказала простая русская женщина. Чокнувшись с бокалом Анны Семёновны и немного помедлив, Иванов выпил до дна.

В этот момент в зашторенное окно неожиданно постучали.

«Ковалёв ввалился бы без стука, значит, это не он», — подумал Иванов.

— Я открою. — Бросив взгляд на часы, Ирина пулей вылетела в коридор. Все молча посмотрели ей вслед.

— Это что? — неизвестно у кого поинтересовался Ващенка.

— Она разберётся, — взглянув на него, спокойно проронила Тамара. Но начало вечера уже было испорчено.

Иванов снова наполнил бокалы. Все ждали только Ирину. Но она всё не возвращалась. Повисшая тишина за столом становилась напряженной.

— Пойдём-ка, подышим, — предложил Иванов Ващенке, поднимаясь и указывая взглядом на дверь. Тамара, сидевшая слева, неожиданно крепко сжала его руку возле локтя.

— Это Иркины дела, — настойчиво повторила она, упрямо глядя в глаза Иванову.

— А мы ей мешать не будем. — Чтобы высвободиться, Иванову пришлось приложить достаточное усилие. Ващенка пошёл вслед за ним к двери.

— Саша, не ходите. — Уже на пороге Иванов услышал Наташин голос, и ему стало приятно, но он не оглянулся и толкнул дверь.

Сумерки сгустились. Ещё на крыльце Иванов услышал, что во дворе идёт какая-то «разборка» — звучали мужской и женский голоса. Голоса доносились из-за угла дома, и лётчики направились туда.

— Валера, ты слышишь, я тебя прошу… Только не сегодня. Тамара приехала, у нас гости: сегодня нельзя. Приходите завтра, — уговаривала Ирина упитанного военного. Она стояла прижатая спиной к кирпичной стене, между двух рук, которыми тот, как бык рогами, упирался в дом. Второй военный тоже стоял к ним спиной, рядом с первым, и лётчикам удалось незамеченными появиться из-за угла.

— Ирка, кончай ломаться, мы уже пришли, и гостей ваших сейчас спровадим. А если эта корова — Тамара начнет опять выступать, то я ей рога поотшибаю! — сострил Иркин хахаль.

— Ирина, какие-то трудности? — спокойно поинтересовался Иванов. Оба мужика от неожиданности одновременно резко развернулись на голос и несколько секунд соображали, кто перед ними? Получалось, что все мужчины были одеты в камуфляж, но незнакомцы — в общевойсковые комбинезоны, а Иванов с Ващенко — в лётные.

— Лётчики! — наконец, догадался тот, который удерживал Ирину. — Перехватчики. На чужие «сливочки» потянуло? — прогундосил он противным голосом. Кто-то явно нарывался на скандал, но Иванову не хотелось портить так хорошо начавшийся вечер. Да и оба непрошенных гостя, хотя и были «навеселе», но внешне выглядели покрепче Иванова с Ващенко.

— Мужики, — стараясь сохранять спокойствие, обратился Иванов к двум незнакомцам, надеясь ещё всё уладить по-хорошему, — мы с другом сегодня здесь в гостях по приглашению товарища. Давайте не будем портить хозяйкам вечер, они там итак уже волнуются. Не задерживайте, пожалуйста, девушку.

Видимо, вежливый тон возымел какое-то действие: тот, который удерживал Ирину, убрал руки и переключил всё внимание на Иванова.

— А мы что, не люди? Почему нас за стол не приглашают? — с вызовом в голосе поинтересовался этот военный.

Иванову было все равно, но он сам являлся гостем.

— Как хозяйка? — посмотрел он на Ирину.

— Ребята, я же вам всё объяснила… — извиняющимся тоном начала девушка, но договорить не успела: настойчивый ухажёр, неожиданно, коротким ударом ткнул её в лоб основанием ладони, и та, глухо ударившись головой о кирпичную кладку дома, стала сползать по стене, закрыв лицо руками.

— А ты молчи, сука драная, когда мужики говорят! — адресовал ей ухажёр.

Теперь никакая сила не могла удержать Иванова: ярость закипела внутри и сорвала его с места. Крикнув Ващенке: «Держи второго!», — Иванов кинулся на ударившего девушку. Тот принял боевую стойку и, нагло улыбаясь, процедил сквозь зубы:

— Иди сюда, пацан! Больше ты не будешь на наших баб залазить!

Иванов, полагаясь на интуицию, уловил момент начала движения противника с правой. Отработанным приёмом он легко ушёл влево, под руку врага, с одновременным коротким ударом кулаком тому в нос. Тут же, резко распрямляя корпус, Иванов нанёс сильнейший левый хук в висок. Противник на какое-то мгновение потерял равновесие, и Иванов провёл серию из пяти ударов в лицо. Ударом ногой в пах атака была завершена. Прошло всего секунд пять.

Отрывая окровавленные ладони от разбитого лица, Иркин ухажёр глухо взвыл, схватившись за низ живота, и, согнувшись пополам, свалился на землю. Не теряя времени, Иванов бросился на выручку Ващенке, которому повезло меньше: его крепкий противник, уложив Андрюху на лопатки, восседал сверх


Содержание:
 0  вы читаете: Герой нашего времени.ru : Олег Бажанов  1  I. Лена : Олег Бажанов
 2  II. Кавказ : Олег Бажанов  3  III. Наташа : Олег Бажанов
 4  IV. Боевые будни : Олег Бажанов  5  V. На земле : Олег Бажанов
 6  VI. Госпиталь : Олег Бажанов  7  Эпилог : Олег Бажанов
 
Разделы
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 


электронная библиотека © rulibs.com




sitemap